Предложение Лизы я приняла с удовольствием: сцена в избе становилась отвратительной, к тому же Лиза была мне интересна. Но главное, что я была интересна Лизе. И отчего это так бывает? Стоит лишь новому человеку сделать шаг в мою сторону, как я уже мечтаю о самой искренней и непосредственной дружбе с ним. В какие-нибудь секунды я успеваю нафантазировать, как хорошо мы вместе проводим время, как прекрасно и всем на зависть ладим друг с другом, как легко мы находим общий язык. Но стоит мне, в самом деле, сблизиться с кем-то, как мечты разбиваются и превращаются в прах. Не желая мириться с чужими недостатками или чудачествами, я с какой-то даже злой радостью возвожу из них стену. И тот, за кого я в мечтах своих готова была отдать жизнь, становится вдруг жалок и отвратителен. И уж не то, что жизни, а и пяти минут бы ему не отдала.

Вспоминая уже потом все тогдашние события, я не могла не признать, что по ходу общения с Лизой во мне зародилось и постепенно вызрело желание насолить ей. И это с одной-единственной целью – поставить её на место. Другими словами, мечта о дружбе довольно быстро выродилась в свою противоположность.

Лиза показалась мне лживой. Именно лживой, поскольку не могла я допустить и принять того, в чём она пыталась меня заверить.

Но всё это было потом. А пока я сочинила историю нашей возможной и даже обязательной дружбы. Сначала мы просто сойдёмся на каком-нибудь вопросе, и нам станет интересно вместе. Мы будем говорить и не сможем наговориться. Потом я сделаю для Лизы что-то очень хорошее, например, подам ей необходимый совет или одолжу денег, а брать назад не захочу. Мы будем секретничать и всё решать сообща. Только это будет не сразу – ведь должно пройти время, чтобы наша дружба настоялась.

Когда-то очень давно и совсем недолго мы с Лизой жили под одной крышей. Потом мать увезла её, и с тех пор мы не видались. Несмотря на то, что мы были знакомы, времени прошло довольно, и мы стали чужими. Это обстоятельство, по всей видимости, и мешало нам разговориться на первых порах. Было бы проще, если бы мы виделись впервые – вопросы отыскались бы сами собой, а молчание не казалось бы неловким. Но мы только украдкой рассматривали друг друга, улыбались, встречаясь взглядами, и всё не решались заговорить.

Никто не заметил, как мы ускользнули с поминок.

– Пешком? – спросила я Лизу уже на улице.

Лиза молча кивнула.

Это был первый по-настоящему жаркий день в ту весну. Не успев прогреться, земля, асфальт и камни не выбрасывали излишки жара, от которого плавится воздух и пересыхают гортани у живых существ. Солнце не изнуряло и не казалось жестоким, незнающим пощады, глумливо ухмыляющимся врагом, но добродушным, весёлым другом.

Путь наш был недалёк. А идти предстояло по разбитому узкому тротуару, вдоль которого с одной стороны тянулась мостовая, с другой – бестолковые заросли акации, жёлтые цветы которой не радуют ни зрение, ни обоняние.

Разглядывая Лизу, я заметила, между прочим, что она не сильно изменилась. Обратила внимание и на сильное сходство с отцом – Иваном Петровичем. Такое же круглое лицо, такие же мягкие светлые волосы. Маленькие серые глазки глядят лукаво, при этом толстые, от уха до уха губы придают всему лицу какой-то простой и глуповатый вид. Впрочем, в лице Лизы оказалось гораздо более благодушия.

Я видела, что Лиза хочет спросить меня о чём-то, но не знает, с чего начать. Мне вообразилось, что я догадываюсь, о чём именно ей хотелось узнать. И, довольная своей проницательностью, я забавлялась борьбой её любопытства и деликатностью. Наконец мне это прискучило, да и Лизу захотелось сразить прозорливостью.

– Ты хочешь спросить про этого мальчика? – обратилась я к Лизе.

Лиза прищурилась и одновременно с этим подняла брови.

– Какого мальчика? – переспросила она.

– Того, что приходил сейчас в ресторан. Из-за которого всё началось там…

Лиза, рассматривая носы своих простеньких серых туфель, тихонько рассмеялась.

– Ну и что это за мальчик? – спросила она, не глядя на меня.

– Это Абрамка, дурачок. Он в приюте живёт… в детском доме для детей с задержками развития… – и я рассказала Лизе историю Абрамки. Мне очень хотелось поразить Лизу, произвести на неё впечатление. Я говорила и время от времени заглядывала ей в лицо. Лиза слушала меня спокойно, только раз или два подняла брови.

– Я хотела о папе спросить, – сказала она, когда я закончила.

И точно холодной водой меня окатила. Мне не удалось удивить её – Абрамка был ей неинтересен. Но вместо того, чтобы сказать о том прямо, она заставила меня разливаться соловьём, чтобы затем насмеяться. Мне стало стыдно собственного рвения.

– Ну и что же папа? – спросила я холодно.

– Как-то странно… – вздохнула Лиза. – Смотреть на него тяжело. Мучается он…

– Мучается?! – я так удивилась, что забыла о своей давешней обиде. – Это Иван-то Петрович мучается? Мается – я бы ещё поняла. Но чтобы мучиться…

– Мается? – тревожно переспросила Лиза. – Как мается? Почему?

– Да потому что… потому что для людей вроде нашего Ивана Петровича естественным было бы плодиться и работать в поте лица. Но они на такую основательную малость не согласны. Вот и чудят... – я завелась, потому что всегда завожусь, когда говорю об Иване Петровиче. К тому же предоставлялся случай уколоть Лизу, и я просто не могла упустить этого случая. – Вот если попробовать представить разных людей в характерных для них позах… ну или… за характерными занятиями, что ли… так Иван Петрович представляется мне в масонском фартуке. Или что-нибудь в этом роде.

– Почему? – испугалась Лиза.

– Почему? Да потому что ему бы очень пошло членство в каком-нибудь тайном обществе. Знаешь, такая кипучая бестолковость и чванство… Да, – мне и самой стало забавно, – Иван Петрович вполне сошёл бы за масона. Если бы в своё время не был комсомольским работником.

– Разве он такой? – подавленно спросила Лиза.

– Какой «такой»?

– Ну такой… пустой, – неохотно выговорила Лиза.

– Почему сразу «пустой»? – мне стало жалко Лизу – столько лет не видеть отца и вдруг узнать, что это пустой и никчёмный человек.

– Потому что… – солидно и основательно, точно это было плодом долгих и трудных её размышлений, проговорила Лиза, – потому что кто любит тайны, тот замышляет злое. Тайна думает, что одна знает истину и всегда воюет с традицией. На самом деле это покров пустоты. Это самообман для немощного духа, это… это пища для голодного тщеславия.

– Хм… – меня насмешили и удивили Лизины формулировки. – Похоже…

– Но, если похоже, то он действительно мучается! – воскликнула Лиза.

– Да с чего ему мучаться?! – разозлилась я. – Катается как сыр в масле… Мученик тоже…

– Человек, зло творя, всегда мучается, – тихо проговорила Лиза.

– Ну, не хотел бы – не творил, – пробурчала я.

Помолчали.

– Тихий ангел пролетел, – сказала вдруг Лиза.

– Что?

– Когда вот так внезапно все замолчат, говорят, что это ангел пролетел.

– А-а-а…

– А что, он тайны любит?

– Кто? Ангел твой?

– Да нет, папа!

– Очень любит. Вот Люггер, например. Только приехал – уже тайны. Да и как засуетился-то!.. Противно…

– Ну, Люггер – это не тайна, – засмеялась Лиза с каким-то облегчением. – Люггер – это Америка. Это папа перед Америкой заискивает.

– Да денег он ищет на свои дурацкие прожекты! – разговор об Иване Петровиче начинал мне надоедать, Лиза стала казаться скучной. – Лучше бы поучился у американцев их зарабатывать.

– Почему надо у них учиться? – искренне удивилась Лиза.

– Потому что Америка – страна свободы, и Нью-Йорк – столица мира…

– А я – королева Луны, – захихикала Лиза.

Я хмыкнула, хотя эта невинная шутка почему-то неприятно задела меня. А Лиза не унималась.

– Какая же там свобода? – весело спросила она, точно заигрывая.

– Обыкновенная… – лениво ответила я.

– Такая же свобода, как их статуя – слепая, рогатая, на воде стоит. Хи-хи-хи…А ещё я слышала, у них есть бык золотой.

– Бык золотой?!

– Ну да. «Быки» – это что-то такое на бирже. Так вот у них возле биржи… или как это у них называется?

– Если биржа, то так и называется – биржа, – огрызнулась я.

– В общем, доужонс какой-то, – Лиза захихикала. – И там у них стоит фигура быка. Памятник такой… скульптура. И они с ним на счастье фотографируются.

– Ну и что тут такого? – я разозлилась. – Кто-то монетки в фонтан бросает, кто-то с быком фотографируется. Что тут такого?

– Да ведь это же образ! – удивилась Лиза.

– Какой ещё образ? – меня взбесило, что Лиза точно удивляется моей бестолковости.

– И Свобода, и Бык – это же образы! Слепые вожди слепых – это раз. Золотой Телец, которому они кланяются – это два. Вот тебе и вся Америка! Хи-хи-хи…

– Америка – это сила! – обиженно ответила я.

– Ты, значит, тоже силу уважаешь? – погрустнев вдруг, спросила Лиза.

Меня удивляли эти скачки её настроения.

– Почему – тоже?

– Как папа… – тихо сказала Лиза. – Он ведь тоже силу уважает?

– Очень может быть. И что в этом плохого? Это нормально! Все уважают силу. Ты вот разве не уважаешь?

– Я? Нет…

– А что же ты уважаешь? – усмехнулась я.

– Правду, – тихо сказала Лиза.

– Ой… Ну конечно! – мне вдруг показалось, что я с самого начала ждала, что Лиза именно о чём-нибудь в этом роде заговорит. – Конечно! Я так и знала… Это же пошло, Лиза!

– Что пошло?

– Все эти слова… про силу и правду… Сколько уже говорено! Есть такие трескучие фразы, типа… «рукописи не горят» или про слезинку ребёночка… Надоело! Надоело это фальшивое умиление! И про Бога… Ну какой может быть Бог, Лиза, если в Него никто не верит? У Него электората нет! Я вот, например, ни одного праведника не видела за всю-то жизнь… Знаешь, все эти руководители со свечечками… И Церковь… Церковь сегодня – это коммерческая организация…

– Ну раз мир стоит, значит, и праведники где-то живы... – оборвала меня Лиза. –Хотя… ты права… не по правде теперь люди живут…

– А как теперь живут? – усмехнулась я.

– Кто по уму, кто по плоти, – вздохнула Лиза, не замечая моей усмешки. – А по сердцу, по правде – почти никто. Вот была я в одном монастыре… Все думают, что у них там праведники собрались. А я такого там насмотрелась…– и Лиза тихонько захихикала. – Одна прихожанка, знаешь, например, как молится? «Господи, – говорит, – пошли мне искушения богатством и славой»! – и Лиза снова тихо-тихо захихикала. – Сёстры-то её осуждают, а мать Евлалия – та почти презирает и ругается. А сама про благодетеля одного рассказывает: «У него свой банк!» И так это гордо рассказывает, точно это её банк-то. А я возьми да и спроси: «Уважаете, матушка, ростовщиков-то?» Она и замолкла. И обиду на меня с тех пор затаила... Но это не значит, что правды нет!

Признаться, всё, что Лиза наговорила, показалось мне сущим бредом. Потому я решила переменить тему.

– И всё-таки непонятно, что плохого в Америке…

– То, например, что Америка и большевизм – это одно и то же, – спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, объявила Лиза, нисколько при этом не смутившись переменой темы.

– Как это?! – опешила я.

– Да так… Всё мечта о лучшей жизни. А главное – с прошлым порвать и с восторгом ждать светлого будущего. В этом их закон и пророки. В это все верят…

– Ты хочешь сказать, что Иван Петрович... – перебила я Лизу.

– Папа пустоте служит, – сказала Лиза, уставившись себе под ноги, – и всегда служил. А пустота – это когда новый человек торжествует. А разве важно, кто этот новый человек? Важно, что ненависть к старому… – она не закончила фразы.

– К старому человеку? – усмехнулась я.

– Нет. К старому вообще. К старым традициям.

– А Люггер? – мне захотелось сбить её с толку. – Красивый, улыбчивый…

– Потому и лыбится, что суда боится, – отвесила Лиза.

– Какого ещё суда?

– Суда... – Лиза поддела носком какую-то жестянку, и жестянка с грохотом покатилась по тротуару. – Они же отношения в суде выясняют…

– Ну и что? Это нормально!

– Это прибыльно, а не нормально.

– Это цивилизованная форма общения…

– Это пустота, – глядя куда-то в сторону, сказала Лиза.

– Да почему?

– Это против традиции.

– И какой же? – усмехнулась я.

– Весьма унизительно иметь тяжбы. Гораздо лучше оставаться обиженными и терпеть лишения…

– Ты это серьёзно?..

– Да…

К счастью, мы уже пришли.

– Ты куда сейчас? – как можно более беззаботно спросила я у Лизы.

– К себе в избушку… – Лиза вздохнула.

Мне показалось, что она окончательно разочаровалась во мне. Впрочем, так же как и я в ней.