Авиация и культурные мифы

Задумывались ли вы о том, что одно и тоже высказывание, стоящее в разных модальностях[1 Модальность (от латинского modus — размер, способ, образ) — категория, характеризующая способ действия или отношение к действию.], очень по-разному влияет на вас? «Я могла бы стать оперной певицей», — думаете вы, и воображение уносит вас в мир прекрасного. «Я никогда не стану певицей», — выносите вы строгий приговор, и погружаетесь в депрессию. «Я должна стать певицей», — и с неистовым рвением вы устремляетесь в неизвестное будущее.

Прошлым летом я перечитала монографию очень любимого мною, замечательного культуролога и философа Михаила Эпштейна «Философия возможного» и решила взглянуть на культурные мифы, с которыми сталкиваюсь как историк, с точки зрения их модальности, в свете размышлений Михаила Эпштейна.

Существуют три модальности, в которых может стоять высказывание: модальность возможного, модальность сущего и модальность должного.

Моя любимая тема — мифы, возникшие вокруг ранней авиации.

В США, например, многие всерьез ожидали, что авиация послужит укреплению демократии, равенства и братства. Некоторые полагали, что аэроплан позволит покончить с коррупцией, положит конец расизму, безработице; другие заявляли, что в воздухе не будет сексуальной дискриминации. Феминистки уверяли, что полет на аэроплане позволит женщинам стать абсолютно равными с мужчинами. В Европе родился миф о возрождении в связи с авиацией идеалов рыцарства. Весь мир мечтал, что самолет приблизит человека к Богу, а в будущем человек эволюционирует (через полет на аэроплане) в более совершенное — крылатое — существо.

Так в каких же модальностях воспринимались подобные высказывания и как они в зависимости от модальности воздействовали на человека и общество?

На первый взгляд кажется странным: почему именно в начале XX века, когда безобидно стрекотавшие в небе неуклюжие тихоходные аэропланы еще не обрели определенного сиюминутного значения, вокруг них появилось столько мифов.

Раевский и Лаас в самолете

Миф как возможность: большие ожидания

«Мир становится птицей в небеса возносясь как Иисус» 2

Гийом Аполлинер

[ 2 Знаки препинания не ставятся намеренно: Аполлинер считал их излишними.]

Каждому, кто соприкасался с историей культуры, хорошо известно, что человек с древнейших времен стремился к полету. Отраженные в мифах, легендах, поверьях мечты о полете красной нитью проходят сквозь всю историю человечества, причем в разные эпохи они приобретали разные формы и вписывались в разные сюжеты. Даже в социальной утопии Томмазо Кампанеллы можно прочитать о том, что жители города Солнца «овладели искусством полета».

Появление аэропланов преобразило отношение человека к полету в более широком смысле — множество разнообразных сюжетов и идей стали мыслиться достижимыми через полет на аэроплане. Уже существовавшие в разных культурах возможности обретали в аэроплане новый возможный канал превращения в реальность. Аэроплан мыслился как объект, через который самые разные возможности могут осуществиться.

Такую стадию мифа можно назвать «возможностной». На этой стадии мифы воздействовали на людей именно тем, что мыслились возможными.

Пресса писала, что Европа переживает Новый Ренессанс. Все сословия общества, включая элиту, устремились на авиационные шоу, а многие, впервые увидевшие летящий аэроплан, не справлялись со своими чувствами и вели себя, как безумные. Появились многочисленные свидетельства того, что при виде летящего аэроплана человек переживает нечто вроде второго рождения, что, по всей видимости, наиболее точно передавало ощущения неожиданного попадания в мир новых безграничных возможностей. Возможное же способно вызывать в человеке гораздо более сильные чувства и реакции, чем свершившееся.

Истребитель И-16 1939 год

Красочные идеальные миры, которые виделись в то время людям в будущем «аэроэпохи», были ярче, чем реальные перемены, принесенные авиацией позже. Ужасные картины войн и конца света, несомые полчищами летунов, тоже были неизмеримо чудовищнее тех, которые на самом деле открыла миру авиация.

Но вот что особенно интересно. «Возможное было бы полностью осуществимо, — пишет М. Эпштейн, — только в случае некоего раздвоения, когда оно и стало бы частью реальности, и осталось бы в форме возможного, т.е. возымело бы двойную силу; если бы, например, ребенок мог одновременно испытать и удовольствие от сосания конфеты, и восторг от ее ожидания и предвкушения. Но такого удвоения онтологического статуса возможного нам не дано».

В случае с культурными мифами, возникавшими вокруг аэроплана, происходит именно удвоение онтологического (то есть бытийного) статуса возможного.

В начале XX века в представлении большинства людей понятие полета объединяло полеты и в физическом, и в идеальных мирах. И вдруг полет на тяжелой управляемой машине, мыслимый обычными людьми как нечто невозможное, стал реальностью. Однако, став реальностью, аэроплан не только не уничтожил нажитые в человеческой культуре разнообразные представления о полете как возможные (например, тот же полет в Божественный мир), но, напротив, перевел их в крайнюю форму возможного, максимально приближенную к реальному, а значит — оказывающую максимальное воздействие на человека.

Разумеется, на стадии «возможного» мифы, — то есть, возможности, которые не имеют под собой никакого основания превратиться в реальность, — неотличимы от других возможностей, которые могут осуществиться, но не обязательно будут осуществлены.

Во многих текстах начала прошлого века, рассказывающих о перспективах авиации, картины вполне реального будущего авиации стоят в одном ряду с мифами. Однако мифы среди них становятся различимы лишь при ретроспективном, оценочном взгляде.

В таком эклектическом, с сегодняшней точки зрения, стиле писал об авиации и ведущий поэт и писатель Италии того времени Габриеле Д'Аннунцио. Так, в известном интервью, которое поэт дал 30 апреля 1910 года французской газете «Ле Матен», он говорил о том, что осуществившиеся в аэроплане мечты о полете отразились еще в образах римских богов, что в будущем аэроэпохи возникнет идеальное общество, подобное Раю. И тут же дал трезвую (с сегодняшней точки зрения) оценку тому, какие основательные перемены и для гражданской жизни, и для войн несет авиация.

Возникновение того или иного мифа обусловлено культурной почвой. Например, в России взгляд на авиацию в значительной мере определялся религиозностью русской культуры. Авиация часто казалась людям новой возможностью приблизиться к Богу. Летчиков называли «небожителями», а писатель Леонид Андреев даже написал рассказ о вознесении на аэроплане на Небо («Полет», 1914 г.). Однако заметим, что стоявший в своих взглядах ближе к образованному европейскому обществу поэт Владислав Ходасевич уже не разделял такого мифологического взгляда на летчика. Он смотрел на летящего «небожителя-героя-человека» недоверчиво и призывал его не возноситься в небо, а упасть и обыкновенной человеческой смертью разрушить миф о летчике-небожителе (стихотворение «Авиатору», 30 марта 1914 г.).

Тем не менее, и в более секуляризованной, а значит, нейтральнее относящейся к религии европейской культуре возникали свои мифы. Французы предвкушали, что на аэроплане можно будет достичь высших форм любви, высшего вдохновения. Вся Европа предвосхищала эволюцию летающих на аэроплане в сверхлюдей в ницшеанском смысле. А в чуть ли не ежедневно наблюдаемой героической, завораживающей по форме (падение с неба!) гибели летчиков европейцы усматривали возможность избежать обыденной неприглядной человеческой смерти.

В те годы во всем мире люди связывали с полетом на аэроплане свойственные их культуре мечты о прекрасном и совершенном мире и ужасы перед грядущими бедами. Но всю эту палитру разнообразных мифов объединяло одно: модальность. Люди еще не знали, чем в будущем станет авиация, но уже жили с ощущением, что взлетевший в небо аэроплан открыл для мира воистину безграничные возможности.

Самолет«Безбожник» построенный в 1927 г.

Миф как действительное и должное: идеология и пропаганда

«Необходимость превзойти ваши собственные способности и отвага, достигающая в опасности новой силы, — все это поднимет ваш дух, который всегда был на уровне происходящего героического события и всегда был сильнее просто судьбы».

Габриэле д'Аннунцио

Как только авиация начинает использоваться в идеологических и политических целях, ее мифологизация становится принципиально иной. Теперь она разворачивается в модальностях действительного («это есть») и должного («это должно быть»). Идеология предпочитает именно эти модальности.

Первым мифологизатором авиации в политических целях был опять-таки д'Аннунцио. Во время Первой мировой войны он решил реализовать в собственной судьбе вполне ницшеанскую идею поэта-авиатора-супермена и добровольно пошел служить в авиационные части Италии. Поэт организовывал поразительные по смелости авиационные рейды и намеренно мифологизировал летчиков эскадрильи, отданной в его распоряжение: «Итальянские авиаторы, крылатые боги нашего неба, воздушные вестники нашей армии...». Подогреваемый мыслями о своем величии, д'Аннунцио доводил свои (стоявшие в модальности должного) требования к летчикам до крайности: «Каждый из вас будет лететь до последнего удара мотора... Это мой приказ. Это ваша клятва».

Приведенный пример очень напоминает стиль советской пропаганды. Как это ни удивительно, перед д'Аннунцио во время Первой мировой войны и перед советскими пропагандистами авиации в первые годы Советской власти стояла, в сущности, одинаковая задача. Д'Аннунцио стремился стать Героем и поэтому всячески возвеличивал авиационные акции, в которых принимал участие. Советские пропагандисты были призваны мобилизовать на строительство авиации голодный полуграмотный народ, и обязаны были поднимать авиацию на соответствующий идейный уровень.

Д'Аннунцио был националистом, и поэтому разворачивал свой миф о летчиках вокруг символов и мифов, культурно значимых для националистического духа Италии. В Советской России миф об авиации вписывался в советскую идеологическую мифологему. Летчики преподносились здесь посланниками духа и идей Советской страны, распространителями идей коммунизма и мировой пролетарской революции, крылатыми защитниками рабочего класса и крестьянства.

Идеология манипулировала реальностью, подменяла ее мифом: «Красный воздушный флот — Октября оплот!». Указывала на беспрекословное должное: «Пролетарий — на самолет!». Призывы о том, что люди должны строить авиацию, должны создавать «сверхнацию летунов», раздавались и в Германии, и в Италии. В этих зараженных тоталитаризмом странах, так же, как и в СССР в конце 20-х — начале 30-х, был распространен миф о том, что авиация непосредственно перенесет трудящихся в лучшее будущее.

В своем недавно вышедшем романе «Запас прочности» Татьяна Щербина дает очень точную характеристику этому явлению сталинского периода: «На уровне частной жизни это выражалось в том, что выдавать желаемое за действительное являлось нормой сознания. ...сталинские владения предписывалось видеть уже достигнутым совершенством.». Это в полной мере относилось и к сталинской авиации.

Вплоть до начала Великой Отечественной войны в СССР постоянно писали и говорили о том, что советская авиация самая мощная и непобедимая. Расстаться с этим, занявшим место реальности, мифом было очень трудно — он наполнял гордостью всю страну, и действительно: за годы советской власти в области авиации были сделаны большие успехи. Но, тем не менее, выросшее из советской идеологии представление о советской авиации, как самой лучшей, было мифом, и цена, которую пришлось заплатить за этот «миф-реальность», была высока. В первый же день войны советская авиация потеряла, по официальным данным, 1200 самолетов, многие из которых не успели даже подняться в воздух. 23 июня вечером командующий авиацией Западного Особого Военного Округа покончил с собой. Через несколько дней было расстреляно все командование округом. Историки авиации считают, что лишь к 1943 году советская авиация смогла успешно противостоять, а затем и превзойти немецкую авиацию.

Мы уже говорили, что многие мифы произрастают из вечного человеческого стремления создать идеальный мир на Земле, и когда подобные мифы воспринимаются в модальности должного, они рождают абсурд и сопровождаются страстным стремлением превратить мифическое должное в реальность. Это стремление часто подкрепляется страхом: если не достичь намеченного, наступит чуть ли ни конец света.

Когда в России развернулась широкомасштабная кампания по пропаганде авиации, она не только подстегивалась пробуждавшими энтузиазм «мифами-должное», — например, что именно Красный Воздушный Флот должен осуществить заветы Ильича о международной Пролетарской Революции, — но и нагнетанием страха. Если не создать мощную авиацию, уверяли большевики, то капиталистические страны с помощью своей мощной авиации уничтожат советскую страну — разбомбят, сожгут дотла.

По-видимому, есть два выхода из- под власти «мифа-должного», из безумного стремления достичь недостижимого. Можно допустить мысль о том, что, возможно, то, к чему мы устремились, не может быть достигнуто — то есть переосмыслить миф в модальности возможного. Другой путь: поверить, что цель достигнута — сделать миф реальностью.

Второй путь встречается чаще — люди, уверовавшие в миф как должное, легко верят и в то, что, в конце концов, этого должного достигли. Миф о самой сильной сталинской авиации родился из мифа, что в СССР — стране с самым совершенным социальным строем — достижения в области техники должны быть наивысшими. В сталинскую эпоху мифы- должное — «Мы должны достичь!» — легко переводились в модальность сущего — «Мы добились!».

Но что же происходит с мифами в ходе истории?

Если вернуться к авиации, следует заметить: главным источником мифотворчества вокруг нее была возникшая в начале ХХ века в воображении людей связь полета на аэроплане с вечными, уводящими за пределы реальности интуициями о полете. Однако по мере осмысливания авиации в качестве технического средства почва для мифотворчества утрачивалась.

Сегодня мы спокойно смотрим на летящий самолет. Отдаем себе отчет о том, какие технические характеристики говорят о достоинствах гражданского или военного самолета. Воспринимаем полет на авиалайнере как обычное пространственное перемещение из одной точки земного шара в другую. Комфортабельные авиалайнеры не дают нам и того особенного, сопряженного с психологическими и духовными переживаниями полета, чувства, которое испытывали первые летчики на своих неустойчивых, плохо управляемых аэропланах. Но оно, это особенное чувство полета, осталось, например, в аэробатике, при выполнении фигур высшего пилотажа.

И поклонники этого вида спорта невольно окружают себя мифами. Однако массовое сознание остается ими не затронуто. После первых полетов в космос им (массовым сознанием) овладели иные мифы, привязанные к полету в беспредельные космические миры.

Свобода от мифа: возможно ли?

Культура естественно порождает мифы, произрастающие из некоего идеального замысла, который человек интуитивно ощущает. Совершенный мир невозможен, тем не менее, сюжеты о нем в той или иной форме сопровождают всю историю человечества как вариации некой важной «бессмертной возможности», скажем мы вслед за Михаилом Эпштейном. Но тогда не является ли органично соответствующей мифу модальность возможного?

В начале XXI века мы видим, подобно тому, как это было с авиацией, множатся мифы-возможности вокруг новой поражающей ум и воображение технической перспективы: компьютерно-информационной эры. И, наверное, опыт истории ХХ века состоит в том, что прошедшие сквозь «миф-должное» и «миф-реальность» уже не ринутся с готовностью за превращением предполагаемого в должное или реальное.

А если взглянуть в будущее, станут, вероятно, очевидными приметы исторического поворота человеческого бытия и мышления в сторону модальности возможного. И тогда, возможно, в культуре начнет осмысливаться многомерность человеческого бытия, самоценность миров возможного (а значит, и самоценность мифов). И человек будет стараться ориентироваться среди новых открывающихся миру возможностей (среди которых незримо присутствуют и культурные мифы), не стремясь превращать каждую из них в реальность или в перспективу, которую необходимо (должно!) достичь в будущем.

ЛЮДИ НАУКИ

Наталья Тихомирова