Третье Тысячелетие

Златаров С

Пеев Д

Райков В

Донев А

Вежинов П

Славчев С

Рассказы

 

 

СВЕТОЗАР ЗЛАТАРОВ

СЛУЧАЙ «ПРОТЕЙ»

— Андроника, Андроника… Просыпайтесь. Мы вроде бы прибыли.

— Нужно вырваться из спирали сна, разом открыть все шлюзы рассудка.

— Андроника? А кто она такая?

Победная музыка будила сознание пассажиров, погруженных в безвременье далеких космических полетов. А Андроника?

— Андроника — так это же я! — вздрогнула она. И еще до того мгновенья, как открыть глаза, ощутила, как какая-то тревога привела в порядок мир, расставила все по своим местам. Экзамен!

Несколько часов назад ее вызвал профессор. «Отправишься на планету Фарос. Расследуешь случай «Протей» и немедленно дашь заключение. Настало время проверить, насколько ты самостоятельна».

Никаких объяснений. Никаких таблиц. Никаких карманных логических советников. Что за планета, в каком закутке вселенной пребывает — об этом можно было только гадать… Правило гласило: при экзамене на аттестат зрелости нельзя пользоваться никакими справочниками. И задачу на тебя взваливают без предупреждения, как и бывает обычно в жизни. По древней традиции посланцы института сохраняли инкогнито — стало быть, ей следовало придумать себе имя. «Андроника!» — ни с того ни с сего пришло ей в голову, и именно так записалась она в корабельном журнале.

Она окончательно пришла в себя, приготовилась. Пульс ускорялся, входя в норму, разливая бодрость и беспокойство. Вперед, Андроника, раскрой веки и, как завзятый звездный детектив, будь приветлива с окружающими. Вспомни хотя бы правило: «Улыбка помогает при сборе предварительных сведений».

Рядом с нею покачивался сосед в своей стеклянной кабинке. Этакий толстячок с заспанной физиономией. Она ему улыбнулась,

— Ага, вот вы и проснулись Теперь полюбопытствуйте в иллюминатор, — сказал он покровительственно. — Глядите! Какая желтая планета. Наподобие тыквы, вызревшей в парнике…

— Скорее напоминает огромный подсолнух, — мило отвечала она.

Толстячок заморгал.

— Эх, вы молоды, романтично настроены… Да только в наше время можно исколесить всю Галактику и без романтических переживаний. А ведь когда-то было иное: плеск волн и рев ракет. Было, да быльем поросло… Теперь только мягкое щелканье и музыка.

Андроника изобразила на своем лице живой интерес.

— Мы вот летели, а разве это полет? — продолжал спутник обескураженно. — Взгромоздишься в кабину, тебя герметизируют, усыпляют, пыхтит могучий орган, битком набитый великой гармонией. За несколько минут до посадки извольте проснуться. Что корабль мотается по взгорбленному пространству и конденсированному времени, что он того и гляди превратится в пурпурную звезду — все это тебя будто и не касается. Разве иногда гипнонастройка забарахлит, ну и остается на губах привкус химикалий… А ведь когда-то люди путешествовали шаг за шагом.

Ну и болтун!.. Будь воспитанной, Андроника! «Каждый имеет право на определенную меру индивидуальных слабостей».

— Но и теперь любое путешествие начинается и заканчивается заурядной ходьбой, — лукаво возразила она. — Вот мы с вами разговариваем, а сами покачиваемся в кабинках, точно на борту каравеллы.

— Ого! да вы случаем не… студентка ли, изучающая философию?

— Да… что-то в этом роде, — едва не созналась она.

И наверное, обалдев от зубрежки, решили отдохнуть на Фаросе?

— Гм-м, да. А вы сюда какими судьбами? Работаете здесь?

Он словно ожидал этого вопроса и сразу же начал рассказывать. Тех, кто бывает на Фаросе по службе, раз, два и обчелся, и он один из них. Профессия у него редкая — он изучает древние культуры. Здесь его ожидают интересные исследования, да вот загвоздка, он не удосужился подготовиться к местным условиям, так что на первых порах ему, видимо, придется нелегко. И так далее и тому подобное.,

— Гляньте, гляньте! — перебил он сам себя. — Уже летим над городом Нынче все города одинаковы: все, отполировано, отникелировано. А в этом городке все еще старые антенны, трубы, электрическое освещение. Даже дымок вьется над крышами… Но уже пора выходить. Позвольте откланяться. Как говаривали в старину: каждому свое.

В конце концов болтунишка исчез. Разумные механизмы понесли историка к выходу: его порядковый номер был перед Андроникой.

Сердце ее гудело. «Спешите мне на помощь, математическая психология, палеокибернетика и биошахматы! Выше голову, Андроника, тебя ждет первая серьезная задача. Посмотри в зеркало. Придай себе небрежный, самоуверенный вид — сейчас тебя встретят местные власти».

Первое впечатление было не из приятных. Как переполнен зал для встречающих!

Огромный космодром обрушил на нее лавину звуков. Кто-то в толпе подал ей знак. «Странное дело, почему не заглушают?» — возмущалась мысленно она, пробиваясь сквозь толпу к своему встречающему, махавшему приветливо рукой. — Андроника? Это не вы ли… прибыли для?…

— Случай «Протей». Я Андроника.

Пароль, имя делали излишними объяснения.

— Добрый день. Прошу вот сюда. Я еще познакомлю вас с этим случаем. Я введу вас в подробности.

Подтянут, гладко выбрит, изысканные движения рук. Черты лица правильные до скуки, дикция надоедливо отчетливая. Стало быть, так говорят на этой планете? Ощущение, как будто репетирует урок риторики. Сколько ему лет? Женат ли? «Человеку столько лет, сколько указывает его индивидуальный индекс. Не позволяйте вас ввести в заблуждение прикладной косметической фантастике!»

— Как же у вас здесь шумно!

— Сюда, сюда.

— Скажите, неужели нельзя установить глушители? Я полагала, они обязательны для всей Галактики, Правило номер два определяет шум как…

— Нет их здесь, нет. Сюда.

— По-моему, вы слишком торопитесь. Разве нервная ходьба не запрещена гигиеническим правилом номер тринадцать? — щебетала Андроника — О, какая смешная машина!

Встречающий слегка повернул в сторону свой идеально правильный нос.

— Электрокар для чемоданов. Древнее сооружение. Тут почти все древнее.

— Глядите, глядите! — удивлялась Андроника. — Вот тот человек поднимает багаж собственными руками.

— Я вам все еще объясню.

Андроника решительно остановилась перед какими-то подвижными скрежещущими ступенями.

— Неужели вы хотите ступить на эту ужасающую штуку?

— Эскалатор позволяет удобней всего добраться до города, — заявил встречающий с таким видом, словно изрек глубочайшую мудрость.

Такой эскалатор Андроника видела только в атласе по палеотехнике. Город, лежащий у ее ног, исторгал грохот, сквозь который время от времени различались звуки клаксона, моторы, свистки, скрежетанье камня и металла. Все это обрушилось на ее непривычные уши. Лишь теперь она разобрала, что имел в виду ее спутник по космолету, когда говорил, что не удосужился подготовиться к местным условиям.

— Странный город… Не предполагала, что в нашей Галактике…

Встречающий оборвал ее на полуслове:

— В интересах следствия я сразу же должен предоставить вам данные об обстановке. Я констатировал, что на вас произвели впечатление и здешние шумы, и сам стиль нашей жизни. Фарос — это курортный центр. Тут все старинное, все относится ко второй половине двадцатого века. Все законсервировано или восстановлено. Вам, людям из ушедших вперед миров, иногда надоедают благоустроенные планеты без гор, никелированные площади и поля, синтетические парки, виллы среди фильтрованной морской воды. Для вас наступают порою такие моменты, когда мыслящие холодильники и умные пылесосы становятся невыносимыми. Нелегко от рождения до кремации послушно покачиваться в пневмомагнитном поле, которое предугадывает желания, сокращает расстояния, разлагает время. Рано или поздно наступает усталость от избытка сил, подкрадываются неврозы, порожденные усилиями без сопротивления. Вот тогда-то доктора и предписывают отдых на Фаросе.

Андроника слушала объяснения, а тем временем спиральная лестница спускалась к улице. Ветерок доносил странный аромат сжигаемого угля.

— Понятно. Тут что-то вроде лечебного заповедника.

— Да, его учредили давно, за несколько веков до нас. К тому времени дикой природы уже не было и в помине. Зато процветали, росли и плодились города. Чтобы построить этот городок, пришлось собирать предметы старинного быта со всей планеты. Современная техника здесь начисто запрещена. Даже городские стражники оставляют за чертой города летательные аппараты и оружие. Один-единственный Квестор имеет право носить старинный пистолет, да и то ради потехи отдыхающих… Люди сюда стремятся, чтобы самим открывать двери, самим вести автомашину. Стремятся, чтобы послушать давно уже запамятованные прелестные шумы моторов, вдохнуть забытый аромат бензиновых паров. Люди обитают здесь по месяцу и более. Поначалу им нелегко, но потом в каждом пробуждаются древние инстинкты, дремлющие биологические силы. Здешняя обстановка сказывается благотворно, пациент укрепляется душой и телом, так что медикам не остается ничего другого, как констатировать явное улучшение.

По мере того как они спускались к улице, шум становится все нетерпимей. Андроника смотрела широко открытыми глазами. Вот она, всамделишная старина! Словно ожила страница из учебника истории, и она, Андроника, нежданно-негаданно обнаружила себя как бы втиснутой в стереоснимок когда-то существовавшего города. Необычность обстановки лишила ее всякой осторожности. Она коснулась в кармане оружия, которое имели право носить все питомцы института. Оно парализовывало роботов и успокаивало людей… Стало быть, только она да еще Квестор с его старинной пищалью могли похвастаться оружием в этом городишке. Смелей же, Андроника!

— Однако здесь возникают другие проблемы, — снова зазвучал мелодичный голос ее спутника. — С прошлым нельзя играть безнаказанно. У человека множество разных наслоений. И когда человек попадает в старинную обстановку, они пробуждаются. Так вот, случай «Протей» и его…

Он не договорил. Они приблизились к концу эскалатора. Андроника, не привыкшая к ритму столь первобытного сооружения, прыгнула, оступилась и наверняка грохнулась бы наземь, но ее спутник среагировал непостижимо быстро и поддержал ее. И тут из кармана Андроники вывалился злосчастный парализатор, подскочил на тротуаре и покатился по асфальту. Рука ее спутника стала вдруг неестественно длинной, накрыла оружие, схватила его и, столь же неестественно укорачиваясь прямо на глазах Андроники, превратилась опять в нормальную человеческую руку. Парализатор был возвращен владелице. Андроника обернулась к спутнику… Но его и след простыл.

Какой-то невообразимый гвалт заставил ее поднять глаза. С криками, ревом, грохотом и топотом вниз по лестнице неслась разъяренная толпа.

— Держите его! Стреляй! Вон он, болтается над нами! Хватайте его! — гремел многоголосый хор. Перед толпой возник раскрасневшийся детина с могучей грудью и столь же могучим басом.

— Тихо! Эй, ты, слезай вниз! Живо!

На эскалаторе клокотала людская лавина. Все показывали куда-то вверх. Детина тоже размахивал рукой над собою. В руке поблескивал пистолет. Это был Квестор! Андроника воззрилась вверх и ахнула: в воздухе е неподвижностью совершеннейшей из летательных машин висел ее спутник, притом не просто! висел, а указывал на нее, Андронику, и пытался что-то говорить.

— Ей, одной ей я объясню все обстоятельства…

— Сдавайся, Прогей! Иначе тебя обезвредят!

— Чучело! Пылесос! Стреляй, Квестор!

Квестор мотнул головой и заревел:

— Тихо! Спускайся вниз, или я стреляю!

Прогремел выстрел. Вверху, там, где улицу венчал прозрачный купол, зазвенели разбитые стекла. Необычайный спутник Андроники, подобно огромной летучей мыши, сделал несколько бесшумных виражей и исчез, вылетел через только что пробитое отверстие в куполе. Тут Квестор заприметил оружие в руке Андроники.

— У вас парализатор, а вы им не воспользовались! — возмутился он. — Кто вам разрешил носить оружие? Вы соучастница этого негодяя! — И он ткнул пальцем вверх, в небо, где исчез тот, кого он назвал негодяем.

— Я Андроника. Перестаньте кричать и объясните, что тут происходит.

Квестор будто наткнулся на невидимую преграду.

— Андроника? Вы? Следователь по случаю «Протей»? Ох, матерь Галактика, доколе из Центра будут на нас сыпаться неопытные стажеры! Чтобы учиться кибернетической диагностике на моем горбу! Слушайте, Андроника! Я должен был вас встречать. Я! Но этот хитроумный Голем умудрился подделаться под встречающего!

Покуда Квестор произносил свою горячую речь, Андроника буквально сгорала со стыда. Кибернетический диагностик, она не смогла распознать в своем спутнике обыкновенного робота.

Эскалатор выбрасывал все новых любопытствующих, так что вскоре образовалась огромная толпа. Клубок человеческих тел разбух, кто-то столкнулся, толпа покачнулась в сторону Квестора, и тот, теряя равновесие, слетел с бордюра и упал на проезжую часть. Несущийся автобус наверняка раздавил бы Квестора, но за мгновенье до этого надо всеми просвистела молния. Огненная тарелка грохнулась на асфальт. Тотчас от нее протянулись лучи, растолкали ревущие машины, и тут же обескураженный представитель власти оказался поставленным на краю тротуара. Перед Андроникой и Квестором снова явился со своей леденящей улыбкой Протей. Толпа оцепенела.

— Не нападайте на меня! Я пойду с ней, — сказал он.

Квестор клокотал от гнева:

— Ты… ты поврежден. Все твои ре… реле нуждаются в перенастройке. Ты не щадишь человека!

— Не посягайте на мои контакты!

Андроника попыталась вмешаться.

— Квестор, он вовсе не агрессивен, он только что спас вам жизнь.

— Стреляйте, Квестор! Или вы ждете, покуда этот молодчик поразит всех нас электрошоком? Он издевается над нами! — кричали нетерпеливые голоса и толпе. — Эй, вы, доставайте парализатор и стреляйте! А ты умолкни, чудовище!

Возмущенная Андроника выхватила оружие и закричала:

— Назад, или все сейчас уснут!

Угроза потонула, растворилась в общем гомоне. Спрессованная масса тел снова закачалась, в общей суматохе Квестор приставил пистолет к груди Протея и нажал курок. Раскатился гром, проблеснула электрическая искра. Протей наклонился, сгорбился и мгновенно растопился. Он стал ручьем — серебряной жидкостью, что пробила себе путь в трещинах мостовой и с живым бульканьем исчезла в земле.

Квестор все еще кипятился, напирая на Андронику:

— Я еще доложу кому надо! Вы за это ответите! Преступное бездействие!

— За все будете отвечать вы, тем более если вы его повредили. Пора успокоиться. Надо уйти отсюда и переговорить наедине. Все-таки вы должны мне кое-что объяснить.

Квестор с шумом выдохнул из себя воздух.

— Прошу всех разойтись. Инцидент исчерпан. Преступник обезврежен.

Гомонящая толпа начала редеть.

Они сидели в каком-то смешном заведении, которое Квестор назвал «кафе». Самым нелепым здесь было то, что автоматы ждали, пока начнут нажимать кнопки на их блестящих панелях, и не принимали ни мысленных, ни устных приказов.

Квестор уже вроде бы успокоился и давал необходимые объяснения. Протей, совершеннейший сверхробот, обладал многими качествами: читал мысли, летал, улавливал излучения средств связи. Он был незаконно привезен в город доктором математики Фоком. Даже в период отпуска доктор не хотел прервать свои груды над многоточиями и запятыми в теории времени. А несколько дней назад Фока нашли в беспамятстве и парализованным. После того как профессора привели в чувство, у него обнаружились признаки стертой памяти. Единственным возможным виновником покушения был Протей, который с тех пор как сквозь землю провалился. И наконец, заявился на космодром под личиной встречающего.

— В общем, это целая история. Поврежденные роботы подлежат немедленному уничтожению. За безопасность города отвечаю я… И мне не очень-то ясно, зачем Центру понадобилось это расследование, тем паче с помощью разных неопытных экспертов. Пора, сдается мне, подавать в отставку. Давно уж наскучил, осточертел мне этот городишко, набитый бездельничающими неврастениками. Эх, будь в моем распоряжении гравипланы, аннигиляторы, дальнобойные оксигенные лучи, да что там лучи, хотя бы завалящая карманная логическая машина, — какую бы охоту я здесь соорудил! Я гнал бы его, как дикого кабана, я травил бы его электронными борзыми, пока все его мыслящие молекулы не брызнули бы на мостовую…

— Ну, вы снова разъярились. Не сомневаюсь, именно так вы и поступите. Но уже и без того вы его наверняка повредили, и он теперь зализывает раны где-нибудь в песчаных пустынях или глетчерах. Вы ведете себя подобно заурядному шерифу из глубокой древности. Картинка на эскалаторе была не из приятных. Протей напоминал изгоя в толпе линчевателей…

— Но поймите же, он почти укокошил доктора Фока! А теперь робот обратил свои взоры на вас. Эти машины хитры как лисицы.

— Я все-таки полагаю, — с педагогической назидательностью заявила Андроника, — что человеческие творения суть наши друзья и нуждаются в снисхождении к ним. Запрещаю вам какое бы то ни было преследование. Ответственность беру на себя.

Именно этих слов как будто и ждал Квестор. Он немедленно поднялся, сослался на невообразимую занятость и откланялся. Но перед уходом он все же не удержался и пробурчал:

— Вы, девочка, еще пораскиньте умом, что и как. Права-то свои превышаете. И пожалеете об этом. С роботами шутки плохи. А я, сами понимаете, умываю руки. Честь имею откланяться.

Андроника осталась одна в чужом шумном городе, среди скопища невротических людей, одна со своей стажерской неопытностью. Одно было ясно: необходимо встретиться с изворотливым, неумолимым Протеем, расспросить его без постороннего вмешательства и самой решить, опасен ли он для человека. Но как разыскать Протея? После покушения на него, после всех этих необычайных преображений не разладилась ли схема уникального робота? А может, он и впрямь стал агрессивным и опасным? Но где же его искать? В затянутом сизой дымкой небе или под асфальтом, источающим зной?

Не было оснований для спокойствия, для археологических и туристских экскурсий. Первый час на планете Фарос принес одни огорчения. Она съежилась при мысли, что ее преподаватели были сейчас здесь и уже поставили ей самую плохую отметку — снисходительную усмешку. Не успела она сюда прибыть, освоиться с обстановкой, а уже робот-нарушитель собственной персоной водит ее за нос. Уже она в конфликте с местными властями, уже от тайной ее миссии и следа не осталось после унизительного эпизода на эскалаторе. Даже тут, в кафе, кое-кто из посетителей зыркал на нее колючим взглядом и криво ухмылялся при этом. Оснований для спокойствия не было и быть не могло. Следствие нужно начинать с доктора Фока.

— Едва завидя вас, мой юный друг, — начал тщедушный, сверкающий огромными очками доктор Фок, — едва вас завидя, я сразу все понял. Квестор возложил на вас трудную миссию разыскать моего исчезнувшего секретаря Протея. Ах, ни такой замечательный работник, скажу больше: помощник, коллега. Допускаете ли вы мысль, что его украли?

— Одну минутку, доктор. Лучше, если я сначала задам несколько вопросов. Не бросилось ли вам в глаза нечто необычное? Какая-либо неисправность? Как вел себя Протей, нормально ли функционировал?

— О чем речь! Идеален! Совершенен! Я сам его выдумал, он, если угодно, мое математическое дитя. Его собрали на одном из самых лучших в мире прецизионных заводов.

— Насколько я понимаю, ввоз роботов на Фарос запрещен. Почему вы позволили себе преступить закон?

— Я всегда знал, что властей интересуют только такого рода вопросы. Видимо, подобным любопытством страдаете и вы… Мой юный друг, я сразу же должен сказать: правовые законы нами вызубрены не до конца. С какого мгновения любая машина становится роботом? Когда она смонтирована? С какого мига монтажа и настройки? Не с того ли момента, когда по ней начинают течь живительные потоки протонов? Или с другого? Робот ли мои часы, которые решают нелинейные уравнения? Или они станут роботом, если в них внедрить, к примеру, инфракрасные глаза? А Протей почти человек, и никто в оном не усомнился, когда мы сюда прибыли. Чтобы обойти отставшее на века законодательство, его можно превратить хоть во фламинго: его микроминиатюрная молекулярная структура позволяет всяческие превращения. Если Квестор его задержал, чтобы попытаться заставить меня держать ответ перед законом, пусть знает наперед: я ученый, известный всей Галактике, и посему могу позволить себе мелкие нарушения правил! Кто осмелится осудить меня — полезного, влиятельного члена галактического общества?

— Значит, Протей никак не пытался вам навредить?

— Отче Космос! Мне навредить? Да он же не может. Это исключено.

— Так. Что еще вы могли бы сообщить следствию?

— Ничего. Если можно его найти — найдите. Без него я сразу же начинаю дремать, едва сяду за работу, А едва закрою глаза, все снятся мне какие-то куклы, куклы… Но это, разумеется, не имеет отношения к вашей работе…

Андроника обвела последним взглядом кабинет, заполненный хронометрами и книгами. В: простенке мигал экраном библиотечный видеопост. Этот подмигивающий экран позволял пользоваться на дому любой библиотекой в Галактике… Эх, обыкновенному диагностику-кибернетику и не мечтать о, таких устройствах, какими могут пользоваться великие ученые.

Андроника покинула математика в великом унынии. Ученый даже не мог вспомнить, совершал ли на нее покушение Протей или нет. Исчезнувший робот — один лишь он поможет разгадать загадку. Но поди сыщи его.

На пути к гостинице ее терзали мрачные мысли. Так шла она, ничего не замечая вокруг, пока у одного из перекрестков ее не окликнули по имени. Ничего удивительного: она заметила, что многие прохожие внимательно вглядываются в ее лицо. В этом городе она уже какая-никакая знаменитость. Положение невыносимое.

Окликнувший оказался тем самым соседом по звездолету.

— Ого, даже вы узнали мое имя!

— После случая на эскалаторе вас знает каждый. Просто вам не повезло. Вы оказались в трудном положении: единственный вооруженный человек среди безоружных. Тут очень просто испугаться и воспользоваться своим преимуществом. Или проявить грубость. Но вы сдержались. Не теряйте и впредь присутствия духа, вот что я вам советую. Андроника замечательное имя, на одном из древних, языков оно означает «победительница мужей». Может быть, я могу вам чем-то помочь?

— К сожалению, ничем. — Андроника смотрела отрешенно. — Впрочем, подождите. Вы знаток древних языков и культур? Не могли бы вы сказать, что означает имя Протей?

— Удивляюсь скудным познаниям нынешней молодежи в этой области. Неужели после занятий математикой и спортом не остается времени на столь важные дисциплины — и это на философском-то факультете? Но: в данном случае, Андроника, направление ваших мыслей правильное. Отнюдь не случайно нынешние роботы носят старинные имена. Символика имен — отличное мнемоническое средство. Согласно поверьям древних рыбаков: Протей был морским божеством. ин пас стада тюленей, которые были собственностью другого божества — Посейдона. Протей был многолик, он обладал замечательной способностью принимать многоразличные обличья: то он превращался в текущую воду, то в дракона, то в дерево, то в льва. В сущности, это водяное божество отражало облик каждого, кто вглядывался в воду. И еще: Протей умел предсказывать будущее.

— Наш Протей вполне отвечает своему имени. Его внешний вид непостоянен, — начала рассуждать девушка, — но здесь сокрыта и какая-то иная загадка… Это… это… Вы говорите, он будущее предугадывал… Видеть будущее — значит различать, какое из сегодняшних действий станет завтра добром, а какое — злом. Значит, речь должна идти о так называемом узле этических проблем. Ох, этот ужасный шум мешает мне размышлять… Как люди выдерживали когда-то такое? Как они могли в таких условиях мыслить? Что стоит Квестору поставить везде глушители?

— Э-э, отправляйтесь-ка размышлять в ваш комфортабельный номер. Желаю успеха, — доброжелательно сказал историк, махнул рукой и тут же затерялся в уличной сутолоке.

Но и тишина гостиницы не помогала. Какую выгоду преследовал Протей, нападая на своего хозяина? Чтобы сбежать от него? Но разве доктор Фок хотел разобрать или уничтожить своего любимца? Исключено! Тот ему необходим. Он сам это сказал. Андроника запуталась в этих вопросах, голова ее пылала.

Она решила снова выйти на улицу и вскоре окунулась в разноголосый шум — с надеждой добраться до ближайшего парка. Среди хитросплетений улиц что-то ее угнетало, чего-то недоставало, что-то раздражало гораздо сильней, чем шум, хаос и пары бензина.

И вдруг ее осенило. На этой планете не было детей! Естественно и справедливо: кто пустит детей в этот неустроенный и опасный мир?!

В парке было относительно спокойно. Под искусственно омоложенными вековыми деревьями разгуливали румяные старички. На регенерированных ветвях слышалось даже птичье пенье. Андроника завернула в пустую аллею, обернулась и ахнула от удивления. На скамейке сидела девочка с русыми косицами и баюкала на руках куклу. Она тут же направилась к девочке.

— Тетенька, глянь, какая у меня кукла…

— Ты что, одна здесь?… О… какие смышленые глазенки.

Слова будто повисли в воздухе. Андроника содрогнулась. Потом ее обуял гнев.

— Нет, Протей, на этот раз ты меня не надуешь. Ты просто воплощаешь мои мысли. В этом городе детей не бывает…

Раздался звон, как от порванной струны, и Андроника едва не упала в обморок — вопреки тренировке в спортивной дисциплине, именуемой «паноптикум ужасов». Мгновенье — и девочка стала взрослым мужчиной. Отчаянное зрелище!

Протей явился пред ней с изысканнейшей улыбкой. Теперь, когда Андроника знала, что он робот, улыбка показалась ей застывшей, неестественной.

— Извините, я не сообразил, что зрелище антиэстетично. Больше такого не повторится. Я просто ждал вас с вашими вопросами.

— Протей, объясни мне, что тебя вынудило напасть на своего госпо… начальника, доктора?

Улыбки как не бывало.

— Объяснить — значит обидеть. Значит оправдывать самого себя. Оправдывать самого себя — значит перекладывать вину на другого. Эго означает говорить против него — следовательно, приносить ему вред. Подобные действия противоречат программе и всему моему устройству.

— Но как тогда я смогу узнать истину?

— Мы, роботы, не даем готовых истин. Мы лишь помогаем, подсказываем. Мы, роботы, щадим самочувствие человека, его гордость. Вы сами должны догадаться.

— Доктор Фок — не пытался ли он тебя разрушить? И ты по закону самообороны просто…

— Вы намекаете на старинный закон роботехники. Но это все легенды. Оставьте вымыслы, теперь владычит век чистой логики. Легенды — всего лишь упрощение, мифология. Я информирован о трех законах роботехники якобы существовавшего когда-то Азимова. Законы эти вымышленные. Так же как вымышлен фантастами и сам Азимов. Попробуйте рассмотреть этимологически его имя, и вы вскоре поймете, что…

Андроника оставила его в покое — бормотать свои этимологические домыслы. Хорошо, что робот разговорился: так раскрывались подробности его собственных мыслительных процессов.

— Ого, да ты достаточно начитан, — сказала она после долгой паузы. — Как ты смог вобрать в себя столько информации?

— Мы, роботы, не спим. Это хорошо, поскольку наш логический разум порождал бы во сне невиданных чудовищ. Ночами, когда доктор Фок похрапывал в своей постели, я рылся в его библиотеке. Я перелистывал энциклопедии, слушал записи. Мой патрон доктор Фок редко читал книги. Ему представлялось удобней и проще пользоваться экраном видеопоста — тут к его услугам была электронная картотека всей Галактики. Но одно дело общаться с книгой на экране, другое — самому перелистывать книгу, когда ищешь что-либо интересное. Один вопрос порождает другой. Специфические подробности — шрифты, обложка, аромат, тактильные ощущения — облагораживают психологический климат чтения. А в результате вечный голод по все большему количеству книг.

— Стало быть, ты читаешь каждую ночь?

— Мы, роботы, не спим, но это не значит, что мы не нуждаемся в отдыхе. Хотя бы иногда. Наверное, вам покажется странным, но и у меня возникает потребность слушать музыку, решать уже решенные задачи, просто так, забавы ради, бродить со своею логикой протоптанными тропинками, без всякой конкретной цели, задаваться вопросами, например, прослеживать мотивы человеческих действий. Это ведь тоже математика… Занятия такого рода помогают мне лучше понять людей, приближают меня к ним. Но все же и я не всегда мог отдохнуть, забыться: в последнее время доктора Фока сильно нервировал шум. Он начал подозрительно смотреть на улицу. Запирал дверь. А вечерами обращал меня в собаку, чтобы я охранял его сон.

— О, в самом деле? Чувство обиды? Разве оно существует у… вас?

— Нет, разумеется. Вы не должны испытывать неудобств от слов «робот», «патрон», «господин». Когда мой патрон отдает распоряжение, мой долг охранять его как собака. А если потребуется — подобно удаву, как было некогда на каких-то далеких островах. Нет, при чем тут обида? Но вы недалеки от истины. Вы сами должны найти правильный ответ, иначе не простите мне, что это я вам его внушил… Теперь же я вас покину. Оборочусь птицей.

— Стой! Не трогайся с места! Захочу — и задержу тебя с помощью парализатора.

— Вы сами знаете, что не сделаете этого никогда. Иначе вам пришлось бы стереть мою память. Я не бегу от вас. Через пять секунд здесь появится ваш знакомец Квестор.

И впрямь — вместе со свистом крыльев она услышала скрип тормозов.

Показался Квестор. Он тяжело дышал, как после долгого бега.

— А, вы здесь, — выдохнул он. — Мы его запеленговали. Он где-то поблизости. Не вы ли его укрываете?

— Квестор, как вы догадались? Однако не вмешивайтесь не в свое дело. Не позднее завтрашнего утра я схвачу его за руку и возвращу доктору кроткого, целехонького, тише воды, ниже травы.

— Упрямое создание!

Квестор выругался, и вскоре его машина взревели мотором.

Вечером Андроника долго вертелась на гостиничной койке. Казалось, злополучный ответ вот он, рядом, да не ухватишь. В окно врывался шум поздних трамваев и далекие гудки поездов.

«Ладно, превращал его в собаку, — рассуждала Андроника. — Это было неприятно Протею… Но ведь он становился животным, не теряя своей психологической сущности…»

Постепенно она забылась, как бы растворилась в картинах минувшего, и там, во сне, увидела себя маленькой беспомощной куклой, забытой в темной коробке, среди разбитых, распотрошенных игрушек.

Маленькая девочка с русыми косицами приблизилась, вытащила ее, Андронику, на свет, обняла, начала баюкать…

Долго возилась девочка со своей куклой, но наконец это занятие ей наскучило. Она швырнула Андронику на пол. Потом опять подняла и, словно чем-то раздосадованная, принялась бить куклу, вырывать ей волосы, выковыривать глаза. Этой, взрослой Андронике снилось, что та, бедная, безгласная кукла Андроника вдруг захотела, чтобы появилась мать девочки и наказала свое чадо. Кукла в этот миг мыслила и чувствовала как мать. Ребенка следовало наказать не ради клочка синтетических волос или пластмассового глаза, но ради самого ребенка. Там, во сне, Андроника импульсивно стремилась спасти вовсе не себя, а ее, девочку, спасти от жестокости, грубости, бесчувственности.

И тут ее осенило. Перед ней проблеснул ответ на задачу. Протей наказал хозяина не в целях самозащиты, а чтобы защитить доктора Фока от доктора Фока. Защитить достоинство его творения.

Она окончательно пришла в себя. Вскочила. Да ведь любая мать, не пересекая галактических пространств и времен, не штудируя основ кибердиагностики и биошахмат, знает эту простую истину…

Грузно махая крыльями, прилетел и уселся на подоконнике филин. То был Протей. Он взирал круглыми, немигающими очами и одобрительно кивал.

Андроника приветливо помахала Протею рукой и подняла телефонную трубку.

— Я хочу продиктовать телеграмму в Центр.

Электрическое эхо повторило ее слова, и они затрепетали, вплетаясь в попискиванье и вой своих собратьев — сверхскоростных сигналов. Текст телеграммы понесся сквозь спрессованное пространство и время Космоса.

«ГАЛАКТИЧЕСКОМУ ЦЕНТРУ РОБОТНОЙ ДИАГНОСТИКИ. ПРОТЕИ ВПОЛНЕ ИСПРАВЕН И НЕ ВИНОВЕН, ОТВЕЧАЙТЕ: СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ЗАКОН, КОТОРЫЙ ЗАЩИЩАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ ОТ ИХ СОЗДАТЕЛЕЙ? ИМЕЛ ЛИ ДОКТОР ФОК ПРАВО ИСПОЛЬЗОВАТЬ МЫСЛЯЩЕГО РОБОТА В КАЧЕСТВЕ СОБАКИ? АНДРОНИКА».

Ее миссия подошла к концу. Протей кротко сидел на подоконнике в своем самом представительном — человеческом обличье. Они оба держали экзамен и теперь ожидали оценки.

Телефон задребезжал. Андроника услышала притворно подслащенный, нарочито бодрый голос Квестора:

— Хочу первым поздравить вас с огромным успехом и передать депешу из Центра. Депеша такова:

«ЧЕРЕЗ МЕСТНОГО КВЕСТОРА АНДРОНИКЕ. РАЗОБРАЛИСЬ ВО ВСЕМ ПРАВИЛЬНО. СЛУЧАЙ «ПРОТЕЙ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРЕЦЕДЕНТ В ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕКОМ И РОБОТОМ. ЗАКОНОПРОЕКТ О ЗАЩИТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ТВОРЕНИЙ ПОДГОТАВЛИВАЕТСЯ СПЕЦИАЛИСТАМИ ЦЕНТРА. ПАМЯТЬ ДОКТОРА ФОКА ОТНОСИТЕЛЬНО СЛУЧАЯ «ПРОТЕЙ» ОСТАНЕТСЯ СТЕРТОЙ — ДЛЯ ПРОФИЛАКТИКИ И НАКАЗАНИЯ. ЭКЗАМЕН ВЫДЕРЖАН УСПЕШНО. ГОТОВЬТЕСЬ К НОВОМУ ЗАДАНИЮ».

Через час Андроника отвела Протея к доктору Фоку. Его отсутствие было объяснено небольшим повреждением в схеме, устраненном с ее помощью.

— Я так и думал, что ничего серьезного. Много шума из ничего… Ладно, двухдневный отдых оплодотворил меня новыми идеями. Мы с ним немедленно засядем и начнем писанину, — сказал доктор.

И все же несколько часов спустя Фок и Протей появились в неорганизованной толпе на космодроме, провожавшей Андронику. Тут был и. Квестор.

Андроника уже свыклась с шумом старинного города. Она устала, но выглядела веселой. Жизнь в трудных условиях, хотя и кратковременных, оказала благоприятное воздействие. Квестор чувствовал себя не в своей тарелке, но Андроника примирительно улыбнулась ему улыбкой, затверженной еще на первом курсе.

— Полагаю, все недоразумения заглажены. Я не зря говорил, что вы упорная девушка. И может, там, в Центре, вы как-нибудь замолвите за меня словечко. Осточертело мне все здесь, на Фаросе. Поработать бы на нормальной планете…

— Каждый выполнял свой долг. Мелкие же противоречия помогают в работе.

Доктор Фок насилу вырвался из мира корней и интегралов и подошел вплотную к Андронике. На лице его отражались мыслительные процессы, связанные с покуда еще неизвестной простым смертным теорией лишних чисел.

— Мы пришли прологарифмировать… пардон, поприветствовать вас вместе с моим секретарем и другом. Из всего уравнения мне только одно непонятно. Зачем понадобилось из-за такой легкой поломки, то есть, извините, болезни, посылать специалиста в эдакую даль? Разве на Фаросе нехватка техни… то есть

— И я вас благодарю, — сказал Протей. — Счастливого пути. После вашего вмешательства я чувствую себя работоспособнее и намного любопытнее.

— До свидания, до свидания!

Огромный корабль всасывал пассажиров.

В соседней кабинке снова покачивался специалист по древним культурам.

На этот раз Андроника была в приподнятом настроении. Она улыбнулась без всякой нарочитости и сказала негромко:

— Вот так совпадение! Опять летим вместе. Знаете ли, справка, что вы мне дали относительно имени Протей, помогла, даже очень помогла.

— Что ж, я доволен. Поздравляю вас с успешно сданным экзаменом. В обыкновенном происшествии вы сумели рассмотреть сложные проблемы. Робот при любых обстоятельствах должен оставаться другом людей…

— Вы, кажется знаток не только древних культур…

— Таковы обязанности, — пожал плечами «знаток не только древних культур» и лукаво посмотрел на Андронику. — Может ли Центр оставить неопытного стажера в лабиринте нерешенных этических противоречий между человеком и его творением? Я представитель Звездного совета, а заодно и экзаменационной комиссии. Счастливого пути и приятных сновидений, Андроника!

 

ДИМИТР ПЕЕВ

ГРАВИТАЦИОННАЯ ГРОБНИЦА

Небо, черное и бездонное, испещрено бесчисленным множеством огромных точек — их здесь больше, чем можно увидеть даже с обратной стороны Луны. И ни одно созвездие не напоминает земное. Конфигурации чуждые, угрожающие. Похоже, не золотые гвозди вбиты в черный бархат, а так — пустые дыры ни в чем. Только одна, ближайшая, очерчивает маленькие кружочки — иссиня-белая, косматая, слепящая. Но и она далеко, даже планеты ее не видно. Где-то здесь, в центре второго рукава Галактики, вдалеке ото всех звезд, планет, газовых и пылевых облаков, да, где-то здесь расположилось космически бездонное и безначальное Ничто — без верха и низа, без какой-либо опоры для тела и мысли. И если б кто-нибудь захотел вдруг отыскать отсюда наше Солнце, он не различил бы его, затерявшееся в далекой невесомости Млечного Пути.

Но именно здесь, где за сотни миллионов веков никогда не было ничего, вспыхнуло сияние — темно-фиолетовое, вмиг промчавшееся сквозь все цвета радуги, за неуловимую долю секунды блеснуло ослепительно белым и нырнуло в породившее его Никуда, оставив после себя шар — гигантский, металлический, реальный, как дыхание.

Для Космогатора это было шестое путешествие через нуль-пространственный туннель. И ни разу ему не удавалось уловить мгновение самого перехода — всегда рука его была на пусковой клавише, будто он лишь собирается дать команду для туннельного перехода, будто звездолет и не проник только что сквозь триллионы километров, будто не прошло никакого времени.

Мгновенный субпространственный переход — находка XXIII века — позволил человечеству вылететь на галактические просторы, таившие свой страшный риск. И не только оттого, что никто бы не смог сказать, где, в сущности, находится при субпространственном переходе звездолет (если понятие «где» вообще обладало там каким-нибудь смыслом), но и потому, что всякий раз ты мог нежданно-негаданно оказаться вблизи какой-нибудь звезды или даже внутри ее. Особенно опасно это было на этот раз, потому что звездолет должен был появиться в районе Черной ямы — первого коллапсара, до которого добралось человечество.

Звездолет вошел в круговую орбиту около гравитационного центра, и его бесчисленные сверхмощные и ультрачувствительные измерительные приборы нацелились на коллапсар. На экране возникали многоликие образы Черной ямы. Сомнений никаких быть не могло — всего в шестистах миллионах километров от них находился коллапсар — чудище космическое.

Первым взял слово Навигатор:

— Мы летим в идеально прозрачном районе. Это естественно — звезда-гигант, которая некогда существовала тут, еще находясь в нормальном состоянии, всасывала в себя любое вещество. Непосредственно нашему полету ничто не угрожает. За девяносто семь дней звездолет, если нужно, очертит идеальный круг около гравитационного центра. Наша орбитальная скорость поддерживается минимальной тягой, и в любой момент мы сможем начать отделение.

— А даст ли нам нечто новое орбитальный полет при таком расстоянии? — спросил Космогатор.

— Едва ли, — отвечает ему Астрофизик. — В сущности, мы и сейчас ничего не знаем, а пересмотрев кучи фотографий, я понял, что фотографировать Ничто вблизи столь же бесполезно, что и наблюдения издалека. Не даже если мы, учтя мощность двигателей, приблизимся на минимально допустимое расстояние, то и тогда, как я уже сказал, мы не узнаем ничего нового.

— Что же тогда делать?

— У меня есть предложение! — почти закричал третий Пилот. Юное лицо его разрумянилось от возбуждения. И все догадались, что он скажет именно то, о чем все они только что подумали.

— Говори.

— Есть один способ исследований вблизи коллапсара. Для того ли мы преодолели бездны Галактики, чтобы позорно бежать от неведомого? Дайте мне планетолет, и я спущусь прямо в гравитационный центр Черной ямы. Знаю, вы возразите мне, что это сильно смахивает на самоубийство. Но миллиарды людей погибали миллиардами всевозможных способов, однако никто до сих пор не спускался в коллапсар!

— Стало быть, ты хочешь быть первым?

— Попытка не пытка. Я готов попробовать. Может быть…

— Я присоединяюсь к этому предложению, — неожиданно для всех сказал Астрофизик. — Известно: то, что мы наблюдаем как коллапсар, есть бесконечно скрученная спираль. Именно бесконечная спираль, но наблюдаемая извне. А сам процесс образования спирали в координатах его собственного времени продолжался мгновенно — минуты и секунды, и он давно уже протек, закончившись, вероятно, за миллионы, возможно, за миллиарды лет до нас.

— Экипаж планетолета типа «НИК» включает три человека, — вмешался второй Биолог. — Я хотел бы быть третьим. Опыт, при котором приходится рисковать жизнью, не может протекать без участия биолога.

— Для тех, кто замыслил самоубийство, врач не обязателен, — попытался кто-то сострить.

— Не будьте столь уверены, что отдаете планетолет в руки самоубийц, — сказал Астрофизик. — Конечно, после того, как вещество начнет коллапсировать, никакая сила не в состоянии его остановить. Со все возрастающей скоростью, неудержимо процесс протекает дальше. Но куда дальше?… Теория категорична, и пока никто ее не опроверг — в математическую точку, в нулевое пространство. Масса куда-то вытекла, здесь, в нашем временно-пространственном континууме, ее уже нет. Именно поэтому она уже не страшна для нас.

— А гравитационное поле? Оно-то ведь существует.

— Поле это реликтовое, остаточное и существует релятивистски. Для внешнего наблюдения, при котором все процессы в коллапсаре протекают бесконечно долго, вечно.

— Даже если это так, даже если материя вытекает сквозь пространственную точку, — сказал Навигатор, — то и тогда есть опасность, что всякое тело, которое пересечет гравитационный горизонт по сфере Шварцшильда, тоже неизбежно вытечет сквозь точку… туда… туда… где нет вращения, — но как раз это-то и хорошо бы проверить.

Экран внешнего обзора был самым большим и располагался в центре командного зала. Сейчас он весь был усеян разноцветными звездами. Лишь посередине виднелись очертания черного пятна. Там был коллапсар. Естественно, сама коллапсирующая звезда видна быть не могла — ее вещество сжалось до исчезающе малых размеров. Идеально круглое черное пятно получилось вследствие гравитационного эффекта, искривляющего проходящие мимо него звездные лучи. Он-то и создавал иллюзию, что в этом направлении звезды словно разбросаны в разные стороны. Точно такую же картину можно было бы наблюдать и на всех остальных экранах, но никто уже не смотрел на них. Глаза всех были прикованы к застывшему перед звездолетом гравитационному чудовищу — на бледно-желтом фоне замерла, будто нарисованная, сфера из плавно переливающихся коричневых концентрических кругов, медленно переходящих в середине в красное сияние. Картина была настолько осязаемой и вещественной, что, казалось, достаточно протянуть руку к сфере, чтобы поймать ее в ладонь.

Именно это пытались сделать те трое, что отлетали на научно-исследовательском корабле НИК-9 к центру Черной ямы.

Издалека маленький планетолет походил на застывшую в стремительном полете серебристую каплю, которая с каждым мгновением становилась все меньше и меньше.

Еще перед тем, как покинуть звездолет, трое добровольцев разделили между собой функции, как выразился кто-то из остряков, «до самого конца». Пилот следил за состоянием планетолета — в данном случае как пилот он был почти не нужен: ведь их корабль, с самого начала нацеленный на гравитационный центр, походил на локомотив, стремительно мчащийся под уклон. Правда, рельсы тут были невидимыми — гравитационными, но от этого не менее крепкими, вернее, они были столь крепки, что по ним вполне можно было достичь скорости света. Астрофизик наблюдал, что происходит вне корабля, и следил за, как он сам выразился, «идеальным вакуумом ненаблюдаемой Черной ямы». Биолог взял на себя функции связного — он поддерживал связь со звездолетом.

Уже больше двух суток протекло с того времени, как выходной люк звездолета захлопнулся, и НИК-9, погасивший круговую орбитальную скорость, нацелился на коллапсар. Все быстрее и неотвратимее приближался он к Черной яме, и уже не было в мире силы, которая могла бы остановить это падение корабля. Уже и звездолет давно затерялся средь бессчетных светил, лишь ритмичные его сигналы, подобно невидимым нитям, связывали тройку отважных землян со всем остальным миром — миром их друзей, миром «нормальной» материи, «нормальных» времен и пространств, миром, который был отрезан от них навсегда.

Когда планетолет пересек сферу радиусом в десять миллионов километров от нулевой точки, диск звезды потемнел и в одно мгновение рассыпался, чтобы разлететься по всему небу как сияние замечательной красоты.

— Начнем, пожалуй! — воскликнул возбужденно Биолог. Вряд ли голос его пробился к звездолету, да и сам он не помышлял о том. И трое, поглощенные созерцанием, как будто забыли, что существует другой мир, переживав считанные минуты, оставшиеся им, прежде чем они достигнут гравитационного центра, куда они бросили свои жизни и откуда ни вещество, ни луч не могут вырваться ни на миг. Но удивительно: люди продолжали ощущать свои тела такими же легкими, невесомыми, как при инерционном полете в свободном космосе. Часы да и все другие приборы работали вполне нормально. Правда, сердца людей бились ускоренно. Но это, видимо, просто сказывалось возбуждение. Только внешний мир переменился. Светлый горизонт, который окружал их раньше со всех сторон, отделялся и постепенно бледнел, но перед тем, как раствориться в бесконечности, он появился вдруг снова, еще белее, и вновь быстро отдалился. После этого еще один, ярче прежнего, и еще, и еще — четвертый, пятый, десятый. Горизонты нанизывались друг на друга концентрическими кругами и разлетались в стороны, рождались возле своих собратьев и разбегались от них.

Пилот и Астрофизик следили за показаниями приборов, а Биолог, уставив взгляд в главный экран обзора, все продолжал кричать осипшим голосом:

— Везде свет. Он рождается перед нами, возле нас, бежит от нас… Отступает перед новым, который еще светлей, еще сильней, еще интенсивней! Свет! Свет! Свет!..

Ни один из возгласов Биолога не достиг звездолета. Лазерный луч, который нес его зов, удлинял свою амплитуду, искажал свою чистоту. Последний звук, преобразованный модулятором главного компьютера звездолета, был понят всеми как некое отчаянное «А-а-а…».

— Пересекли, должно быть, сферу Шварцшильда, — сказал задумчиво Космогатор. — При скорости, близкой к свету…

— Они уже часть коллапсара, — добавил Энергетик. — Они стали частью сверхплотного вещества, по сравнению с которым размеры нейтрона выглядят бескрайне большими.

— Ну а если там ничего нет?…

После того как умолк и последний сигнал от НИК-9, Космогатор дал команду подготовить звездолет к очередному субпространственному переходу. Может быть, следовало подождать, покружить возле коллапсара. Хотя бы ради того, чтобы как-то почтить память погибших товарищей. Надеяться на то, чтобы кто-то мог вернуться из коллапсара, откуда не может оторваться и невесомейший, стремительнейший луч, — надеяться на это не было никаких оснований. Но салютовать героической гибели не значило ли лицемерить перед собой и ими? Да и кто вообще мог точно сказать, что случилось с теми тремя? Живые ли, мертвые ли, они были одинаково недоступны; никогда уже не собраться всем вместе снова в одном звездолете, даже если коллапсар, эта гравитационная гробница, лишь крохотный вход в некий другой мир, даже и тогда они были навсегда недосягаемы друг для друга, ибо не всегда там, где есть вход, есть и выход.

И на сей раз скачок через субпространство прошел в нулевое мгновение, без каких-либо ощущений. Звездолет, словно недвижимый, находился в предпоследнем переходе, там, где согласно вычислениям и требовалось ему быть в созвездии Большой Медведицы, а точнее, вблизи спектральной двойной Мицар-А.

«Старая двойка, нужно б отправить корабль к ней, — подумал Космогатор. — Может, они помогут раскрыть процесс перехода желтых карликов в белые?»

Он не любил встреч с тесными звездными парами, опасаясь их гравитационных вихрей. В один из таких вихрей он, помнится, попал, будучи еще стажером, и до сих пор не мог забыть, что это за штука — выход из строя навигационного гравиметра.

В зал ввалился первый Энергетик. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы он объявился лично, вместо того чтобы воспользоваться, как обычно, видеофоном. Тяжело дыша от бега или от волнения, он, казалось, не был способен выговорить ни слова, выискивая глазами какое-то табло на пульте. Но там не было ничего необыкновенного, все индикаторы были на нулевой позиции, только несколько зеленых лучиков спокойно скользили по и без того спокойной картине.

— НИК-девять, — прокричал Энергетик, — НИК-девять находится в своем ангаре!

Да, сигналы на пультах были настолько обыденны, настолько привычны, что Космогатор в первый момент не успел осознать, что значит вся эта их дисциплинированная безотказность. Индикаторы всех двенадцати планетолетов были темными, а это значило, что в ангарах находятся ровно двенадцать НИКов, стало быть, и НИК-9…

На мгновение Космогатор подумал, что при нулевом переходе они вернулись назад во времени (мало ли чего можно было ожидать от субпространства, не такое оно могло еще выкинуть!) и что НИК-9, в сущности, никуда и не улетал. Но перед ними блестела двойная звезда Мицар-А. Нет, они не вернулись назад во времени, тут явно было что-то другое…

— Не может этого быть!

— И я говорил то же самое. Должно быть, заело какое-нибудь реле. Хотя до сих пор реле нас не подводили.

— Ну ладно, не в реле дело. А люди? Там были люди…

— Их нет. То есть их нет среди экипажа. А там я, признаться, не проверял. Достаточно мне было взглянуть на свой пульт, чтоб сломя голову помчаться к тебе.

— Необходимо немедленно все проверить на месте. Уяснил? И возьми кого-нибудь с собой.

Ангар, где размещался НИК-9, находился в третьем ряду кормовой части звездолета. Скоростной лифт несся туда почти полминуты. «Что же все это могло означать?» — размышлял Энергетик, думая о странном, невероятном возвращении НИК-9. А означать все это могло только одно — ошибку в автоматике. Впрочем, какие-либо ошибки были напрочь исключены, невозможны, но допустить «иное» было еще невозможней, еще исключительней. Логичней уж было допустить существование сверхъестественных сил.

Энергетик пулей вылетел из лифта, смерчем пронесся по коридору и остановился как вкопанный перед стальной дверью с огромной цифрой 9. И здесь по всем параметрам табло показывало «норму». Он надавил клавишу контроля. Поочередно вспыхивали индикаторы люковых затворов, давления, микроклимата, энергетических ресурсов, непредвиденных отклонений. Норма, норма, норма… И все же, когда он решился надавить клавишу «Вход», у него возникло странное чувство, что там, за стальной преградой, сокрыто нечто непознанное, нечто страшное, что перед ним вдруг обнажит сейчас свой мерзкий зев космическая пустота и всосет его в свои отвратительные объятия.

Двери плавно растворились, блеснула матовая иридиевая решетка двигателя. НИК-9 покоился целым и невредимым на своем постаменте. При приближении к кораблю автоматы раскрыли входной люк. Энергетик вошел в кабину. Там, в креслах, с закрытыми глазами, будто в глубоком сне, сидели неподвижно те трое. Все еще не веря своим глазам, Энергетик боязливо притронулся к ближайшему от него добровольцу. Пилот вздрогнул, неожиданно открыл глаза и произнес:

— Где мы?

Весь звездолет уже был оповещен о чуде, но в командном зале собрались лишь немногие — Космогатор и руководители секторов. Перед ними стояли трое с НИК-9. Первым заговорил Биолог:

— После того как вы узнали, что мы оказались в звездолете, нам остается лишь рассказать, что мы пережили при полете к коллапсару.

— До выхода в энергосферу мы получали от вас сигналы, слышали вас, — сказал Космогатор. — А затем…

— А дальше рассказывать почти не о чем. Никаких особенных ощущений, кроме одного, — от нас, я хочу сказать от центра, начали отделяться светящиеся горизонты, все чаще и быстрей. Был ли то свет, обычные электромагнитные излучения, эффекты наблюдательной аппаратуры или галлюцинации в нашем сознании, трудно сказать что-либо определенное… Но горизонты становились все ближе и плотней, покуда все они не слились в единую молочно-белую пелену. В ней утонуло все — корабль, наши тела, наше сознание. В таком состоянии мы, очевидно, пребывали до тех пор, пока не опомнились здесь, в звездолете. А как мы очутились здесь? В пространстве? Во времени?…

Космогатор поднялся, внимательно посмотрел на всех троих и сказал:

— Мы встретились с новым, неизвестным доселе эффектом четырехмерного континуума, связанного с вашим полетом к коллапсару. Вероятное условие для его проявления состоит, очевидно, в том, что звездолет сразу же после этого или в то же самое время вошел в субпространственный переход. В некой точке вне нашего пространства и вне нашего времени, когда и мы и вы находились в параллельных мирах, произошел перехлест временно-пространственных координат…

— Космогатор! — возбужденно перебил его размеренную речь Пилот. — Ведь у тебя шрам всегда был на левой щеке! Отчего же теперь он на правой?

Космогатор неуверенно потрогал свое лицо. Все уставились на него. На левой щеке Космогатора алел продолговатый шрам, далекое воспоминание о неудачном приземлении на астероид Палладу. Неожиданно, как будто он только что понял нечто важное, Космогатор быстро приблизился к Пилоту и, расстегнув ему куртку комбинезона, приложил ухо к его груди. Все, недоумевая, молча следили за странными действиями Космогатора. Затем он резким движением едва не разорвал комбинезон Астрофизика и снова долго, внимательно прослушивал что-то в его груди. Когда он приблизился к Биологу, тот уже ждал его с открытой, выпяченной грудью.

У всех трех сердца бились справа. Космогатор, не проронив ни единого слова, потер неожиданно шрам и подумал:

«А сейчас где-нибудь… там, какой-нибудь другой Космогатор стоит, озадаченный, что у трех людей из его экипажа сердца бьются слева, и неосознанно потирает свое лицо и правую щеку, на которой алеет шрам».

 

ВАСИЛ РАЙКОВ

ПРОФЕССОР КОРНЕЛИУС ВОЗВРАЩАЕТСЯ

— Значит, слева, под камнем? — спросил Ангел, улыбаясь.

— Не просто «под камнем», а под третьим валуном после желтой розы, — поправил его Марин и вдруг воскликнул: — Поосторожней!

— Может быть, тебе жаль скатерть? — усмехнулся Ангел; он только что ненароком опрокинул на стол свою рюмку и теперь торопливо закрывал газетой расползающееся пятно: вот-вот могла появиться его мать.

— Жаль переводить такое добро. Уважай хотя бы звездочки, сияющие на высоком челе этого отменного коньяка!

— Твои потуги на остроты умилительны, дружище. Не мучай себя понапрасну. Чувство юмора сродни красоте: и то и другое нельзя приобрести. Даже на последнем курсе медицинского института.

Друзья отпили по глотку и поставили рюмки на стол. Они обожали такую, несколько странную манеру разговора, усвоенную ими еще в те благословенные времена, когда нужно было зубрить латынь и трепетать перед каждым экзаменом.

— И не «под» валуном, — продолжил прерванный разговор Марин, — а влево от него. Все-таки большая разница. Вряд ли сыщешь в мире кошку, которая умудрится зарыть медальон под валун.

— Да-а-а… кошка! В ней-то и кроется загадка.

— Желтая кошка с черными полосками, — добавил Марин бесстрастно.

— Которую, судя по предсказанию, я уже видел собственными глазами.

— Которую, судя по предсказанию, ты уже видел.

— Ну что ж, выпьем тогда за желтую кошку, которую я видел собственными глазами, хотя и не упомню ничего подобного, — сказал Ангел. — За здоровье всех жёлтых кошек.

— За желтых кошек! — торжественно провозгласил Марин. — И хватит потешаться нал предсказаниям!! Климента, потому что…

И тут оба не выдержали. Грянул такой взрыв смеха, что мать Ангела тотчас появилась в дверях, пытаясь заприметить, не нанесен ли урон ее фарфорово-хрустальному реквизиту.

— Вам что-нибудь нужно? — строго вопросила она.

Этого было достаточно, чтобы обрушилась новая лавина хохота.

Ангел весь сотрясался, стиснув руками живот; побагровевший Марин всхлипывал, взвизгивал, хрипел, корчась так, словно в горле у него застряла кость чудовищных размеров. Мать посмотрела на них, подняла глаза к потолку, пожала выразительно плечами, повернулась и ушла.

— Ой, уморит меня этот, человек! — сказал Ангел, когда они наконец успокоились. — Один только Климент и способен выдумывать такие несуразицы. Ты заметил, все выдержано в желтых тонах: желтая роза, желтая кошка, желтый камень в медальоне…

— Черт его знает, что он имел в виду!.. Впрочем, камень в медальоне наверняка топаз, они всегда желтые.

— Стало быть, золотой медальон с топазом, похожим на лесной орех. О, не зря, не зря молодая дама обожала это украшение, доставшееся ей еще от прабабки.

— Но что это была за прабабка, а? — размышлял Марин. — Украденная турецким беем. И когда в один прекрасный вечер бей размотал свой пояс, она вонзила кинжал в дебелое брюхо и дала деру, захватив на память только медальон. Долго ли, коротко ли, вернулась она на родину, да не одна, вместе с возлюбленным, а возлюбленный ее парень был что надо, из гайдуков. А дальше пошло-поехало: женила гайдука на себе, одарила его дюжиной детишек, а когда пришло время, снарядила его в стан ополченцев.

— И правнучка под стать прабабке: потеряв медальон, заявляет без всяких колебаний: «Тот, кто его найдет, станет моим мужем, окажись он хоть распоследним бродягой!»

— Он столько всего измыслит, многомудрый Климент! — восторженно сказал Марин. — Да это же приключенческий роман с патриотическим сюжетом!

— О, фантазии ему не занимать…

— А какие выдумал подробности, а? Ну хотя бы насчет нашей молодой дамы, только что вернувшейся из-за границы и…

— Этого еще не хватало! — картинно вознегодовал Ангел. — С чего это ты взял: наша дама? Не наша, а моя. Климент предсказал, что она выйдет замуж за меня. За меня, а не за нас!

— Ну и женись! — процедил Марин презрительно. — Жениться можно было и без прорицаний. Без разговоров о медальонах и кошках.

— Возможно, ты и прав, — отвечал в глубокой задумчивости Ангел. — Одного я никак не возьму в толк: все-таки я видел желтую кошку. Только теперь вспомнил.

— А за киской, конечно, бежала красавица, укокошившая турецкого бея.

— Могу поклясться: я видел кошку. Как-то прошлой осенью эта тварь пробралась в нашу кладовую. И таких мне трех форелей загубила! Именно после ее визита я и поставил решетку на окно.

— Желтая кошка? — быстро спросил Марин.

— В самом деле желтая. И представь себе, вся в черных полосках, как тигр.

— Добрый вечер! — сказал неожиданно Ангел и снял шляпу: ему за ворот тотчас просочилось несколько ледяных капель, как будто они лишь того и ждали.

Марин, внимательно смотревший куда-то через забор, мгновенно обернулся.

— Кто это был? — спросил он строго.

— Доктор Здравков из Первой градской. Подожди, когда он пройдет!

— Кажется, весь квартал сплошь населен врачами, — заметил меланхолично Марин и сгорбился. — Тьфу, ну и погодка!

Да, погода была не разгуляешься, отвратительная была погода. Осенний дождь, нудный, как современная симфония, обволакивал окрестности влажной пеленой. Редкие прохожие с серыми пятнами вместо лиц торопились к своим индивидуальным и коммунальным очагам, влекомые мыслью об уюте, довольстве, покое.

— Давай перемахнем прямо через ограду? — подкинул идею Ангел, когда они остались на улице совершенно одни.

— А если заметят, как мы объясним такое чудачество? Нет, только через ворота, понял?

Старые железные ворота протяжно заскрипели, хотя Ангел старался открывать их с величайшей осторожностью. Двое застыли на месте и, лишь убедившись, что путь свободен, растворились в сгущающихся сумерках. Из крохотного одноэтажного домика, чуть побольше других соседских хибар, вырывались бешеные ритмы модной мелодии и высокий смех девушки, перебрасывавшейся с кем-то шутками.

— Какие там розы! — воскликнул отчаянно Ангел. — Не то что розы — заурядная трава и та давно уж пожухла. Может быть, стоит подождать со всем этим до весны?

— Тихо, тихо, — осадил друга Марин и зашептал ему на ухо: — Розы осенью засыпают землей. Видишь, чернеют бугорки — это и есть розы.

— А поверх желтых роз — желтые бугорки, увенчанные желтыми лентами. Чтобы мы не перепутали, — простонал Ангел.

— Потешайся, сколько тебе заблагорассудится, но сначала взгляни вон туда.

— Валуны! Один, второй, третий! Ну и Климент!

В несколько прыжков единомышленники одолели расстояние, отделявшее их от заветных камней, затем присели и принялись судорожно шарить по земле. Холодная мокрая листва прилипала к рукам. Оглушительно чавкала под каблуками грязь.

— Идиот! — тихо выругался Ангел, явно имея в виду себя самого, и указал на домик: — «Влево» означает влево от этой лачуги, по направлению движения.

Он снова начал рыться в земле, затем поднес руку к лицу, силясь что-то рассмотреть. Пальцы его стискивали тонкую цепочку, на которой покачивался…

— Медальон! — выговорил он каким-то странным, отчужденным голосом и мучительно сглотнул.

Марин молчал, изумленный.

— Идем! — решительно сказал Ангел, и они двинулись к домику.

Когда они позвонили, кто-то сначала приглушил музыку, и лишь спустя минуту-другую отворилась дверь. Перед ними предстала миловидная девушка с дерзко приподнятым носом и капризно очерченными губами. Ее карие глаза были испещрены желтыми точками. «Опять желтый цвет!» — удивился Ангел и в тот же миг осознал, что именно теперь должны начаться чудеса.

— Нельзя ли у вас вымыть руки? — пробормотал он первое, что пришло в голову, и показал свои вымазанные в грязи ладони. Марин последовал его примеру.

Мгновенно оценив всю комичность неожиданного их появления, девушка лукаво усмехнулась.

— А может быть, вам нужно обогреться и поужинать? — спросила она невозмутимо.

— Ни в коем разе! — энергично возразил Ангел. — Иначе вам придется распроститься со всеми съестными припасами, сколь бы ни были они обширны. Мой приятель — профессиональный истребитель питий и яств. Позвольте вам его представить…

Немного позже все трое сидели в уютной гостиной. Девушка держалась просто и естественно, как будто они были знакомы давным-давно. Из магнитофона исторгалось тяжкое меццо-сопрано. Обладательница могучего вибрирующего голоса должна была выглядеть как сгусток желе, утопающий в облаках черных кружев. Ничего съестного в доме не нашлось, зато в трех бокалах плескались золотистые отблески «Курвазье».

— Роскошная посудина! — говорил медленно Ангел, разглядывая на свету золотисто-желтый бокал, и вдруг спросил наугад: — Вероятно, воспоминание о последней поездке в Париж?

— О последнем возвращении из Парижа, — поправила она его вполне серьезно, и он едва сдержался, чтобы не охнуть от изумления.

Марин быстро обменялся с другом красноречивым взглядом.

— Да вы, сдается мне, прорицатель? — спросила девушка.

— Он и впрямь ясновидец! — сказал Марин.

— Например, — спокойно проговорил Ангел, — мне ничего не стоит предугадать, что у вас есть желтая кошка с черными полосами.

— Я потрясена! Это ведь так трудно: заметить черные и желтые волоски на диване, или на кровати, или на ковре. Ничего не поделаешь: все кошки линяют. На горе хозяевам и на радость предсказателям судьбы. Какую судьбину вы мне предскажете?

— Это зависит от хитросплетения линий на вашей ладони.

— Жаль! Я верю только кофейной гуще.

— Карты, кофейная гуща — все это пустяки, безделица, смею заявить вам, как потомственный ясновидец. Не верится? Тогда слушайте. Одна гадалка на кофейной гуще уверяла меня, к примеру; что однажды вечером я познакомлюсь с некой девушкой. Заметьте: не только познакомлюсь, но и впоследствии женюсь на ней. Так вот, у моей суженой будто бы есть желтая кошка с черными полосками…

— Тысячи точно таких кошек спокойно разгуливают по городам и весям. Любая из них может принадлежать любой вашей суженой, — парировала девушка. — Так что вы потенциальный многоженец.

Марин расхохотался ее находчивости.

— А теперь выслушайте предсказание. гадалки до конца, — сказал уязвленный Ангел. — У будущей моей супруги была в роду замечательная бабка. Точнее, прабабка. Во время оно ее похитил турецкий бей, но она кинжалом вспорола ему жирное брюхо и растаяла как дым. Муженек ее был из гайдуков, храбрец, сорвиголова, за что и получил от нее в награду кучу детей. Потом он ушел в ополчение и…

Глаза девушки вопросительно впились в лицо Ангела.

— Откуда вы знаете про бабку Калояну? — строго спросила она.

— Я же сказал вам, что одна гадалка…

— Я, кажется, способна понимать шутки, но теперь спрашиваю вполне серьезно и… если уж хотите знать всю правду, бабка Калояна вовсе не закалывала бея кинжалом. Оглоушила лопатой по башке.

— Благодарю за разъяснение. Все-таки я имею право знать родословную своей будущей супруги, — сказал Ангел. — Впрочем, не торопитесь. Когда мы поженимся, вы мне все расскажете в подробностях.

— Скоро ли свадьба? — насмешливо осведомилась девушка; выглядела она озадаченной, хотя и пыталась это скрыть.

— Для начала, как водится, примите свадебный подарок, — отчеканил новоявленный муж, извлекая из кармана медальон. — И, пожалуйста, берегите его, как если бы он достался вам от бабки Калояны! А если, паче чаяния, утеряете, то не зарекайтесь выйти замуж за того, кто найдет медальон, будь он распоследним бродягой. Одному только дьяволу известно, чем заканчиваются легкомысленные клятвы…

Побледневшая девушка вскочила, не решаясь протянуть руку к украшению.

— Откуда можете вы знать даже то, как я… я была совсем одна, когда… и потом… никто…

— Берите, милое созданье! И не опасайтесь ничего! — сказал Ангел и тоже встал; ему уже не хотелось ее разыгрывать. — По некой невероятной случайности, или чуду, или бог весть чему мы знаем довольно много. Но теперь нас ждет неотложная работа. Мы еще вернемся к этому разговору в другой раз.

— Как хотите, — тихо отвечала она и пошла их провожать. У ворот она протянула руку и добавила: — Меня зовут Калояна…

Климент сидел на широком подоконнике. Его силуэт, едва различимый на фоне звездного неба, висел как бы в пустоте.

— Не зажигайте лампу! — учтиво попросил он, когда они вошли в комнату. — Меня раздражает свет… К тому же темнота наводит на откровенность.

— Вы держитесь так, Климент, как будто знали заведомо, что мы придем! — подхватил вызывающе Марин, усаживаясь на кровать.

— К несчастью, я знаю слишком много, — вздохнул Климент.

— Не потому ли, что в совершенстве постигли основы телепатии? — спросил Ангел.

Сидящий на подоконнике усмехнулся.

— Смешно так думать. Ни один телепат не способен одинаково хорошо провидеть и прошлое и будущее.

— Тогда чем же вы одарены?

— Писатели-фантасты называют это машиной времени. В данном случае речь идет о крохотной железе, размером с божью коровку, не более. Она-то и позволяет экстраполировать любое событие по двум направлениям.

— А всех ли людей снабдила природа такой железой?

— Буквально всех. Может быть, одно из доказательств тому — толкование снов. Сны — те же скачки во времени, только люди не могут их толком объяснить. Даже с помощью теории наследственной памяти.

— Выходит, между вами и нами нет никакой разницы? — усомнился Марин.

— Абсолютно никакой.

— Почему же тогда вы способны предсказывать, а мы — нет? — сказал победоносно Ангел.

— Я много размышлял над этим, — спокойно отвечал Климент. — И делал множество опытов. Действительно, я самый обыкновенный человек: болею гриппом и ангиной, а если порежу палец, кровь моя такая же красная, как у других. Но моя железа развита болел чем у других людей, именно потому я могу предсказывать. В сравнении с людьми я как левая рука и правая. Назовем условно всех людей «правосторонние», то есть им соответствует симметрия правой руки. Тогда — разумеется, лишь в известном отношении — я «левосторонний», с обратной симметрией.

— Это произвольный пример, не так ли? — спросил Ангел.

— Нисколько. Я назвал людей «правосторонними», потому что их железы перерабатывают определенные вещества в пище именно в «правые», то есть в вещества, которые направляют плоскость поляризованного света вправо. У меня же все наоборот. Точный механизм мне неизвестен, но именно «левые» вещества, попадая в мозг, наделяют человеческое сознание возможностью делать невероятные скачки во времени. Эти скачки вы называете предсказаниями. Вопрос формулировки, не более. В сущности, это просто перемещение во времени.

— Но это же недоказуемо! — воскликнул сбивчиво Марин. — Допустим, в нашем теле существует эта железа. Однако вы не можете видоизменить ее так. чтобы…

— Проще всего пойти обратным путем, — перебил его Климент с превосходством. — А почему бы не синтезировать некие «левые» вещества? Тогда любой человек мог бы совершить подобное путешествие во времени с помощью нескольких миллиграммов абсолютно безвредного снадобья…

— Понимаю! — закричал возбужденно Марин. — Это идея!

— Отчего же вы не синтезируете, боже мой? — воспламенился и Ангел. — Чего вы ждете?

— Сознаюсь, я давно уже работаю над синтезом, — сказал кротко Климент. — Но положение, в котором я нахожусь сейчас…

И вот тут-то двое врачей-практикантов протрезвели. Только теперь они вспомнили, что этот невероятный разговор происходил не в академии наук и не на международном симпозиуме, а в психоневрологической клинике, в одной из ее бесчисленных палат.

Марин поглядел на светящиеся стрелки часов.

— О, да уже около семи! Как неощутимо летит время с вами, Климент!

— Я лечу впереди времени, — загадочно отвечая безумец и добавил: — Однако об этом — в другой раз. Наверное, вы торопитесь.

— Да, у нас важная встреча, — хладнокровно солгал Марин.

— Знаю! — гласил двусмысленный ответ.

— Я совсем запутался, — признался Ангел, когда они остались одни в коридоре. — Любой может спятить, слушая Климента.

— Между прочим, теория его достаточно стройна, — размышлял Марин. — Большинство пищевых веществ, которые принимает человек, отклоняют поляризованный свет вправо. Не исключено, что…

— Стой! Что это? — Ангел указывал пальцем на стену, за которой находилась палата Климента. Он глядел перед собой как помешанный.

— Стена! — промямлил Марин.

— Я спрашиваю о направлении, глупыш.

— А-а-а… Запад… Даже юго-запад.

— Так я и думал! — заявил восхищенно Ангел и припустился бегом по длинному коридору.

Марин, привыкший к внезапным порывам своего друга, покорно последовал за ним. Вскоре он оказался в пустой комнате дежурного санитара. Ангел ждал друга у открытого окна.

— Гляди! — сказал он таким тоном, как если бы показывал на новый континент. Пред ними как на ладони сиял индустриальным благолепием целый район. — Это церковь, вон там, за ней, живу я, а вон дом Калояны. Видишь его? Через два перекрестка, второй дом от угла. И точно под окном Климента.

— Действительно. А вон и железные ворота.

— Теперь уяснил механику предсказаний? — спросил победоносно Ангел. — Достаточна обладать хорошим зрением и легковерными глупцами, позволяющими себя разыгрывать.

— Выходит, он опасный лжец! — рассмеялся Марин. — Никогда бы не предположил. Остается только уточнить, кто свихнулся: он или мы?…

Друзья переоделись и направились к выходу. Нужно было поужинать, поскольку через два часа они заступали на ночное дежурство.

— Одного не могу объяснить в его предсказании — бабку Калояну. Откуда Климент проведал о ней? — недоумевал Марин.

— Именно это занимает сейчас и меня, — признался Ангел, пока они спускались по лестнице.

— А не мог ли он раньше познакомиться с Калояной-младшей?

— Откуда мне знать? Что же касается пророчеств насчет женитьбы, то я гарантирую: тут он перемудрил. Вряд ли мы с ней подходим друг другу. А может, и вообще уже не увидимся никогда.

— Никогда не делай скоропалительных выводов! — заметил Марин философски и пропустил друга вперед.

Ангел открыл дверь да так и застыл на пороге — их ждала Калояна.

— Задерживаетесь! — возроптала с укоризной девушка. — Договорились встретиться ровно в семь, а теперь четверть восьмого. Я уж начала замерзать.

Смутившийся Ангел незамедлительно снял свой плащ. Марин, проклиная свою забывчивость, бормотал извинения.

«Представляю, как потешается сейчас Климент, — мрачно думал Ангел. — Он наверняка еще раньше заметил ее, из окна своей палаты».

Но Климент ни над кем не потешался, поскольку его сейчас не было, да и не могло быть у окна. И звали его вовсе не Климентом; Корнелиус — приблизительно так звучало его имя на языке того мира, обитатели которого чтили профессора Корнелиуса как выдающегося исследователя цивилизаций в стадии послеварварского общественного развития. Как удивились бы Ангел, и Марин, и Калояна, когда могли бы знать, что профессора Корнелиуса не было не только у окна палаты, но и вообще в палате.

Веира, супруга профессора, уже расстилала постель, когда Корнелиус появился на пороге ее спальни, напоминающей розовую раковину южных морей.

— Наконец-то можно будет выспаться всласть, — начал он, улыбаясь и нежно ее целуя.

— Где ты так запропастился? — встретила она его вопросом, обычным для жен в каких угодно мирах. — Я уж начала беспокоиться. И зачем ты выключил «следы»?

— Ты все, все узнаешь в мельчайших подробностях, — успокоил он ее, — времени у нас предостаточно. Перво-наперво поведай мне новости!

— О, новости самые заурядные. Возвратилась огромная экспедиция, вчера передавали отчет по планетовидению. Ничего особенного в системе двойной звезды они так и не открыли — какие-то камни, вулканы, опасные излучения. Кроме того, академик Карус из вашего, института выбран в Солнечный совет.

— Браво!.. Когда же?

— Несколько дней тому назад. Я получила приглашение на церемонию.

— Непременно пойдем, непременно.

— Неужели ты так долго сможешь отсутствовать на твоей планете?

— Возвращаться туда нет необходимости. Я вернулся окончательно.

— Правда? — так и ахнула от изумления Веира. — А работа?

— Закончу исследования, которыми занимался здесь раньше. Не хочу больше сидеть там. Если понадобится, пошлю туда кого-нибудь из молодых сотрудников.

— Милый, а верно ли, что твои варвары поедают животных, вместо того чтобы синтезировать пищу? — спросила она, и в глазах ее, желтых, как топаз, проблеснуло любопытство.

— Верно! — подтвердил профессор Корнелиус. — И все они до одного «правосторонние», представляешь ли?

— Как бы не так?

— Однако это не мешает им быть довольно привлекательными созданиями. Хочешь посидеть со мной немного? У меня в горле все пересохло.

— Понимаю.

Покуда он устраивался в своем — любимом кресле, Веира принесла чашу с оранжевым питьем. Корнелиус опрокинул ее в один дых и закрыл от удовольствия глаза.

— Первое твое сообщение вызвало настоящую сенсацию, — сказала она. — Все ждут от тебя необыкновенных новостей.

— Скоро я удовлетворю их нетерпение, хотя им предстоит увидеть достаточно неприятные вещи.

— Наверное, мучительно жить среди первобытных существ? — участливо спросила Веира.

— Они и без того одни из самых несчастных творений природы, милая, будем же снисходительны к ним. Они страдают от физических недугов, их изнуряют согни болезней, и врачи бессильны справиться с самыми страшными из них. А умирают они в возрасте наших юнцов, едва ощутив далекий аромат наслаждения жизнью.

— В сто лет? — воскликнула недоверчиво она.

— Даже в семьдесят. К тому же их год в два раза короче нашего.

— Интересно, похоже ли все это на те времена, когда и наши далекие предки страдали от болезней? Когда еще не могли управлять наследственностью?…

— Наверно, хотя это и страшно нам представить… Тягостно становится, когда проникаешь в их душевный мир, Веира… Они любят, они обожают своих детей, они создали довольно интересную культуру, искусство, а с другой стороны, они наделены низменными страстями и животными инстинктами; ложь, лицемерие и обман, эгоизм и зло расширяются повсеместно. Они веруют в божества, они беспрестанно воюют друг с другом, порою во имя этих божеств…

— Но тогда… тогда некоторые из них умирают на этих войнах, милый! — сказала она, помрачнев и, казалось, позабыв обо всем на свете.

Профессор Корнелиус тяжко усмехнулся ее наивности.

— Иногда на войне некоторые из них умирают, — отвечал он неопределенно.

— Бедные существа! — сказала Веира с глубоким сочувствием, и в ясных ее глазах проблеснули слезинки. — Нет ли способа им помочь?

— Нет. Каждая цивилизация должна идти своим собственным путем, без подпорок и костылей. Главная причина всех тамошних зол — неимоверная бедность, беспомощность перед болезнями и природными стихиями. Но они уже вступают в чудеснейший этап существования любой цивилизации — Эру больших открытий. Близок час, когда они решат главное — энергетическую проблему во всепланетном масштабе. И поверь мне, однажды они еще почувствуют себя щедрыми и могущественными, как боги. Машины и автоматы освободят их от тяжкого труда, жизнь станет свободнее, красивее, осмысленней… Уже есть, есть намек на перемены — лет шестьдесят назад там возник один воистину прогрессивный общественный строй, который ниспроверг вымышленные идолы, чтобы возвеличить Человека-творца. Теперь уже недалек тот день, когда они восстановят свою природную среду, столь легкомысленно уничтожаемую доселе их первобытной индустрией. Они победят болезни, продлят срок жизни, овладеют тайнами наследственности. И ни в одной стране (поскольку они все еще разделены на государства!), ни в одной стране не останется голодных детей, не останется брошенных на произвол судьбы старцев. А когда новый строй восторжествует на всей планете и сотрет границы между державами, люди отдадутся культу любви и благородства, гуманизма, доброты, добродетели.

Веира нежно погладила его по руке.

— Ты неисправимый мечтатель, милый!

— Все это сбудется довольно скоро, — сказал он убежденно. — И на этой пылинке Вселенной, нареченной Землей, восторжествует наконец Разум, умолкнет однажды и навсегда звон оружия. Такое будущее давно уже предречено их гениями. А у них были, были личности гениальные, достойные стать нашими братьями по разуму…

Профессор Корнелиус смолкнул. Мысли его все еще витали там, на далекой Земле, откуда он только что вернулся, но о которой ему долго еще суждено вспоминать с тяжелой печалью.

— Тебе следовало возвращаться домой почаще, — сказала с запоздалым сочувствием Веира.

— У меня была уйма работы, — отвечал он уклончиво, ибо не хотел говорить ей истину.

— Ну а все-таки почему ты выключил «следы»?

— Именно это профессор Корнелиус нам и объяснит!

Они обернулись изумленные. В дверях стоял высокий незнакомец. На груди его мягко сиял знак Солнечного совета.

— Это неотложно? — спокойно спросил Корнелиус.

— Да!

— Наверно, я скоро вернусь, но ты ложись без меня, — сказал Корнелиус жене, целуя ее. Затем обернулся к посетителю: — Идемте!

На улице их ожидал дисколет. Водитель задал маршрут автопилоту, нажал стартер и откинулся назад. Машина тронулась бесшумно, плавно повернула и ринулась к далекой горной вершине, где одиноко проблескивал синий огонек…

— В чем меня обвиняют? — спросил профессор Корнелиус; в его голосе нельзя было уловить и тени беспокойства.

— Там! — таков был ответ, короткий, как и все ответы в подобных обстоятельствах.

Кажется, это пахло обвинением третьей степени. Третья степень была введена, когда астронавты «Им-пульса-4» заразили неисследованную планету случайно туда занесенной флорой. Этот проступок дорого стоил экипажу «Импульса-4»: целых двадцать три года они уничтожали на безлюдной планете микроорганизмы, которые в новых условиях плодились с головоломной быстротой.

Вскоре машина оказалась перед массивным зданием, окруженным купами деревьев.

Водитель проводил Корнелиуса к двум служителям, маячившим у входа, вскочил в машину и тотчас же укатил.

— Сюда! — указал рукой один из служителей. На его светлом одеянье блестел зеленый — рангом пониже — знак Солнечного совета.

Они миновали длинный коридор, оказались в другом. Перед дверьми служители молчаливо остановились. Профессор Корнелиус с замершим сердцем переступил порог, однако комната оказалась пустой. В этот миг двери тихо защелкнулись позади него.

Он заперт! Впервые с тех пор, как началось безмолвное путешествие, профессор ощутил беспокойство. Нет, он не был узником в обычном значении этого печального слова, он мог выйти, как только пожелает. Обеспокоен он был другим: мыслью о «следах», которые он выключил, хотя, быть может, и не следовало их выключать.

Как-то на одном из земных симпозиумов обсуждался доклад академика Стайковского. Академик полагал, что ему посчастливилось разработать фундаментальную теорию химических связей. Увы, как это зачастую случается в ученом мире, теория его была ошибочной, хотя на уровне знаний землян звучала вполне правдоподобно. Маститые мужи, обремененные степенями и званиями, наперегонки славословили новоявленную теорию, и не мудрено: Стайковский давно уже был вице-председателем Академии наук. И только неоперившийся доцент Климент Няголов (он же Корнелиус) осмелился возразить. И не только возразить: он камня на камне не оставил от стройного сооружения, столь любовно возведенного Стайковским.

И тогда все набросились на доцента, забрасывая его возражениями, доводами, упреками. Пришлось Корнелиусу снова подниматься на трибуну. Он приводил аргументы, суть которых сам до конца не понимал, но которые постигал необыкновенной интуицией, он проявил чудеса красноречия, дабы склонить чашу весов в свою сторону и спасти земную науку от очередного заблуждения.

Неожиданно он ощутил, что в зале воцарилась странная тишина. Все смотрели на него как на безумного. Что случилось с этими людьми? Внезапно его осенило: в пылу спора он привел в качестве довода единую теорию элементарных частиц, которая исчерпывающе объясняла все ошибки Стайковского. Но вот загвоздка — теория эта еще не была открыта на Земле, хотя даже школяры в его, Корнелиуса, мире знали ее как азбуку, назубок.

Доказывать, что он-де оговорился, было, разумеется, уже поздно. Тогда он решил играть свою роль до конца: изрек несколько абсолютных бессмыслиц, в задумчивости потер ладонью лоб и покинул симпозиум.

Хитрость была ловко задумана, однако он переиграл — мало кто усомнился, что доцент не в своем уме. Последствия своей ошибки Корнелиус осознал лишь: тогда, когда перед его подъездам остановилось вместительное — авто из психоневрологического института. Он быстро выключил «следы» — биорадиосвязь с Институтом истории инопланетных цивилизаций — и запрятал миниатюрный аппарат в свои ручные часы. Не хватало еще, чтобы там, далеко от Земли, каждый, кому не лень, потешался над простаком, позволившим на чужбине, за тысячи световых лет, упечь себя в сумасшедший дом. Он был уверен, что в конце концов выберется оттуда с помощью Ангела и Марина. И потому разыграл комедию с кошкой и медальоном. Разумеется, предсказания сбылись, но это ничуть не облегчило печальную участь доцента. Ибо двое врачей-практикантов не очень-то верили его объяснениям. После последнего разговора с ними профессор решил возвратиться окончательно. А то, что он сейчас был заперт…

При этой мысли профессор Корнелиус улыбнулся. Странное совпадение: он был узником не только там, но и здесь! Даже мог выбирать между двумя узилищами, а ведь немногие, немногие могли бы похвастаться такой привилегией. Почему его обрекли на самое тяжкое наказание, оставили размышлять в одиночестве? Конечно, выключение «следов» строго запрещено постулатами Солнечного совета, но разве за подобную провинность предъявляют обвинение третьей степени?

А может, его хотят наказать за паническое бегство? Испуганный первой сколь-нибудь серьезной трудностью, он пустился наутек, как последний трус! И что же теперь?… Что подумают врачи в сумасшедшем доме, когда выяснится, что он исчез бесследно? Мыслимо ли, чтобы исчез человек из наглухо закрытого помещения?

Итак, два промаха один за другим. Может быть, следовало остаться в клинике, пока решат, что он исцелен, и выпустят на свободу? Он уехал бы в другой город, потом перебрался в другую страну, где ждал бы удобного случая незаметно исчезнуть с Земли и вернуться на свою далекую родину, мгновенно переместившись в пространстве. Но покинуть палату сверхъестественным образом, оставить надежду на чудо в мире, и без того битком набитом суевериями, он не имел права!

Тут лицо профессора Корнелиуса прояснилось — теперь он знал, как поступать дальше. Он поднялся, пристально поглядел на знак Солнечного совета, сиявший на стене, распахнул дверь и исчез. И никто, никто не сделал ни малейшей попытки его остановить…

Дед Киро, ночной сторож клиники, сидел на стуле в дежурной комнате и огромным носовым платком вытирал вспотевший лоб. Перед ним застыли как истуканы Ангел и Марин, слушая сбивчивые объяснения старика.

— Для вас ложь, ребятки, а для меня истинная правда! — повторял дед Киро с безумным блеском в очах. — Слоняюсь я, как всегда, по коридору, свищу себе посвистываю, до рассвета-то еще ох как далеко. Ну остановился я, стало быть, возле палаты евойной. Дай, думаю, погляжу, что-то он там поделывает. Чего скрывать, не в своем уме человек, но я уж к бредням его вроде приноровился. Отпер двери, глядь, а в палате-то — никого. Пусто в палате. Ни тебе человека, ни дьявола! Провалиться мне на этом месте, ежели хоть словом солгал!

— Да ты понимаешь ли, что мелешь, дед Киро? — не выдержал Марин. — Как мог ни с того ни с сего пропасть человек? Он что — цыпленок?

Дед Киро опасливо перекрестился.

— Я взаправду, ребятки, как на духу! Да и какой мне резон измышлять напраслину? — Он понизил таинственно голос и добавил: — А тут и первые петухи закукарекали!..

— Вставай, дед! — распорядился Ангел. — Пошли!

— Куда? — прошептал подавленно старик.

— В палату Климентову, куда же еще! Подымайся! Хватит байки сочинять!

— Э-э э, ни в коем разе, ребята! — замотал головой сторож. — Я туда не ходок! Вот вам ключ: идите, отворяйте, смотрите!

— Ну и сиди здесь, старый хрыч! — заявил Марин и потянулся к ключу, однако дед Киро отстранил его руку.

— Ладно! — сказал он после некоторого раздумья; лицо его являло мрачную решимость.

Втроем они понеслись по длинному коридору, погруженному в сонную тишину. Перед злополучной палатой старик отдал ключ Ангелу, а сам юркнул ему за спину. Он так испуганно моргал, как будто через мгновенье-другое ему было предречено лицезреть самолично Змея Горыныча. Стараясь казаться невозмутимым, Ангел сунул ключ в замок, отворил дверь. На подоконнике сидел согбенный человек. Он мирно дремал. Небо на востоке еле заметно румянилось. Рассветало.

Не проронив ни слова, посрамленный дед Киро засеменил восвояси. Двое друзей приблизились к окну. Ангел тронул дремлющего за плечо, и тот открыл глаза.

— Почему бы вам не лечь, Климент?

— Ого, да я, кажется, заснул! — неожиданно сказал профессор Корнелиус и громко зевнул, сползая с подоконника.

Пока профессор Корнелиус снимал халат, Ангел пошептался с Марином и наконец сказал:

— У нас приятная для вас новость, Климент.

— В самом деле? — обернулся Корнелиус.

— Главный врач разрешил нам работать вместе.

— Превосходно! — искренне обрадовался тот.

— Только работать нам придется здесь, в лаборатории клиники, — поспешил пояснить Марин и добавил: — Видите ли, главврач настаивает на контроле. Он опасается, что вы еще не совсем здоровы, хотя лично мы полагаем…

— Какое это имеет значение, друзья! — щедро махнул рукой профессор Корнелиус. — Главное — работа. А проблема стоит того, вы еще убедитесь!

— У нас была возможность убедиться, — сказал Ангел. — Впрочем, Калояна… так зовут девушку… сердечно вас поздравляет. Она весьма вам благодарна за медальон.

При этих словах все трое замолчали. И каждый усмехнулся своим мыслям.

Утром в Солнечном совете академик Карус получил первый доклад, относящийся к его сектору. Доклад был краток:

«Профессор Корнелиус из Института истории инопланетных цивилизаций поступил согласно предвидению — он вернулся на планету, которую изучает».

Следовала подпись.

С нескрываемым удовольствием академик Карус начертал свою первую резолюцию:

«Обвинение третьей степени отменяется!»

Он подписался и оттиснул внизу блестящий знак Солнечного совета…

 

АНТОН ДОНЕВ

 

АЛМАЗНЫЙ ДЫМ

Согласно статистике, индивидуумы с одними и теми же качествами повторяются через каждые шесть поколений.

Статистика никогда не лгала, не солгала и на этот раз. Шерлок Холмс, правнук гениального детектива, снова встретился с доктором Ватсоном, правнуком бывшего военного врача. И хотя отец нынешнего Шерлока Холмса занимался производством синтетической колбасы, а отец нынешнего Ватсона специализировался по биофотографии, хотя деды обоих друзей увлекались соответственно микрокибернетикой и макробиологией, сейчас друзья сидели в уютной комнате и беседовали совершенно так же, как их предки несколько веков назад.

Но предоставим, как всегда, слово доктору Ватсону.

В камине нашей уютной холостяцкой квартиры на Бэкер-стрит, 211-Б горел приятный синтетический огонь. На экране внешнего обзора виднелся неприятный желтоватый лондонский туман, заказанный Холмсом специально для этого вечера. Иногда сквозь дождь пролетали, жужжа, вертолеты. Несколько атомных микросолнц едва проглядывали в тумане типа Л-14.

— Так вот, дорогой Ватсон, — говорил мой приятель, окутавшись ароматным дымом смеси из табака, петрушки и тимьяна, составленной согласно его последнему рецепту. — Очень часто самые запутанные тайны оказываются самыми скучными, а самые скучные случаи могут развиваться в события межпланетного масштаба. Такова, например, история с кривым когтем королевского динозавра, или, скажем, с похищением электронного счетчика, или невероятный случай с человеком, укравшим двенадцатибалльный ветер… Начинается так, а кончается совсем иначе. Как правильно заметил старик Гёте в своем третьем томе, страница 241, строка третья снизу: «В одном месте стукнешь, а в другом трескается!».

Холмс подал мне магнитофонную катушку и добавил:

— Сегодня утром я получил странное письмо. Поставьте его, я хочу прослушать еще раз.

Я вставил ленту в магнитофон, и оттуда раздался хрипловатый голос:

«— Мистер Холмс, очень прошу вас уделить мне немного вашего драгоценною времени. Я нахожусь в очень тяжелом положении. Буду у вас сегодня вечером, в 11.30. Джозеф Килиманджаро».

— Итак, дорогой Ватсон, что вы об этом скажете?

— У этого несчастного ларингит! — вскричал я, радуясь, что могу проявить наблюдательность.

— Конечно, ларингит. Кто бродит так долго по спутникам Сатурна, тот обязательно его подхватит. Вы знаете, какие там азотные сквозняки.

— Вы его знаете?

— О нет, но я заметил, как он удлиняет паузы после запятых. А это характерно для постоянных обитателей колец Сатурна. Но не будем гадать. Кажется, наш гость уже явился.

Действительно, за окном, музыкально жужжа, повис сине-черный вертолет. Холмс уплотнил воздух у камина, чтобы гость мог расположиться в тепле, потом открыл окно и приветливо пригласил его войти.

— Простите, что я вхожу таким необычным путем, — заговорил новоприбывший, — но боюсь, что за мною следят…

Скафандр у нашего гостя был старомодный. У пояса висел лазерный пистолет калибра 7,65, а кислородный прибор был небрежно заброшен за спину.

— Мистер Холмс, меня зовут Джозеф Килиманджаро…

— Знаю, — прервал его мой гениальный друг. — Кроме того, вы занимаетесь астрохимией, прилетели прямо из системы Сатурна, но останавливались на Венере поохотится на…

— Но откуда… — изумленно начал новоприбывший.

— Очень просто. Насчет Сатурна я уже объяснил моему другу. А о том, что вы была на Венере и охотились, я догадался по перышку венерианской ласточки на левом отвороте вашего скафандра. Такая ласточка встречается только в лесах Венеры Этот же отворот говорит мне, что рост вашей приятельницы шесть футов три дюйма и что у нее старомодные понятия… Но перейдем к делу. Расскажите свою интересную историю.

Джозеф Килиманджаро тяжело вздохнул и заговорил:

— В сущности, мне нечего вам рассказать…

— Это уже много. Простите, что перебил вас.

— Я родился в…

— Где вы родились, я знаю из своей видеотеки. Знаю также, что ваш отец полетел к Облакам Магеллана и еще не вернулся, что ваша мать самозаморозилась, ожидая его возвращения, и что ваш дядя пристрастился к курению горького перца. Простите, я опять перебил вас. Расскажите о последних событиях.

— Вчера я, как обычно, прибыл в лабораторию около восьми часов по сатурнианскому времени. Перед этим прошел небольшой метеоритный дождь, вокруг было сыровато. Что-то предостерегающе кольнуло меня в левое колено. А когда меня колет в колено, то либо разыграется астроревматизм, либо произойдет несчастье. С бьющимся сердцем я быстро вошел в лабораторию и увидел…

— Что увидели? — быстро спросил Холмс.

— Ничего. Все было в порядке.

— Так я ожидал. Это уже подозрительно. Продолжайте и простите, что я перебиваю.

— Замирая от ужаса, я осмотрел лабораторию, но не нашел ничего.

— Ага. Тайна разъясняется. Скажите, пожалуйста, а кто еще там работает, кроме вас?

— У меня есть два робота типа «Зингер», кибераналитик типа «Считалка» и портативная ультрапишущая машинка «Континенталь».

— Ясно. Заметили ли вы что-либо подозрительное в отношениях между роботами и пишущей машинкой?

— Что вы! Да они друг друга терпеть не могут! Мне приходится держать их в отдельных помещениях, так как вблизи друг от друга они начинают ржаветь. Боюсь, мистер Холмс, что в колено меня кололо недаром. Мне угрожает какая-то неизвестная опасность.

Холмс встал и потер руки.

— Все ясно, мистер. Килиманджаро. Возвращайтесь спокойно к своей венерианской приятельнице, а завтра в это же время приходите сюда. К тому времени мы с моим другом Ватсоном развеем ваши страхи.

Когда гость ушел, мы надели скафандры и отлетели с первым же планетолетом, отправлявшимся прямо на Сатурн.

Лаборатория Килиманджаро была полна какого-то синеватого дыма. Холмс принюхался и кашлянул с довольным видом.

— Так я и ожидал. Дело проясняется. Ватсон, вы лучше всего поможете мне, если не издадите ни звука в течение двенадцати часов, трех минут и сорока семи секунд.

Мой друг достал портативный микроскоп и принялся ползать по полу, потолку и стенам (не забывайте, что мы были в состоянии невесомости). После этого, не говоря ни слова, направился к астродрому. И только когда мы снова оказались в уютной комнате на Бэкер-стрит и закусывали пилюлями «яичница с ветчиной», он разразился своим веселым смехом.

— Приготовьте оружие, Ватсон. Вечер может быть разнообразным, — сказал Холмс, и почти тотчас же за окном появился знакомый сине-черный вертолет… Вскоре мистер Килиманджаро уже сидел у камина.

— Ну? — хрипловато спросил он.

— Все ясно, сэр, — произнес Холмс и вдруг выпрямился. — Но вы не можете обмануть меня. Пытаться убежать бесполезно, двери охраняются.

— Что это значит? — Килиманджаро вскочил.

— Это значит, «Зингер 12-А», что вы убийца. Вы арестованы именем межпланетного…

Холмс не договорил. Мистер Килиманджаро, а точнее — робот «Зингер 12-А» жалобно скрипнул и распался на мелкие детали. Гайки и винтики запрыгали по всему полу, а одна шестеренка закатилась под любимое кресло Холмса.

— Дело было ясно с самого начала, — приступил к объяснениям мой друг. — Самый факт, что не случилось ничего, насторожил меня с самого начала. Вступив в заговор с пишущей машинкой, «Зингер 12-А» убил достойного мистера Килиманджаро еще в прошлый понедельник, в 10.30 по местному времени. Пользуясь имевшейся аппаратурой, он превратил свою жертву в кристаллики углерода — в тот, я сказал бы, алмазный дым, который мы нашли в лаборатории. А у меня, как вам известно, есть одна скромная монография о различных видах дымов и туманов… Робот и машинка находились в авантюрной и несчастной связи. Несчастной потому, что Килиманджаро из ревности не позволял им часто бывать вместе. Отсюда история и начала выяснятся. Роботы ржавеют не от ненависти, а от взаимной любви. Вторым звеном в цепи был голос мнимого астрохимика. Вы, Ватсон, ввели меня в заблуждение. Это был вовсе не ларингит, а всего лишь скрип давно не смазанной дыхательно-речевой системы. Робот и машинка сговорились бежать вместе на Меркурий. Они рассчитывали собрать алмазный дым и использовать его там как валюту. С помощью видеопластической установки он принял вид своей жертвы, побывал на Венере, повидался с приятельницей астрохимика, чтобы проверить, узнает ли она своего возлюбленного, а потом явился ко мне, дабы создать себе алиби. Через два дня он исчез бы, и мне пришлось бы искать ветра в поле.

— Но все-таки откуда вы узнали все эти подробности?

— Частью открыл путем дедукции, а остальное вышептала мне сама пишущая машинка.

— Что такое? Машинка, сама замешанная в…?

— Чувство разочарования, Ватсон, чувство разочарования. Во-первых, ее «Зигнер 12-А» совершенно перестал следить за собой, во-вторых, его коллега «Зингер 12-Б» относится к более новому типу. В-третьих, после совершения преступления она испугалась… Эх, Ватсон, как плохо вы знаете женщин!

Холмс тихонько засмеялся и снова погрузился в размышления и табачный дым.

 

ВОСПОМИНАНИЯ СТАРОГО КОСМОГАТОРА

 

1. КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ ПЛАНЕТА

Сидели, как водится, за столом, сколоченным из марсианских дубояблонь, да табачок покуривали отменнейший венерианский, да потягивали из бутылок юпитерианский квас. Старый космогатор вздохнул и вслед за вздохом поведал очередную историю:

— А доводилось ли вам, между прочим, встречать кристаллических людей? Вот то-то и оно. Стоит нынешнему звездному сопляку до Млечного добраться Пути, так он тут же давай хорохориться: я-де, мол, все пути-перепутья изведал…

Ладно, не о том речь. Помню, приземляюсь я единожды на планету под названием… фу ты, опять название планетишки из головы выскочило! В общем, припланетились мягко. Даже слишком мягко. Корабль будто утонул в пуховой подушке. От первых химических анализов почвы тамошней у меня волосы на голове встали дыбом… да, в ту пору шикарная у меня была шевелюра. Почва состояла из жиров, белков, воды, витаминов и этих… как их… гормонов… Что же касательно атмосферы, царили там сплошь неон, аргон, криптон. Вблизи булькал ручеек из чистейшего борща. И никакой тебе растительности, ни былинки. Кругом какие-то камни, кристаллы стеклянные самых диковинных форм, там и сям кусты пластмассовые понатыканы.

Выбираюся, стало быть, из корабля, внешние включаю микрофоны. И вот тут началось. Какие-то звоны-перезвоны, бренчанье, попискиванье — ничего толком не разберешь. Хотя в общем-то дело привычное, не такое видывали. Записываю какофонию эту на десятидорожечный магнитофон, пропускаю через ток трехфазный, протаскиваю через универсальный переводчик, и, представьте только, оказалось, что меня встречали музыкой!

Тем временем приближается какая-то процессия из прозрачных привидений. На солнце блестят, аж глазам невмоготу. Окружили меня и ну пищать, как испорченные телеграфные аппараты. А сами — я хорошо разглядел, до них ведь рукой подать, — сами сработаны из всяких разных кристаллов и драгоценных камней. Одна такая стекляшка толкает меня в бок острым отростком и верещит:

«Добро пожаловать, звездный странник! Будь нашим гостем и порадуй нас новостями метагалактическими».

Я взялся за отросток, который явно служил ему вместо руки, и потряс. А он так стиснул мою перчатку, что даже слегка повредил скафандр. Ладно, повезли меня в ихнюю столицу. Да вы умрете со смеху, коли кому доведется туда попасть. Домишки их мягче перины. Я между нами говоря, откусил немного от одного кирпича, но что-то не пришлось по вкусу. Хочешь отворить двери, а они растягиваются, как жевательная резина. Что же касается тамошних людей… Э, разве там люди, так, подвески какие-то кристаллические.

Ну вызубрил я речь ихнюю, перезнакомился со многими, друзей-товарищей завел. Все вроде бы ничего, но уж больно много неудобств. Приглашают меня, допустим, на банкет. А что мне там делать, коли они, хотите верьте, хотите нет, питаются радиоволнами? Да, колебания электромагнитные для них деликатес.

А вообще-то народец симпатичный. Исколесили пол-Вселенной, однако нигде не встречали таких добряков, как я. По Космосу они шастают в открытых кораблях, без всякой там герметизации, поскольку холодище около нуля по шкале Кельвина им нипочем. Умирают редко, а ежели от кого отвалится ненароком кусок кристалла, празднуют день рождения.

Не буду скрывать, познакомился я там с Бим-бам, дочерью директора местного театра. Милая, симпатичная деваха, хотя и пустая внутри, сплошь из рубинов да аметистов. Влюбилась она в меня без памяти — воистину кристальной была наша любовь. После каждой бурной перепалки — и такое случалось в нашей семейной жизни — я выглядел так, будто боролся с добрым десятком кошек или как если бы меня брил начинающий парикмахер.

В гостях хорошо, а дома лучше. Настала пора возвращаться сюда, на Землю-матушку. Как заревет, как запричитает пустая моя женушка, просто спасу нет. Что делать? Понятно, сжалился я над ней, с собою взял в путь-дорогу, и еще по пути — на кольцах Сатурна — законный брак зарегистрировали.

Старый космогатор опустил голову на грудь и захрапел. Пришлось, как всегда, его расталкивать.

— Ну а дальше, дальше-то что сталось?

— С кем?

— С женой твоей. С Бим-бам.

— Нешто я вам не досказал? Одно только и могло с нею, сердешной, статься. Не выдержала, бедолага, атмосферы нашей кислородной. И вскорости после нашего сюда прилета отдала богу душу… Я ее, голубушку… на память оставил… пуще глаза берегу…

Тут старый космогатор горестно указал рукою на потолок, где висела красивая кристаллическая люстра, и из левого космогаторского глаза выкатилась скупая слеза.

 

2. КРОВОЖАДНАЯ ПЛАНЕТА

Сидели, как водится, за столом, сколоченным из марсианских дубояблонь, да табачок покуривали отменнейший венерианский, да потягивали из бутылок юпитерианский квас. Старый космогатор вздохнул и вслед за вздохом поведал очередную историю:

— Техника она, конешно, техника, да ведь и техника-то технике рознь. Порою и подвести может техника, вот оно как бывает с техникой-то. Лично меня эта самая техника последний раз подвела лет десять назад… как сейчас помню, в Н-ском квадрате. Именно там угораздило нас попасть в зону сильнейшего излучения. На нас оно вроде бы никак и не подействовало, зато все до одного киберы-переводчики демагнитизировались. И не просто демагнитизировались — начали переводить лишь в одну, так сказать, сторону. А поскольку налаживали мы контакты с самыми многоразличными мирами, неувязка вышла из-за киберов такая, что хоть садись и начинай ругаться по староболгарски, без этих… как их… эвфемизмов. Представляете: я брата по разуму понимаю доподлинно, а он мои речи вообще не разумеет. Взирает на меня, будто филин, и ни словца не разберет, такая уж вышла закавыка. Хоть доставай словарь допотопный и изъясняйся, как наши пращуры.

Худо ли, бедно ли, а контакты потихоньку устанавливали. Но вот в один прекрасный день приземляемся мы на М-скую планету в Н-ском секторе. Население там сплошь подобие неандертальцев, ягодами питаются, кореньями, ну и мяском, ясное дело, не брезгают, как вскорости выяснилось.

Выбираемся мы из ракеты, нас окружают туземцы, начинаем, как водится, обмен поздравлениями да подарками. И вот какие начались промежду нами разговоры, братцы вы мои.

Появляется передо мною эдакая симпатичная горилла и рычит:

«Приветик! Меня зовут Ррр. А ты ведь бог огня, верно?»

Я-то его понимаю хорошо. А для него ответы мои — абракадабра. К тому же не могу ведь я доверить горилле такую уникальную технику, как кибер-переводчик. Вот и выкручивайся как знаешь.

«Какой я, рассуди, бог? — кричу я брату по разуму. — Я такой же человек, как ты, только обогнал тебя малость по части техники»,

А он знай себе зудит:

«Приятные звуки издают боги, жаль только, немного гости туповаты, никак не поймешь, о чем толкуют. Ничего, звуки ихние одно означают — довольство. Ыррррр, — обращается он к своему собрату, — чего-то давненько к нам боги не наведывались. Мы даже вкус их начали подзабывать».

«Братва, — кричу я своему экипажу, — сматываем удочки! Живо в корабль и валяем отсюдова!»

Кинулись мы к ракете, да уж поздновато. Только и увидели, как Ыррррр, Гырррр и Бырррр потрошат обшивку каменными топорами. Начали мы на них орать, втолковывая, что к чему, а Ррррр знай себе похохатывает.

«Видали? Боги, видать, довольны. Даже скачут от радости. Прав был мудрый Дырррр, когда говорил, что любят они плескаться в горячей воде. Прав был старый Дырррр и к тому ж оказался замечательно вкусным».

Тут хватают нас и ведут к каким-то закопченным камням, а по пути собирают петрушку, укроп, сельдерей, прочие снадобья — в общем, делают все как надо.

Ох, об остальном лучше и не вспоминать. Два дня ждали мы, покуда они полено о полено терли, добывая огонь. А когда добыли, принялись одежонку нашу делить по-братски, так сказать, на память о нашем посещении. Торжество специальное собрали по такому редкостному случаю. Под конец торжества хор из неандер-тальчат даже исполнил в нашу честь хвалебную песнь, с места мне не сойти, коли солгал.

Ну а после — в котел. Начали подбрасывать в огонь дровишки, а они сырые, горят плохо, дымище стоит аж до седьмого неба — мы чуть не задохнулись. Тут и вода помаленьку начала нагреваться. Плаваю я, как в ванной, хохочу, да и как не хохотать, ежели рядом морковка бултыхается, коренья различные, лук и прочая такая петрушка… Плавал я, плавал, покуда вода не закипела… Об остальном даже и рассказывать не буду, сами все понимаете…

Старый космогатор опустил голову на грудь и захрапел.

Пришлось, как всегда, его расталкивать.

— Ну а после, после-то что сталось?

— Когда после?

— Как когда? Загнали вас в котел, вода начала кипеть… А потом что?

— А что могло быть потом? Съели нас братья по разуму всех до единого, вот и весь сказ.