Однажды осенней ночью мне с приятелем пришлось дожидаться поезда на глухой степной станции.

Стояла черная, беспросветная ночь. Со степи дул ровный холодный ветер, порой приносивший откуда-то капли дождя. Было холодно, но мы предпочитали холод запаху скипидара и красок только что отремонтированного здания.

Станционная платформа, хотя слабо, но все-таки освещалась несколькими стенными фонарями и была пустынна, как степь. Поэтому, когда на ней появилось живое существо, то мы сразу обратили на него внимание.

Это был большой черный пес, гладкой шерсти, из тех, что называют «надворными советниками».

Побродив по платформе и исследовав ее носом, пес медленно подошел к нам, спокойно сел в двух шагах от нас и стал глядеть на пас фосфорическими, светящимися в темноте глазами.

Мы о чем-то оживленно разговаривали в этот момент, и мой приятель сначала не заметил собаки, когда же увидел ее, то в каком-то странном испуге воскликнул:

— Это что такое?

— Обыкновенная собака, — отвечал я. — Что вас так волнует?

— Откуда она взялась?

— А кто ее знает?..

— Пшел! — обрушился он на пса.

— Зачем вы его гоните? — спросил я. — Чем она мешает?

— Нет, я не могу… — отвечал он и стал искать на земле, чем бы запустить в собаку. Она поняла его намерение и отошла в сторону и исчезла в темноте.

— Почему вы так ополчились на бедного пса? — поинтересовался я.

— Я не могу видеть черных собак, да еще таких больших, и особенно когда они сидят и смотрят на меня. Мои нервы не выдерживают. Со мной в юности была одна история, и после этого я не могу видеть их: на меня нападает страх.

Представлялся прекрасный случай скоротать время за слушанием истории, которая обещала быть занимательной, и я попросил приятеля поделиться со мной его воспоминаниями.

— Это было в Волынской губернии, — начал он, — давно… Мне шел тогда семнадцатый или восемнадцатый год. Отец мой служил управляющим огромного лесного имения одного польского магната. Как велики были эти лесные угодья — видно из того, что для того, чтобы добраться до нашего жилища, расположенного при старом лесопильном заводе, среди имения, надо было проехать лесом тридцать верст. Лесопильный завод в то время, к которому относится мой рассказ, уже не работал, и заброшенные постройки его производили унылое, мрачное впечатление. Мы жили в огромном каменном доме при лесопильном заводе, занимая только незначительную часть его, вместе с конторой отца, остальная же часть дома была заколочена и стояла пустая.

Кроме нас, в этом имении жило несколько человек прислуги и сторожей. Это было все население нашего местечка, как мы шутя называли завод. Кругом же стоял вековой лес, и ненастными осенними ночами он страшно шумел, в его вершинах разыгрывались дикие лесные симфонии.

В одну из таких, вот как сейчас, осенних ночей мы с отцом возвращались из города. Хотя путь в лесу пролегал по довольно широкой просеке, дороги почти не было видно, и если мы все-таки довольно быстро подвигались на четверике наших добрых коней, то единственно потому, что и они, и кучер отлично знали дорогу.

Устав за день, я задремал в экипаже, отец же сидел с ружьем в руках и внимательно вглядывался в темноту. В наших местах появилась разбойничья шайка, которая каждый день грабила проезжих то здесь, то там, это и заставляло отца быть настороже.

Не помню, сколько времени ехали мы; вдруг я проснулся от толчка и в тот момент я понял, что мы стоим, и увидел, как отец, спустив ногу с подножки, припал к левому боку козел, и в тот же момент грянул выстрел, а затем отец перебросился на другую сторону козел — и снова грохнул выстрел, а затем они оба с кучером дико вскрикнули на лошадей, над нашими головами засвистел длинный бич, лошади захрапели, поднялись на дыбы и, как будто прыгая через что-то, рванули экипаж и понесли… Вокруг нас вспыхнуло несколько красно-синих огоньков, загремели выстрелы, раздался резкий свист — и все смолкло…

Все это произошло в течение нескольких мгновений, и я вполне пришел в себя лишь тогда, когда мы бешено летели по лесной дороге, рискуя каждую минуту сломать экипаж на рытвинах пли выскочить на землю при ударе колеса о деревянный корень. И только когда мы были уже заведомо вдали от всякой опасности, отец велел остановить лошадей и осмотреться.

Все оказалось в порядке. Взмыленные кони тяжело дышали, в испуге жались друг к другу и пряли ушами. Надо было дать им немного вздохнуть. И потому с четверть часа мы простояли, а затем тронулись в дальнейший путь и уж без всяких приключений добрались до дома.

Когда мы подъезжали к домовому крыльцу, около экипажа вдруг появился огромный черный пес из ублюдков- догов.

Таинственное появление этой собаки в такое время и в таком глухом месте вызвало немалое наше удивление и даже некоторый суеверный страх. Но пес так ласково вилял хвостом и так добродушно смотрел на нас, что отец, решив, что, вероятно, он отбился от хозяина и заблудился, решил его приютить и впустить в комнаты.

Пес преспокойно прошел в отворенную ему дверь, по общей собачьей привычке обошел все новое для него помещение, обнюхал все углы нашей квартиры и преспокойно улегся у печки, положив морду на вытянутые лапы. При этом он не спускал с нас своих желтых глаз и, если кто-нибудь взглядывал на него, то приветливо хлопал своим сильным, толстым хвостом по полу.

— Откуда он мог взяться? — продолжал недоумевать отец. — Если бы он увязался за нами из города, мы заметили бы его раньше. Попасть сюда с хозяином и заблудиться — он не мог, потому что тут нет иного пути, как только на наш завод, а к нам, как мне сказали наши люди, сегодня никто не приезжал, и собаки этой они днем не видали. Положительно, какой-то таинственный пес, но очень симпатичный. Надо его покормить…

И он велел дать псу поесть. Пес с аппетитом съел целую чашку молока с черным хлебом, но ел без всякой жадности, что вовсе не свидетельствовало о том, что он блуждал по лесу без хозяина.

И мы снова стали строить на его счет всякие догадки, но, наконец, это надоело — и мы легли спать.

Проснулись мы от резкого холода в комнатах в тотчас все заметили, что входная дверь, запертая с ночи на большой крюк, открыта. Собаки в комнате не было. Этот случай вызвал в вас большое удивление, но, не допуская мысли, чтобы пес мог поднять крючок, мы решили, что просто забыли с вечера запереть дверь, а утром пес толкнулся в нее, распахнул и вышел.

Целый день его не было видно, но с наступлением ночи он появился снова и дал о себе знать, скребясь в двери. Мы пустили его и накормили и, ложась спать, уже посмотрели дверь вдвоем и, кроме крюка, заперли ее еще и на железную задвижку, — замок в двери был испорчен и не действовал.

Утром дверь оказалась запертой и пес на своем месте, около печки, и это обстоятельство окончательно утвердило меня в мысли, что виновником происшествия с дверью были мы сами.

Прошло несколько дней. При этом мы обратили внимание на то, что он совершенно не лает, и даже прозвали его немым. Он быстро освоился с этой кличкой и шел на нее, ласково вилял хвостом.

— Верно, он оттого молчит, — решил отец, — что еще не чувствует себя дома.

Прошло еще несколько дней. Отец стал собираться снова в город, где жили мать и мои сестры, которые учились.

Рано утром он уехал, и я остался один с кухаркой, работником Карпушкой и сторожем.

По отъезде отца, от нечего делать, я пошел навестить наших лесников, живших в лесных казармах верстах в двух от завода.

«Немой» увязался за мной. Пробыв там несколько часов, я вернулся домой и, когда уже брался за ручку входной двери, заметил, что пес вдруг куда-то исчез. Я стал звать его, но он не появлялся. Однако, когда стало темнеть, он пришел домой, очень неохотно, против обыкновения, поел и не пошел на свое место, а сел против меня и стал смотреть на меня, не мигая, своими янтарными глазами, лишь изредка шевеля левой бровью, на которой торчало несколько длинных жестких волос. Когда я переходил с места на место, он следовал за мной, снова усаживался против меня и продолжал смотреть на меня своими желтыми глазами.

Сначала это меня только раздражало, а затем, под влиянием его взгляда, в мою душу начал прокрадываться суеверный страх.

Я стал гнать пса, он отходил куда-нибудь в угол, но продолжал и оттуда глядеть на меня. Попробовал я запереть его в другую комнату, но он с такой силой стал скрестись в дверь, что весь дом заходил ходуном. Хотел выгнать его на двор — он уперся и не пошел.

Часов в десять вечера пришла кухарка, постелила мне постель и, пожелав спокойной ночи, ушла к себе на кухню, расположенную через двор от главного дома. Уходя, она сказала мне:

— Приходил Абрам (наш сторож) и просил Карпушку идти с ним в обход, а то ему одному сегодня вдруг боязно стало. Теперь и мне одной страшно, всю ночь спать не буду…

Это сообщение подействовало на меня не совсем приятно: непонятный страх Абрама, никогда ничего не боявшегося, как будто передался и мне, а тут еще «Немой» сидел и пялил на меня глаза, словно сыч. И потому прежде, чем ложиться спать, я внимательно осмотрел свое ружье и положил на ночной столик лядунку с порохом и пулями.

Но скоро мной овладело такое беспокойство, что я оставил всякую мысль о сне и, открыв какую-то книгу, сел к столу. Глаза бегали по страничкам, но я не понимал прочитанного, ибо непонятное беспокойство вдруг овладело мной и страх мой перед псом принял такую форму, что я не то что боялся, а просто не мог встать и отогнать его от себя.

Не помню, сколько времени провел я в таком состоянии, как вдруг где-то вдали бухнул глухой звук выстрела, за ним другой и третий… Я замер на стуле, судорожно схватившись рукой за холодные стволы ружья, приставленного мной к столу. Потом резкий свист, смягченный расстоянием, послышался, очевидно, там же, откуда последовали выстрелы, тот самый свист, который я слышал несколько дней назад в лесу при нападении разбойников.

В ответ с противоположного конца завода, очевидно — издалека, послышался такой же свист, заливчатый и тонкий, но уже едва уловимый ухом.

Пес, встрепенувшийся еще при первом выстреле, теперь заволновался, задвигал своими короткими ушами, но потом вдруг словно успокоился, поднялся и, не спеша, вышел в переднюю. И вдруг я услышал звук сбрасываемого крючка… Машинально я схватил в одну руку лампу, а в другую ружье и бросился за ним.

Крюк был уже сброшен — и «Немой» старался отодвинуть зубами огромный железный засов. Я поднял ружье в ударил пса изо всей силы прикладом по голове.

Пес отпрыгнул от двери и снова сел на задние лапы и снова уставился на меня, как ни в чем не бывало, не издав ни одного звука, точно это было, действительно, немое существо. В то же время вдоль стены дома послышались шаги бегущего человека, потом эти шаги застучали по ступеням крыльца, и я услышал тихий, запыхавшийся голос Карпушки: «Паныч! Паныч!» — сопровождаемый легким стуком в дверь.

— Я здесь, — отозвался я. — Что случилось?

— На нас напали разбойники… Абрама, видно, убили. Я сейчас побегу до лесников, а вы обороняйтесь, дверей им не открывайте, а то убьют!..

И с этими словами он снова затопотал ногами по крыльцу — и все стихло…

Я вложил крючок в петлю и возвратился в комнату. Пес последовал за мной.

В окна нашей квартиры были вставлены толстые железные решетки да, кроме того, они закрывались очень прочными внутренними дубовыми ставнями, так что с этой стороны я мог выдержать довольно продолжительную осаду, но входную дверь, как она ни была прочна, было легко высадить любым бревном. И потому я решил все свое внимание обратить на дверь.

С этой целью я поставил лампу в дальний угол передней, а сам стал в дверях своей неосвещенной комнаты с ружьем наготове и стал ждать. Чувствовал я себя преотвратительно. Меня била легкая, противная, холодная дрожь, ноги тряслись, руки ходили ходуном, но весь этот страх был ничто перед тем ужасом, который наводил на меня пес, продолжавший не спускать с меня глаз. Я чувствовал себя, как загипнотизированный, я чувствовал себя в его власти, я умирал от ужаса… Эта пытка была такая невыносимая, что, наконец, я преодолел себя и стал медленно, трясущимися руками наводить ружье ему в грудь. И если бы он хоть на минуту отвел свой взгляд в сторону, хоть бы моргнул, я всадил бы пулю ему в грудь; но он спокойно сидел и серьезно смотрел на меня — и мои руки опускались.

Вскоре на дворе послышались грузные шаги нескольких ног, дверь задрожала под сильными, частыми ударами — и хриплый мужской голос повелительно крикнул:

— Отвори! Эй, слышь! Отвори! Выходи, кто есть!

Дрожа, как лист, я хотел навести ружье на дверь и послать им пулю, но пес продолжал гипнотизировать меня, и руки отказывались мне служить. Я цепенел от ужаса. Я не знаю, сколько времени продолжался этот кошмар… Я стоял, как завороженный, на пороге свой комнаты, не будучи в силах двинуться с места.

Я помню только, как затряслась и застонала дверь под ударами чего-то тяжелого, я помню, как пес в этот момент, не спуская с меня глаз, стал тихо подкрадываться к двери…

И, вероятно, еще минута — и я умер бы от разрыва сердца, но вдруг удары в дверь прекратились. Среди осаждавших произошло какое-то замешательство, и вскоре я услышал топот убегающих ног, а затем чьи-то приближавшиеся к дому крики, и под дверью раздался громкий голос Карпушки:

— Паныч! Вы живы?

Я бросился к двери и распахнул ее, может быть, рыдая от радости. Что-то тяжелое ударило меня по ногам и проскочило мимо… В тот момент я не обратил внимания, но потом понял, что это был пес.

С той ночи он исчез и больше никогда не появлялся…