Спустя минуту после введения глюкозы поползла вверх кривая кровяного давления. Чуть позже давление застабилизировалось инъекцией раунатина.

Стенокардию Меркстейн унаследовал от матери.

Все утро Таксон собирал из старых деталей, добытых на барахолке, компьютерную приставку. Дело шло туго: электричество в дневное время отключали, поэтому паяльник приходилось греть на масляной горелке, отчего его жало постоянно покрывалось копотью, и припой приставал с трудом. Работа отнимала всё внимание, и чувство тревоги Таксон ощутил только тогда, когда в аппаратной включился интерком.

— Та'сон, — сказал в интерком Андрик. — С'есть д'а цен'ура…

— Минутку, — буркнул Таксон, откладывая паяльник и пытаясь уловить, что привело сюда центуров. Особой угрозы от них не исходило, но видеть Таксона они хотели непременно.

Он встал и открыл дверь.

Посреди прихожей стояли два центура в форме патрульных. Рядовой и срежант. За столом в напряжённой позе сидел Андрик и не сводил с них глаз. Центуров он не переносил органически.

— В чём дело?

— Вы хозяин пункта?

— Хозяин уехал на неделю в Станполь за кассетами. Я за него.

— У вас работает некто Таксон. Можно его видеть?

Таксон промолчал, внимательно вглядываясь в лица центуров.

Видно, заикание Андрика помешало им понять, кого он вызывает по интеркому. Опасностью от них не веяло. Наоборот — от них исходило любопытство. Но чувство тревоги не исчезало, гнездилось маленькой свербящей точкой в глубине сознания.

— Я Таксон.

Центуры переглянулись.

— В таком случае, просим проехать с нами в центурию.

— По какому вопросу?

— Там вам объяснят.

Центуры действительно ничего не знали. Вот откуда их странное любопытство.

— У меня срочная работа, — попытался выгадать время Таксон. — Я подъеду через час.

Центуры как по команде расцвели ухмылками. Их забавляла наивность Таксона.

— Нам придётся настоять на своём предложении, — ехидно хмыкнул срежант.

«Так вот откуда чувство опасности, — понял Таксон. — Им приказано разыскать меня и немедленно доставить в центурию. Хотя, судя по их поведению, ничего предосудительного за мной не числится».

— А если я откажусь?

Срежант осклабился ещё больше.

— Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к силе.

Он кивнул рядовому. Тот отстегнул от ремня наручники и шагнул к Таксону.

— Нет! — крикнул Таксон Андрику, но не успел его остановить. Крик слился с двумя пистолетными выстрелами.

— Болван! — прошипел Таксон, подхватывая падающее на него тело центура. — К двери, быстро!

Он «увидел», как из стоявшей во дворе патрульной машины выскакивают двое центуров с автоматами и прячутся за её корпусом.

Андрик рванул на себя дверь и тут же захлопнул. Автоматная очередь прошлась по двери дробящей щепу строчкой.

— Чёрт… — впервые не заикаясь, произнёс Андрик и стал сползать по филёнке. И было в этом медленном движении что-то несуразное, неестественное для порывистого и резкого Андрика. Он развернулся и сел на пол у стены. На груди быстро расплывалось кровавое пятно.

— Всё… — выдохнул он и уронил голову на грудь.

Из машинного зала в прихожую ворвался Никифр и застыл, поражённый увиденным.

— Гранатомёт мне! — свистящим шёпотом приказал Таксон, и Никифр исчез.

Таксон вынул из кобуры убитого срежанта пистолет и, пригибаясь, сделал шаг к окну. Упреждая его, прогрохотала очередь, осколки стекла разлетелись по прихожей.

— Эй, там, в котельной! — донеслось со двора. — Сдавайтесь! Выходите по одному с поднятыми руками!

Таксон снова «увидел» патрульную машину и прячущихся за ней центуров. Один держал на прицеле выход из котельной, второй что-то быстро говорил в радиотелефон.

Сзади, хрустя стеклом, на четвереньках подполз Никифр, волоча за собой гранатомёт и комплект боезапаса.

— Уходи чёрным ходом, — принимая гранатомёт, сказал Таксон и отдал Никифру пистолет центура. — Предупреди наших.

Он увидел, что лицо у Никифра бледное и растерянное, и ободряюще хлопнул его по плечу.

— Давай.

Никифр кивнул и так же на четвереньках быстро уполз.

«Только бы успел», — подумал Таксон. Он оттащил труп Андрика на середину комнаты, сел на его место и стал заряжать гранатомет.

Из разбитого окна донёсся приближающийся вой сирен.

«Быстро, парни», — подумал Таксон, упёрся ногой в выступающий косяк неплотно прикрытой двери и толкнул её. И пока центуры решетили дверь из автоматов, прыгнул к окну и всадил в машину гранату. Машина взорвалась огненным клубком, но выскочить в дверь Таксон не успел.

Во дворе стремительно разворачивались два гвардейских броневика. Таксон подбил один, но затем плотный заградительный огонь заставил его пригнуться и ретироваться в машинный зал. Он задраил за собой люк и бросился к чёрному ходу. Но и здесь не успел. Напротив входа стоял третий броневик, из которого выпрыгивали гвардейцы и быстро рассредоточивались у здания котельной. Никифра нигде не было. Похоже, ему удалось проскользнуть.

Едва Таксон захлопнул люк и завернул штурвал, как по железу загрохотали пули.

«Поздно, парни, поздно», — усмехнулся Таксон и стал неспешно готовиться к обороне. Его сознание словно раздвоилось. Одна половина по-прежнему продолжала управлять телом: чисто механически он открыл люк среднего котла, в котором хранилось оружие, и стал минировать его, одновременно «наблюдая», как гвардейцы снаружи забрасывают прихожую капсулами со слезоточивым газом, а затем проникают туда в противогазах. Вторая половина сознания воскресила память Таксона. Впервые с того времени, когда он очнулся в заброшенном доме под присмотром Костана, Таксон ясно, чётко, со щемящей грустью вспомнил свою жизнь в доперелицовочном времени. Когда дома не превращались в развалины, а наоборот — строились, когда по улицам ходили весёлые, хорошо одетые люди без оружия, когда не приходилось ожидать выстрела из-за угла, когда не грабили днём посреди улицы и даже ночью можно было спокойно гулять в хорошо освещённом парке. Когда все были обеспечены работой, в будущее смотрели с оптимизмом и не думали о куске хлеба. Голод тогда представлялся чем-то нереальным, невозможным, а уж войны между губерниями из-за стёртых границ или на основе межнациональной розни дикостью.

Таксон прикручивал провода к взрывателю противопехотной мины и «видел», как гвардейцы врываются в аппаратную, и как под пулями вдребезги разлетаются монитор и компьютерная приставка, которую он так и не успел собрать. Во двор вкатила штабная машина, и оттуда выбрались рыхлый растерянный центур в форме каптейна и подтянутый хмурый парень в цивильной одежде. Каптейн сразу бросился разыскивать командира гвардейцев, каждому офицеру твердя: «Живым! Живым брать!», а хмурый парень остался стоять на месте, с неприкрытой неприязнью наблюдая, как гвардейцы готовятся к штурму котельной. Почему-то этот парень вызвал у Таксона симпатию.

Таксон разматывал провод и «видел», как почти синхронно с ним тем же делом занимаются сапёры, минирующие все три входа в машинный зал. План гвардейцев был прост — одновременно взорвать все люки и ворваться в котельную с трёх сторон. Таксон экстраполировал во времени действия гвардейцев, когда они взорвут люки и ринутся внутрь машинного зала, паля из автоматов направо и налево. Где уж тут его живым взять, как бы друг друга не перестреляли…

Проведя провода в деревянную пристройку, Таксон поставил магнето на стол и сел на скамью. При взрыве котла хилое сооружение его не защитит, но выбирать не приходилось. В любом случае жить ему оставалось недолго. Но напоследок он устроит такой фейерверк, который надолго запомнится в городе. И один он из жизни не уйдет. Добрая половина гвардейцев последует за ним.

Но затем он понял, что не сможет убить их. Одно дело — уголовники, которых он убивал без тени сомнения, или околоточные центуры, накрепко сросшиеся с уголовщиной. Центурская же гвардия была чисто военизированной организацией, парни, служившие в ней, кроме пайка и обмундирования ничего не имели, и не их вина, что служат они гнилому режиму.

Таксон снова «увидел» симпатичного ему хмурого парня, и, пожалев его, «приказал», чтобы тот отошёл за броневик. И только когда парень скрылся за броней машины, повернул ключ магнето. За мгновение до того, как командир гвардейцев отдал приказ взорвать люки.

Он ещё успел «увидеть», как обломки стены погребли под собой двух гвардейцев, а затем приподнятая взрывом кровля котельной рухнула на него.

Боли не было, хотя сознание не отключилось. Поперечная балка раздробила грудь, ноги по колени отсекло громадным осколком взорванного котла, но он жил. Жил вопреки всему. Вопреки всем законам жизни. Жил и слышал, как по руинам котельной ходили гвардейцы, разыскивая его останки. Слышал возгласы, когда обнаружили его оторванные ноги… Затем проржавевший лист кровли над ним сдвинулся, и он увидел в щели метрах в двух над собой перепачканное сажей лицо гвардейца.

— Здесь! — закричал гвардеец.

Таксону захотелось увидеть небо, но голова гвардейца в огромной каске заслоняла открывшуюся щель.

«Отойди. Не загораживай свет», — подумал Таксон. Сказать он ничего не мог. Уже минут пять его раздавленные лёгкие не сокращались.

Голова гвардейца исчезла, и Таксон, наконец, увидел небо. Кусочек неба, как из колодца, маленький, грязно-серый, еле видимый из-за висевшей в воздухе пыли. И посередине этого далёкого-далёкого обрывка неба чудом колодезного эффекта мерцала блеклая, едва видимая звёздочка.

Потом он увидел лицо того самого хмурого парня.

«Жив», — удовлетворённо подумал Таксон.

— Раскопать, — приказал парень.

Ещё несколько лиц заглянули в щель и исчезли. Звёздочка мерцала.

— Да что там раскапывать? — возразил кто-то. — Месиво!

— Я сказал — раскопать! — гаркнул парень.

И тогда звёздочка пыхнула ярчайшим магниевым огнём и погасла.

— Уговорили, — рассмеялась Даниса. — Будем строить замок!

— Ура! — закричали пятеро ребятишек, подпрыгивая вокруг воспитательницы.

— Только, чур, по памяти, — предупредила Даниса. — Фантазировать можете сколько угодно, но на стереомакет не подглядывать. Договорились?

— Да!

Они долго выбирали место на берегу речки, но, как всегда, лучшее, по мнению ребят, оказалось занято. На мшистом плоском камне лицом вверх лежал голый по пояс парень. Закрыв глаза, он глубоко дышал и улыбался. Услышав голоса ребят, он приподнялся на локте и посмотрел на них. Глаза у него были странные, неподвижные, как у глубокого старика, взгляд тяжёлый и грустный.

— Доброе утро, — улыбнулся он одними губами.

— Здрасте, — нестройно ответили ребята.

— Я слышал, о чём вы спорили. — Парень слез с камня, прихватив снятую куртку. — Стройте здесь.

— Спасибо, — поблагодарил за всех Огон.

Парень замялся.

— Вы извините, — обратился он к Данисе, — что я забрался на территорию детской площадки. Но… Можно мне посмотреть, как они будут строить замок?

— Отчего же, смотрите, — пожала плечами воспитательница. Она запрограммировала сопровождавшего их кибера на изготовление строительных блоков детского конструктора. — Значит так, ребята. Чтобы не было сутолоки, распределим работы. Внутренний дворец строят Прис и Лор, стены и мост Шун, а угловые башни — Огон и Тей. Согласны?

— Согласны! — радостно прокричали Прис и Лор. Остальные только кивнули. Каждому хотелось строить дворец.

Даниса улыбнулась. В следующей игре более интересные задания получат другие.

Тей с рвением принялся за работу. Ему хотелось быстрее всех построить свои башни. Кирпичики с магнитным щёлканьем слипались друг с другом, башня росла как на дрожжах: вот она открыла свои маленькие подслеповатые глазки первого ряда бойниц и угрюмо взглянула на мир…, вот ещё два ряда бойниц…, вот она сузилась, и легли на неё поперечные балки верхней площадки… И только тогда Тей впервые посмотрел на работу Огона. Намного ли он опередил его?

Огон строил обстоятельно, не спеша, и его башня выглядела красавицей. С карнизами, витыми сосульками свисающими надо рвом, со сводчатыми окнами, со сложным переплетением врезанных в стену башни ступенек переходных лестниц, она превосходила угрюмую ровную башню Тея по всем параметрам.

Тей попытался пооригинальнее оформить верхнюю площадку своей башни, но работа у него разладилась, и зубцы, которыми он хотел увенчать башню, почему-то не желали выстраиваться в соответствии со строгой геометрией, а торчали вразнобой.

Он исподтишка огляделся. Даниса сидела на траве и увлечённо листала древнюю бумажную книгу, а парень, напросившийся посмотреть на строительство замка, полулежал на берегу и лениво бросал в речку маленькие камешки. На ребят он вроде бы не смотрел. И тогда Тей, в очередной раз набирая пригоршню кирпичиков из окошка выдачи кибера, быстрым движением нажал на три кнопки на его панели. Именно те, которые нажимала Даниса, когда с детской площадки требовалось убрать старое, уже не интересное ребятам сооружение.

Первым заметил Шун. Выстроенный им через ров перекидной мост не выдержал собственного веса и медленно, как пластилиновый, переломился пополам.

— Что это он? — удивился Шун.

И тогда увидели все остальные. Недостроенный замок оседал под собственной тяжестью, оплывая, как воск.

— Даниса! — закричал Огон.

Даниса отложила книгу.

— В чём дело?

— Почему он расползается?!

Даниса растерялась. Она встала и подошла к ребятам.

— Наверное, я по ошибке запрограммировала двухчасовые кирпичики… недоумённо развела она руками.

Парень, сидевший в стороне, рассмеялся.

— Что вы нашли смешного, молодой человек? — строго спросила воспитательница. Она не понимала, как можно смеяться в подобной ситуации.

— Да так…

Парень смутился, встал и набросил на плечи куртку. На чёрном шевроне рукава перемигивалась россыпь колючих звёздочек.

— Понятно… — отстранённо произнесла Даниса. — Вы из Звёздных. Голос её стал холодным. — Уйдите отсюда.

Лицо парня перекосилось.

— Да уж… Не место мне в вашем непорочном мире, — горько проговорил он. — Только мне кажется, что одному из ваших парней прямая дорога к нам.

Он круто развернулся и быстро зашагал прочь вдоль берега.

Даниса растерянно посмотрела на ребят, перевела взгляд на кибера и всё поняла. Она положила руку на плечо Тея и отвела его в сторону.

Сердце Тея сжалось. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он понял, что Даниса догадалась, чьих это рук дело.

— Послушай, Тей, — мягко сказала воспитательница, — зависть — не лучшее из чувств…

Тей строптиво сбросил руку Данисы с плеча и отбежал от неё к кромке берега. В спокойной воде отражались облака и перевёрнутый лес на другом берегу. На душе было больно и горько, но глаза оставались сухими. Он схватил большой камень и с силой зашвырнул его в реку. Перевёрнутый лес дрогнул и расслоился чёрными бликами…

— …Я многого насмотрелся, вскрывая трупы мутантов, — говорил голос из темноты, — но такое вижу впервые. Когда привезли труп вашего подопечного, я не стал делать вскрытие и сразу отправил его в морг. Тогда мне было всё ясно. И только ваши настоятельные просьбы заставили меня на следующий день осмотреть труп. То, что я увидел, просто не может быть. Ваш подопечный всё ещё был трупом, но раны на его теле зарубцевались. Известно, что многие ткани, в частности, волосы, продолжают жить после смерти. Но такого… А когда вчера у него забилось сердце, меня чуть не хватила кондрашка. Это чудо! Самое настоящее чудо, не поддающееся объяснению. Ребра срослись, он уже дышит. И у него выросли оторванные ноги!

Таксон Тей почувствовал, как с него сдергивают покрывало.

— Посмотрите! Оторванные ноги лежат в леднике, уже начали разлагаться, а эти… Они не только отросли, но и подошвы ороговели, будто он новыми ногами ходил всю жизнь!

Таксон Тей открыл глаза. Над ним склонились патологоанатом бассградской лечебницы Коминь и статс-лейнант столичного Управления центурии Геннад. Сведения об этих людях появились в голове Таксона Тея как само собой разумеющееся. Патологоанатом просто-таки исходил восторгом от лицезрения чуда, а мысли статс-лейнанта — того самого хмурого парня, вылезшего из штабной машины у котельной, — витали далеко отсюда. На чудо воскрешения из мёртвых ему было наплевать — он ещё раньше подразумевал нечто подобное, — а думал он сейчас о том, как бы побыстрее вернуться домой и устроить свою дочь в школу. С дочкой у статс-лейнанта было что-то неладное, что-то тёмное и тяжёлое давило на душу Геннада, но напрячься, чтобы разобраться в сумбуре, царившем в голове статс-лейнанта, у Таксона Тея не было сил.

— Вот, он и глаза открыл! — восторженно воскликнул Коминь.

Таксон Тей ощутил, как мысли о дочери в голове статс-лейнанта сместились на второй план.

— Вы меня видите? — спросил статс-лейнант.

С компьютерным безразличием Таксон Тей просчитал все вопросы статс-лейнанта о группе Петруза, о своей смерти в поезде от рук Чёрного Аристократа, и даже о взрыве корабля. Многое парень раскопал… Он вздохнул и закрыл глаза. Отвечать не хотелось. Слишком многое ему предстояло осмыслить. И заново прожить кровавую жизнь психоматрицы без сознания Тея.

— Оставьте меня в покое, — прошептал он.

Последующие четыре дня он провёл в полузабытьи, изредка приходя в себя, но почти сразу отключаясь. Но сны Парадаса больше не приходили. Сознание Тея сливалось с психоматрицей, и этот болезненный процесс, как и восстановление изувеченного организма, забирал все силы. Лечебницкой баланды явно не хватало для регенерации тела, поэтому он катастрофически похудел, пустив на восстановление здоровые клетки. Хуже было с сознанием Таксона — прожитую им без Тея жизнь не перекроишь, как тело. Анализируя поступки психоматрицы, Таксон Тей мучительно переживал каждый свой день, проведенный в Бассграде после бегства из морга. Позицию Петруза он понимал, но его действия, сейчас, осмысливая новым сознанием, не принимал. А уж подбор группы Петруза, своих недельной давности единомышленников, товарищей, теперь вызывал у него содрогание.

Нет, не физическим уродством, а моральным. Начхать большинству в группе было на светлые идеи Петруза. Никифра в акциях больше всего интересовала экспроприированная сумма, на которую можно было безбедно существовать; Технаря, как сейчас он понимал, — не само оружие, а его действие, возможность с его помощью взорвать что-либо, разрушить, разнести в клочья; Костан упивался своей властью над чужими судьбами, и, единственное, что огорчало его, так то, что власть была тайной; а Андрик был просто патологическим убийцей. Пожалуй, один Жолис следовал за Петрузом по идейным соображениям. Но он тоже был озлобившимся функционером, не видящим других методов кроме террора.

Приходя в себя, Таксон Тей видел у своей постели сменявшиеся как в калейдоскопе лица санитаров, врачей, центуров. На вопросы он не отвечал, но сам от них постепенно «узнал», что Никифр и Жолис погибли через полчаса после осады котельной, подорвав себя в гараже Жолиса вместе с нарядом центуров. Сашан был убит на следующий день в перестрелке на площади Свободы, когда его случайно опознал кто-то из сослуживцев отца. Остальные ушли. Полученные из чужих голов сведения доставили Таксону Тею смешанное чувство горечи и облегчения. Горечи, что трое его бывших соратников погибли, облегчения, что остальные всё-таки живы. И жив Петруз, а уж он-то не заляжет в берлогу, не утихомирится, а будет продолжать борьбу, пусть и неприемлемыми теперь для Таксона Тея методами. И это последнее вызвало у Таксона Тея чувство боли за этот застуженный холодом разобщённости мир, мир озлоблённых одиночек, живущих сегодняшним днём, только своими идеями; декларирующих, что они борются за новый мир, а на самом деле просто ненавидящих этот, потому и берущих в руки оружие. Как же достичь нового мира они не знают. Как будто стоит только уничтожить всю мразь, и новый мир появится сам собой. Но самое страшное, болью свербевшее душу Таксона Тея, было то, что и он сам не знал, как построить такой мир без насилия.

На пятый день его вынесли на носилках из лечебницы, перевезли в крытой, чадящей древесной гарью машине на вокзал, и погрузили в тюремный вагон, стоявший в тупике. И только здесь Таксон Тей окончательно пришёл в себя. Восстановление тела закончилось, он ощущал себя разбитым, слабым, но вполне здоровым.

Вагон вздрогнул и тихо покатил по рельсам. Таксон Тей «увидел», как маневровый паровоз вытащил его из тупика и прицепил к составу столичного поезда. Поднатужившись, Таксон Тей с трудом сел на нарах. Голова закружилась, стало поташнивать. Конвойный, молодой прыщавый парень, сидевший на табурете возле тамбура, с любопытством наблюдал за ним сквозь решётчатые клетки пустых камер. Вероятно, он впервые сопровождал тюремный вагон с одним единственным заключённым.

— Дайте попить, — попросил Таксон Тей. Голоса своего он не узнал. Еле слышный шёпот, а не голос.

— Не положено, — неожиданным басом произнёс конвойный. И ухмыльнулся.

Дверь тамбура распахнулась, и в вагон вошёл статс-лейнант Геннад. Конвойный вскочил. Геннад кивнул ему и направился к камере Таксона Тея.

— Вечер славный, — проговорил он. — Смотрю, дела у вас идут на поправку.

Таксон Тей прикрыл глаза.

— Дайте воды… — просипел он.

— Хорошо, — кивнул статс-лейнант. — Есть ещё какие-нибудь желания?

— И поесть…

— Конвойный! — окликнул Геннад. — Напоить и накормить!

— Сам с утра не жрамши… — пробасил конвойный.

Геннад рассвирепел.

— Начальника караула ко мне! — гаркнул он.

Конвойного как ветром сдуло. Через мгновение он появился в вагоне в сопровождении бравого срежанта в лихо заломленной фуражке.

— Господин статс-лейнант, — вытянулся тот в струнку перед Геннадом, осмелюсь доложить, но на заключённого довольствие не выписано.

Геннад чертыхнулся, и Таксон Тей понял, чьих это рук дело. Новому комиссару бассградской центурии не хотелось отправлять единственного подследственного из группы Петруза в Столицу. Слишком много он знал о связях центурии с преступным миром. Только настоятельные требования Геннада, подкреплённые шифрограммой из Столичного управления, заставили комиссара предоставить тюремный вагон. Но мелочную пакость он устроил.

— Насколько я знаю, — жёстко проговорил Геннад в глаза срежанту, оформление довольствия заключённых входит в ваши прямые обязанности. И, если вы их не выполнили, извольте накормить заключённого собственным пайком.

Лицо срежанта вытянулось.

— Выполняйте приказ, — отрезал Геннад. — Я прослежу.

Срежант молча вышел в караулку и через минуту вернулся с кружкой воды и миской, в которой стояла открытая банка овощных консервов. Повинуясь взгляду статс-лейнанта, срежант вытряхнул содержимое банки в миску предметы с острыми краями передавать заключённым запрещалось.

— Лишней ложки нет, — буркнул срежант. — А свою не дам.

Геннад передал еду Таксону Тею.

— Ещё просьбы будут? — спросил он.

— Холодно. Одеться бы…

Статс-лейнант только глянул на конвойного, и тот метнулся в караулку, откуда принёс серую робу, засаленный ватник и разбитые всмятку ботинки.

— Ещё что-нибудь? — повторил вопрос Геннад.

Таксон Тей покачал головой.

— Тогда до свидания. — Геннад повернулся и через плечо бросил срежанту: — Если что случиться, я в соседнем вагоне.

И вышел.

Срежант постоял немного, со злостью глядя, как заключённый поглощает его паёк, затем витиевато выругался и, приказав конвойному забрать после еды кружку и миску, ушёл в караулку.

Таксон Тей поел и расслабленно прислонился к стене вагона. Сытая осоловелость охватила его, и он не заметил, как поезд тронулся с места. Он «проник» в купе статс-лейнанта, и «увидел», что тот сидит на полке в ногах у свернувшейся в калачик под одеялом дочери и под размеренный стук колёс рассказывает ей сказку. И столько доброты и участия к судьбе девочки было в душе Геннада, что у Таксона Тея, уже не ожидавшего встретить в этом злом мире человеческое сострадание, сжалось сердце. Но затем в сознание вторглись прозаические мысли прыщавого конвойного о том, как он нажрётся в столице и пойдет к кобылкам. Мечтал конвойный о классной лихой кобылке из лучшего стойла, но, в то же время, трезво оценивая свои финансовые возможности, надеялся подцепить какую помоложе прямо на улице. Говорят, в Столице их пруд пруди.

Таксона Тея передёрнуло от такого диссонанса. Словно комок грязи в душу швырнули. Он приказал себе успокоиться и заснуть. И заснул.

Разбудил его скрежет металла. Конвойного в вагоне не было, а у его камеры стоял срежант и ломиком пытался раздвинуть прутья решётки. Мгновения хватило, чтобы всё понять. В том числе и то, почему на него не оформили довольствия.

— Не так это делается, — усмехнулся он.

Срежант чертыхнулся и уронил ломик.

Таксон Тей встал, подошёл к решётке и взялся за неё руками. Настроившись, он почувствовал, как металл стал размягчаться, и легко, словно прутья были сделаны из пластилина, раздвинул их.

Срежант отпрянул и побледнел. Рука его судорожно зашарила по кобуре он никак не мог её расстегнуть. Взгляд срежанта точно прикипел к глубоким отпечаткам пальцев на металле.

— Не суетись, — тихо посоветовал Таксон Тей срежанту и заглянул ему в глаза.

Срежант обмяк.

— Убийство при попытке к бегству отменяется.

— Так точно, — глухим потусторонним голосом подтвердил срежант.

— Когда мы прибываем в Столицу?

— В четыре утра.

— Разбудишь меня в три, — сказал Таксон Тей. — Сам будешь стоять в карауле и не спать. Ясно?

— Так точно.

— Выполняй.

Таксон Тей вернулся на нары и сразу уснул.

Ровно в три ночи срежант разбудил его. Поезд уже стучал на стыках рельсов в предместьях Столицы, но до вокзала было ещё далеко. Таксон Тей посмотрел в оловянные глаза срежанта и закодировал его на возвращение сознания по прибытии на вокзал. Затем вышел в тамбур, миновал караульное купе, где в унисон храпели двое конвойных, и приказал срежанту открыть дверь вагона.

Он спрыгнул с еле ковыляющего поезда у разрушенного элеватора. Тюремный вагон медленно прокатил мимо. Срежант стоял на подножке вытянувшись во фрунт и отдавая честь. Бог знает, кем он вообразил Таксона Тея своим закодированным сознанием.

«Вольно, парень», — усмехнулся про себя Таксон Тей и неожиданно подумал, что прыщавому конвойному не придётся в Столице «нажраться», ни, тем более, «подцепить» кобылку. Сидеть ему в комендатуре и давать показания…

Проплутав с полчаса по развалинам элеватора, а затем по узким грязным улочкам предместья, он услышал приглушённую развесёлую музыку и пошёл на звук. Музыка доносилась из небольшого двухэтажного здания на перекрёстке. Под козырьком крыши облупившимися люминесцентными красками светилась надпись: «Парадиз».

Первое мгновение Таксон Тей ошарашено смотрел на неё, недоумевая, откуда здесь знают о его родине, но затем вспомнил, что по-забугорски так называется рай. Совпадение было чисто случайным, хотя, попади кто-нибудь из местных жителей на Парадас, он наверняка принял бы его за рай.

«Ночной бар», — прочитал Таксон Тей на дверях и вошёл.

Деньги у него, естественно, отсутствовали, поэтому билетёр его «не заметил». Посетителей в баре было немного, но накурено так, что воздух казался осязаемо плотным. Таксон Тей сел за свободный столик и заказал ужин. В меню имелись только студень из пищевой плесени и брага, но выбирать не приходилось. Истощённый организм требовал своё. Расплатился он с официантом точно так же, как и с билетёром.

Хорошо, что в баре было темно — лишь две масляные лампы освещали небольшую сцену, где, извиваясь под музыку, раздевалась костлявая девица, и Таксон Тей почти не видел содержимого тарелки. Медленно пережёвывая пресную волокнистую пищу, он с горечью смотрел на сцену. Убогий же здесь рай.

Но посетители думали иначе. Разгорячённые брагой, они причмокивали от удовольствия и криками подбадривали девицу. Другой рай им был не нужен.