На мост не пускали — что-то там с плашкоутами стряслось, не то дали течь, не то перетерлись канатные соединения — и это не удивительно: можно было поразиться тому, что творилось на реке; воды Невы, влекомые ветром, кажется, потекли вспять, уровень воды был необычайно высок — Аполлон это приметил сразу — вода едва не переливалась через каменные парапеты, грозя затопить ближайшие к берегу улицы.

Несколько полицейских в теплых шинелях и с саблями на боку держали оцепление; видно было, как какие-то работники суетились на середине моста. Люди толпились на набережной, глазели на реку, седую от бурунов и шипящей пены; кучера разворачивали экипажи.

О том, чтобы переправиться на другой берег в лодке, — даже если очень нужно, — нечего было и думать; лодку перевернуло бы сразу же, найдись сумасшедший перевозчик, дерзнувший отчалить от берега; было удивительно еще, как при таком волнении держался на воде мост и как работники, починяющие его, не сваливались в реку.

Полицейские говорили, что на мост никого не пустят при такой погоде, пусть и удастся устранить неисправность; при усиливающемся штормовом ветре мост в любую минуту может сорвать. Полицейские просили горожан разойтись по домам и заняться обыденными делами. Однако люди все равно не расходились: в неистовстве стихии они находили для себя любопытное и одновременно тревожащее зрелище.

Аполлон взирал на полноводную, ставшую вдруг грозной силой реку с досадой. Нева, которую он всегда так любил, возле которой проводил многие часы раздумий, наедине с которой не раз находил душевное успокоение, волны которой будто нашептывали ему прекрасные, совершенные, глубокие мысли, достойные внимания любого мудрейшего из философов, теперь нарушала его планы. Циклопической змеей река перегородила ему дорогу и не пускала... В ожидании, пока стихия не успокоится, можно было бесконечно взглядывать на часы, торопить время. Так могло пройти и два, и три дня... Аполлон не знал, что предпринять...

Ветер то ослабевал на минуту, а то налетал вновь — еще более отчаянным порывом; ветер срывал пену с гребней волн и швырял на берег. Зябкая морось вымочила набережную и фасады ближайших домов. Какой-то мусор плыл по реке... Аполлон пригляделся: это были разбитые доски, бревна, старый потресканный гонт, несколько бочек, — видно, поднявшейся водой выше по течению смыло какие-то постройки; мост со складами на нем — вернее всего...

Очертания зданий на другой стороне реки были как бы размытыми — сумрак сглаживал четкие грани. Тяжкие напластования туч будто придавливали город; тучи сели на крыши и не думали с этих крыш сниматься...

... Вдруг пронзительно закричала какая-то дама. Оживление произошло в толпе.

Аполлон оглянулся.

Кто-то крикнул:

— Смотри! Смотри! Крыса!... Взвизгнули и другие дамы. Один из мужчин подался на голос:

— Где крыса? Где?.. — он так хотел посмотреть, будто в жизни не видел крыс/

— Господа, господа, расходитесь... — голос полицейского потонул в оживленном говоре людей.

— А вон еще одна! — был крик.

— И тут!... Крысы, господа! Откуда крысы?

— Плохой знак, — сделал мудрое замечание некий сухопарый старик. — Крысы бегут из подземелий, как из трюмов тонущего судна.

— Какие тут подземелья? — легкомысленно хохотнул кто-то. — Вы что, сударь?.. Какие трюмы?..

Шумел ветер, шумела река.

— Господа, расходитесь. Мост закрыт...

— Смотрите! Смотрите! — молодой господин, придерживая от порывов ветра цилиндр на голове, показывал в сторону Коллегий.

Все обернулись туда.

Вдоль зданий от самих Коллегий куда-то к центру острова на возвышенность катился живой серый поток. С первого взгляда Аполлон не понял, что за явление увидел. Но при внимательнейшем рассмотрении оказалось, что поток этот не что иное, как тысячи и тысячи, десятки, сотни тысяч перепуганных крыс... Будто подчиняясь воле какого-то своего царька, крысы сбегались отовсюду, сбивались в этот поток и уже двигались дальше в едином направлении. Зверьки выбирались из сточных канав, вылезали через решетки из канализации — из многочисленных подземных труб, выбегали из подворотен, с пронзительным писком выскакивали из подвальных окошек. Масса крыс с каждой минутой все множилась...

Аполлон глазам своим не верил: что в Петербурге, в этом любимом им городе, в этой прекраснейшей из северных столиц прячется под фундаментами и уживается с людьми столь бессчетное число богомерзких тварей.

— О Господи!...

Крысы бежали по тротуару, пугая прохожих, приводя в панический ужас лошадей. Отдельные из крыс выбивались из общего потока, зачем-то пытались вскарабкаться вверх по фундаментам и стенам зданий, но срывались и падали в гущу своих сородичей. Крысы бежали, взбирались друг на друга, перескакивали друг через друга, ссорились и пищали... Что-то жуткое было в этом зрелище: розовые ушки, острые зубки, блестящие черные глазки, отвратительные, похожие на змеиные, хвосты. Но более всего впечатляло именно обилие этих неприятных созданий, и непонятна была причина, заставившая крыс оставить свои привычные убежища и устроить на улице сие грандиозное шествие.

Никто из присутствующих господ и мещан и простого люда уже не глядел на реку, все следили за крысами, поток которых не иссякал; некоторые дамы пребывали в состоянии, близком к обмороку...

Пожилой господин представительного вида громким голосом, — дабы его не заглушали ветер и шум волн, — рассказывал компании других зевак, как ему однажды случилось побывать вблизи известной городской мусорки и наблюдать там примерно такое же скопление крыс; там — на кучах объедков и мусора произошла настоящая битва между крысами и вороньем — кровавая, беспощадная...

Чем — чьей победой — закончилась та битва, пожилому господину досказать не удалось. Повествование его перебили крики:

— Вода! Вода!...

— Господа... пото-о-оп!...

— О-о!...

Тут все увидели, как из подземных труб появилась и стала быстро растекаться по набережной вода — грязно-желтого цвета, зловонная. Напор ее был силен — вода выносила на мостовую какой-то перегнивший мусор и бесчисленные трупики утонувших крыс.

Потом послышались крики с реки...

Это не выдержал ударов волн мост, цепь плашкоутов распалась, части моста сразу увлекло течением; несколько работников упали в воду — они кричали, моля о помощи, но волны уносили их прочь; другие работники по сохранившемуся еще настилу бежали к берегу.

Толпа на набережной с минуту пребывала в оцепенении — до тех пор, пока вода, хлынувшая из подземных труб, не подступила к ней. Люди с криками, толкая друг друга, бросились прочь. Они побежали вслед за крысами, которые, должно быть, лучше знали, где искать спасения. Некоторые из господ, спасая собственную жизнь, выказали не-мало прыти и мало заботились о том, как выглядят со стороны и что о них скажут дамы, коих они беззастенчиво толкали в грязь, коим они наступали на шлейфы и пятки.

Аполлон, верно, более других потрясенный зрелищем разъярившейся стихии, на несколько секунд замешкался — да и не из тех он был людей, что теряют лицо перед страхом смерти, — и видел, как высокая волна, увенчанная шипящим белым гребнем, вдруг переползла через каменный парапет... Волна была — разъяренный зверь... В этом зрелище виделось что-то жуткое; город как бы в мгновение ока уменьшился, сжался, сдался... Волна опрокинула полицейских, стоящих у входа на мост, и потащила их по набережной, поднимая и опуская, ударяя о мостовую, крутя в воронках, переворачивая, оглушая, срывая с них каски... Массы воды, вдруг перевалившие через парапет, издавали сейчас настоящий рев.

Эту первую волну Аполлон встретил грудью. Вода обожгла холодом и мгновенно лишила Аполлона опоры; волна накрыла его, перевернула, и он потерял всякую ориентацию — где верх, где низ, уже не мог бы сказать.

Вода тащила его кубарем, вода шипела и гремела, обдавая тело Аполлона мириадами пузырьков. Страха не было, страх не успел прийти и завладеть сознанием Аполлона; успела прийти мысль: все! это последнее, что Аполлон видит, и больше ничего не будет...

Вода тащила его куда-то, обо что-то ударяя, вода крутила его, будто малую былинку. Аполлон, открыв глаза, пытался ухватиться за что-нибудь, дабы противостоять, суметь выбраться из адского водоворота, но возле него были только такие же несчастные, как и он сам, — мощный поток воды, увлекши их, не отпускал более, и тащил, и кружил, швырял вправо и влево, мял, гнул в дугу, не давая глотнуть воздуха. За грохотом воды не слышно было криков.

В тот момент, когда Аполлон совсем уж распростился с жизнью, он вдруг почувствовал землю под ногами. Волна же, постепенно теряя силу, еще бежала куда-то вперед.

Аполлон поднялся; он обнаружил, что волна, подхватившая его на набережной, протащила его саженей пятьдесят по улице. Рядом с Аполлоном поднимались с земли еще несколько человек; они откашливались и отплевывались; у того молодого господина, какого Аполлон приметил на набережной, нервически дергалась щека, девица, что была с ним, серая от холода, плакала навзрыд.

— Берегись!... — был крик откуда-то сзади.

Аполлон обернулся. И в этот момент его и всех, кто был рядом, накрыла вторая волна — еще более мощная, чем первая. Аполлона перевернуло и ударило плечом оземь, затем со стремительностью пушечного ядра погнало дальше по улице; последнее, что он помнил, — это еще один удар, вероятно, о фундамент какого-то дома; этот удар оглушил Аполлона, и сознание, кажется, покинуло его...

Он пришел в себя, быть может, спустя секунду. Он сидел на мостовой по грудь в воде, прислонившись спиной к какой-то стене. Ни того молодого господина, ни его девушки рядом не было. В двух саженях от Аполлона плавал лицом вниз труп мужчины. В том, что это был труп, Аполлон не сомневался: из страшной раны на голове вытекала кровь. Еще несколько человек поодаль вставали из воды; один стонал, держась за бедро, другой, ругаясь, грозил реке кулаком — словно живому существу, способному понять этот жест... Барахтались в воде с десяток крыс — они пытались вскарабкаться на фундамент, цеплялись коготками за неровности стены, срывались и повторяли попытки бессчетное число раз — они боролись за жизнь.

Аполлон поднялся. И только тут до него, до оглушенного, дошло, что все произошедшее — это наводнение, какие иногда случаются в северной столице, причиняя ей немалый ущерб, и о каких долго потом рассказывают старожилы...

Волны больше не прокатывались по улице, но вода быстро прибывала. Вода с шумом вливалась в подвалы и подъезды, плескалась у стен, подбираясь к окнам первого этажа. Люди — насмерть перепуганные, с перекошенными лицами — глядели в окна на воды Невы, растекающиеся меж домов. Те, кого наводнение застало на улице, торопились укрыться в домах, ломились в наглухо закрытые дворниками двери, бежали дальше, потом, не в силах терпеть ледяную воду, взбирались на ограды, на деревья и фонари, лезли в окна.

Тут и там слышались крики, мольбы о помощи, стук в двери, звон разбитого стекла; случались короткие потасовки — за доску, за фонарь, за удобный сук на дереве... В начале улицы, увидел Аполлон, встряла между зданий груженная лесом барка, несколько человек уже успели вскарабкаться на нее и жались друг к другу, пытаясь согреться.

Не зная, что предпринять, Аполлон стоял с четверть часа на высоком фундаменте одного из зданий, удерживаясь руками за подоконник, и был невольным свидетелем гибели нескольких человек. Какого-то старика прижала к стене и придавила плывущая по улице от здания к зданию карета; лошадь давно захлебнулась в упряжи; кучер сидел на крыше кареты и был бессилен помочь несчастному старику да, как видно, не особенно и стремился к этому. В другом экипаже, тоже влекомом куда-то течением и полузатопленном (из воды выглядывали только верх и узкая полоска окна), бился, не имея сил открыть дверцу, пожилой полный человек, по виду — вельможа, быть может, из придворных; вода довольно быстро протащила карету мимо Аполлона, и тот видел расширенные от ужаса, немного навыкате глаза задыхающегося человека; карета уткнулась в уличный фонарь, ее развернуло как будто специально для того, чтобы Аполлон мог наблюдать момент смерти; Аполлон,не раздумывая, прыгнул в воду, подплыл к карете и пытался помочь открыть дверцу; он дергал за ручку, упирался ногой в кузов, однако заклинившая дверь не открывалась; когда Аполлон в отчаянии дернул ручку посильнее, та попросту оторвалась; спустя минуту агонии задохнувшийся вельможа погрузился в воду, и Аполлону были видны только его покатые круглые плечи и лысый затылок; карета, ставшая катафалком, сдвинулась с места и медленно поплыла прочь... Двухэтажный дом напротив — старый, еще мазанкового типа,— подмытый водой, обрушился, погребая под собой и жильцов, и тех, кто по капризу злосчастной судьбы оказался в этот роковой миг рядом...

От всего этого, происходящего наяву, а не в кошмарном сне, можно было лишиться рассудка — и не только человеку впечатлительному.

Но более всего потряс Аполлона вид мертвых детей, коих течение проносило мимо него, — мальчика и девочки. Просто подавляла мысль, что уже ничем нельзя помочь им; оставалось только обращаться с мольбами к Богу, чтобы он более не допускал столь страшных жертв...

Дети, ах, дети!... Они только начали жить, и мир, по существу, только сверкнул для них светом во мраке бесконечного небытия. И тут такая беда!... Как будто родились они, безгрешные, чистые, для того только, чтобы в ужасных мучениях умереть, утонуть во младенчестве...

Скорбный ком подступал к горлу, душил Аполлона. Болезненно сжималось сердце. Аполлон припомнил слова проповеди, слышанной не так давно в церкви, слова о том, что Бог слышит невинных и кающихся; о ком это сказано, если не о детях и стариках?.. Дети — невинны, старики — каются... Но именно дети и старики слабы и более других нуждаются в помощи. Между тем можно было не сомневаться, что в это наводнение найдут смерть в большинстве дети и старики...

А пронизывающий западный ветер гнал в русло Невы все новые воды. Река заливала улицу за улицей. Для перенаселенного города, в коем использовался под жилье почти каждый подвал (подвалы и чердаки — самое дешевое жилье для пришлых из всех губерний сезонных рабочих, для малоимущих и многодетных), это была катастрофа. Аполлон уже видел несколько смертей, а их, без сомнения, будет сотни и сотни — слишком уж неожиданно река вышла из берегов, слишком уж быстро вода растекалась по улицам, не давая горожанам опомниться-Подумав об этом, Аполлон сразу вспомнил про подвал дома Шмидтов, про сапожника Захара, про слабую здоровьем девочку Настю. Вспомнил он и о том, что сапожник Захар, уходя к будке, имел обыкновение запирать свое жилище. Мысль о той опасности, какой сейчас подвергалась Настя, обожгла сознание Аполлона. Он опять бросился в воду и поплыл по улице вверх; благо течение помогало ему. В том месте, где Аполлон начал свое отчаянное путешествие, вода была столь высока, что уже заливала окна первых этажей. Лопались стекла; воды с шумом врывались внутрь домов, круша там все и переворачивая... Заполнив доступное пространство внутри домов, вода выносила наружу мелкие предметы...

Аполлон плыл по улице, стараясь держаться подальше от стен, каждая из которых могла обрушиться, с которых большими кусками спадала штукатурка... И поступал он очень правильно: он видел уже не менее трех домов, которые обрушились и представляли из себя безобразные руины; немногочисленные жильцы, коим посчастливилось уцелеть, — жалкие, перепуганные, полураздетые на студеном ветру, сидели на развалинах и взывали о помощи... Жильцы других домов выглядывали из окон второго и третьего этажей, многие взобрались на крыши и что-то кричали Аполлону сверху, должно быть, подсказывали, как вернее выбраться из воды. Но он продолжал плыть, едва не теряя сознание от холода. Ему попалась вязанка дров, и он толкал ее перед собой, использовал, когда нужно было передохнуть...

Но все-таки продвигался Аполлон медленно; даже в тех местах, где он доставал ногами мостовой, движение его не ускорялось; скорбные мысли, что помощь его запоздает, не оставляли Аполлона.

— Наконец он увидел дом Шмидтов.

Улицу сейчас трудно было узнать, она вся была залита водой и представляла из себя сплошной канал, уходящий в бесконечность, в невидимую даль. Поверхность этого «канала» почти сплошь была покрыта мусором — опилками, стружками, кусочками древесной коры, перьями, обрывками бумаги и еще Бог знает чем. Тут и там встречались деревянные предметы, вынесенные течением из домов, книги. На секунду взор Аполлона остановился на иконе, которую волнами прибило к чугунной ограде одного из домов. Это была икона Николая Угодника. Памятуя о том, что святой сей помогает несчастным, терпящим бедствие на воде, можно сказать, что икона здесь была как раз к месту.

Какой-то бородатый мужик плыл навстречу Аполлону в лодке. Аполлон обрадовался, помахал ему рукой, позвал его. Мужик оглянулся, бросил на Аполлона равнодушный взгляд и... проплыл мимо, при этом едва не зацепив Аполлона веслом... Мужик вылавливал из воды предметы, какие могли сгодиться ему в хозяйстве, и вновь брался за весла. Икону святого он тоже подобрал.

Оставив вязанку дров, Аполлон поплыл скорее.

Улица здесь несколько поднималась. Но поднимался и уровень воды — все еще чувствовалось течение. Можно было не сомневаться, что через какие-нибудь полчаса и здесь зальет первые этажи. Через окна было видно, как суетились в домах люди, как перетаскивали свой скарб повыше.

Наконец Аполлон почувствовал под ногами землю, — поэтому смог двигаться быстрее, а уже к дому он подходил по грудь в воде...

Еще издали он заметил, что частично обрушился фасад здания: зияла обширная дыра, захватывающая одну из комнат на втором этаже и лакейскую на первом; вокруг дыры облетела штукатурка, обнажилась кладка из красного кирпича, весьма похожая сейчас на кровавую рану; заметно пострадал портал, расположенный ниже и чуть левее этой дыры. На площадке крыльца высились груды кирпичей и куски штукатурки; вода уже подступала к верхним ступенькам и готова была вот-вот ворваться в переднюю. Обвалилась штукатурка и с торца здания, и по его углам; здание, когда-то прочное, не выдерживало натиска подступившей воды. Аполлону показалось, что внутри дома потрескивают, стонут деревянные перекрытия, ему послышался приглушенный шум, — будто что-то в здании рушилось... Аполлон приостановился, прислушался... Нет, не показалось... Из дома действительно доносились треск и какое-то гудение...

Распахнув чугунную калитку, Аполлон поспешил к крыльцу.

Он выбрался наконец из воды, но на порывистом ветру ему стало еще холоднее. Впрочем не было времени думать о холоде, следовало торопиться, ибо шум в доме теперь слышался слишком явно—и это был очень дурной признак. Не исключено, что в любой момент этот старый дом мог рухнуть, и где-то, не иначе, рушился уже.

На крыльце Аполлон невольно остановился: он увидел, что из-под обломков обрушившейся стены выглядывают чьи-то ноги. Он узнал сапоги Антипа, дворника. Аполлон кинулся разбрасывать куски штукатурки и битый кирпич, но вскоре понял, что действия его бесполезны, — Антип давно был мертв. А в доме вдруг перестали рушиться перекрытия, и в наступившей тишине Аполлон услышал слабый стук, и был крик. Не мудрено было узнать голос Насти.

Аполлон ринулся в дом.

— Настя!... Сейчас!...

Как раз в это время уровень воды поднялся настолько, что последняя, покрыв крыльцо, хлынула вслед за Аполлоном в переднюю. С тихим шипением растекалась она по полу, натыкаясь на предметы меблировки, на ковер, напольные вазы, стоящие по углам; длинными быстрыми языками покрывала все новые и новые пространства и будто стремилась ухватить бегущего Аполлона за пятки... Злым бурлящим потоком вода низверглась за ним вниз по лестнице — в подвал.

Настя, услышав, что кто-то спешит ей на помощь, принялась стучать сильнее. Аполлон бежал, едва касаясь ногами ступеней. Брызги разлетались на стороны.

— Я иду, Настя!...

Внизу в подвале уже стояла вода — та вода, что нашла себе путь через подвальные окна. Уровень здесь был немногим выше середины двери, но он повышался на глазах; Аполлон слышал: по ту сторону двери шумел настоящий водопад.

Настя кричала:

— Откройте! Откройте же!... Выпустите меня! Кто-нибудь... — и стучала в дверь.

Аполлон прыгнул в воду, которой ему здесь было по пояс.

— Настя! Это я... Потерпи немного. Я открою дверь...

— Палон Данилыч! Родненький... — заплакала девочка. — Что это? Откуда столько воды?..

Аполлон нащупал в полумраке подвала ручку двери и потянул на себя. Он в эту минуту возносил к Небесам молитву, чтобы ручка не оторвалась, как это случилось давеча с ручкой на дверце кареты. Однако ручка здесь была мощная — литая бронзовая скоба, — как впрочем и мощная была дверь. Аполлон будто и не прикладывал усилий — дверь даже не шелохнулась.

— Скорее, скорей, Палон Данилыч! — торопила Настя. — Вода так и льет. Я утону... О Господи!... Где папаша? Зачем он всегда запирает меня?..

— Это наводнение, Настя, — только и сказал Аполлон.

— Найдите папашу. Вам не открыть... дверь... холодно... — девочка кричала еще что-то, но разобрать слов за шумом было невозможно.

Дверь казалась совершенно неприступной; замок был — врезной, а в карманах Аполлона — ничего похожего на ключ, ни даже обычного гвоздя, коим можно было бы попробовать поковыряться в замке.

Аполлон в отчаянии огляделся...

Полумрак, голые стены с облупившейся во многих местах штукатуркой, деревянный ящик, плавающий в воде... А вода потоком лилась Аполлону на плечи и примерно минут через пять должна была полностью залить подвал... Для Насти это означало бы верную смерть.

— Настя, потерпи... Я сейчас...

Аполлон, одолевая мощное течение, двинулся назад — к лестнице. И скоро уже был наверху в передней. Вода к этому времени хозяйски распахнула входные двери и вползала в дом широким уверенным потоком. Аполлон вспомнил, что у дворника Антипа была возле лакейской маленькая каморка, в которой он держал кое-какие инструменты. К этой-то каморке Аполлон сейчас и устремился... Слава Богу, она оказалась не заперта...

Лопаты, веники и метлы Аполлон отшвырнул в сторону. Он искал топор, но не находил; под руки все попадались то совки, то пустые мешки, то плетенные из лыка коробки...

Со все более возрастающей тревогой за Настю стучало в груди сердце; шумела и клокотала за спиной вода; наверху в доме что-то скрипело и падало... В какой-то момент Аполлону послышалось, будто кто-то пробежал у него сзади. Он невольно оглянулся: кроме него самого, в помещении никого не было...

И вот рука наткнулась на что-то напоминающее на ощупь рукоять топора. Аполлон с замирающим сердцем вытащил этот предмет из кучи намокшей ветоши. Это оказалась небольшая кирка — вроде той, какой артельщики-строители обкалывают камни и кирпичи.

Не теряя более времени, Аполлон побежал обратно в подвал. Тучи брызг разлетались из-под его ног...

С ужасом он увидел, как высоко поднялся в подвале уровень воды за короткое время его отсутствия. Только притолока и две пяди двери были видны над водой. И к двери уже нужно было плыть, а не идти.

С той стороны раздавались слабые глухие удары — оно и понятно, откуда у болезненной девочки силы!... К тому же в воде невозможно ударить сильно.

— Настя! Сейчас... сейчас...

— Помогите!... Ради Бога!... Помогите!... Настя от страха едва не лишалась рассудка; крики ее прерывались рыданиями и кашлем; не иначе с той стороны двери уровень воды был выше, и девочка уже наглоталась воды.

Подплыв к двери, Аполлон ударил по ней сверху киркой; вода смягчила удар и удалось отбить только малую щепку.

Тогда Аполлон вдохнул побольше воздуха и нырнул. Одной рукой он ухватился за ручку двери, другой попытался ввести лезвие кирки в щель между дверью и косяком — как раз на уровне замка. Это ему удалось, хотя лезвие вошло и не очень глубоко. Аполлон нажал на рукоятку, дверь слегка подалась к противоположному косяку, однако не открылась. Аполлон нажал сильнее, и кирка сорвалась, оторвав от края двери длинную щепу.

Поднявшись на несколько секунд к поверхности и глотнув воздуха, Аполлон повторил попытку.

На этот раз ему удалось всадить лезвие кирки поглубже в щель; он даже слышал, как лязгнуло лезвие о язык замка. Аполлон посильнее нажал на рукоять, дверь опять сдвинулась, но, когда Аполлон еще усилил нажим, рукоять кирки предательски сломалась у самого обушка...

Аполлон вынырнул и дышал широко раскрытым ртом. Вода все прибывала. Настя уже не стучала в дверь.

— Настя!... — Аполлон в ожидании замер, перестал дышать.

— Я думала, вы ушли... — голос девочки был на удивление спокоен.

— Как я могу, Настя! Что ты говоришь!... Подожди, я попробую еще... Я не брошу тебя, Настя...— Страшно... — сказала девочка. — Я, кажется, умру...

Он опять нырнул. Он не знал, как помочь сейчас, когда сломалась рукоять кирки. Искать еще какой-то инструмент у него не оставалось запаса времени. Аполлон был в отчаянии. И в отчаянии он схватился за ручку двери, уперся ногами в косяк и рванул что было сил... Даже в воде Аполлон услышал, как пронзительно скрипнул замок, как что-то хрустнуло в механизме, и... дверь поддалась.

Сердце Аполлона ликовало... Когда он снова поднялся к поверхности, то обнаружил возле себя Настю. Девочка плавала смешно — по-собачьи; она была бледна, но улыбка надежды уже озаряла лицо.

— Потерпи, мы выберемся... Держись за меня...

Настя кивнула и ухватилась за полу его сюртука. Так они доплыли до лестницы, которая напоминала сейчас пороги на какой-нибудь большой реке.

Подхватив девочку на руки, преодолевая напор воды, Аполлон выбрался из подвала.

Между тем наводнение все набирало силу. Поток воды, распахнувший входные двери, устремлялся по коридорам в комнаты, тащил в дом всякий мусор: листву, мокрую солому, конский навоз... Аполлон бросил взгляд на улицу: вся она представляла сейчас из себя грязную реку; первые этажи домов были затоплены, над водой торчали голые ветви деревьев и острые навершия чугунной ограды... А на раздумья не оставалось времени: где-то вверху еще что-то рухнуло, потолок над головой Аполлона и Насти так и заходил ходуном; вот-вот могли обрушиться стены... Выбираться из дома вплавь — Аполлону это было по силам, но не Насте. Девочка от холода дрожала всем телом, у нее стучали зубы. А лодки с веслами в доме Милодоры, понятно, не было.

И тут Аполлон вспомнил про большой стол в лакейской.

Дом Шмидтов знавал и лучшие времена, и в иные годы здесь была весьма многочисленная прислуга, которая, должно быть, рассаживалась за этим столом всякий раз на трапезу, — всем хватало места...

Толкнув ногой дверь, Аполлон вбежал с Настей в лакейскую. Стол, который ему был нужен, вода отнесла в угол комнаты. Это был добротный стол, сколоченный из толстых сосновых досок длиной не менее пяти аршин. Аполлон перевернул стол вверх ножками и посадил на него Настю. Стол вполне уверенно выдерживал вес этой худенькой девочки.

Аполлон толкал стол перед собой, а сам шел в воде сзади.

— Прекрасно, прекрасно... Мы выберемся теперь...

Лакейскую они покинули вовремя, ибо едва, вышли из дверей, как потолок в этой комнате обрушился. Волна ударила Аполлону в спину, волна как бы выталкивала его из дома, готового рухнуть каждую секунду. А у Аполлона как будто не было более причин мешкать; он, правда, вспомнил про свой философский труд и про некоторые неопубликованные переводы, над коими работал многие месяцы... Но оставить сейчас посреди этого бедствия Настю, рискуя самому оказаться погребенным под развалинами... Нет, бежать наверх, к себе не было никакой возможности.

В доме опять что-то обрушилось, и если у Аполлона до этих пор и были какие-то сомнения, то теперь они улетучились. Преодолевая течение, Аполлон вытолкнул стол в парадные двери и сам последовал за ним.

Настя, увидевшая на улице наводнение во всей силе, увидевшая, как пострадали многие дома, поразилась. Она озиралась вокруг и только пришептывала:

— Господи... Господи... Какая беда!...

Уровень воды уже был столь высок, что наружу торчали лишь верхушки чугунной ограды и чугунные же столбы с навершиями в виде шишек. Сойдя с крыльца, Аполлон вынужден был плыть. И он плыл и толкал перед собой стол, выводил его на улицу, подальше от дома, стены которого могли вот-вот рухнуть.

Настя смотрела на Аполлона с сочувствием:

— Бедненький, бедненький, Палон Данилыч! Вам так холодно!...

Теперь, когда опасность, кажется, была позади, Аполлон, действительно, почувствовал нестерпимый холод. Он припомнил, что находится в ледяной воде уже около двух часов... Он вдруг ощутил, что холод — лютый холод — овладел всем его существом; холод как будто принялся заключать его руки и ноги в оковы... Аполлон внезапно осознал, что, скованный холодом или судорогой, не может плыть, а может только удерживаться кончиками пальцев за край стола. И тогда Аполлон испугался...

Он подумал, что согреться хоть на несколько минут — этого было бы достаточно. Плыть к дому напротив, через улицу — не было сил; к тому же Аполлон не имел уверенности, что и этот дом не начнет вдруг рушиться. Под самым боком была ограда — только руку протяни; а столбы с навершиями... — на один из таких столбов вполне можно было взобраться... Что Аполлон и сделал: он уселся на навершие-шишку и сидел так несколько минут, придерживая стол ногой и пытаясь согреться, — если последнее вообще возможно в мокрой насквозь одежде. Аполлон так продрог, что не мог сказать и слова...

Чем бы все дело закончилось для Аполлона, неизвестно, если бы со стороны не пришла помощь...

В перспективе улицы вдруг появилась лодка. Человек, сидящий на веслах, греб изо всех сил и, ежеминутно поворачивая голову, выверял направление; опытное око легко определило бы, что человек этот не слишком большой мастер обращаться с веслами; лодка «рыскала» то вправо, то влево, гневливо взвизгивали несмазанные уключины, а лопасти весел временами хлопали по воде, поднимая тучи брызг...

Появление лодки Аполлон лишь отметил, но никаких надежд на нее не возлагал, поскольку считал, что в лодке возвращается тот бесчестный и подлый мужик, что ищет обогащения на всеобщем бедствии. Зато Настя вдруг пришла в необыкновенное оживление:

— Это же папаша плывет... Смотрите!... Девочка вскочила на ноги, едва не опрокинувшись в воду, замахала рукой и закричала:

— Эй, эй!... Мы здесь!...

Человек на веслах перестал грести и опять оглянулся.

Аполлон теперь рассмотрел его: да, это был сапожник Захар, отец Насти. Аполлон тоже крикнул бы что-нибудь Захару, но не мог: не то от холода, не то от радости спазм свел мышцы горла.

Не подобрать слов, способных в полной мере отразить радость Захара при виде спасенной дочери, ведь он не чаял вообще увидеть ее среди живых. Слезы текли по щекам Захара, и он бесконечно укорял и бранил себя, что запер в этот злосчастный день дверь своего жилища; не стесняясь этих слез, Захар благодарил «молодого барина» за его благородный поступок, и, если бы не явная вероятность опрокинуть лодку, Захар бросился бы Аполлону в ноги и целовал бы их — и то, наверное, не излил бы всей благодарности.

За этим бурным проявлением чувств все трое не могли слышать, что некий человек призывает их на помощь. Кабы они обернулись, то увидели бы поручика Карнизова, стоящего по пояс в воде в дверях дома и машущего рукой...

Поручик, отчаявшись докричаться, вернулся в переднюю и ударил в колокол — корабельная рында оказалась сейчас весьма кстати, как, пожалуй, никогда прежде. Тягучий и продолжительный звон колокола понесся над водой... Аполлон, Захар и Настя оглянулись.

Захар, увидев Карнизова, в растерянности потер небритый подбородок:

— Вот, дьявол!... А он что тут делает?..

Никто ему не ответил.

А поручик еще раз — громче и требовательнее — ударил в колокол. Видя, что Захар повернул лодку к нему, Карнизов сделал вперед несколько шагов. Он теперь стоял по грудь в воде и поднимал над собой парусиновый мешок, заполненный чем-то до половины, и клетку с мокрым нахохлившимся Карлушей. Карнизов ждал; он был бледен и вымучивал из себя некое подобие улыбки.

Уже через минуту поручик сидел в лодке — Аполлон и Настя перешли на нос лодки, уступив Карнизову корму. Как бы плохо ни относились к поручику Аполлон и Захар с Настей, оставить его без помощи и тем самым взять грех на душу они немогли. Карнизов не сказал им ни слова, только кивнул в знак благодарности и сразу принялся снимать сапоги, чтобы вылить из них воду.

Тут Аполлон и припомнил, что среди прислуги немало говорилось в свое время о сапогах Карнизова, кои тот берег и любил, кои чистил по пять раз на дню и коих якобы никогда не снимал, а когда все же снял однажды, полагая, что остался один в комнате, то подглядел кто-то, что скрывались у поручика под сапогами ноги козла с отвратительными полуприкрытыми длинной шерстью копытами... И вот представился случай Аполлону самому убедиться: правду ли сказывали или возводили на поручика напраслину.

Впрочем не только Аполлон с интересом смотрел, как разувается поручик, — Захар косился, побелел, словно полотно...

Карнизов же снял сапоги, сбросил на дно лодки мокрые портянки, и Аполлон с Захаром увидели, что у поручика самые обыкновенные ноги — в меру волосатые, в меру кривоватые (явно не благородная кровь!), с желтыми неровно остриженными ногтями.

Захар вздохнул с облегчением и взялся за весла. Когда поручик доставал из мешка сухие портянки, Аполлон заметил в мешке несколько толстых пачек ассигнаций крупного достоинства. Карнизов, оглянувшись на Аполлона, быстро прикрыл деньги какой-то тряпицей и завязал горловину мешка бечевой.

Распорядился:

— Давай-ка, Захар, налегай на весла...

И тут Карлуша, все это время нахохленно, но смирно, сидевший в клетке, пришел в движение. Он стал переминаться с лапки на лапку и, будто заводной, крутить в разные стороны головой; потом внимание его чем-то привлек Аполлон; Карлуша, склонив голову набок, презрительно и даже как бы надменно уставился на Аполлона, смотрел так с минуту, затем встрепенулся, отряхнулся, хлопнул крыльями и хрипло угрожающе прокричал:

— Кх-кх-кар-кар-р!... Гортанно, раскатисто, жутко...

И как будто только этого недоброго крика, словно какого-то сигнала, недоставало всем силам зла, сосредоточившимся где-нибудь поблизости: последняя опора — скорее всего одна из важных несущих стен — в доме Милодоры Шмидт не выдержала разрушительного действия воды, и дом начал оседать — с оглушительным грохотом, с тучами пыли, поднимающимися над развалинами...

Сначала обрушился высокий купол зала, потом вдруг фасад, как стенка карточного домика, отделился от всего здания и повалился вперед, на улицу, затопленную водой... Образовавшейся волной едва не перевернуло лодку.

Все комнаты дома — с меблировкой, с драпировкой и обоями, со всякой утварью — стали видны снаружи. Трескались стены, проваливались полы, толстые балки переламывались, словноспички, ветер гулял по открывшимся комнатам и коридорам, со звоном сыпались из окон осколки стекла...

Все, кто сидел в лодке, будто завороженные, наблюдали за этим крушением. Был страх, но к страху примешивалось еще что-то, похожее на восторг, на чувство преклонения перед мощью разрушительных сил, — слишком уж внушительным было зрелище. Вероятно, с таким же (но значительно превосходящим по силе) смешанным чувством взирали жители древних Помпеев на извержение Везувия. Увы, разрушение впечатляет человеческую натуру много сильнее, чем созидание; смерть страшит более, чем радует рождение...

Аполлон смотрел, как рушится дом, в коем он жил, в коем на краткий миг обрел счастье, в коем много работал, отмеченный вдохновением, в коем лелеял прекрасные мечты... И вот это все уходило, будто рок подводил черту под этапом жизни Аполлона — да и не одного его. Что было прежде, уже не вернешь, как не войдешь в одну реку дважды; что будет после, тебе знать не дано, и не подскажет ни одна сомнамбула, даже за самые большие деньги... Там, среди этого хаоса, среди камня и кирпича, пришедших в движение и, подобно мельничным жерновам, перетирающим все и вся, гибнет твой ученый труд, предмет, к коему ты приложил столько сил, с коим связывал столько чаяний, философский камень, который, кажется, держал уже в руках, выскользнул... гибнут твои любимые книги, кои просвещали и вдохновляли, кои грели душу. Аполлон на секунду прикрыл глаза... Но с этим домом гибнет и дурное; не случайно ведь дом начал рушиться с купольного зала — как с средоточия зла. Хорошее гибнет вместе с дурным, что здесь накопилось. Но по большому счету дом гибнет в своем худшем выражении. Хорошее — это необходимая жертва, хоть и слишком дорогая...

Аполлон открыл глаза и посмотрел вдаль улицы, залитой сейчас водой. Дома стояли плотно, один к одному... И Аполлон был сейчас уверен, что на месте разрушенного в скором времени поднимется новый дом — еще более красивый и совершенный, и в нем не окажется места дурному, только прекрасное, доброе и гармоничное будет процветать в нем. Под ангельским крылом красавицы-хозяйки здесь поселятся науки и искусства, живые ремесла — ковчежцы высокого мастерства, — здесь поселятся неспешная мудрость, порядочность, красота, душевная простота, милосердие, любовь... Дом поднимется, он не может погибнуть до конца, ибо это именно о нем сказано в Святом Евангелие, что был основан он на камне... Дом, что рухнул сейчас, потому что не мог не рухнуть, возродится, как птица Феникс возрождается из пепла, и будет стоять пятьсот лет, как живет пятьсот лет прекрасная червонно-золотая легендарная птица. А что станет с Домом после, то... Впрочем... будет день — будет и пища... Человеку не дано знать, что будет даже завтра; куда уж ему заглядывать на половину тысячелетия вперед!...