В давние времена говаривали: точность — это вежливость королей. Наш просвещённый век и тут произвёл поправку: точность — вежливость президентов.

Мой президент, само собой, был сверхвежлив. Без двух минут десять янтарный «пежо» показался на нашем дворе. Рядом с президентом сидела женщина. Я подумал, разбежавшись, что сама мадам президентша прибыла, но женщина вышла из машины и заговорила по-русски, да ещё на певучем украинском говоре. Мы познакомились. Это была фрау Шуман.

Президент так и сверкал белоснежной рубашкой, перстнем, линзами фотоаппарата и даже синтетическим пером на шляпе личной переводчицы. Плащ от Бидермана, костюм от Анкоза — доступно и достойно. И разговор у нас пошёл самый что ни на есть изысканный.

— Сегодня прекрасная погода, — говорил президент, радостно оглядывая горизонт.

— Совершенно согласен с вами, отличная видимость. Лучший день за то время, что я в Бельгии.

Президент заулыбался ещё радостнее:

— Надеюсь, он окажется лучшим вашим днём не только благодаря погоде, но и благодаря тем удовольствиям, которые нам предстоят.

— Я полностью в вашем распоряжении, мсье президент.

— Тогда вперёд, навстречу нашим удовольствиям, — объявил он, натягивая замшевые перчатки.

Я прихватил чемоданчик, заветную папку. Сюзанна помахала нам, и мы тронулись.

По просьбе президента фрау Шуман села впереди. Она, конечно, не немка; муж её был немцем, а она русская. Они жили под Одессой на станции Раздольная. Никогда не думал, что в маленькой Бельгии окажется столько русских, каково-то им живётся вдали от Родины?

Светский разговор продолжался в машине.

— Вы посетили вчера могилу в Ромушане? — спросил президент. — Надеюсь, она вам понравилась?

— Прекрасное надгробие, — отвечал я. — Жаль только, кюре на месте не было.

— Всем нашим людям уже дано распоряжение находиться на месте в воскресенье, когда будет проходить церемония. Тогда мы и познакомим вас со всеми ими. Уход за партизанскими могилами — одна из почётных задач нашей организации…

У меня была своя задача — знакомиться с людьми, узнавать, восстанавливать прошлое. Поэтому я спросил о своём:

— Не помнит ли мсье президент, говорил ли он о моём приезде Роберту Мариенвальду?

Так я и предполагал: президент вскинул брови.

— Почему вы об этом спрашиваете? — ответил он вопросом.

— Антуан ему не говорил. А он знал, что я должен приехать.

— Наша организация довольно многочисленна, — заметил президент, — весьма возможно, ему сказал кто-то другой. Многие знали о вашем приезде. Если желаете, могу навести справки. Мы уже начали по вашей просьбе поиски, и у нас появилась некоторая надежда, что удастся найти живых свидетелей тех далёких событий.

— Вы имеете в виду членов группы «Кабан»? — спросил я.

Президент не ответил, сосредоточенно обгоняя грузовик с сеном. Президент царствовал за рулём и не торопился. Протащившись следом за туристским автобусом, мы, наконец, свернули к большому фанерному щиту на вершине холма.

— Не сердитесь, что я прерву наш разговор, — сказал президент, притормаживая. — Перед нами первый объект сегодняшней программы — монумент Неизвестному партизану. Несколько бельгийских провинций оспаривали честь поставить такой монумент у себя, и после долгих дебатов эта честь была оказана провинции Льеж за ту выдающуюся роль, которую сыграл Льеж в годы Сопротивления. Этот монумент воздвигнут также и в честь короля Альберта.

Мы вышли из машины. Памятник был установлен в глубине небольшого парка. У входа росла берёзка, хорошо она тут смотрелась.

Монумент был лаконичен и строг: гранитная плита, поставленная на ребро и грубо обитая с боков. Внизу — белый шлифованный камень в виде книги.

Президент торжественно пояснил:

— Надпись на этом монументе гласит: «Во славу бельгийских партизан». Здесь похоронены участники Сопротивления, имён которых не удалось установить. В те годы партизаны должны были скрывать свои имена. Особенно сложно в этом отношении было бельгийцам, ведь их могли опознать свои же сограждане во время операций; бельгийцам приходилось конспирироваться особенно тщательно. И многие погибли безымянными. Иногда мы не знаем даже их кличек. Внизу вы видите белый камень, он символизирует книгу, которая когда-нибудь будет написана о замечательных подвигах неизвестного партизана.

И мой белый камень до сих пор целомудренно чист. Только два знака и есть на нём: M и R.

Мы постояли перед памятником и двинулись обратно. Девочка с обручем подбежала к президенту и обратилась к нему с вопросом:

— О чём она говорит? — спросил я у фрау Шуман.

— Она спрашивает у господина председателя, на каком языке я с вами разговаривала?

Я опешил:

— Как вы сказали: господин председатель? Разве мсье де Ла Гранж не президент?

— Кто вам сказал, что он президент?

— Иван Шульга, который переводил позавчера. Он сказал, что мсье де Ла Гранж — президент Армии Зет.

— Похоже, ваш Иван — не самый точный переводчик, — усмехнулась фрау Шуман. — Председатель по-французски и есть президент. Он перевёл буквально.

Вот это номер! Мой ослепительный президент Поль Батист вовсе не президент, а всего лишь председатель.

— Как же называется организация, в которой председательствует мсье Поль Батист? — спросил я с последней надеждой.

— Секция ветеранов войны, — ответила фрау Шуман. — Я иногда делаю для них различные переводы и многих там знаю.

Президент, то бишь председатель, ответил девочке, погладил её по голове, и та с криком «рюс», «рюс» побежала к машине, а я никак не мог прийти в себя. Поль Батист де Ла Гранж в один миг был низвергнут с пьедестала.

— Ради бога, фрау Шуман, — попросил я, — не передавайте наш разговор…

— Я скажу, что рассказывала о себе.

А господин председатель, ни о чём не догадываясь, продолжал разглагольствовать:

— Теперь, когда вы своими глазами увидели наш скромный монумент, я повезу вас к памятнику, сделанному другой страной, а по дороге, чтобы не терять времени, совершим небольшую экскурсию в прошлое и перенесёмся на некоторое время в ряды бельгийского Сопротивления.

— Вы хотели рассказать о живых свидетелях, — напомнил я, не давая ему уклоняться от главного.

— Постепенно мы подойдём и к вашему вопросу, я помню о нём. Как известно, Бельгия была оккупирована немцами в 1940 году. На реке Лис бельгийские войска под командованием своего короля Леопольда Третьего вступили в отчаянное и мужественное сражение с немецкими танками. Однако бельгийские патриоты не покорились. Уже в сорок первом году начали действовать отряды Сопротивления. С каждым годом их становилось все больше. В сорок втором году и в начале сорок третьего в партизанских отрядах появилось много русских, которые бежали из немецких лагерей, и это обстоятельство весьма активизировало нашу борьбу. Сначала отряды действовали разрозненно, но потом были объединены в более крупные боевые организации. В провинции Льеж была развёрнута четвёртая зона Армии Зет, которой командовал полковник Виль, я уже рассказывал вам о нём. Полковник Виль исчез, мы даже не знаем, жив ли он. Но подвиги особой диверсионной группы «Кабан» живут в преданиях. «Кабаны» выполняли самые сложные и опасные операции. По приговору Армии Зет они расстреляли четырех предателей. Под Новый год, когда немецкие офицеры собрались в военном клубе недалеко от города Спа, «кабаны» заложили туда мину и взорвали клуб вместе с немцами. При этом партизаны предупредили бельгийцев, что будет взрыв, и ни один патриот не пострадал. В другой раз они напали на склад горючего и подожгли несколько цистерн с бензином.

Я слушал с интересом. К тому же, как я улавливал из перевода, фрау Шуман всё время называла Поля Батиста «мсье президент». Всё-таки он неплохой мужик, этот де Ла Гранж. К «кабанам» он относится правильно. Я произвожу его в президенты, и пусть он останется таковым. Президент Армии Зет Поль Батист де Ла Гранж, член многих клубов, попечительских советов и так далее, всеми уважаемый и неизменно единогласно избираемый президент.

— Значит, отыскиваются следы и к «кабанам», — не удержался я. — Каким образом удалось узнать об этих операциях?

В смотровое зеркальце я видел, как Поль Батист улыбнулся.

— Мой молодой друг, я составил программу не только для вас, но и для себя. Я вам уже говорил, что наши поиски, к сожалению, осложнены, и, пока мы не выясним некоторых подробностей, я затрудняюсь сказать что-либо определённое. Пока мы будем выполнять нашу сегодняшнюю программу. Перед нами объект номер два.

Машина свернула в сторону длинного сквера, в дальнем конце которого высился огромный белый куб. Он поднимался над лесом, над полем как нечто потустороннее.

— Мы прибыли к монументу, воздвигнутому в память американских солдат, погибших в боях за Арденны, — начал президент, едва мы вышли из машины. — Этот монумент является одной из достопримечательностей Льежа, и я приглашаю вас осмотреть его.

Гигантский орёл, высеченный на фасаде куба, отбрасывал резкие тени на женские фигуры, изображающие скорбь. За кубом открылось обширное поле, щедро усеянное белыми крестами. На каждом кресте вырезано: кто, когда, где? Все зафиксировано на могильной плите, и вся жизнь уместилась в одну строку: имя, дата, место.

Кресты стояли тягучими рядами, казалось, они растворялись в бесконечности. Поле было безлюдным и тихим. Звёздно-полосатый флаг вяло колыхался на мачте. И тут я заметил тёмную фигуру, одиноко затерявшуюся среди крестов и выделяющуюся на фоне их равнодушной одинаковости своей подломленной болью. Женщина стояла на коленях перед крестом и трудолюбиво молилась. Она пересекла океан, пробралась сквозь людские толпы и сутолоку вокзалов к заветной точке: сектор А, седьмой ряд, место двадцать второе. Она бестрепетно осталась наедине с этим сонмом крестов. А строка заполнена чётко на белом кресте: имя, дата, место — ей сообщили все, что надо сообщить, и мать не ведает предательских сомнений, душа её покойна, долг исполнен. Но боль-то, боль навеки запеклась и в этом сердце: почему именно он, а не другой? Почему мой, а не чужой? О чём он думал перед тем, как упасть на чужой земле? Разве хотел он оборачиваться крестом? Но это уже из другой оперы, кресты вправе промолчать, и безропотно застыла среди них фигура женщины.

Голос фрау Шуман вывел меня из задумчивости.

— Мсье де ла Гранж просит обратить внимание на то, что эти кресты образуют в плане тоже крест. Если вы посмотрите на это поле с самолёта…

— Сколько же здесь крестов?

— Четыреста шестьдесят два, — ответил президент. — Америка — богатая страна, — продолжал он с грустной улыбкой. — Только в одной маленькой Бельгии американцы воздвигли шесть мемориалов и монументов в память своих солдат. А у бельгийского правительства нет средств на монументы, мы вынуждены обходиться собственными силами. Американцы же могут позволить себе не только пышность, но и торжественность. Обратите внимание на акустику этого памятника…

Мы уже входили внутрь куба, шаги наши гулко отпечатывались под сводами. Поль Батист перешёл на полушёпот, но голос многократно усилился, отозвался под потолком, вернулся к нам и снова повторился: а-аа-ааа, — затихало и растягивалось эхо.

— Это голоса мёртвых, — шептал президент. — Они переговариваются между собой и напоминают нам о прошлом.

— О-оо-ооо, — отзывался потолок, с каждым разом все тише и тоскливее.

— Да, — сказал я, когда мы вышли на свежий воздух и президент спросил, каково моё впечатление о монументе. — Величественно и впечатлительно, только я не думаю, что монумент Неизвестному партизану хуже. Скромнее — да, но не хуже.

— Наши монументы скромнее, вы правы, — согласился он, — но в них вложено больше сердечности.

Теперь самый раз подступиться к прежнему разговору, который уже прерывался дважды.

— Ваша задача неизмеримо сложней, но и почётней, — начал я. — Какое щедрое сердце надо иметь, чтобы с такой неутомимостью служить своему делу! Вы человек с щедрым сердцем, мсье президент!

Фрау Шуман перевела. Президент был растроган.

— Я только исполняю свой долг, — говорил он, ласково поглаживая руль. — У меня активные помощники, без них я ничего бы не сделал.

— Нет, нет, не пытайтесь разубедить меня, — продолжал я. — Это же невозможно представить: найти живого свидетеля после того, как не осталось никаких следов. И сколько лет прошло. Нет, тут не активные помощники, тут мало одного щедрого сердца, тут нужен аналитический ум.

И он не устоял:

— О, пока что мы узнали очень и очень мало. Этот человек живёт в Льеже, но адрес его неизвестен. Возможно, и имя сейчас у него другое. Но нам почти точно удалось установить, что он имел какое-то отношение к группе «Кабан», вероятно, даже входил в неё. Но участвовал ли он в последнем бою на мосту? Этого мы ещё не знаем.

— Кто же он?

— Его зовут Матье Ру. Во всяком случае, так звали тогда.

В точку угодил президент Поль Батист. M и R — вот он где оказался. Он входил в группу и остался в живых. И когда мы встретимся, Матье Ру, я задам тебе мой вопрос. Но спокойно, спокойно, держи правильный курс, штурман. На белом могильном камне появилось первое имя. А мы ещё до Льежа не доехали.

— Удивительное совпадение, — сказал я с улыбкой. — Примерно так я и думал, мсье президент. Посмотрите-ка на этот предмет, который мы нашли в хижине «кабанов», — я достал из папки нож и протянул его через сиденье президенту. — Что вы на это скажете?

Президент принял нож и замедлил ход, прижавшись к обочине. Он даже перчатки снял, разглядывая нож и крутя его в пальцах.

— Мне кажется, я где-то видел точно такой же нож. — Он задумался. — И совсем недавно. Буквально этим летом. Точно такой же рисунок. Я вообще питаю слабость к монограммам.

— В чьём-то доме, это же личная монограмма, — подсказал я.

— Среди моих знакомых нет никого с такими инициалами, — продолжал он задумчиво. — Впрочем, наше с вами предположение может оказаться ошибочным. Дело в том, что фамилия Ру могла служить и кличкой, так как Ру по-русски означает «рыжий».

— Вот найдём его и спросим: узнает ли он свой нож? Может, даже сегодня? — Я потянулся к ножу. — Возможно, он не такой рыжий, каким хочет казаться.

Президент засмеялся:

— Не торопитесь, мой юный друг, мы обещали навести окончательные справки только к воскресенью. А сегодня у нас и без того насыщенная программа. Сегодня мы предаёмся удовольствиям. Но, я надеюсь, мы всё-таки найдём мсье Ру, и он расскажет о последних неделях и днях жизни вашего отца.

— За этим я и прилетел.

— О да, — отозвался он, трогая машину. — Прекрасно понимаю ваши чувства и готов оказать вам всяческое содействие.