Солнечный луч давно уже сполз с этого роскошного ложа, попритихли птицы — видно, разлетелись пернатые по своим делам; легкий ветерок, приятно пахнущий рекой, время от времени колыхал тяжелую ткань балдахина.

Милодора и Аполлон, проведшие эту ночь без сна, но познавшие друг друга и любовь друг к другу, были полны сил и не думали об отдыхе. Они говорили тихонько о том о сем... Вернее, говорила в основном Милодора, а Аполлон любовался ею, наслаждался звуком ее голоса, иногда останавливал ее речь нежным поцелуем.

Милодора рассказывала о своем детстве...

После смерти отца им с матерью пришлось нелегко, и не раз они, обнявшись, лили слезы по прежней жизни, хоть и небогатой, но вполне обеспеченной, с ясным видением завтрашнего дня. Они уже были вдвоем, потому что старшие сестры Милодоры давно умерли. Матери приходилось перебиваться случайными заработками. Но бралась она не за всякую работу: например, стирку не любила; женщина красивая, она всегда пользовалась вниманием мужчин и старалась беречь свои руки (она показывала как-то маленькой Милодоре руки старой прачки и не хотела, чтоб у нее были такие же). Избегала мать Милодоры и других работ, могущих подорвать здоровье и испортить фигуру, поэтому не шла в кухарки и поваренки, в посудомойки и уборщицы, не искала возможности освоить ремесло; пойти в сиделки — не хватило бы терпения. А в экономки и гувернантки ее не приглашали, поскольку ей для того не хватало знаний. Так и удовольствовалась она, не дворянка, не мещанка, то работой сидельца в лавке, то работой расклейщицы афиш, часто исполняла какие-то мелкие поручения, пробовала подвизаться на подмостках театра, однако за неимением таланта больше чем в двух спектаклях не участвовала... А в летнее время в основном торговала зеленью на рынке, был у нее в южном пригороде Петербурга небольшой огород. Бедная женщина не гнушалась и подарками, даже заводила себе время от времени друга, который такие подарки делал; женщина с ужасом думала о тех временах, когда внешность ее поблекнет и когда невозможно будет найти друга, делающего дорогие подарки. Между тем подарки ' эти так помогали свести концы с концами... И кабы не они, могли бы прийти совсем черные дни, в которые одинокой женщине без поддержки, кроме как христовым именем, не прокормиться...

Милодора была девочка покладистая и исполнительная, во всем помогала матери, видела, как нелегко той приходится. Милодора очень ловко расклеивала афишки — получше мамаши,— тонкими быстрыми пальчиками успевала расправить все складочки, пока еще не взялся клей. Милодора и зелень продавала бойчее, зазывала покупателей звонким голоском. Девочка сметливая, она с ходу понимала, при каком мамашином друге ей следует оставаться дома и делать все, чтобы этот друг поскорее ушел, а при каком мамашином друге ей в доме оставаться не надо, но надо погулять, потому что мамаше с этим другом нужно обсудить с глазу на глаз какие-то секреты...

Кое-какое начальное образование Милодора получила случайно.

Несколько лет они с мамашей снимали комнатку в большом каменном доме. Не то чтоб дом этот был доходный, но хозяева, богатые аристократы, сдавали несколько комнат (с основания Петербурга это поощрялось правительством, поскольку в таких комнатах селились тысячи ремесленников и сезонных рабочих-строителей, так необходимых быстро растущей северной столице) — не столько ради статьи доходов, сколько, быть может, отдавая дань веянию времени и моды; аристократ, сдающий комнаты, выглядел как бы более общественно значимым, нежели аристократ не сдающий.

Дом, в котором жили Милодора с матушкой, прежде неоднократно перестраивался внутри, и в нем, кроме капитальных несущих стен, было множество легких деревянных перегородок. Милодоре повезло: как раз в соседней комнате француз- гувернер (небогатый молодой человек) имел обыкновение заниматься с хозяйскими детьми — сытенькими, здоровенькими, всегда нарядно одетыми, ни в чем не знающими отказа, но... слегка туповатыми. Слышимость через стенку была исключительная. И Милодора, естественно, слышала все, что делалось и говорилось в соседней комнате; прошло немного времени, и Милодора начала блистать некоторыми знаниями перед матерью.

Мать, разумная женщина, хлебнувшая лиха и не желавшая дочери такой судьбы, как у нее самоё, когда сообразила что к чему и приметила тягу Милодоры к знаниям, не стала препятствовать такой учебе и даже намеренно не брала дочь с собой на рынок и на расклейку афишек — во всяком случае в те часы, когда хозяйские дети обыкновенно занимались с гувернером.

Милодора была прилежная ученица, и учение ее продвигалось успешно. А однажды случайным образом все открылось гувернеру (Милодора не удержалась и что-то громко подсказала хозяйскому сыну-тугодуму). Гувернер оказался человек последовательный и даже дотошный — не самая худшая - черта для его рода деятельности. Он вызнал у дворника, кто живет там-то и там-то — за той стенкой. И обратил внимание на девочку (а может, и на красавицу мать) и как-то вечером спустя неделю после того случая нанес Милодоре и ее мамаше визит. Испытав знания Милодоры, гувернер был удивлен... С этих пор он стал говорить за стенкой громче, а иногда и захаживал к семейству Степановых в гости...

Спустя несколько лет, когда Милодора вышла замуж, она продолжила образование в доме мужа. Федор Лукич не препятствовал ее учению, если ночные бдения Милодоры не рушили его ближайших (альковных, разумеется) планов. Хотя понемногу ворчал: дескать, образованная женщина — это вызов природе; образованная умная женщина, имеющая на все свое мнение и готовая по всякому поводу пускаться в диспуты, утомляет мужчин; это уж вроде бы и не женщина... Быть может, старик был прав, и глубокое всестороннее образование, тонкий иронический ум — более мужские достоинства, однако и полученное Милодорой «застеночное» образование, и образование последних лет нисколько не повредили ее замечательной женственности. И то верно: разве ум и свет знаний в глазах могут повредить?

Аполлон уже заметил, что Милодора любила рассказывать обо всем обстоятельно, и эта обстоятельность придавала ее монологам повествовательный характер. Аполлон советовал ей совершенствоваться далее в сочинительстве романов и не оставлять сего кропотливого труда на последней странице «Золотой подковы»... Милодора не говорила, а повествовала; должно быть, сочинительство у нее было в крови. А это довольно редкий дар Божий...

Им было так уютно под укрывавшим их от мира балдахином, так волнующе хорошо вдвоем. Город давно уж пробудился, из-за окна слышались то крики извозчиков и перестук колес по мостовой, то приглушенный говор людей, то далекий звон колоколов...

Милодора была так прелестна!.. Она как бы светилась розовым в том рассеянном солнечном свете, что достигал ее. Даже теперь, после близости, она оставалась для Аполлона тайной. Он не знал, любит ли Милодора его, а она не говорила. Он провел ей рукой по щеке — это была тайна; потрогал жесткую на ощупь бровь, потом тоненький носик — и это была тайна; губы, округлый подбородок... Но средоточие тайны было в глазах.

Они вдруг стали насмешливыми.

...Помянув своего покойного супруга, Федора Лукича Шмидта, Милодора задумалась на минуту, и Аполлон заметил, что глаза ее, только что бывшие насмешливыми, вдруг как бы потускнели.

Федор Лукич был глубокий старик и, конечно же, не являл собой образец мужественности. По всей вероятности, не являл он такой образец никогда — с этим согласился бы любой, кто знал его. Но немужественность его образа не мешала ему довольно красноречиво разглагольствовать о женственности образа Милодоры... Он ведь взял ее совсем молоденькой, еще не сложившейся как личность, и выражал теперь свое желание, чтобы Милодора сложилась как утонченная светская дама, с которой не стыдно было бы показаться в высоком обществе (некоторое образование, пожалуй, этому только способствовало бы). Федор Лукич собирался жить вечно...

Старый муж, конечно, не выглядел героем и в постели. Он прекрасно это осознавал и не хотел ничего доказывать Милодоре, он почти не домогался близости с нею. Вообще он предпочитал смотреть, обладать женщиной глазами. И даже не всегда снимал на ночь теплые поярковые сапоги, более напоминающие валенки...

Просьбы, с которыми он обращался к юной супруге, вначале даже пугали ее — лечь так, лечь эдак, согнуть ножку, положить руку сюда... Милодору вообще пугал этот старик; он так злобно вращал глазами, когда ел, — будто волк, у которого кто-то собрался отнять добычу; и говорил при этом о самых безобидных вещах: о том, что китайские зонтики опять входят в моду, или о новом творении архитектуры... Со временем либо фантазии его иссякли, либо он пресытился «видами» обнаженной Милодоры и тихонько мечтал о чем-то новеньком, но он оставил молодую супругу в покое. И она теперь нужна ему была разве что для очень редких выходов в свет и для... согрева в постели-

Выходы в свет Милодору не обременяли. Ей даже нравилось ловить на себе восхищенные взгляды титулованных особ и молодых повес, ей нравились шумные балы с изысканными угощениями и бесконечными светскими разговорами — такими любопытными!.. Она ведь была совсем девочка, и высшее петербургское общество, которое она теперь на дух не переносила, представлялось ей в те годы совершенством ...

А вот делить постель со старым Федором Лукичом Шмидтом — это было на пределе ее сил. С содроганием вспоминала Милодора, какие холодные были у ее супруга коленки. Практически всегда. Ледяные худые костлявые коленки... Ей казалось, что от коленок мужа уже веяло могильным холодом. Это было ужасно!.. Не помогали ни ватные стеганые одеяла, ни наваленные сверху войлоки, ни грелки, ни жаровни, ни помянутые поярковые сапоги. Однажды Милодора даже завела для согрева мужниных коленок собаку. Большую горячую собаку... Федор Лукич не любил собак. И собаки, как подметила Милодора, не любили его. Большая горячая собака ночью больше жалась к Милодоре, нежели к Федору Лукичу, и не выполняла своего назначения. А потом куда-то пропала. Милодора подозревала, что супруг велел дворнику собаку убить...

...С замирающим сладко сердцем Аполлон внимал речам Милодоры. Он, кажется, мог ее слушать вечно... А она рассказывала ему о том, о чем, должно быть, никому еще не говорила, ибо за всю жизнь не было у нее иного сердечного друга. В том окне, через которое лился в жизнь прекрасной Милодоры свет, стоял только Аполлон...