Беруши, очевидно, изобрели гораздо раньше, чем электронную музыку. В те времена, когда их вполне хватало, чтобы отгородиться ватной тишиной от, скажем, лягушачьего концерта при луне за стенами родового замка. В нашем третьем тысячелетии беруши отомрут (как это уже случилось с конными экипажами, шпагами и кринолинами во времена оны) ввиду отсутствия эффективности.

Крутить музыку наверху перестали в три (как правильно: утра или ночи?), и у меня сразу же открылось второе творческое дыхание.

С трех до шести (это уж точно утра) я на одном дыхании (на втором творческом) добила историю воскрешения Змея в 1993-м. Прикинула, сколько ночей-вечеров я над ней билась, подула на пальчики и погладила себя по макушке. Нет, все-таки я у себя молодец! Есть личный рекорд набивания текста по скорости без всякого ущерба для литературного качества.

Без ущерба?..

Уткнувшись носом в жидкий кристалл ноутбука (магический кристалл), я израсходовала остатки второго дыхания и растворимого кофе на читку, корректуру и правку. Выдохлась полностью, взглянула на часы — пол-одиннадцатого. Можно позвонить автору?.. Сегодня суббота, а по выходным многие отсыпаются после ранних побудок в рабочую пятидневку. Но ведь писателям нет нужды пять дней в неделю просыпаться чуть свет (патологически недосыпая, типа меня), а значит, им и отсыпаться не надо, правда? И я ему позвонила.

Кажется, я его все-таки разбудила. Или это мне только показалось, а вот обрадовался он совершенно точно, когда я ему доложила, мол, «Змей меняет кожу» в ажуре. Он так и сказал:

— Я рад, серьезно, что у нас с вами, Марго, все так ладится. Я как раз вчера закончил синопсис третьей части. Думал, мои почеркушки лягут в стол дожидаться, пока вы с «кожей» разберетесь, а вы у нас, оказывается, Павка... э-э... Паша Ангелина... э-э... как там девушек-ударниц звали?.. Не важно! Когда вы сможете забрать у меня почеркушки и передать мне дискету с «кожей»?

— Да хоть сегодня! — сказала я и та-а-ак зевнула, что чуть рот себе не порвала. И поняла, что сказала глупость.

Словно коварный ниндзя, от которого я спасалась при помощи волшебно пахнувшего порошка и заморских зерен (растворимый кофе кончился сегодня за час до музыки наверху, а в кофемолке нечего молоть еще со вчера) и при помощи энтузиазма (он был, но весь выдохся), хронический недосып-садист таки нагнал меня и со свойственной ему жестокостью едва не порвал мне пасть.

— Сегодня?.. — переспросил автор несколько озадаченно, и я уже собралась проворковать «Знаете чего, а давайте лучше завтра в любое удобное для вас время, в любом удобном для вас месте», собралась, но новый зевок заткнул мне рот, как будто бы кляпом.

— Сегодня, — повторил автор, как гвоздь вбил. — О'кей. Сегодня у нас суббота, а я человек семейный и обещал жене... Ой, простите, гружу вас всякой ерундой! Говоря короче, ко мне сегодня обещался друг заглянуть — человек свободный, мобильный и на колесах. Он мне не откажет сослужить курьерскую службу. Что, если в течение дня мой друг заедет к вам на дом и произведет обмен синопсиса на дискету, а? Вы не против? Как вам такой вариант?

— Ну-у давайте так, — промямлила я. Борясь с зевотой и еще до конца не понимая, какую грандиозную глупость я совершаю.

— О'кей! Диктуйте адрес, записываю.

Я продиктовала, повесила трубку и наконец поняла, какую глупость я совершила. Грандиозную глупость!

Грандиозный! Неописуемо грандиозный бардак в квартире предстал моим прозревшим глазам! Раньше я на бардак просто не обращала внимания! Все мое внимание раньше целиком и полностью (и жадно) поглощал печатный текст на жидкокристаллическом мониторе ноутбука и текст рукописный, «слепой», написанный автором.

Я протерла кулаками слезящиеся глаза и поняла, что они (глаза) не накрашенные! Я взъерошила волосы, а они у меня сальные! Я пришла в ужас, и сонливости как не бывало! Я похожа на кошку драную!

Бегом под душ! По пятам скачут ужасные мысли — а вдруг не успею и себя, и комнату в порядок привести?!.

Проще закрыть дверь в комнату, открыть в кухню и навести порядок (вымыть посуду, что в раковине накопилась, линолеум подмести, скатерку целлофановую новую протереть) на шести кухонных метрах. Гораздо проще, так бы я и сделала, если бы на дворе было лето. Или хотя бы весна. В теплое время года я бы и над текстом работала, сидя на кухне, откуда почти не слышна музыкальная вакханалия верхних соседей. Но сейчас, в морозы, на кухне холодрыга, как на Северном полюсе. Я пытаюсь обкладывать окно поролоном, заклеивать щели в рамах — все бесполезно! Окно на кухне рассохлось, и его давно пора поменять (слава богу, окошко в комнате еще ничего!), но не мне же заниматься ремонтом съемной квартиры, правда? Я квартиру снимаю без всяких юридических договоров, и меня в принципе в любую минуту могут отсюда и попросить. Да и средств у меня не хватит даже на косметический ремонт своими силами, что уж тут говорить о смене древних окон (старше меня раза в два!) на стеклопакеты или о замене душа в ванной.

Из шланга душа вода хлестала фонтанчиками еще живее, чем из дырочек на конце. Заодно вода брызгала и из смесителя на паутину эмали в ванне, на крашеные стены, на потрескавшийся кафель пола. Я быстренько ополоснулась (спешила еще и для того, чтоб на пол поменьше пролилось), быстро вытерлась полотенцем, сняла с крючков в самом сухом углу ванной комнаты свежие трусики и бюстгальтер и бегом (голышом) обратно в комнату к своей косметичке, к фену, который небезопасно включать только в одну розетку за диваном во всей квартире (остальные искрят).

Я приводила в порядок сначала себя, потом свою одежду, потом убрала в румынский шкаф эпохи раннего Брежнева фен, утюг, лишнее с журнального столика, сделанного уже после первого брежневского инсульта, и думала о том, что 400 у. е. в месяц за такую квартиру — это многовато, по-любому. По уму, думала я, оперативно заканчивая все-все-все приводить в порядок, надо или с квартирной хозяйкой поговорить решительно, или искать новое пристанище.

Слава богу, в холодильнике нашелся кусочек сыра и упаковка масла, а в хлебнице — не очень черствый кусок хлеба. Свежевымытые чайные чашки (хозяйские, довольно приличные) я поставила на журнальный столик рядом с тарелкой, полной скромных размеров бутербродов. Жаль, кончился кофе. Хорошо, что есть чай в пакетиках («Хэйлис») и сахар. Салфеток нет, это плохо. Однако я ведь не кормить друга автора собираюсь, а всего лишь предложить «чашку вежливости», обойдемся и без салфеток.

Только я включила штепсель электрочайника в розетку за диваном, только подвинула сервировочный столик поближе к дивану, а продавленное кресло поближе к столику, как в прихожей затрещал звонок.

Так! Ноутбук убрала, дискета лежит на углу журнального столика, чайник закипает (очень вовремя) возле дивана, третьей свежести халатик, в котором мусор выносила, у меня где?.. В шкаф. Передник?..

На кухне. Так, а свежее полотенце в ванной?.. Есть! Так, а волосы?.. Вроде бы в порядке. Блузка?.. Не морщит. Джинсики стрейч... Ай! Я в тапочках, ужас! Туфельки мои на каблуках где?.. Неизвестно где! Катастрофа!.. Еще один звонок в дверь! Надо идти открывать! Позорно шаркая войлочными тапочками с пошлыми помпонами и без задников! Господи, за что мне это?! А если гость откажется переобуться в... Во что?! Вторых домашних тапочек у меня ведь и нет! Боже, какой кошмарный ужас! Он на каблуках, а я как кошелка! С помпонами! Впору повеситься, если бы не нужно было открывать дверь! Третий звонок в дверь! Длинный и нервный! Все! Это все! Я пошла умирать от стыда!..

Я пошла в прихожую, выпрямив спину до боли в каждом позвонке и вытянув шею до острой боли. Я пошла на прямых ногах, чуть приподнявшись на цыпочках. Настолько чуть, чтобы не видно было, что я стараюсь имитировать походку на каблуках. Господи, только бы не показаться смешной! Господи!..

Я так старалась на коротком участке из комнаты до входной двери выработать приемлемо изящную (хотя бы не смешную) походку, что совершенно забыла спросить «кто там» (и тем более заглянуть в «глазок»), я встала напротив двери совсем на цыпочки, благо в фас не видно, что пятки приподняты, и, сразу щелкнув замком, потянула на себя дверь, едва не позабыв изобразить на лице обаятельную полуулыбку.

Я открыла дверь и...

И почувствовала себя героиней детективного романа.

Довольно банального романа.

До фига читала, как человек (обыватель) пишет детектив, а потом с ним начинают происходить события, аналогичные описанным.

Я моментально вспомнила, как в «Охоте на Змея» эксплуатировался прием дверных звонков от совершенно неожиданных визитеров.

Я абсолютно не ожидала увидеть за дверью милиционера.

Что? Вот этот пожилой мент с портфельчиком, как у Жванецкого (уважаю Жванецкого), с лицом обрусевшего Жана Габена (обожаю старый французский кинематограф), и есть друг автора, примчавшийся ченчевать дискету на синопсис, да?..

Нет, конечно.

— Здравствуй, дочка. Участковый Пилипенко я. Михал Фомич. Вот, гляди, вот мое удостоверение, читайте. Жалоба на тебя поступила, дочка, от соседей снизу по стояку. Шумишь по ночам, нехорошо, непорядок.

— Я?!.

— Может, и не ты. — Дяденька милиционер пожал погонами. — Может, и, того-этого, кто еще с тобой проживает, который после двадцати трех по батарее стучит. Может, зайти к тебе разрешишь представителю власти? — Не дожидаясь разрешения, он принялся вытирать ноги о коврик за порогом. — В дом, того-этого, пустишь?

— Проходите. — Я отступила и вспомнила, что, согласно легендам, вампиры не могут переступить порога без приглашения. И на секунду почувствовала себя героиней не просто детектива, а детектива мистического.

— Шинель куда... ага, вижу. Доча, портфельчик мой, того-этого, подержи. — Серая шинель и фуражка с красным околышем повисли на вешалке. — Ботинки снимать? Тапки дашь? Эка у тебя с кухни-то дует. Непорядок, того-этого.

— Не разувайтесь. В комнату проходите.

Мент взял у меня портфельчик и, оглаживая залысины, поперся в комнату. А я за ним хвостиком, шаркая тапочками.

— На диван сяду. Ты не против, доча?

— Садитесь.

— Чайник кипит, я выключу.

— Да, конечно. Чаю хотите?

— Не откажусь. Ты, того-этого, не суетись, я сам себя обслужу. — Он пристроил портфель на коленях и деловито приступил к самообслуживанию. — Ты садись, садись, доча. Кого в гости-то ждала, молодая? Жениха?

— Не гостя, а гостей жду. — Я уселась в кресло напротив нежданного милиционера.

— А чего врешь? Чашки-то две на столе.

— А я чая не пью.

— О как выкрутилась! Ладно-ладно, ты, того-этого, ты не тушуйся. Мне, того-этого, по званию положено заострять неувязочки. Я хлебушка с сыром съем кусочек? Разрешаешь? А то, знаешь, с утра, ни того-этого, в пузе, знаешь, булькает.

— Угощайтесь.

— Спасибочки, доча. А то у меня, знаешь, язва, ее, того-этого, кормить надо. — Он выбрал самый толстый бутерброд для своей язвы, открыл было рот, нацелившись на сыр с хлебом зубами, да передумал, прежде спросил: — Чего по трубе-то в неурочное время лупишь? Рассказывай.

Мент приступил к пожиранию бутерброда, а я к рассказу. Он шумно прихлебывал чай (четыре ложки сахара в чашку с пакетиком набухал), а я упражнялась в красноречии. Да, случалось, я не выдерживала и стучала по трубе, подавала сигнал меломанам сверху, что под ними люди живут. А сейчас я с упоением стучала пьющему мой чай участковому на верхних соседей и воображала, как этот хамоватый дядечка в милицейской форме задаст им перца.

— Живописно изложила, доча, — похвалил мент, дожевав бутерброд и потянувшись за следующим. — Достоверно рассказала, знаю я, отчего здесь у тебя такая слышимость. — Он указал свежим бутербродом на потолок. — Верхние ремонт делали и паркет, того-этого, заместо паркета ламинат без подложки ложили. А еще батареи поменяли и трубы меньшего диаметра в перекрытие, того-этого. Дурные люди — без подложки по ламинату ходить — только ноги морозить, даром, что батареи новые. А слышимость без подложки и с ламинатом, да еще и когда трубы не того диаметра в дырах бултыхаются, того-этого, слышимость, караул. Боковым-то ихним соседям ничего, того-этого. Дома эти из первой хрущевской серии, стены того, как в тюрьме. Толстые, кирпич хороший. Над ними которые живут, у тех паркет на утеплителе и трубы тютелька в тютельку. Над ними и с боков у них все звукоизолированно, хоть по-оперному кричи, а у тебя под ними караул. Такие дела, доча.

— Я вас правильно поняла — я единственная, кто страдает от их ночных пати, да?

— От чего?

— От ночных концертов.

— Все ты правильно поняла. Стены — во, паркет, того-этого, а ты поставь-ка на ламинат да еще и дырки в перекрытии, ты на это поставь колонки! Понятно, что у тебя внизу слышнее, чем у их самих будет.

— И что же мне делать?

— Ничего. Я все сам сделаю. — Он откусил кусок от свежего бутерброда, прожевал, проглотил, запил чаем. — За то мне и зарплату, того-этого, за поддержку порядка. — Он съел еще кусочек хлеба с маслом, с сыром. Обстоятельно, не спеша. — Ты только, доча, того-этого, заявление напиши: я, такая-сякая, прописанная по адресу такому-сякому, регулярно, того-этого, от верхних соседей. Ты напиши, а я им — ух! Бумажку с ручкой тебе дать? — Он отправил в рот остаток бутерброда и взялся за замки своего портфельчика.

— Видите ли, я прописана по другому адресу. Эта квартира моей тети, она сейчас в отъезде, и пока я здесь...

— Доча! — перебил мент, сглотнув, и скорчил такую рожу, будто ежа проглотил. — Ты кого паришь? Все так говорят — у тети живу, у племянника, у снохи, деверя, дедушки с бабушкой, а сами без регистрации, а которые, того-этого, ваще из Чечни. Раз, дочка, такое дело, давай-ка я твой паспорт посмотрю. Есть он у тебя?

— Конечно! — Я выпорхнула с кресла, порхнула к телевизору. Возле портативного «Шиваки» лежала моя косметичка и сумочка. С сумочкой в руках я впорхнула обратно в кресло, порылась в ней, в сумочке, и довольно быстро нашла его, паспорт. И вспомнила год 1993-й. Не в том смысле, что тот год, когда мне исполнилось одиннадцать, а «Змей меняет кожу», финал, законченный мною сегодня ранним-ранним утром. Вспомнила, как Змей бился за паспорт.

Участковый насупился, он очень придирчиво (даже несколько карикатурно) исследовал мой паспорт. Как будто я всучила ему фальшивку. Закончив разглядывание печатей на просвет, возвращая мне документ, он вздохнул. Я так и не поняла, то был вздох огорчения или удовлетворения (или оба сразу слились в единый вдох-выдох)?

— Нормально, доча. А то, знаешь, поступала ориентировочка на мошенницу с поддельными, того-этого. В нашей милицейской работе всякое, знаешь, случается.

— Знаю. Я занималась криминальной журналистикой, я про милицейскую работу много чего знаю.

— Ух ты! В газете, дочка, статейки пишешь?

— Раньше писала. Сейчас пишу криминальный роман. — Я решила не уточнять, что пишу роман по чужому плану.

— Ух, ты, как! Писательница, того-этого! Ты смотри, доча, про нас, про милицию, плохо не пиши. А то про нас все, кому не лень, того-этого. Стыдно бывает телевизор при внучках включать. Наслушаются внучки того-этого по телевизору и дразнят деду оборотнем, а то и совсем обидными словами. Пиши про нас хорошее, дочка. Пиши на здоровье, только скажи ты мне, писательница, чего тебе по месту прописки в паспорте не того-этого? Тот-то район не чета нашему спальному.

— Мама вышла замуж, — сорвалось у меня с языка, и я сразу пожалела, что сорвалось.

С какой стати мне исповедоваться, того-этого, перед прожорливым участковым? На фиг ему знать, как мы с мамой жили душа в душу (я была счастлива! особенно в ту пору, когда еще жива была бабушка), до того, как она, моя мама, того-этого. С этим вонючим обезьяном. Ненавижу! (Вы только не подумайте, что я инфантильная лесбиянка или воинствующая феминистка!)

— Отчим, что ли, к тебе того-этого? Пока мамки дома нету.

— Нет, что вы! Отчим ко мне не приставал.

Лучше бы приставал! Всяко лучше, чем его нравоучения! Маргарита, ты слишком агрессивная! Маргарита, я читал твои статьи, ты смакуешь насилие! Маргарита, что за чушь ты читаешь, на, открой Тургенева, почитай Чехова, а всю эту чушь в ярких обложках мы сдадим в библиотеку Бутырки! Маргарита, почему ты выключила радио, когда по «Эху Москвы» вспоминали Ходорковского добрым словом? Маргарита, нельзя называть «маскарадными костюмами» облачения священнослужителей в ответ на наше с мамой предложение посетить крестный ход. И так по каждому поводу! Сплошные нравоучения! Поначалу было прикольно, но любой прикол со временем превращается в пытку и колет, колет, колет то в мозг, то в сердце. Ненавижу! Что в нем мама нашла? В этом о-о-очень хор-р-рошем, ну о-о-очень положительном, ну просто приторно принципиальном мудаке?!

— У вас там, по месту прописки, тоже однокомнатная, что ли?

— Ага, — соврала я, закрывая тему, — тоже од-нушка. Очень удачно получилось с моей тетей, которая в этой однушке прописана и которая на время уехала в...

— Доча! — оборвал меня участковый, скривив губы в ухмылке. — Кого ты паришь? Ты лучше скажи, много ли за постой, того-этого, с тебя квартирная хозяйка дерет?

— Не очень, — зачем-то снова соврала я.

— А ты, Маргарита Николавна, знаешь ли, что без договора аренды, того-этого, не положено?

Я кивнула и напряглась.

— Да ты не робей, Рита-дочура! Понятное все, того-этого. С бумажками замучаешься, и выйдет тебе больше платить. Выгоднее Михал Фомичу отдавать каждый месяц по пятьдесят долларов, чем регистрации оформлять. Ты согласна? — произнося название американских денег, он сделал ударение на букве "а".

— Кто такой этот Михал Фомич? — Я напряглась еще больше.

— Доча! Ты, того-этого, позабыла, кем я представился? Я — Михал Фомич! Я! Участковый я, царь микрорайона. Мне платить будешь пятьдесят в месяц и живи себе, книжки пиши, одна, королевна в целой квартире. Ты давно сюда вселилась-то, Ритуля?

— Месяц назад, — снова наврала я (или слукавила, как хотите) и прикинула, какие связи-знакомства в органах у меня остались как у некогда суперактивной криминальной журналистки.

В половом смысле «связей» у меня не было, хотя многие на то намекали. Правда, все эти многие (и из МУРа, и из службы собственной безопасности) были женатые. Тесных знакомств (таких, чтобы можно было их назвать приятельскими) тоже, увы, не сложилось, не срослось. Увы и ах, доверительно настучать на мздоимца не получится. Если только заодно и на себя стукнуть, как живущую без регистрации, тогда — да, тогда дадут Фомичу по шапке, но и квартирную хозяйку прищучат, и мне придется съехать. Или... Ха! Или просто-напросто снимут с меня «за нарушение» бабла гораздо больше, чем просит Михал Фомич.

— Врешь ты, что всего месяц того-этого. Да и бог с тобой! Чайком напоила, приветила, да и нравишься ты мне. Не подумай чего плохого, как дочь, того-этого, нравишься. Давай, доча, тити-мити за этот месяц, и я, того, пойду я. Пойду к твоим музыкантам подымусь, задам им перца, чтоб они по ночам не того-этого. А если у тебя долларов нету, так я и по курсу Цэ-Бэ возьму в рублях, ты не тушуйся. А хочешь, так и завтра зайду, когда скажешь.

— У меня евро, — согласилась я встать на дойку, открыла сумочку, залезла в кошелек.

— Евро? Еще лучше! Давай евриками тоже пятьдесят. — Он взял у меня купюру, посмотрел на просвет и пообещал: — Лишку-то в курсе валют я тебе службой верну. Верхним твоим музыкальным соседям такого дрозда задам, что они того-этого.

Да уж, умеет! Умеет царь микрорайона, дядя Миша милиционер, зарабатывать. Так все повернул, будто я его нанимаю, а не он меня доит.

— Того-этого... вот... — Фомич, суетясь, достал из своего пошарпанного портфеля блокнот, шариковую ручку, сдвинул чашки и быстро принялся что-то писать. — Вот... того-этого... какой номерок-то у купюры?.. Вот, впишем и номерок... Готово, распишись, дочка.

Я взяла у него блокнот, прочитала и ахнула! Такого поворота я не ожидала! Михал Фомич ну просто гений! Он настрочил расписку, мол, взял у меня в долг (В ДОЛГ!) сумму в 50 евро (и номер купюры в скобках!). Застраховался от возможного стукачества с моей стороны на все сто процентов.

— Это, дочка, для...

— Я поняла, для чего, — и я черкнула свою подпись.

— Спасибо за чай, пошел я... — Михал Фомич, поднимаясь с дивана, засовывая блокнот обратно в портфель, пошатнулся (нельзя делать два дела сразу), задел коленкой столешницу, и чашка (у меня в хозяйстве только две одинаковые чайные чашки!) слетела на пол! И разумеется, разбилась (вдребезги). — Твою мать... Извиняй, дочка.

— Ничего-ничего, — пролепетала я (хотя, конечно, кошмар!), а он (медведь!) вдобавок еще и припаркованный на полу чайник едва не кувырнул.

По пути в прихожую, надевая шинель и нахлобучивая фуражку (как ему не холодно зимой в фуражке?), он все говорил, говорил и говорил, все обещал и обещал устроить того-этого моим верхним соседям. А я все кивала в ответ и кивала. Как дура какая-то! Как овца! Как коза дойная!..

Я закрыла за ним, и в глазах сразу же защипало. И я расплакалась. Как девочка-подросток! Как ребенок! Навзрыд!..

Всего за каких-то полчаса я попала на деньги (встала на дойку), лишилась чашки (парной), и весь-весь диван в крошках от бутербродов! И на полу он наследил (хоть и вытирал ноги)! И кивала я ему, как дура набитая! Он делал, чего хотел, а я повелась!..

А сейчас тушь с глаз течет! Зачем я вообще красилась!..

И эти тапки противные так гадко шаркают!..

Я сбросила тапки с ног — правый тапок запулила в комнату, левый улетел в коридорчик к кухонной двери (рикошетом от двери в сортир)!..

Да, я инфантильная тетка! Да! Да, в моем возрасте многие в третий раз замужем и с детьми! Да, я инфантильная! И все равно мама не права, я смогу, смогу выжить одна! Смогу! Я не вернусь к ним! Я не хочу, не могу жить под одной крышей с этим козлом, который, видите ли, согласен (видите ли, ОН согласен) меня удочерить! Ненавижу!..

Босая и всхлипывающая (босячка!), я дотащилась до раковины в ванной. Взглянула на себя в зеркало — кошмар! Краше в гроб кладут. Открыла кран до упора — одежду забрызгала! Убавила напор — из крана чуть капает. Что мне, сантехника вызывать?

Платить еще и сантехнику? Нет уж! Обойдусь и плачущим (или брызгающим) краном. Переживу как-нибудь. Чего бы мама там ни говорила, а я выживу! Одна!..

Я вытерла сопли, вымыла лицо, глаза промыла. Краше я не стала. Еще и волосы намокли, и две пряди повисли (как пакля!). Еще я заметила, что с ногтя большого пальца правой руки лак облупился (катастрофа!), и тут (нет бы попозже!) зазвонил дверной звонок! Закон подлости в действии! Хочется ругаться матом долго и грубо!..

Притащился гонец от автора! Нашел время! Небось, стоит там за дверью и репетирует вежливую улыбку. И ноги, небось, вытирает заранее, как это делал мент вонючий. А вот фиг! На сегодня мне гостей хватит! Не фига им, я тоже человек, и я имею право...

На что я имею право, я так и не придумала (не сформулировала внятно, если точнее), но твердо решила по-быстрому произвести ченч и гонца за порог не впускать (не в состоянии я прямо сейчас изображать светскость!). И пусть думает обо мне что угодно. Пусть!..

Как решила, так и поступила — лихой поступью сгоняла в комнату за дискетой, рукавом утерла лицо, дверь открыла и чего-то такое пробубнила, типа, вы — это вы? Приятель автора? Он чего-то там ответил, типа, я — это я, чего-то начал еще говорить, но получил дискету (сунула ему чуть ли не в нос), лишился папки (с синопсисом, такая картонная папка «Для бумаг» на тесемочках), услышал от меня нечто невнятное про мою занятость именно в эти (текущие) минуты (я наврала что-то про телефон, дескать, трубка снята и ждет меня, мол, очень важные переговоры и все такое) и в следующую секунду оглох от хлопка закрывшейся перед ним двери.

Я даже толком не рассмотрела гонца от автора (глаза красные прятала). Вроде бы так себе, ничего дяденька, симпатичный. Примерно того же возраста, что и мой отчим (ненавижу!), или чуть младше, но точно не ровесник мне, молодой хамке. Да, я вела себя с ним по-хамски. Да! Но... У меня есть миллион «но» в свое оправдание...

Оправдываться мы, женщины, умеем (уж чего-чего, а это мы сумеем) в любой ситуации, и все же... Все же час спустя (когда разбитая чашка была уже в мусорке, диван вычищен, с ногтей снят лак, а тело укутано в халатик) я пожалела несчастного дяденьку, перед которым хлопнула дверью. И, чтобы отвлечься от ощутимо болезненных мук совести (а заодно и от прочего самокопания), я быстренько усадила себя, любимую, за ноутбук. Уткнулась носом в свежий синопсис и, слава богу, отвлеклась. Мне стало вдруг до колик интересно, что там дальше случится со Змеем. Как он там в 1996-м?..

Работа — вот универсальное лекарство от всего на свете. А интересная работа — лекарство самое эффективное. Панацея!