Поезд прибыл в Бассград около полудня, опоздав часа на четыре, что при нынешней нехватке дров было неплохо. Всё утро Геннад продремал, поскольку нормально выспаться ночью не удалось. Где-то на перегоне возле Слюдяного окно в его купе разбили камнем, брошенным в состав на переезде, и проводник, клешнерукий мутант, около часа неуклюже возился, заколачивая проём куском фанеры. После себя он оставил в купе кислую вонь преющего грязного белья, которая так и не выветрилась до конца поездки, несмотря на настежь открытую дверь. Эта вонь настолько въелась в сознание, что, когда Геннад вышел из вагона на перрон, ему казалось, будто весь мир пропитан запахом потной гниющей одежды.

Толпа мешочников, по пути подсевших в поезд, запрудила привокзальную площадь. Из сёл и хуторов в город везли продукты питания и изделия нехитрого кустарного промысла — рогожи, домотканое полотно, деревянную обувь. Здесь же, на площади, всё это и продавалось, но чаще менялось на металлические изделия — ножи, гвозди, топоры, проволоку… На фоне серых бесформенных одежд пестрота лиц поражала. Здесь были лица с нежной блестящей пигментированной кожей земноводных; лица с ороговевшим бугристым панцирем рептилий; песиголовцы, заросшие длиной шерстью по самые глаза; с большими ушами, стоячими и висячими, острыми и круглыми; безухие, с кожистыми белесыми перепонками; с огромными глазами навыкате, влажными и сухими; со щелями-прорезями вместо глаз; со ртами на пол-лица, безгубыми, с ощеренными неровными зубами, и ртами, стянутыми в куриную гузку. Лысые, волосатые, чешуйчатые головы; головы с мясистыми, подрагивающими при каждом шаге, гребнями; головы с острыми роговыми наростами. Генофонд взбесился, и, хотя обыкновенных человеческих лиц было больше, с каждым годом их количество уменьшалась. Где-то на уровне колен в толпе шустро проскальзывали словно сдавленные прессом морщинистые карлики, а над головами медленно, будто на ходулях, брели гиганты постакселераты.

Выбираясь с привокзальной площади, Геннад долго шёл за широкой спиной мутанта с лысым приплюснутым черепом и теменным глазом на затылке. Глаз смотрел на Геннада осуждающе и строго.

Паробус от вокзала ходил редко и нерегулярно, да и пассажиров в него набивалось сверх всякой меры — ехали, вися на подножках, на заднем бампере, забравшись на крышу. Поэтому Геннад, не пришедший в себя после бессонной ночи и вони в купе, не захотел забираться в ещё одну душегубку и пошёл пешком, хотя до управления губернской центурии было не близко.

Бассградская центурия походила на растревоженный шершиный улей. Сотрудники бегали по коридорам, орали друг на друга, и никто ничего объяснять Геннаду не желал. Только предъявив предписание и поругавшись с секретарем, Геннад прорвался в кабинет начальника информационной службы, поскольку всё другое начальство отсутствовало. Начальником оказался багроволицый каптейн, который, увидев Геннада, тут же обложил его площадным матом и пытался выставить за дверь, но столичное предписание отрезвило его.

По-хозяйски расположившись в кресле каптейна, Геннад спокойно поинтересовался причиной переполоха в центурии и узнал, что сегодня ночью у себя на квартире застрелен губернский комиссар статс-советник Шаболис, а также взорвано здание мэрии. Оба случая приписывались в центурии одной и той же банде террористов.

— Это ваши проблемы, — не дослушав, махнул рукой Геннад, положил на стол ориентировку на розыск и пододвинул её каптейну. Коррумпированность бассградской центурии и губернского муниципалитета, их мафиозная структура, намертво сросшаяся с преступным миром, были притчей во языцех даже в Столице.

Каптейн с недоумением ознакомился с документом и вернул Геннаду.

— Ну и что? — всё ещё строптиво спросил он. — А я здесь при чём?

— При том, — жёстко осадил каптейна Геннад и жестом, не терпящим возражений, снова придвинул к нему бумагу. — Поскольку в оперативном отделе никого сейчас нет, я назначаю вас ответственным за поиск. Ваше имя?

— Каптейн Мишас.

— Так вот, каптейн Мишас, проведите моё распоряжение по инстанциям. И не дай бог оперотдел не окажет вам помощи! Мои полномочия вам известны, так что доведите их до сведения помощника комиссара. Мне ждать некогда.

Геннад встал.

— Через два часа я уезжаю в Крейдяное и вернусь через день. Поэтому послезавтра утром отчёт о проделанной работе должен лежать на этом столе.

— Так что мне делать? — обескуражено проговорил каптейн. От его агрессивности почти не осталось следа.

— Искать эту личность.

— Что мне, все кладбища перекопать? — вновь попытался взбунтоваться начальник информационной службы. Его должность ни к чему не обязывала, рутинная работа приучила к размеренному образу жизни, и ему ох как не хотелось взваливать на свои плечи ответственность за оперативное дело.

Лицо Геннада окаменело. Бездельников он не любил.

— Встать! — процедил он сквозь зубы.

Каптейн вскочил и, вытаращив глаза, уставился на Геннада. Другого языка он, похоже, не понимал.

— Я вас разжалую. Ясно?

— Так точно!

— Вот и договорились…

Капитан прямо-таки ел глазами Геннада.

— Вы должны собрать все сведения об этом человеке, — не глядя на каптейна, проговорил Геннад. Всё-таки следовало дать начальнику информационного отдела, далёкому от следственной практики, ориентировочное направление работы. — Есть версия, что он жив.

Не прощаясь, Геннад направился к выходу, но у дверей оглянулся и бросил:

— Кстати, закажите мне билет в Крейдяное на трёхчасовой поезд.

И вышел, оставив начальника информационного отдела в полном смятении.

Решение съездить в Крейдяное пришло Геннаду ночью в поезде, когда он мучился бессонницей от вони в купе. В поисках «живого мертвеца» в Бассграде он мог участвовать лишь как координатор, направляя и активизируя местную агентуру — что легче и проще делать тому же начальнику информационной службы, — и такая работа Геннада не устраивала. Исполнителем «от сих до сих» он никогда не был, всегда раскапывал горы хлама, добираясь до самых незначительных деталей. Поэтому и решил проследить весь путь псевдо-Таксона, хотя и понимал, что гросс-каптейну Диславлу его действия вряд ли понравятся. Как он тогда сказал: «Только найти…»

Толкаться в толпе мешочников на вокзале в ожидании поезда Геннаду не хотелось, и он, освежая голову после бессонной ночи, прошёлся по улицам Бассграда. Когда-то большой город с миллионным населением, образовавшийся путём слияния нескольких десятков горняцких поселков, с истощением шахт обезлюдел и распался теперь уже на постиндустральные поселения, отделённые друг от друга кварталами рассыпавшихся панельных многоэтажек. Лишь центр города, построенный из добротного камня в период расцвета Республиканства, выглядел более-менее прилично. Впрочем, такая участь постигла все крупные города. После голодных бунтов начала Перелицовки горожане, не обеспеченные работой, топливом и пропитанием, устремились в сельскую местность. Началась гражданская война за передел земли, отголоски которой докатывались и до сегодняшнего дня. Население страны резко сократилось, и установилось шаткое равновесие, смещавшееся в сторону мира при хороших урожаях и войны — при плохих.

Центральную площадь оцепили спецотрядом центурской гвардии, и Геннад прошёл через кордон только предъявив предписание. Ему приходилось бывать в Бассграде в служебных командировках, и он хорошо помнил величественное здание мэрии, возвышавшееся над городом. Сейчас от мэрии остались лишь дымящиеся компактные руины. Террористы хорошо знали своё дело. Обойма кассетных ракет с вакуумными боеголовками впрессовала здание в площадь, не причинив вреда соседним домам. Странные террористы. Требований не выдвигают, себя не афишируют… А искать их нужно среди ракетчиков — так аккуратно «положить» обойму мог только кадровый офицер. Возможно, бывший… Впрочем, это уже не его, Геннада, дело. Пусть у других голова болит, тем более что в глубине души Геннад был солидарен с отчаянным актом террористов, желавших покончить с коррумпированной вседозволенностью губернских властей. Но даже самому себе Геннад в этом признаться не мог, настолько не оформившимся, подсознательным было сочувственное понимание действий террористов. Одно он твёрдо мог сказать — поручи ему титул-генрал Васелс расследование терракта в Бассграде, он бы отказался.

На вокзал Геннад пришёл за полчаса до отправления поезда, забрал билет у дежурного по вокзалу центура и за бешеные деньги, раз в двадцать превышающие суточные, перекусил в коммерческой едальне тушёными речными водорослями. В меню была ещё соленая жабья икра, но цену на неё сложили вообще невообразимую, да и употреблять в пищу термически необработанные продукты Геннад опасался. Слишком велика вероятность активизации в организме чужеродных мутагенных органоидов.

Всю дорогу до Крейдяного Геннад проспал и ранним утром сошёл на перрон свежим и бодрым, как никогда. Ночью в Крейдяном выпал первый снег, и хотя он уже начинал подтаивать, хлипкой кашей расползаясь под ногами, всё же тонкой ажурной пелериной прикрыл изуродованную человеком землю и освежил воздух. Давно Геннад с таким удовольствием не дышал полной грудью и не видел столь чистой белизны снега. В Столице снег падал с неба серый и грязный, пополам с копотью.

Никто в Крейдяном с поезда больше не сошёл, и никто не сел. На пустынной платформе, зябко переминаясь в разбитых валенках, стоял только коренастый небритый мужичок в засаленном ватном комбинезоне с подпалинами. Скукожившись от холода, он равнодушно наблюдал, как паровоз набирает воду под водоразборной колонкой. Лишь изрядно поношенная форменная фуражка на его голове говорила, что это не забулдыга, а работник станции.

Проходя мимо железнодорожника, Геннад увидел, что его левый пустой рукав аккуратно заправлен за туго перепоясывавший торс ремень. Невольно он замедлил шаг, рассматривая безрукого, и тут же наткнулся на взгляд ясных, живых, умных глаз, абсолютно не соответствующих внешнему виду железнодорожника. Стушевавшись, Геннад молча прошёл мимо.

В жарко натопленной комнате дежурного по станции никого не было. На пустом конторском столе с покоробленной от древности столешницей стоял допотопный телефон, а в углу ржавела варварски ободранная многопанельная стойка компьютерного управления поездами. Один каркас — даже крепёжная арматура была вырвана «с мясом». Геннад осторожно присел на колченогий с виду табурет, который, к удивлению, оказался на редкость устойчивым, и принялся ждать.

Ждать дежурного по станции пришлось долго. Только через полчаса, когда паровоз набрал воду, и состав тронулся, в дежурку по-хозяйски вошёл однорукий железнодорожник. И только тогда Геннад понял, что именно он и есть дежурный по станции.

— Суррогат будете? — вместо приветствия спросил однорукий. Горяченького, с поезда, а?

Приятный мягкий голос так же разительно контрастировал с обликом, как и глаза, а интонация была доброжелательной и располагающей.

— Буду, — согласился Геннад. — С удовольствием.

Однорукий открыл заслонку на печи, поразбивал кочергой тлеющие угли, подбросил в огонь пару поленьев и поставил на плиту чайник.

— По делу к нам? — поинтересовался он, ставя на стол глиняные кружки. — Из центурии?

— Почему так сразу — из центурии? — удивился Геннад.

— А кому ещё у нас может понадобиться дежурный по станции? — просто ответил однорукий, смотря в глаза Геннаду. — Для моего начальства есть телефон — почти пять лет я в глаза никого из них не видел. Транзитные пассажиры у нас не пересаживаются. Поэтому за мои двадцать лет службы по делу сюда заходил лишь наш околоточный.

Геннад рассмеялся.

— Да уж! Ну, а если я предприниматель и приехал договориться с вами насчёт вагонов под отгрузку леса?

— Тогда грош тебе цена, как предпринимателю. Вагоны арендуют на узловой станции, а не здесь.

— Сдаюсь! — легко согласился Геннад. Разговаривать с дежурным по станции было приятно — ни заискивания, ни высокомерия, ни подобострастия с экивоками. Простой открытый разговор равного с равным. Удивительное чувство очищения души, испытанное Геннадом полчаса назад при виде снежной белизны, продолжалось общением с бесхитростным человеком.

— Да, из центурии, — признался он и тут же представился: — Геннад.

— Палуч, — в ответ кивнул железнодорожник. — Из Бассграда?

— Из Столицы.

— Тю-тю! — поднял брови Палуч. — Что ж к нам-то занесло?

— Дела, как ты говоришь, — отшутился Геннад. Как-то незаметно они перешли на «ты».

— Дела, так дела, — простодушно согласился Палуч и принялся разливать по кружкам вскипевший суррогат. — Крекеры будешь?

— Буду.

Палуч достал из стола холстяной мешочек, ловко развязал одной рукой.

— Угощайся.

Геннад осторожно положил в рот чёрный лёгкий кусочек, попытался, как Палуч, разгрызть его, но не смог. Тогда он отправил его за щёку и стал осторожно прихлёбывать крутой суррогат. Горелый мучной камешек к печенью имел весьма отдалённое отношение.

— Бабка моя крекеры сухарями называла, — уловив тень недоумения на лице Геннада, сказал Палуч. — А я с детства по-забугорски их кликать привык. Мода тогда на забугорские словечки была: шузы, клоки, блейзеры… Так зачем я тебе нужен?

Геннад оставил кружку и достал из кармана фотографию.

— Тебе этот человек не встречался?

Палуч повертел в руках снимок.

— Не наш, — сказал он. — Я в Крейдяном многих в лицо знаю. Рано или поздно на станцию все приходят. И этого б запомнил. Лицо характерное.

— Летом он должен был садиться здесь на столичный поезд.

— Может, и садился, — пожал плечами Палуч. — Но я не видел. Я ведь здесь дежурю, а не кукую. Дом есть, и жена. Так что, извини. Видел бы сказал.

— А кто работал кассиром в ночь на тридцать четвёртое летней гекатоды?

— Сейчас посмотрим. — Палуч достал из стола замызганный листок графика дежурств. — Должно быть, Лоши… Сам понимаешь, график — графиком, но могли быть и подмены. Да и вряд ли она его видела — поездные бригады почти не передают сведений о свободных местах. Разве что в люкс-вагон. Сами подрабатывают.

— Как мне эту Лоши найти?

— А она сейчас дежурит. Позвать?

— Если можно.

Палуч неожиданно рассмеялся.

— Слушай, Геннад, а ты, правда, центур?

Геннад молча протянул удостоверение.

— Да не надо! — отмахнулся Палуч. — Верю. Просто твоё «если можно» не вяжется с привычным обликом центура. У вас что, в Столице все такие?

Геннад только вздохнул.

— Ладно. Сейчас позову, — кивнул Палуч.

Через пару минут он вернулся с полноватой, несколько испуганной кассиршей, закутанной в огромный вязаный платок.

— Кассир Лоши, — представил он. — Мне вас оставить?

— Ни к чему, — пожал плечами Геннад. — Садитесь, Лоши. День славный.

— Славный… — эхом отозвалась кассирша, нервно теребя концы завязанного на груди платка.

— Вам случайно не знаком этот человек? — Геннад протянул фотографию. И увидел, как расширились зрачки женщины при взгляде на снимок. Такой удачи он не ожидал.

— Где вы с ним встречались? — быстро спросил он, не давая опомниться кассирше.

— Его убили? — подняла она испуганные глаза.

— Как его зовут? — с нажимом повысил голос Геннад, уходя от ответа. С некоторых пор он взял себе за правило на вопросы не отвечать.

— Не знаю… — пролепетала кассирша. — Нет, правда, не знаю. Он покупал у меня билет в Столицу… И всё. Я его один раз и видела…

— И чем же он вам запомнился? Ведь это было почти полгода назад?

— А он… он взял билет в люкс-вагон… А сам… Сам был такой грязный… Нет, лицо чистое, умытое, а костюм мятый, в саже… Словно с паровоза слез.

— Что-нибудь особенное запомнилось?

— Ну… — кассирша замялась и неожиданно зарделась. — Деньги он так небрежно швырнул… Крупные. И акцент у него западный такой, протяжный, с пришепётыванием.

— О чём вы говорили?

— Да так… Он билет покупал… О чём можно говорить? Говорил, любит «трасифо жить»…

— Когда он брал билет?

— Как когда?

— Днём, ночью?

— Ночью. Где-то за полночь.

— Что вы можете ещё сообщить?

Кассирша вконец растерялась.

— Н-ничего…

— Спасибо. Благодарю за информацию. Вы свободны.

— Он мог быть из паровозной бригады? — спросил Геннад Палуча, когда дверь за кассиршей закрылась.

— Да ну! — отмахнулся Палуч. — Паровозные бригады у нас не меняются. А потом, в спецовках они все, Лоши бы сразу так и сказала. Да и зачем железнодорожнику билет брать — так бы сел.

— А взять пассажира на паровоз могут?

Брови Палуча взлетели. Минуту он сосредоточенно раздумывал, затем сказал:

— Вообще-то, могут. И на крыше вагона он мог ехать — там с паровозной трубы такую гарь несёт, что пуще чем у топки сажей перепачкает. Но, с другой стороны, зачем ему мерзнуть на крыше или жариться возле топки, если при нём были крупные деньги? Ишь, в люкс-вагон билет взял. Да за пол этой цены его любой проводник как дорогого гостя бы устроил. А потом, помыться у нас негде, разве что под колонкой. Но паровозную гарь так просто не отмоешь. Лоши бы так и сказала. Она хоть и рохля, но чистюля, каких свет не видывал.

Геннад восстановил в памяти карту местной железнодорожной ветки. Перегон от Кабаньи до Крейдяного проходил лесом и вёрст двадцать пролегал вдоль кордона с Соединёнными Федерациями. Именно здесь псевдо-Таксон и мог подсесть на поезд и забраться на крышу состава. Но где в Крейдяном он смог помыться?

— У вас баня есть?

— А как же. Ещё дед срубил. Попариться с дороги?

Геннад рассмеялся.

— Нет, спасибо. Я прорабатываю версию, где мог помыться мой разыскиваемый. В Крейдяном общественная баня есть?

— Была. Но, когда в воде обнаружили мутагенные органоиды, её закрыли. — Палуч призадумался. — Вот разве что в «стойле»…

— Это что — хутор?

— Нет, — на этот раз рассмеялся Палуч. — «Стойлом» у нас называют публичный дом. Кобылки там… Ну и душ, естественно, есть.

— И где находится ваше «стойло»? — спросил Геннад.

— А прямо по центральной улице. С версту отсюда, в бывшем палаце наркульта.

— Ну, спасибо.

Геннад встал.

— Ну, пожалуйста. Заходи ещё. К нашему, так сказать, шалашу…

— При случае не премину, — улыбнулся Геннад.

— Не промини, не промини, — переиначил Палуч.

Они рассмеялись, пожали друг другу руки и расстались, довольные знакомством.

На улице неожиданно ярко светило солнце, первый снег таял на глазах, беззвучно ссыпаясь с деревьев, капелью срываясь с соломенных крыш. Местами обнажившаяся земля обманчиво пахла ранней весной. Выбирая, где посуше, Геннад зашагал по улице, но всё равно, грязи пришлось помесить достаточно, пока добрался к бывшему палацу наркульта — помпезному зданию с колоннами и двускатной крышей, напоминавшему храмы перводемократической Греллады, существовавшей две тысячи лет назад.

Дверь долго не открывали, несмотря на то, что Геннад, выйдя из себя, забарабанил ногами. Оно и понятно — работа ночная… Наконец послышались торопливые шаги, громыхнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стояла, ёжась от холода в одной ночной рубахе, заспанная толстуха.

— Чего спозарань надо? — сварливо гаркнула она. — Вечером приходи!

— Хозяйку надо! — безапелляционно заявил Геннад, намётанным взглядом определив в толстухе привратницу. Отстранив её, он протиснулся в дверь и, сориентировавшись в коридоре, прошёл в холл.

— Ходют тут всякие по утрам… Хозяйку им подавай… — семенила сзади привратница, сбитая с толку напористостью раннего гостя. — И откуда такие прыткие берутся…

Геннад развернулся и ткнул ей в лицо удостоверение.

— Такие прыткие берутся из Столицы, — отрезал он. — Одна нога здесь, другая — там. Чтобы через минуту хозяйка была тут.

Толстуха охнула, присела и выскочила в коридор. К исполнительной власти в домах терпимости относились с особой почтительностью.

Геннад осмотрелся. Большая комната, вдоль стен — диванчики, несколько столиков с мокрыми пятнами сивухи, на полу — окурки. Убирали тут, видно, позднее, после полудня. Он сел на диванчик и фривольно закинул ногу за ногу. С ботинка на пол сорвался увесистый ком грязи.

Через минуту в холл в сопровождении привратницы поспешно вплыла высокая моложавая женщина со слащавым лицом. Одной рукой она поддерживала не застёгнутый халат, другой пыталась поправить всклокоченную причёску.

— Ах, какой гость! — с порога залебезила она приторным голоском. Какой гость у нас! День славный!

Геннад надменно кивнул и небрежно показал удостоверение.

— Статс-лейнант Геннад из столичной центурии. Мэдам…

— Кюши, — умильно подсказала хозяйка дома терпимости. — Мэдам Кюши.

— Мэдам Кюши, я хочу, чтобы вы сейчас собрали здесь всех своих девочек.

Мэдам только глянула на привратницу, и та вновь исчезла.

— Что привело к нам господина статс-лейнанта? — обворожительно улыбнулась мэдам Кюши и, вскинув подол халатика, села рядом с Геннадом вполоборота к нему. Её маленькие глазки масляно блестели.

— Дела, — коротко бросил Геннад. Приходилось ему видеть сальные взгляды мужчин на женщин, но у женщин он такой взгляд встречал впервые.

— Мои кобылки проходят еженедельный медосмотр, — елейным голоском попыталась прощупать причину визита мэдам. — Пригласить нашего доктора?

— Я не из санстанции, — поморщился Геннад.

В комнату стали входить девицы. В халатиках, простоволосые, заспанные, зевающие. Они вяло здоровались сонными голосами и, повинуясь взгляду мэдам, останавливались посреди комнаты, выстраиваясь полукругом напротив Геннада. Как на смотрины.

— Это все мои девочки, — проворковала мэдам. — Девочки, этот господин из Столицы. Статс-лейнант Геннад. Он хочет…

Мэдам вопросительно посмотрела на Геннада.

— … Задать всем один вопрос, — закончил он за мэдам. — Этим летом одну из ночей у вас провёл вот этот человек. — Он достал из кармана фотографию и передал мэдам. — Прошу ознакомиться.

Мэдам внимательно изучила снимок и передала его крайней девице.

— Вы знаете, не припоминаю, — страдающим контральто вывела мэдам. — У нас бывает столько посетителей…

Геннад не отреагировал. Он наблюдал за выражением лиц девиц, рассматривающих фотографию. Так, эта полногрудая, белокурая… Нет, не знает… Чернявая, худая, с большим горбатым носом… Нет, тоже не знает… Розовая пышечка — тоже нет… Стоп!

Маленькая замухрышка с размазанной по щекам краской для ресниц, до этого стоящая безучастной сомнамбулой, готовой упасть на пол и заснуть, словно пробудилась при виде лица разыскиваемого псевдо-Таксона и поспешно передала снимок дальше.

Наконец фотографию вернули.

— Так видел кто-нибудь этого человека?

Молчание, пожимание плечами, редкое «нет».

— Хорошо. Все свободны.

Геннад подождал, пока почти все вышли из комнаты, но когда к двери подошла та самая маленькая девица, тихо проговорил мэдам:

— А вот эта пусть останется.

Мэдам одарила Геннада всепонимающей обворожительной улыбкой.

— Наша замарашка? Что вы, статс-лейнант, она же ничего не умеет, на неё все клиенты жалуются. Я вам подберу такую огненную кобылку…

Встретив взгляд Геннада, мэдам осеклась.

— Контибель, — властно сказала она, — задержись.

Контибель застыла в дверях.

— Проходите, садитесь, — указал на место рядом с собой Геннад.

Контибель испуганно глянула на него и, вся сжавшись, прошла к дивану. Она села, съёжившись совсем уж в комочек, словно ожидая, что её будут бить.

Геннад подождал, пока за последней девицей закроется дверь, а затем резко поднёс к лицу девицы фотографию и жёстко спросил:

— Так как его звали?

Девица вздрогнула, затравленно глянула на мэдам и отрицательно замотала головой.

— Мэдам Кюши, — повернулся Геннад к хозяйке борделя, — я попрошу вас оставить нас наедине.

— Но может, я могу вам чем-то помочь? — предупредительно улыбнулась мэдам. — Контибель, детка, скажи господину статс-лейнанту, как звали этого человека?

— Мэдам!.. — чуть повысил голос Геннад.

— Хорошо, хорошо! — угодливо согласилась мэдам, с достоинством вставая. — Я на некоторое время покину вас.

И она величественно удалилась. Но дверь за собой прикрыла неплотно.

Геннад снова повернулся к Контибель и увидел, что её глаза полны слёз.

— Сколько тебе лет?

Она бросила беспомощный взгляд на дверь.

— Во-семнадцать…

— А на самом деле? — тихо попросил Геннад. — Дальше нас с тобой это не пойдёт.

— Т-тринадцать, — одними губами прошептала Контибель. Лицо её перекосилось, из глаз потекли слёзы. Совсем по-детски она стала размазывать их по грязному лицу кулачками.

«Вот так, — подумал Геннад. — Вот так, господин Президент, мы достигли одной из провозглашённых вами общечеловеческих ценностей. Я знаю, господин Президент, что у вас есть дочь. Правда, она замужем. Но у вас есть и малолетняя внучка, господин Президент. От всей души желаю вашей внучке постичь ваши общечеловеческие ценности в таком же борделе».

— Ты была с ним? — мягко спросил Геннад, вновь указывая на снимок.

— Не-ет…

— А где ты его видела?

— В лесово-озе…

— В каком лесовозе? — удивился Геннад.

Контибель судорожно вздохнула и немного оправилась.

— Ездит тут к нам один… барчук из хутора. Лес на станцию возит, продаёт. Его отец угодья имеет. Поместье целое…

— Значит, в его лесовозе ты и видела этого человека?

— Угу… Кочегаром он у него… Он сюда на ночь приехал, а его в топочной запер. А я ему еду носила…

— Ему — это тому человеку? — уточнил Геннад.

— Да…

— Чем же он тебе так запомнился?

— А он был измотанный очень. На ногах от усталости не держался. И добрый… Спасибо… — тут у девчонки вновь перехватило горло и она всхлипнула. — «Спасибо» мне сказал…

«И вот так», — подумал Геннад. — «Скажешь „спасибо“ вконец затюканному человеку — уже добрый… Может, эта девчонка единственный раз в жизни слышала „спасибо“».

— Когда это было?

— Ночью…

— А какого числа?

— Не помню… Летом. Накануне ночью забугорцы по небу к нам какую-то бомбу забросили и в лесу взорвали… У нас об этом потом ещё много говорили… Даже из Столицы приезжали…

«Было такое, — вспомнил Геннад. — Проходила шифрограмма по Управлению. Комиссию межведомственную создали, но я туда не попал. Не по профилю. Так что детали мне не известны. Да и бог с ней, с бомбой».

— А как зовут этого барчука на лесовозе?

— Хьюс. Сивер Хьюс. Младший…

— С какого он хутора?

— С Солдатского…

«Ну, вот. Вроде бы всё и выяснил. Можно уйти и дальше распутывать появившуюся ниточку. Сказать „спасибо“ и остаться в памяти девчонки ещё одним добрым человеком».

— Трудно тебе здесь? — неожиданно спросил Геннад.

Глаза девчонки на мгновение изумлённо распахнулись, и она вновь залилась слезами.

— Боюсь я их… — прошептала она, содрогаясь всем телом.

— Кого?

— Мужчин… Больно мне…

Горло Геннада перехватило. «Господи! — взмолилось все его атеистическое существо. — Слава тебе, что не сподобился я жениться и нет у меня детей!»

— Мэдам Кюши! — позвал он хриплым голосом, повинуясь импульсу внезапного, ещё не осознанного чувства.

— Да, господин статс-лейнант?

Мэдам мгновенно возникла в комнате со своей душной улыбкой. Явно подслушивала у двери.

— Я забираю девицу Контибель с собой в Столицу как особо важного свидетеля.

— Но… Господин статс-лейнант! — Впервые улыбка исчезла с лица мэдам, и оно, наконец, проявило её настоящую сущность: чванливой, жестокой, себе на уме бабы. — У нас ведь с нею контракт. Я за неё очень много заплатила…

— Да? — высоко вскинул брови Геннад. — Может, вы мне и купчую покажете? Я её за государственный кошт компенсую!

Он откинулся на спинку дивана и насмешливо посмотрел на мэдам.

Мэдам прикусила губу, поняв, что сморозила глупость. Продажа малолетних девочек в публичные дома шла в стране во всю, несмотря на то, что на словах строго преследовалась по закону. И хотя осуждённых содержательниц борделей по этой статье можно было пересчитать по пальцам, мэдам Кюши знала, что перечить в таком деле не следует.

— Да нет, что вы, господин статс-лейнант, я понимаю, вы расследуете важное государственное дело. — Мэдам попыталась выдавить улыбку, но она застыла недовольной гримасой. — Надо, так надо. Забирайте.

— Дяденька, не надо! — взмолилась внезапно Контибель и зарыдала во весь голос. Слова Геннада она восприняла как своё перемещение из жуткого, но уже привычного для себя мира публичного дома в ещё более ужасный, пугающий неизвестностью, мир тюрьмы.

Титаническим усилием воли Геннад задавил в себе желание как-то утешить девочку или хотя бы подбодрить её.

— Девочку умыть, тепло одеть, подготовить вещи и документы, — сухим бесцветным голосом распорядился Геннад. — Документы — настоящие.

На последней фразе он сделал жёстокое ударение.

Лицо мэдам наконец окаменело. Она подошла к Контибель, дернула её за руку и поставила на ноги.

— Идём, — играя желваками, прошипела она.

С обречённостью приговорённой Контибель, тихо всхлипывая, поплелась за мэдам. Вероятно, точно в таком состоянии её когда-то привели сюда.

Через четверть часа Контибель предстала перед Геннадом в старом огромном зипуне, таких же непомерно больших валенках, закутанная до глаз грубым домотканым платком. В руках она сжимала маленький узелок, взгляд её безучастно смотрел в пространство.

Геннад принял от мэдам документы, внимательно изучил метрику. До тринадцати лет Контибель ещё нужно было прожить половину зимней октаконты.

— Пойдём.

Геннад взял девочку за руку и направился к выходу.

— До свиданья, господин статс-лейнант, — лебезила сзади мэдам. — Я надеюсь, когда следствие закончится, вы вернёте девочку? У нас ведь контракт…

— Обязательно, — не оборачиваясь, буркнул Геннад. — За ваш счёт.

«Как же, жди», — подумал он про себя.

— И сами приезжайте, — продолжала мэдам. — В гости, так сказать. Примем по высшему разряду…

Геннад молча вышел на крыльцо и жадно вдохнул чистый воздух. Атмосфера этого дома была заражена миазмами человеческого разложения, которые были похуже мутагенных органоидов.

— Так до свиданья, — в последний раз прощебетала за спиной мэдам, и, наконец, послышался звук запираемой двери.

— Родители есть? — тихо спросил Геннад, стараясь приноровиться к неуклюжему шагу девочки.

— Нет. — Голос Контибель прозвучал бесцветно, мёртво, будто принадлежал кому-то другому, неодушевлённому и бесстрастному.

— Умерли?

— Умерли.

— Сколько тебе тогда было?

— Семь.

— А сюда кто продал?

— Тётя.

— Родная?

— Родная.

— Мамина сестра, папина?

— Мамина.

— А у тёти дети есть?

— Есть.

— Свою дочь не продала бы…

Геннаду показалось, что эту фразу он только подумал, но когда Контибель всё с той же отрешённой бесстрастностью ответила: — Тоже продала, — он понял, что сказал вслух.

Он ошеломлённо остановился. Контибель продолжала идти с методичностью заведённой игрушки, но, так как Геннад держал её за руку, её очередной шаг повис в воздухе, и она стала заваливаться в грязь, даже не пытаясь удержаться на ногах.

Геннад подхватил девочку на руки, развернул лицом к себе и заглянул в глаза.

— Чью дочь продала тётя?!

— Свою…

Глаза Контибель были широко раскрыты, она смотрела на Геннада, но не видела его.

— Родную?!!

— Родную…

Мир завертелся вокруг Геннада злым чёрным смерчем. Так как, господин Президент?! Свою внучку в бордель продать не желаете, а? Ха-арошие деньги дадим!

Осторожно, боясь упасть, Геннад опустил Контибель на землю и, держась за неё, как за единственную опору в бесчеловечном мире, хрупкую, исковерканную чужой чёрствостью и жестокостью, всё-таки устоял и постепенно пришёл в себя.

— Слушай… — сбивчиво заговорил он. — Я тебя обманул… Извини… Никакая ты не свидетельница… Я просто тебя забрал из этого страшного дома… Жить будешь у меня, а?.. В школу пойдёшь…

Контибель молчала.

— В школу хочешь?

Контибель молчала.

— Не хочешь?

— А что там делают? — спросила она тем же пустым голосом.

Она не верила.

— Там учатся. Тебя будут учить.

— Мэдам меня тоже учила…

— Не-ет! — заскрипев зубами, простонал Геннад, представив, чему учила мэдам. — Тебя будут учить читать, писать, рисовать!

— А что такое рисовать?

Геннад растерялся.

— Рисовать? Это… Это изображать красивый мир. Где все люди добрые, где светит солнце и звёзды, где небо голубое и безоблачное, где все счастливы…

— И где нет мужчин… — эхом добавила Контибель.