Раб

Зингер Исаак Башевис

Часть третья. Возвращение

 

 

1

Прошло около двадцати лет. Пилица разрослась, стала городом. Помещика Пилицкого и жены его Терезы давно уже не было в живых. Город принадлежал сыну одного из его кредиторов, который, выиграв долголетний судебный процесс, получил поместье. Пилицкий осуществил то, что постоянно грозил сделать — повесился. Сразу после его смерти вдова его пустилась в авантюру с каким-то обедневшим шляхтичем, отдав ему последнее. Но в один прекрасный день тот сбежал. Тереза впала в меланхолию, заперлась в своем замке на мансарде, и с тех пор больше нигде не появлялась. Она стала больной и тощей. Все ее родственницы-приживалки разбежались. Новый помещик, хозяйничавший теперь в поместье, послал людей, чтобы выгнать вдову из замка, но ее нашли мертвую, окруженную кошками. Тереза в последние годы держала у себя кошек. Среди крестьян рассказывали, что хотя она пролежала мертвой несколько дней, в тело уже начало гнить, голодные кошки не дотронулись до нее — как видно, звери остаются благодарны тому, кто им делает добро.

Замок перестроили. Теперь он принадлежал молодому помещику, который редко появлялся в усадьбе, живя годами в Варшаве или за границей. Эконом воровал. Младший зять Гершона держал аренду. Он шел мошеннической дорогой своего тестя. Мужики голодали. Большинство евреев также были бедняками. И все же город вырос. В Пилице поселились нееврейские ремесленники, конкурирующие с еврейскими. Священники посылали ходатаев к королю с просьбой лишить евреев старых привилегий. Но когда отнимали у еврея одни способы заработка, он находил другие. Евреи добывали живицу из древесины, переправляли лес через Вислу в Данциг, гнали спирт, варили пиво, мед, ткали материю, дубили кожи, даже торговали рудой и чем только можно. Несмотря на то, что москаль точил свой меч, а из степи при каждой возможности нападая казак, в промежутках между набегами евреи закупали польские изделия. Еврейские коммерсанты давали деньги в кредит, вели дела с русскими и с пруссаками, с Богемией и даже с далекой Италией. У евреев были банки в Данциге, Кракове, Варшаве, Праге, Падуе, Лейпциге. Еврейские банкиры не чванились, и у них не было излишних расходов. Еврейский банкир держал свой капитал в торбе за пазухой. Он сидел в молельном доме и учил Тору, но когда кому-нибудь давал письмо со своей подписью, по нему можно было получить деньги в Париже и Амстердаме.

Во времена Саббатая Цеви и позднее, когда он надел феску и стал магометанином, в Пилице кипела вражда. Община предала эту секту анафеме, но секта, в свою очередь, предала анафеме раввина и семерых отцов города. Дело дошло до доносов и побоев. Среди приверженцев Саббатая Цеви нашлись такие, которые сдирали крыши с домов, складывали все свое добро в сундуки и бочки и готовились к алие на израильскую землю. Часть ударилась в каббалу, пытаясь добыть из стены вино и создать живых голубей, как сказано в Книге Бытия; часть же перестала соблюдать законы, ссылаясь на статью, в которой говорится о том, что якобы Тора для евреев больше недействительна. Некоторые, козыряя с свое оправдание словами из Библии: "…и буду я с вами в вашей нечистоплотности", всячески опускались нравственно. В Пилице был один меламед, который доводил себя до такой болезненной экзальтации, что во время молитвы, стоя в талесе и тфилин, воображал, что совокупляется с женщиной и проливал свое мужское семя. У порочной секты это считалось достоинством.

Через некоторое время большинство евреев спохватилось, что сатана заманил их в сети, и они отвернулись от лже-мессии. Но оставались такие, которые продолжали заблуждаться. Они встречались тайком в чужих городах на ярмарках. Был целый ряд примет, по которым сектанты узнавали друг друга. На полях священных книг и даже на кромках материи, продающейся в лавках, писали инициалы С.Ц., носили амулеты, изготовленные Саббатаем Цеви и его компанией. Все они верили, что Саббатай Цеви еще вернется и будет строить Иерусалим. А пока что в делах они держались вместе, давали друг другу заработать, роднились посредством браков, один другому оказывал услуги, сообща преследовали врагов Саббатая Цеви и ставили на их пути всяческие преграды. Когда одного из них обвиняли в жульничестве, все остальные свидетельствовали, что человек этот честный, и сваливали вину на кого-нибудь из враждебного лагеря. Все они вскоре разбогатели. Встречаясь между собой, единомышленники смеялись над правоверными, над тем, как легко те дают себя обмануть и запутать.

Город разрастался, росло и кладбище, его границы приблизились к месту, где покоился прах Сарры. Мнения в общине разделились. Одни говорили, что прах Сарры надо выкопать и захоронить где-нибудь в другом месте, так как по закону она была нееврейкой и хоронить рядом с ней благочестивых покойников — преступление. Другие считали, что откапывать прах — не полагается, и что это может навлечь беду. Да и дощечка давно потерялась, холмик сравнялся с землей, и толком уже не знали, где искать останки. Порешили, что как оно есть, так оно и ладно.

А кладбище все увеличивалось. Со временен о Сарре забыли. Так бывает в новых городах, где нет ни книги записей, ни тех древних стариков, которые ведут счет времени и событиям. Мало кто помнил даже Якова. Многие из первых горожан поумирали. Появились новые хозяева. Город уже имел каленную синагогу, молельный дом, богадельню, гостиницу и даже общественную уборную, куда ходили те, которые совестились справлять нужду возле дома. Напротив кладбища, в сторожке жил могильщик реб Эбер.

В один прекрасный день, в месяце ав, на кладбище появился высокий еврей с седой бородой, в белом халате, в белом колпаке и в сандалиях на босу ногу. За спиной у пришельца была сумка, в правой руке — посох. У него был вид нищего, но не из здешних мест, чресла его были опоясаны не веревкой, а широким кушаком, какой бывает у посланцев земли израильской. Он бродил среди могил, искал, вглядывался, наклонялся. Эбер смотрел из маленького окошка своего домика и недоумевал. Что здесь на кладбище надо этому человеку? Кого он ищет? Поселение молодое. Праведники здесь не покоятся. Вскоре Эбер вышел к нему.

— Кого вы здесь ищете? Я могильщик.

— Вот как? Здесь когда-то была могила женщины, принявшей еврейство, Сарры, дочери Авраама, праотца нашего. Ее похоронили в отдалении. Но я вижу, что кладбище расширилось.

— Обращенная в еврейство? Здесь у нее был надгробный камень?

— Нет, дощечка.

— Когда это было?

— Двадцать лет тому назад.

— Я тут всего шесть лет. Кем она вам приходилась? Родственницей?

— Это моя жена.

— Разве в Польше разрешалось переходить в еврейство?

— У нее была еврейская душа.

— Не знаю. Все заросло лебедой. Недавно еще кусок поля забрали под кладбище. Весь город постился.

 

2

Яков еще немного побродил по кладбищу. Он шарил посохом и точно принюхивался к земле. Стали спускаться сумерки, и он направился в городок. Яков огляделся по сторонам и в изумлении остановился. Это была другая Пилица, другие люди.

Он увидел синагогу и вошел. В подсвечнике мерцала единственная поминальная свеча. Над столиком возвышались полки с книгами. Яков достал книгу, открыл ее, закрыл, поцеловал переплет, поставил на место. Вот он достал другую книгу, уселся с ней. Он приехал сюда из Эрец-Исраэль, чтобы перевезти туда прах Сарры, но праха больше не было. Сын ее и его Бениамин-Элиэзер — теперь глава ешибота в Цфате. Яков ему никогда ни словом не обмолвился, кто его мать. Бывает такая правда, которую надо скрывать. Зачем будоражить нетронутую душу? Бениамин-Элиэзер обладал незаурядными способностями. К тринадцати годам он взялся за каббалу. Это было во времена Саббатая Цеви, да будь он проклят, и отец с сыном оба попали под влияние этого лже-мессии. Посланец, которого Яков встретил тогда на пароме, стал одним из приверженцев Саббатая и на старости лет надел феску…

Через что только Яков не прошел за эти двадцать лет! Долгие недели он качался с грудным младенцем на корабле, пока на них не напали пираты. Добрую половину пассажиров они убили и потопили на его глазах. Ребенок страдал от искусственного кормления и чуть не умер, но Якову приснилась Сарра, и подсказала спасительное средство. Сам Яков сильно болел. Потом какой-то турок взвел на него поклеп, и капитан хотел Якова повесить. На море разразилась буря, и судно три дня лежало на боку. В Иерусалиме, где потом жил Яков, свирепствовал голод. Не хватало даже питьевой воды. Эпидемии следовали одна за другой. Яков присутствовал при том, как выгнали из Иерусалима Саббатая Цеви, был знаком с Наганом из Газы и с Самуилом Приму. Он пользовался их амулетами, ел в пост Девятого ава и в семнадцатый день месяца тамуза. Еще немного, и он бы вместе с остальными надел феску. Сколько произошло с Яковом чудес, об этом знает лишь Господь. Все то, что он пережил и собственными глазами перевидел, невозможно было бы пересказать за семь дней и семь ночей. Как он страдал, когда ему стало ясно, что он опустился в преисподнюю, и каким пыткам он подверг себя за это, трудно описать.

И дорога сюда в Польшу была для него далеко не проста. Как сказано: ни одного мгновения без злоключения. Каждый день был им пережит благодаря чуду. То, что Бениамин-Элиэзер был к двадцати годам главой ешибота, зятем раввина и отцом троих детей, было особой милостью неба. Там, наверху, не было угодно, чтобы Яков погиб, не выйдя из заблуждения, и чтобы после него и Сарры не осталось потомства. Но то, что могила Сарры исчезла и поездка оказалась напрасной — это для Якова удар. У него была мечта перезахоронить Сарру на Хар Хазейтим и рядом с ней приготовить место для себя. Он надеялся, что со смертью кончится разлука, которая суждена была им при жизни, и он сможет быть подле нее.

Но, надо верить, Всевышний знает, что творит. Чем Яков становился старше, тем явственнее он это видел. Есть бодрствующее Око, Рука, которая ведет. Даже грех каждый, каждое заблуждение имеет свой смысл. Даже эта история с Саббатаем Цеви не напрасна. Прежде чем у роженицы наступают настоящие схватки, бывают ложные. На своем пути возвращения из Святой земли в Польшу через турецкие страны Яков постиг многое такое, чего не понимал ранее. В каждом поколении исчезают племена. У каждого поколения имеется своя чернь, которая хочет вернуться в Египет. Каждое поколение — это поколение в пустыне. У каждого поколения есть свои разведчики, свой Самсон-богатырь, свой Авимелех, сын Иеруббаала и у каждого поколения есть также свои Итро и Руфь. Листья опадают, но ветви остаются, ветви ломаются, но ствол остается на корню. Каждая страна на своем счету имеет потерянных сынов израилевых. Каждое племя вбирает в себя и чужих. Люди, как и растения, отцветают и вянут. Итог подводится на небесах. В конечном счете каждый несет ответственность лишь за самого себя.

За время, что Яков принадлежал к секте, его не раз пытались женить. За него хотели выйти замуж богатые и знатные женщины. Чувственность никогда не покидала его. Но внутренний голос, с которым не могла сравниться никакая страсть, кричал: нет! Впоследствии, когда он порвал с сектой, уговаривали его и раввины и каббалисты, доказывая по законам Талмуда и каббалы, что ему необходимо согласиться на брак. Но даже когда уста его отвечали "да", внутренний голос твердил "нет!". Часто ему казалось, что Сарра по-прежнему с ним. Он обращался к ней, и она ему отвечала. Она сопровождала его на развалинах. в на святых могилах, предостерегала от всевозможных опасностей, давала советы, как воспитывать Вениамина. Когда он ставил на огонь что-нибудь варить, она напоминала ему, что пора подойти к кастрюле…

Как можно рассказывать о подобных вещах? Его сочли бы сумасшедшим или приняли бы за того, кто соприкасается с нечистой силой. Очевидно тайны, которые сердце не может доверить устам, есть у каждого.

Он читал священную книгу и раскачивался. Какое счастье, что повсюду есть молельные дома и священные книги! Яков никогда не забывал те четыре года, когда он должен был черпать лишь из своей памяти. Его любовь к книгам с годами росла. Нередко, когда его сватали, ему хотелось ответить: Тора вот моя жена. Не проходило дня, чтобы он не прочел несколько глав Библии. Мидраш он проштудировал но один раз. Даже когда он принадлежал к последователям Саббатая Цеви, его не покидала любовь к Торе. Он питался псалмами и ощущал в них несравненный вкус манны небесной. Он наслаждался Книгой царя Соломона, упивался Мишной и непрестанно молился. Как это было ни удивительно, все то, что он учил, он еще переводил Сарре на еврейский. или на польский, как будто она сидела с ним рядом. Когда он плыл на пароходе, он мысленно указывал ей на каждую рыбу, которая выныривала из воды, на каждый островок, на каждую звезду в небе. Смотри, Сарра, гляди! Дивись чудесам Всевышнего! Он бродил вместе с ней среди исмаилитов в пустынях, где проходят караваны с верблюдами. Сарра была его защитой, и с ним не приключилось ничего худого. Арабы с дикими глазами и ножами за поясом угощали его финиками, фигами, рожками, давали ему ночлег. Сколько раз, гуляя, он натыкался на ядовитых змей, но они проползали стороной, буквально, как сказано: "… Ты будешь шагать по львам и змеям".

Однако, зачем он проделал этот долгий путь, если не может взять с собой, в Эрец-Исраэль, останки Сарры? Сын его Бениамин-Элиэзер отговаривал его от этой поездки. Мистики, с которыми Яков сблизился за последние годы, твердили, что каждая еврейская душа должна теперь оставаться на земле обетованной. Наступает конец "родовым мукам". Было знамение, что приближаются Гог и Магог. С тяжелым обвинением перед небесным судом выступил сатана. Злые духи выходили из себя вон, стараясь перетянуть в свою сторону чашу весов справедливости. Правитель Эдема затевал жестокое сражение. Асмодей, Лилит, любой черт, любой бес лаял, шипел, брызгал слюной. Библейский змей вел за собой полчища псов, пресмыкающихся, коршунов, вел их на Боцру, где должна была произойти последняя резня. Силы, которые должны были принести избавление, не имели права пренебречь ни одним праведным евреем, ни одним благословением, ни одной молитвой. Яков нужен был там, а не здесь. Более того, сама Сарра отговаривала его. Она говорила: зачем перевозить мой прах, когда вот-вот настанут времена воскрешения из мертвых? Но впервые за двадцать лет он не посчитался с ее желанием. Им управляла сила извне, которую он не мог преодолеть.

Для Якова все было потеряно, но он цеплялся за книги. Он уже давно отчаялся как в мире земном, так и в загробном. Он служил Всевышнему без какой-либо надежды на вознаграждение, готовясь к пламени ада…

 

3

В молельном доме под вечер собрался народ. Все приветствовали гостя. Его стали расспрашивать, откуда он, и он отвечал:

— Сейчас я приехал из Эрец Исраэль, но когда-то я жил здесь в Пилице.

— Как вас зовут?

— Яков. Меня называли Яковом меламедом или Яковом немой Сарры…

Молодежь и пришлые не знали, но некоторые старые, давно осевшие здесь евреи помнили. В молельном доме стало шумно. Муж женщины, которая

кормила младенца грудью первые несколько дней, также был здесь. Он обхватил голову руками в стал раскачиваться. Затем он побежал сообщить жене. Она вошла в молельный дом к мужчинам, накрыв голову платком, и разразилась плачем, перемежая его восклицаниями:

— Дорогой человек, я думала о вас каждый день! Как поживает дитя? Как поживает ребенок?

— Ребенок стал главой ешибота в Иерусалиме. Он — отец троих детей!…

— Если я до этого дожила, есть Бог на земле!

Женщина снова зарыдала.

Кантор еле унял народ на время вечерней молитвы, но потом снова поднялся шум. Якова помнила немногие. Но многие слыхали про него и про его немую жену. Историю о том, как он вырвался из рук драгун и явился среди ночи, чтобы забрать своего ребенка, в окружающих местечках передавали из ум в уста. Во времена, когда приверженцы Саббатая Цеви верховодили в Пилице, вновь вспомнили о Якове и с немой Сарре. Поскольку эти евреи большое значение придавали мужеству, они утверждали, что Яков будет тем, кто отберет меч у Исава, а может даже объединится с ним и с Исмаилом, и, таким образом, все отпрыски Авраама станут единым народом. И вот заговорили о Якове я о его немой жене, как о предвестниках конца галута. Холмик, под которым покоилась Сарра, тогда еще не полностью сравнялся с землей. Дощечка еще торчала, хотя имя уже стерлось. Жены и дочери приверженцев Саббатая Цеви, навещавшие на кладбище могилы своих близких, наведывались также на могилу по ту сторону ограды и заказывали поминальную молитву или молились за нее сами. Сторонники Саббатая Цеви убедили присоединиться к ним даже помещика, того самого, который выиграл процесс против Пилицкого и отобрал у него все состояние.

После того, как Саббатай Цеви перешел в магометанство и евреи во всем свете предали анафеме лже-мессию и верующих в него, староста нового погребального общества в Пилице велел холмик, под которым лежала Сарра, сравнять с землей. Со временем кладбище пришлось расширить, так что могила Сарры совсем затерялась. Теперь, когда тайные последователи Саббатая Цеви услышали, что Яков вернулся и к тому еще из Земли обетованной, они окружили его, радостно приветствуя. Один из них тут же пригласил его остановиться у него в доме. Но Яков не хотел идти ни к кому. Он сказал, что будет ночевать в богадельне. Когда кто-то вспомнил имя Саббатая Цеви, Яков воскликнул: Да будет имя его и память о нем стерты навеки! — И он трижды плюнул.

Его расспрашивали, и он рассказал о Земле Израильской, о евреях, живущих там, о ешиботах, святых могилах, развалинах и о том, как мистики, настоящие каббалисты, а не поддельные, пытаются приблизить конец галута. Он рассказал о Стене плача, о могиле библейских патриархов, о гробнице Рахили. Яков показал собравшимся несколько турецких монет. Некоторые расспрашивали Якова о его путешествии по морю, видал ли он русалок, пение которых так сладостно, что надо заткнуть уши, чтобы от упоения не испустить дух. Яков отвечал, что русалок не видел и не слышал их пения.

Давно уже приспело время молиться, но беседа не прекращалась. После вечерней молитвы Маарив евреи не разошлись ужинать, а снова обступили Якова. Когда его спросили, зачем он приехал, и он ответил, что затем, чтобы перевезти останки Сарры в Эрец Исраэль, на время наступила тишина. Староста погребального общества, который тоже был тут, заметил:

— Попробуй в стоге сена найти иголку…

— Как видно, не суждено, — сказал, сам себе, Яков.

Народ понемногу стал расходиться. Евреи слышали о том, что на израильскую землю переносят останки праведников, знаменитых людей. Но чтобы мужчина, через двадцать лет приехал искать прах какой-то женщины, которую похоронили за забором, — это было странно. Некоторые стали друг с другом перешептываться о том, что приезжий должно быть не в себе. Другие заподозрили, что он — из людей Саббатая Цеви. Нашлись и такие, которые решили, что он приехал вовсе не из Эрец-Исраэль, а все это выдумал. С другой стороны, приверженцы Саббатая Цеви, поначалу, хотели втянуть его в свою компанию, во его высказывания оттолкнули их.

Еще немного, и Якова оставили одного. Он помолился и сел учить Тору при свете поминальной свечи. Женщина, которая двадцать лет тому назад взяла к себе младенца Якова, принесла ему кашу и бульон. Яков поблагодарил, но сказал, что не ест ни рыбы, ни мяса — ничего того, что получено из живого существа. Даже творог и яйца. Женщина спросила:

— Что же вы кушаете, милый человек, горящие угли?

— Хлеб и маслины.

— У нас нет маслин.

— Хлеб с редькой, хлеб с луком, хлеб с чесноком.

— От этого сил не прибудет.

— Бог дает силы.

— Ну, ешьте хлеб.

Яков умылся под рукомойником, сел и стал есть сухой хлеб. Несколько парней, учивших Тору в ночные часы, стали подтрунивать над чужаком.

— Почему вы боитесь мяса?

— Сами мы тоже из мяса.

— Что вы едите в субботу?

— То, что в будни.

— Ведь в субботу нельзя изводить себя!

— Нельзя также изводить и других.

— Чем у вас сдабривают чолнт?

— Растительным маслом.

— Если бы все поступали как вы, чем бы жил резник?

Один из юнцов пытался доказать Якову, что тот нарушает закон, остальные тихонько хихикали и перешептывались. Яков понимал, что над ним смеются, но отвечал каждому серьезно и вразумительно. У него были свои убеждения. Он толковал Тору на свой собственный лад и уже привык к издевкам и всякого рода подозрениям. С самого детства он был не как все и остался таким в старости. Кроме того недолгого времени, когда он увлекался Саббатаем Цеви, он всегда был сам по себе. И даже среди людей Саббатая Цеви он был исключением. Даже родной сын, Бениамин-Элиэзер упрекал его за странные выходки. В Эрец Исраэль его хотели взять на общественное содержание, но он не пожелал пользоваться благотворительностью и зарабатывал тяжелым трудом — копал ямы, чистил отхожие места, таскал тяжести, которые были под силу ослу, а не человеку. Ежегодно приходили к нему свататься, но он продолжал жить один. Хотели дать ему такую работу, чтобы он всегда имел заработок, но ему не сиделось на месте. То он был в Цфате, то в Шхеме, то в Яффе, то вовсе пускался в путь через пустыню к Мертвому морю. Когда его одолевал сон, он ложился под деревом или опирался о камень. О нем даже распустили слух, будто он не еврей, а обращенный в еврейство. Прошли долгие годы, и никто уже не знал, что он знаток Талмуда его считали невеждой.

Он оставался все тем же — и в Замосцье, и в Юзефове, и в селе среди гор, и в Пилице, и в Иерусалиме. Ему представлялось, что прав он, но все утверждали обратное. Ведь сама Тора велит прислушиваться к большинству и вести себя соответственно указаниям старейших своего поколения. Яков и сам обвинял себя в упрямстве, но изменить себя не мог. Годы, проведенные в хлеву Яна Бжика в окружении животных, неотесанных парней и девок, не давали себя вычеркнуть. Также эти четыре года, которые он прожил с "немой" Саррой наложили на него свой отпечаток. У него было много терпения к слабым, но он восставал против тех, на чьей стороне была сила. Он много молчал, но нередко говорил правду в глаза, способен был выйти на поединок с вооруженным арабом или турком, отправиться за тридевять земель, чтобы отдать занятые полгроша. Он всегда брал на себя нелегкие добрые дела: переносить парализованных, мыть прыщавых. Мужчины избегали его. Зато набожные еврейки, занимающиеся благотворительностью, считали праведником.

Теперь, сидя в молельном доме за книгой, Яков упрекал себя за то, что приехал сюда. Не надо было ему ворошить давно забытое. Ко всему еще, не хватало, денег на обратный путь, хотя он долгие годы копил их на эту поездку. Теперь он будет вынужден обратиться за помощью. Он опасался к тому же заболеть здесь, вдали от Иерусалима, или, пуще того, на пароходе, где трупы сбрасывают в море. Все же я безумец, — думал Яков…

После занятий Яков отправился в богадельню. Молодые люди предложили ему остаться спать в молельном доме, но он считал это святотатством. Он придерживался правила, что трудное всегда предпочтительней легкого. Нередко он сам удивлялся, как ему удавалось выискивать бремя для души и для тела.

 

4

Яков толкнул дверь и вошел. В богадельне было темно. Он услышал вздохи, стоны, шорохи, храп. Мужской голос спросил:

— Кто это?

— Гость. Гость издалека.

— Что это вы — среди ночи?

— Это не среди ночи.

— Уже потушен свет.

— Я обойдусь без света.

— Вы видите впотьмах, что ли?

— Я устроюсь на полу.

— Тут где-то должна быть охапка соломы. Подождите, я найду.

— Не беспокойтесь.

— Меня если разбудят, я уже глаз не сомкну.

Глаза Якова стали привыкать к темноте. Он увидел людей, лежащих на полу и на топчанах. В одной и той же комнате находились и мужчины и женщины. Когда он вошел, ему ударила в нос вонь. Во постепенно он привык к запаху. Луна не светила, но небо было полно звезд. Хотя на дворе стояло лето, окна были закрыты, как зимой. Здесь Якову все было знакомо — запахи, вздохи и стоны, повсюду одни и те же — на израильской земле и за ее пределами. В каждом городе, куда бы не попадал Яков, он шел в богадельню помогать старым и хворым. Он очищал их от насекомых, натирал скипидаром, приносил свежей соломы, обслуживал немощных. Он никогда не упускал возможности творить эти благие дела. Теперь обслуживали его. Незнакомец откуда-то принес ворох соломы и постелил на пол. Яков, прежде чем вошел, произнес молитву на сон грядущий, дабы не молвить молитвенных слов среди нечистот. Он лег и осторожно, чтобы не задеть кого-нибудь, вытянул ноги. Какая-то женщина заворчала:

— Таскаются по ночам, а потом будят больных людей, чтобы им ноги поотнимало!

— Не проклинайте, женщина, вы еще успеете выспаться.

— Разве что в могиле…

— Кто вы такой? Откуда? — спросил тот, кто принес Якову солому. Он лежал на топчане возле Якова.

— Я приехал из Эрец Исраэль.

— Это вы реб Яков? — воскликнул тот с изумлением.

— Да, я.

— Как это, никто не пригласил вас к себе? Здесь слышали о вас. Помилуйте, вы ведь здешний! Вы меня не знаете, но я знаю вас! Помню как сейчас: вы пришли сюда и стали меламедом. Мой ребенок учился у вас грамоте.

— Это не тот Яков! — отозвалась еще одна женщина.

— Тот же. Это я.

— Недаром Пилицу называют Содомом, — сказал сосед. — Хотя даже в Содоме был Лот, который взял к себе гостя.

— Как зовут вас, реб еврей? — спросил Яков.

— Меня? Меня зовут Лейбуш-Меир.

— Реб Лейбуш-Меир, надо предполагать хорошее, а не плохое. Оттуда вы взяли, что меня не хотели пригласить ночевать? Ничего подобного! Несколько человек звали меня к себе, но у меня уж такой обычай, — я ни к кому не хожу. Чем плохо здесь?

— Пускай враги мои лежат в богадельне! — отозвалась еврейка, которая только-что проклинала Якова.

— Этот человек, наверное, знает, что делает — сказал Лейбуш-Меир. Все они не местные. Пришли в Пилицу черт знает откуда. А я здесь с первого дня. Когда я прибыл в Пилицу сразу после резни, тут было всего три дома. Гершон уже держал аренду, но здесь нельзя было набрать даже миньян. Жена моя вместе с двумя детьми погибла. Я остался с одним мальчиком Менашей. Он тоже умер, но это случилось позже. Я был столяром. Работы хватало. Был у нас учитель для малышей, но накануне вашего появления он покинул наш город. Собирались привезти учителя с другого берега Вислы, а тут пришли вы. Мне кажется, это было вчера. Что они знают, эти чужие? Мой мальчик учился у вас. За несколько месяцев он сделал большие успехи. От отдельных букв он вскоре перешел к чтению. Ну а потом вы стали арендатором и все такое. О вас много говорили. Совсем недавно я здесь рассказал всю эту историю. И что это вы сюда пожаловали из такой дали?…

Яков ответил не сразу.

— Я приехал на могилу моей жены.

— Разве есть могила? Могильщики и следа не оставили. Не думайте, реб Яков, что никто не был на вашей стороне — оживился еврей. — Я был на том совете на исходе Иом Кипура у раввина, зятя Гершона. Хотя я всего лишь столяр, меня всегда звали на советы общины. У меня ведь был свой заработок. Притом я слегка заглядываю в книги. Одним словом, я стоял у двери и слышал все, что вы тогда рассказывали. Каждое слово. Я хотел сказать: люди, не будьте злодеями! Он уже и так достаточно наказав. Но Гершон — чтоб его из могилы вышвырнуло! — не давал мне открыть рот. А раввин!… Разве он мог иметь собственное мнение? Раввином, фактически, был Гершон. Это он донес на вас священникам. Я это буду утверждать даже перед небесным судом. Когда Гершон узнал, что вы были и забрали ребенка, он Мокше-Посла ругал последними словами. Скажите, ребенок жив?

— Он уже отец троих детей.

— Где?

— В Иерусалиме.

— Как это вы с младенцем добрались до Иерусалима?

— Долго рассказывать.

— Меня хотели принять в общество погребальщиков, но я не захотел быть холуем у Гершона. Покойницу даже не убрали как следует. Выкопали яму и бросили ее туда, как, не в пример будь сказано, подохшую скотину. Я был при этом, — стоял там. Служка хотел сказать кадиш, но Гершон не дал. Перед этим они очистили ваш дом. Все забрали. Даже веник. В городе говорили, что в доме у вас они украли деньги, которые вы спрятали.

— Да ладно, я уже давно им простил.

— Вы, может, и простили, но Бог не прощает. На небе все записано, каждая мелочь. Не прошло и году, и Гершон слег. Он и так был пузатый, а тут его раздуло точно бочку. Так, что его невозможно было накрыть одеялом. Он икал так громко, что слышно было в другом конце города… А жена ваша, Сарра, рай ей небесный! — ей не лежалось в могиле. Возможно, я не должен вам этого рассказывать, но надо знать правду. Она навещала женщин в их снах и говорила: "Я лежу нагая!" Видели также, как она бродит вокруг дома, где умирала, и никто не хотел туда вселиться. Я туда как-то зашел. Это было уже на другое лето. Внутри было холодно, как в месяце швате. Из всех углов дуло. Чувствовалось, что она здесь и оплакивает свою судьбу. Наконец, поселился гой.

— Этого дома теперь нет, — сказал Яков.

— Нет. Он сгорел. Вдруг, однажды среди ночи, он сгорел как соломинка. Женщины клялись, что видели среди пламени ее силуэт.

— Чей?

— Вашей жены.

 

5

На рассвете Яков проснулся. Тяжесть давила сердце. Внутри него все как бы набрякло. Руки и ноги лежали на соломе, будто чужие. Что это, со мной? Кажется, я заболел. Язык был обложен, голова — тяжелой, точно камень. Случалось, что Яков недомогал, но никогда это не было так, как теперь. Только вчера я был вполне здоров! — удивлялся Яков. Хотел сесть, но и на это не было сил. Он удивленный и глядел в окно, как на востоке багровым шаром всходит дневное светило. Обычно восход солнца наполнял его бодростью. Но на сей раз зрелище это не подняло его духа. В сегодняшнем восходе не было свежести. Неужели это из-за грязных оконных стекол, — думал Яков, или это у меня помутилось в глазах? — Он чуть приподнялся и осмотрелся вокруг. На полу валялся мусор. На топчанах и соломенных подстилках лежали старые, больные, парализованные, с кривыми лицами и стеклянными глазами. Кто храпел, кто издавал хрипение, кто свистел носом, а кто бормотал во сне. Яков снова сомкнул веки. Он не спал, но увидел Сарру. Перед ним возник ее образ, объятый светом. От нее исходили сияющие лучи, словно она вобрала в себя всю радость солнечного восхода. Она улыбалась ему улыбкой матери, жены и глядела на него с какой-то особенной, новой для него любовью. Она сказала:

— Поздравляю тебя, Яков! Мы достаточно долго были в разлуке… Он приподнял веки и понял: настало его время. Вот как, — пробормотал он приехал сюда умирать… Не суждено было мне лежать в Святой земле… Удел его был горек. Там у него были сын, внуки. Бениамин-Элиэзер даже не будет знать, что ему надо говорить кадиш. Но Яков не роптал на Всевышнего. Если это угодно в небесах, значит, так тому и быть. Все, что творит Господь Бог — оно к лучшему. Яков бросил взгляд на мешок, в котором лежал его талес, тфилин и несколько книг, взятых с собой: молитвенник, Хумаш и Мишна. Как произносить здесь святые слова? — спросил он себя. Он хотел помолиться, но губы не слушались. Пересилив себя, стал бормотать псалом, но избегал произносить имя Всевышнего. Он то впадал в дремоту, то снова открывая глаза.

Стали просыпаться обитатели богадельни. У еврея, возле топчана которого лежал Яков, была грязная борода, и лицо в глубоких морщинах тоже было грязно. Ему можно было дать и шестьдесят, и восемьдесят лет. Опустив на пол грязные ноги, он принялся будить Якова:

— Реб Яков, я сказал бы, что уже светает!

Яков открыл глаза.

— Вы хотите опоздать на молитву? — по-свойски выговаривал ему еврей.

— У меня нет воды для омовения рук.

— Что значит нет? Подойдите к рукомойнику.

— Боюсь, что я болен — проговорил Яков.

— Правда? У вас действительно желтое лицо… Еврей протянул руку и пощупал Якову лоб. Он приподнял щетки бровей и сказал:

— Пойду, позову доктора.

— Нет, не беспокойтесь!

— Помочь больному — это доброе дело.

Еврей натянул капот, обулся и вышел. Вокруг стали просыпаться женщины, дети. Зевали, кашляли, чихали. Какая-то нищенка кляла весь свет страшными проклятиями. Все искались. Яков снова почувствовал вонь. По полу, по стенам ползали тараканы. Сколько раз раввины предупреждали, что содержание в богадельне мужчин и женщин в одном помещении — грех. Но таков уж был обычай во многих городах. Считалось, что над хворыми и старыми ангел-соблазнитель не имеет власти. Здесь словно позабыли о еврейском целомудрии. Чернявая еврейка обнажила груди, болтающиеся пустыми мешками.

Яков быстро закрыл глаза. Он всегда хотел умереть в священных руинах, среди могил праведников и отшельников и быть похороненным на Хар Хазейтим. Он рисовал в своем воображении, как он туда перевезет прах Сарры, сделает надгробный памятник ей и, заранее, себе. После погребения Бениамин-Элиэзер скажет Кадиш. Но в небесах, видно, желали по-другому. Он грешен. Разве он заслужил лежать в Святой земле? Хорошо хотя бы, что он догадался взять с собой мешочек святой земли. Он лежал, не произнося ни звука. Полуголые дети лазали через него. Какая-то женщина ворчала:

— Может, здесь слишком просторно, так черт принес еще одного!…

До Якова не сразу дошло, что она имеет в виду его. Он хотел сказать что-то в свое оправдание, но у него не было ни сил ни подходящих слов на уме. Он прислушивался к собственному телу. Как же это произошло вот так сразу? Лег он вполне здоровым, а проснулся тяжело больным. Все у него болело, все было ему тягостно, противно, все в ней набухло в одеревенело. Желудок, казалось, перестал варить, внутренности в животе ощущались какими-то чужими. Зубы во рту сделались слабыми и лишними. Обычно он поутру справлял малую нужду, а сегодня ему и это было не нужно.

Сквозь щели век Яков видел, как едят женщины в дети. Ему это показалось диким. Он сделал над собой большое усилие, кое-как встал и вымыл под краном кадушки руки, затем неверной походкой направился во двор, чтобы оправиться прежде чем произнести молитвенное слово. Он встал у забора по малой нужде, но вытекли лишь отдельные капли.

День выдался жаркий. Солнце палило уже с утра. Перед богадельней, среди мусора в грязи росла трава и цвели цветочки — белые, желтые, с перышками, с усиками. Порхали бабочки. Золотистые мухи окружили кучу козьего помета. Откуда-то приковыляла хромая собака — одна нога приподнята, голова опущена. Она обнюхала землю. То налетал ветерок с поля, то доносилось зловоние городского отхожего места. В воздухе кружились перья, словно на птичьей бойне. Петухи кричали, кудахтали куры, гоготали гуси. На грядке, заросшей чертополохом, лежали куриные потроха, которыми играла ворона, пытаясь их унести.

Яков стоял пораженный. Это и есть мир, который ему предстоит вот-вот покинуть. Он вернулся в богадельню и попытался поднять свой мешок. Оставаться здесь он не мог. Женщина права, — здесь достаточно тесно и без него. Одно дело — прийти в богадельню, чтобы помочь немощным и калекам, и совсем другое — занимать у них место…

Только вчера мешок казался ему легким как перышко. Сейчас он его еле поднял. Он мучился с ним, как с тяжелым грузом покуда не перекинул через плечо. Он обратился ко всем:

— Прощайте! Не обессудьте.

— О, горе мне! Человек этот болен! Не давайте ему уйти! — закричала скрипучим голосом та самая еврейка, которая только-что упрекнула его за то, что он занимает здесь место.

— Куда вы идете, реб Яков? — послышались со всех сторон голоса.

— В молельный дом.

— Боже мой! Он ведь не стоит на ногах! — раздался женский писклявый голос.

— Дайте ему воды!…

— Благодарю, не надо. Извините. Яков поцеловал мезузу и направился к молельному дому, который находился тут же напротив. Он шел мелкими шажками, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть. Оттуда доносились уже голоса молящихся и юношей, изучающих Талмуд.

Во время молитвы Якову сделалось плохо. Он упал в талесе и в тфилин. В молельном доме поднялся шум. Один из горожан, не имевший детей, отвез Якова к себе домой и отвел ему отдельную комнату. Муж и жена ухаживали за ним.

Привели доктора, и тот сделал все, что мог: пустил больному кровь, поставил пиявки, давал разные травяные настои, но ничего не помогало.

Час от часу Якову становилось хуже. Голос его сделался таким тихим, что едва можно было понять, что он говорит. На другое утро он попросил подать ему талес и тфилин, но чтобы надеть талес и обмотать вокруг руки ремешки тфилин, у него не нашлось сил. Жители Пилицы приходили его проведать, пришел раввин, и Яков попросил его прочесть с ним исповедальную молитву "За грехи" как в Иом Кипур. Он пытался даже бить себя в грудь, но у него не было сил, чтобы сжать кулак и поднести к груди.

Так же, как всегда, сколько он себя помнил, был он силен, так теперь стал слаб. Он не был в состоянии. даже повернуться на другой бок. Ему было трудно открыть рот и проглотить ложку теплой воды.

То и дело он впадал в дремоту. Лежал, смежив веки, весь поглощенный чем-то таким, чего здоровому не понять. Он не думал, но что-то думало в нем само. А он, Яков, толком не знал, что именно. Он постигал науку нездешнего мира. К нему являлись потусторонние образы. Все они были с ним — отец. мать, сестры, Зелде-Лэйе, дети, Сарра, — царство им всем небесное! — Пришел к нему даже Ян Бжик, который не был более христианином, а был праведником в раю. С Яковом вели спор. Спорящие с ним спорили, в свою очередь, между собой. Но без всякой злобы, а скорее, с любовью. Каждая сторона была по-своему права. И хотя Яков толком не знал, о чем препираются и что все это значит, он временами испытывал удивление. Знать бы все это здоровому! говорил он себе. — Тогда бы совсем по-другому служил Всевышнему. Было бы тогда на что уповать, никогда бы не одолевала печаль. Но как это можно поведать здоровым? Нет, невозможно.

Между Яковом и теми, кто приходил его проведать, уже стояла непреодолимая преграда. Они говорили ему обычные слова, желали исцеления, а он бормотал слова благодарности. Ему давали разные советы. И хотя уши его слышали их речи, он не звал, о чем они говорят, и его это не касалось, как взрослого не касается болтовня детей. Он более не хотел лекарств и не нуждался в них. Он перестал быть предан собственному телу. Временами он явственно чувствовал себя вне своего тела. Оно лежало на кровати, укутанное простыней и одеялом, больное, желтое., сморщенное, а он, Яков, находился над ним и смотрел на него, как смотрят порой на старую рваную одежду, которую только-что сбросили с себя с тем, чтобы надеть все новое. — Ты уже отслужило свое — говорил больному телу Яков, — ты к тому же испачкано грехами. Тебя придется как следует чистить…

Однажды вечером Яков — тот, здоровый, оторвался от тяжело больного и понесся куда-то над полями, горами и морями. Вскоре он уже был в Иерусалиме в доме Бениамина-Элиэзера, который сидел я при свете коптилки учил Тору. Яков обратился к нему, но тот, наверное, не услышал. Яков попытался подать ему знак, но Бениамин-Злиэзер весь ушел в книгу. Тут какая-то сила рванула Якова назад, и он снова очутился в доме пилицкого обывателя. — Перенесся же я!… - и он снова слился со своим немощным телом и его страданиями.

Прошло некоторое время, и тело стало умирать. Яков дышал с трудом, пыхтел и бормотал отрывочные слова на идиш и на польском, затем стих. Казалось, он уже мертв. Но когда один из могильщиков поднес к его ноздрям перышко, оно заколебалось. Тело на свой лад восставало против приговора смерти. Яков попытался прийти в себя. Появились признаки пищеварения, заработал желудок, стала отходить моча. Он стонал, потел, но все это было не более чем судороги зарезанного животного. Кровь циркулировала вяло, вот-вот готовая застыть. Сердце трепетало наполовину оторванным крылом. Горела свеча, но глаза почти не видели. Огонек жизни угасал. Те, по другую сторону, уже дожидались Якова, как ждут родственника, прибывающего на корабле. Они кликали его из страны, где находились, простирали ему руки, подавали оттуда знаки. Но покуда судно не причалило, все еще между ними и Яковом существовала преграда.

Яков видел Сарру, стоящую рядом с Зелде-Лэйе, и хотя мысли его уже не принадлежали земле, он удивился. Ну там другие порядки…

Тело умерло, но Яков был до того поглощен лицезрением тех, кто пришел его приветствовать, что уже не оглядывался назад.

Но вот судно пришвартовалось к берегу. Яков покинул темную каморку с тряпками и мусором. Пускай прибирают матросы, те, что остаются на судне и должны продолжать скитаться по бушующему морю. Он, Яков, благополучно прибыл… Погребалыцики сделали свое дело — перенесли труп, открыли окно, произнесли полагающуюся молитву. Якова положили ногами к двери и у изголовья зажгли две свечи. Набожные евреи принялись читать псалмы. Весть о том, что скончался Яков, быстро распространилась по всей округе. Несмотря на то, что он жил замкнуто и к тому же последние двадцать лет провел на израильской земле, о нем знали. Его считали праведником.

Старое кладбище, этот клочок земли, отданный помещиком Пилицким евреям, давно уже было заполнено могилами. Якову отвели место на новом кладбище. На похороны пришел весь город. Покойного обмыли а перенесли в синагогу. Там раввин произнес надгробную речь.

Когда могильщик стал копать могилу, лопата наткнулась на кости. Могильщик продолжал осторожнее. Вскоре показался труп. Он сгнил еще не весь. Возможно, потому что почва была песчаной и сухой. На черепе была белокурые волосы. По обрывкам одежды установили, что это труп женщины. Всем стало ясно, что раскопали останки Сарры. Община похоронила ее за пределами кладбища, но кладбище приблизилось к ней и взяло ее к себе. Само кладбище рассудило, что Сарра — дитя еврейского народа.

В городе поднялся шум. Женщины плакали. Некоторые набожные евреи решили поститься. Все пришли поглядеть на покойницу, которая двадцать лет пролежала в земле, и еще можно было ее опознать. Тут же созвали общину и постановили похоронить Якова рядом с ней. Все усматривали в случившемся руку провидения.

Так и сделали. Якова погребли рядом с Саррой. Закутали его в талес, положили на глаза черепки и дали в руку прут, которым он мог бы прокапывать себе дорогу к израильской земле, когда придет Мессия. Община решила поставить им двоим памятник и таким образом загладить несправедливость, совершенную по отношению к Сарре Гершоном и его прихлебателями.

Сразу же после двадцати дней траура мастер по надгробиям стал трудиться над плитой. Он проработал целый год и высек в камне двух целующихся голубей, которые были изображены лишь намеком, дабы не нарушить запрета, выраженного в словах: "Не сотвори себе кумира". Внизу были имена обоих усопших — Якова, сына Элиэзера и Сарры, дочери праотца Авраама. Якова в народе прозвали "наш учитель и праведник", а Сарру — "мужественная женщина". Над их именами были высечены слова: "Они любили друг друга при жизни, и смерть не разлучила их".