Когда мы вошли в Иерусалим, я окончательно понял, что ошибся, отклонив предложение Каиафы. Накануне в городе были протесты и беспорядки, устроенные сикариями и жестоко подавленные по приказу префекта, легионеры убили и арестовали несколько десятков недовольных евреев. Синедрион воспользовался этим, проявив единодушие, и призвал покарать также тех, кто, по мнению его членов, угрожал духовной власти: вольных проповедников, целителей и ученых людей. Под горячую руку стражи попадались даже гадалки и безобидные толкователи снов. Иудейские воины вместе с римскими легионерами отлавливали их и предавали Малому суду, который быстро выносил смертные приговоры один за другим, почти не разбирая сути дел. По ошибке были схвачены и казнены даже несколько восторженных сельских паломников, которые оказались не в меру болтливы.
В числе этих несчастных было и несколько Йесусов из Нацерета, которые под пытками назвали свои настоящие имена. К тому же в городе появилась женщина по имени Мария, назвавшаяся матерью Йесуса из Нацерета и великой матерью всех женщин, и ее не взяли под стражу только потому, что сочли помешательство такого рода комичным и не опасным для властей. Она стала кем-то вроде непорочной и всеблагой Исиды и собрала вокруг себя слепо верящих ей женщин, в том числе из знатных семей. Судя по описанию, это была моя мать. Меньше всего мне хотелось тогда видеть ее. Думаю, это чувство было взаимным.
Не было и речи о том, чтобы устроить проповедь где-нибудь в людном месте. Винные пары улетучились, и меня терзала тревога. Нам нужно было надежно укрыться где-нибудь, отдохнуть и скорее покинуть Иерусалим. В западной части города Матфей привел нас в дом, где жил страннолюбивый торговец, хозяин нескольких лавок, в которых продавались соль, посуда, шкатулки, ножи и разная мелочь, необходимая в быту. Это был морщинистый высокий старик с глазами разного цвета – зеленым и голубым. Я встречал таких людей, но меня удивило, что у него были разного размера зрачки, как будто бы один глаз смотрел на свет, а другой уставился во тьму. Старик жил со своей молчаливой молодой женой-сирийкой, упитанной девицей с роскошными кудрявыми волосами и добрым глуповатым лицом.
Это был последний вечер, когда мы собрались вместе. Сидели на подушках и циновках за низким длинным столом из ярко расписанного дерева. Жена торговца с помощью служанки приготовила незамысловатый ужин.
Выпили много вина, и меня охватило нехорошее предчувствие. Ученики тоже были грустны, только наши женщины беспечно болтали о чем-то с женой торговца.
– Как идут твои торговые дела? – спросил я старика из вежливости.
– Хорошо, Йесус, вчера я очень выгодно купил у кочевников партию плетеных корзин и веревок из пальмового волокна, надеюсь продать все это в два раза дороже, – ответил он.
– Чтобы не попасть в лапы Синедриона, можно схитрить: всем нам взять по веревке и повеситься, – произнес Симон и вздохнул. Раздался дружный смех.
Только Матфей не улыбнулся, он разложил на столе свои пергаменты, папирусы и просто куски грубой кожи, что-то исправлял на них и дописывал, бормоча себе под нос.
– Матфей, брось это дело, – сказал я. – Выпей вина, закуси горячей лепешкой с маслом и посмотри на меня, я твой учитель, а вокруг твои друзья. Дела наши плохи, и кто знает, может быть, ты больше меня не увидишь.
Матфей нехотя оторвался от своей писанины и ответил:
– Йесус, не важно, что будет с нами дальше, потому что я пишу книгу, в которой мы предстанем перед лицом вечности, и я закончу этот текст так, как считаю нужным. Прости, учитель, но нагиды были правы, когда сказали, что ты уже не принадлежишь себе. Ты принадлежишь истории, и я знаю, что делаю.
– Матфей! – воскликнул я и ударил кулаком по столу; все умолкли. – Кому ты служишь? Не Богу, не кесарю, не мне. Ты служишь своему мешку с письменами! Вот твой бесчувственный кожаный бог! Его пожрут моль и время! Ты безумен! Посмотри на меня, на Иуду, на Симона… Вот – мы…
Матфей обвел всех каким-то потусторонним взглядом и снова углубился в свою работу.
Я понял, что говорить с ним бесполезно, налил себе кубок сладкого процеженного вина и выпил одним махом.
– Оставьте эти разговоры, – сказала Магдалина. – Хотите, мы с девочками развеселим вас? Хозяин, у тебя есть тимпан или кимвал? Есть тимпан? Давай его скорее сюда!
Женщины запели веселую песню, а Магдалина скинула одежды, обнажив смуглое тело, чем сильно смутила жену хозяина, и зашлась в дикой пляске. Запрокинув голову и томно прикрыв глаза, Магдалина била в тимпан, трясла в такт своими упругими грудями с большими коричневыми звездами сосков, и ее истой грациозности позавидовала бы Терпсихора. Глядя на нее, я возбудился. Черный треугольник густых волос внизу ее живота по-прежнему распалял меня.
Мы пили еще, но никто не пьянел, вулканическая сила вина, идущая от земли, уже не действовала на нас, будто по воле какого-то безнадежного писца мы стали всего лишь искаженными копиями самих себя. Но нет, нет, я знал, что мы существуем, и каждый из нас был пульсирующим красным облаком плоти, упрочненной белыми костями, и эту плоть надо было спасать.
– Слушайте меня, родные мои, – сказал я. – Если мы пойдем из города все вместе, то обязательно привлечем внимание и нас арестуют. Поэтому рано утром, в самый дремотный час, вы должны выйти из этого дома по одному, разойтись в разные стороны и покинуть город через разные ворота. Я уйду первым. Встретимся в долине Гатшманим, в масличном саду, там обычно безлюдно и есть заброшенный дом, где можно укрыться от любопытных глаз. После этого затеряемся в толпах на Иерихонской дороге и отправимся в Галилею, временно укроемся в горах на севере, затем пойдем в Дамаск через Итурею – думаю, у тетрарха Ирода Филиппа есть дела поважнее, чем охота на пророков. У меня добрый друг в Дамаске, мы найдем там приют, хоть это будет новое место для нас, не тревожьтесь, я знаю, что делать.
Ученики восприняли мои слова вяло, но никто не стал возражать против такого плана. Они остались сидеть за столом с разноглазым хозяином, а я прошел в отведенную нам комнату, длинную и узкую, похожую на гроб для рефаима, чтобы пораньше лечь спать – предстоял сложный день.
Магдалина последовала за мной, подошла к стене комнаты и уперлась в нее ладонями, подставив мне зад. Ее движения были легки и гармоничны, как всегда. Я двигался, с силой вгоняя зайин, излил семя в ее широкое горячее лоно, и Магдалина, не сказав ни слова, ушла обратно к застолью.
Обсидиановым лезвием я сбрил свою длинную бороду, потушил лампу, поставил ее на выступ камня в стене и лег на циновки, укрывшись овечьей шкурой, которая валялась рядом. Мне стало грустно. Я так долго говорил всем, что знаю путь к вечной жизни, – а есть ли она? Есть ли? Я решил: если спасусь, уйду на север и больше никогда не приближусь к Иерусалиму. Достаточно играть с этим огнем. Сменю имя, стану тихим лекарем. А может быть, добьюсь получения римского гражданства, чтобы начать жизнь с чистого листа, ведь я еще не старик и могу послужить империи.
В комнату вошел Иуда и молча лег рядом. Засыпая, я вдруг остро осознал опасность, которая мне угрожала, ведь я мог быть пойман и казнен. Я подумал о том, как хорошо было бы стать птицей и незаметно покинуть Иерусалим, но такое под силу только поистине великому магу.