За Уралом у пространства со временем сложные отношения. В одной только зауральской степи свободно могут разместиться три-четыре западноевропейские страны.

Степь — слово индоевропейское. Оно равноправно существует и в русском, и в английском языках. Степь, степень, ступень, ступать, шагать, шаг (step) — вот его примерный смысл. Полоса степи протягивается с востока на запад, то сужаясь, то расширяясь, от Байкала до Карпат. Здесь зародилось отгонное скотоводство. Великие переселения народов и армии завоевателей оставляли по краям степи отдельные племена, лишь постепенно открывавшие для себя плодородие степных почв и зерновое земледелие.

Тысячелетиями волны кочевников и завоевателей прокатывались по степному «коридору» с востока на запад. Могучие валы антов, аланов, тохаров, гуннов, обров, хазар, половцев, монголов, постепенно утрачивая силу, оседали в Европе. Смешавшись с аборигенами, они создали современный мир с его народами, языками и государствами.

Отток в обратном, восточном направлении кажется рядом с этими потоками лишь слабыми ручейками. Укушуйники и разбойники, вроде Ермака со товарищи, землепроходцы, раскольники, казаки, каторжники, ссыльные, польские повстанцы и поволжские сектанты, столыпинские переселенцы, военнопленные двух мировых войн, сталинские «наказанные народы» и подлежащие уничтожению «классы», заключенные, хрущевские «целинники», брежневские «химики» и тунеядцы, ельцинские беженцы, путинские газпромовцы. Как изменили они сибирское пространство, и во что воплотилось их время?

Пространство изменчиво, в каком-то смысле изменчивость и есть пространство. Если при движении из Европы в Россию пространство увеличивается, расширяется, становится громадным, то за Уралом оно растягивается так, что в конечности его начинаешь сомневаться. Расстояние, можно сказать, исчезает, а вместе с ним и время. Перемещение теряет смысл.

Ночью — стук колес, утром — две стрелы рельсов, уходящих к солнцу, поднимающемуся из-за абсолютно ровной линии горизонта. Днем — та же ровная линия горизонта со всех сторон, тот же стук колес. От восхода до темна — два-три одинаковых станционных домика, у каждого — по одинокой чахлой березке и стрелочнику со свернутым желтым флажком, с одинаковым безразличием взирающими на проходящий мимо состав. Вечером солнце сядет за хвостом поезда, а утром снова поднимется впереди. Так день, другой, третий. Стук колес, восход, желтый флажок, горизонт, чахлая березка, потом опять стук колес, полустанок, закат.

Все, пространство кончилось. Ехать дальше бесполезно, здесь уже безнадежно ждать изменений. Когда на четвертый день на горизонте появляется серое пятнышко, все пассажиры прилипают к окнам: «Где? Вон там, правее, смотрите! Наверное, облако. Да нет, оно уже полчаса там! Правда? Неужели гора? Вряд ли, какие горы, наверное, туча». Понятно, почему гряда холмов, поднимающаяся едва на 200 м над равниной, носит гордое название «хребет Арга».

Можно понять и чешских военнопленных, которые взбунтовались, когда их везли в 1918 году через эти степи во Владивосток — не в ссылку, не в лагерь, а для отправки на Родину. Да и кочевников из этих степей, вроде какого-нибудь Атиллы, тоже понять можно. Разнообразие пейзажей Западной Европы приводило их в такое буйное исступление, что там, где ступали копыта их коней, трава не росла годами.