Евгений Антонович Савчук проснулся рано. Осторожно, чтобы не разбудить жену, на цыпочках прошел на кухню. За окном висели черные, тяжелые тучи. Лил густой дождь, и вода в лужах пузырилась. На березе, росшей у дома, нахохлившись, чирикали воробьи.

Он налил стакан кефиру, выпил. Из комнаты донеслись шаги, и на кухне появилась жена.

— Рано встала, Машенька, — сказал он. — Поспала бы еще. Ведь только шестой час.

— Нужно пораньше в клинику. Сложная операция... Кстати, когда ты едешь на Север?

— Скоро... Уже скоро...

Командировки у мужа были частыми, особенно в последние годы. Неделями он не бывает дома. А то вдруг улетит срочно, в ночь. Так и под Новый год было. Нарядили елку, она поехала за внуком, а вернулась — на столе записка:

«Машенька, я улетел. Далеко улетел. Там уже солнце...»

— А Юля Журавлева все там же, на Севере? — вдруг спросила жена.

Савчук засмеялся:

— Не ревнуешь ли? Эх, Машенька, как порой мы глупы. Да, да, глупы, как пингвины. Впрочем, нет, пингвины вовсе не глупые.

Она насмешливо спросила:

— Ревную? Не смеши меня... А на Север я бы тебя не пустила. Ведь это там был у тебя сердечный приступ? Боюсь за тебя...

Савчук знал, что если она пожалуется адмиралу, то его могут и не пустить. А оружие уже почти готово к испытаниям.

— Переутомился я тогда. — И, ласково тронув ее за плечо, сказал, что будет себя беречь. Ну, а Север его здоровью никогда не вредил. Ведь исходил он на подводной лодке в тех суровых краях тысячи миль. — Север — моя юность, ты это сама знаешь...

— С годами все мы осторожничаем...

...Савчук подошел к окну. Маша, раскрыв зонтик, спешила к троллейбусу. Он никогда не переставал восхищаться ее подвижности, энергичности. Все у нее получалось как-то быстро и ловко. Это он заметил еще там, в Мурманске, когда попал в госпиталь — ранило в правую ногу. Боялся, что могут ампутировать. И тогда — прощай, корабль, прощай, море. Помнит еще, Маша сказала ему: «Что, милок, приуныл?» Главный хирург долго и нудно осматривал его и все щупал ногу. Щупал и, глядя сквозь стекла очков, усмехался:

— Так, так, стало быть, отбегался. А что, парень, опять хочешь на корабль?

Страшная догадка словно током пронзила все его существо.

— А что?

— Ишь, любопытный какой. Раз уж сюда попал, молчи. Тут я, доктор Кашуба, хозяин. Не слышал о таком? Теперь будешь знать. Ну, как? — Он стал массировать ногу.

От сильной боли Савчук сцепил зубы, но когда доктор нажал пальцами повыше колена, он вскрикнул:

— Ой, больно!.. Что вы, доктор, у вас есть сердце?

— А вот и нет сердца, — улыбнулся хирург. — Плохи у тебя дела, морячок. Боюсь, ампутировать придется... М-да, может быть гангрена...

Стоявшая рядом Маша молчала, глядя то на Савчука, то на хирурга.

— Да-с, гангрена...

— Виктор Лазаревич, — сказала наконец Маша. — У нас ведь был такой случай, помните? Разрешите мне сделать операцию?

Главный хирург не устоял и в конце концов согласился. Савчук сердечно сказал ей:

— Спасибо вам. А уж если останусь без ноги, не терзайтесь — сам виноват...

Главный хирург прошелся по палате, о чем-то размышляя, потом вдруг спросил:

— Морячок, у тебя есть кто из близких?

Савчук задумался, брови нахмурил, и не хотелось ему говорить о своей невесте, да надо, может быть, она приедет сюда, и ему будет легче. Да, конечно же, с ней ему будет легче.

— Есть, доктор. Юля, невеста моя. Она тут неподалеку, в Полярном.

— Она сможет сюда приехать?

— Конечно! — глаза у Савчука загорелись. — Как только узнает, что я ранен, сразу же приедет. Я напишу ей. Написать?

— Да. И немедленно...

Дней через пять в госпиталь пришел ответ:

«Юля Журавлева выбыла неизвестно куда».

Савчуку до слез было обидно; уехала, даже не подождала, когда он вернется с моря. А ведь говорила ему, что любит...

Савчук до крови закусил губы, едва сдерживая слезы.

Главный хирург сделал операцию сам. Савчук лежал в отдельной палате, и Маша после дежурства часами просиживала у него. Иногда приносила что-нибудь вкусное:

— Ешь, набирайся сил, а то на лодку слабых не берут.

Однажды, когда на дворе металась пурга, она принесла ему букет хризантем.

— Генерал прилетел из Москвы, цветы преподнес. Пусть у тебя стоят.

На другой день она не пришла к нему. Не пришла и на третий день. Савчук не выдержал, спросил у сестры, где Маша. Та сказала, что уехала в Москву.

— Зачем?

— А ты спроси у начальника. Он ее посылал — ему и знать, зачем. С генералом улетела...

Что-то тревожно-щемящее шевельнулось у него в груди, и всю ночь Савчук не спал. Днем его смотрел главный хирург и сказал, что все идет хорошо. Повезло морячку, заживает нога.

— А ты, вижу, загрустил. На корабль тянет?

— Скажите, доктор, через неделю меня выпишут?

— Ишь, шустрый какой! Еще полежишь!..

По ночам Савчуку снилась Маша. Улыбающаяся и чуточку грустная.

«К чему все это? — сердился он в душе. — Не нужна она мне. И я не нужен ей. У нее есть кто-то, а я, дурень, пекусь...»

Как-то сестра повела его на процедуры в соседний корпус. Когда вернулся, увидел на столе картину. На ней было запечатлено море — тихое, робкое. У причала — подводная лодка. Солнечные лучи дробились на ее палубе.

— Машина работа, — сказала няня. — Она у нас художница.

У него гулко забилось сердце:

— Приехала? — И весело добавил: — А то хотели уже розыск объявлять.

— Не шути, морячок. Тошно ей, Маше. Она мать похоронила...

«Вот оно что, а я-то, костыль, что подумал...» И от злости на самого себя прикусил губу.

Утром она пришла к нему, опечаленная, грустная. Он взял ее руку и тихо сказал:

— Крепись, Маша.

Выписывался Савчук апрельским днем, пролежав в госпитале три месяца. Ему предоставили краткосрочный отпуск по болезни. Собрал он свои нехитрые пожитки, сложил в старый потертый чемодан. Решил съездить домой к матери, а там видно будет... И вдруг в палату вошла Маша. Сняла белую шапочку, и он увидел на ее висках седину. Ласково дотронулся рукой до ее волос.

— И у вас седина... — печально улыбнулась Маша. — Это в том походе, да?

— Откуда вы знаете? — удивился он.

— История вашей болезни у меня...

Она помолчала.

— Лодка что, погибла?

— И лодка, и люди. — Голос Савчука дрогнул.

Она поняла, что ему нелегко говорить, и не стала продолжать разговор, хотя очень хотела узнать, как ему удалось избежать смерти. Но Савчук заговорил сам. Он сказал, что лодка не могла всплыть и командир послал наверх его и боцмана, чтобы добрались к своим и сообщили о судьбе корабля...

— Я и не думал, что живой останусь... Будто воскрес, с того света вернулся...

Маша не сводила с него глаз. А Савчук рассказывал, как вышел наверх через торпедный аппарат, как попал на пустынный остров, питался ягодами, травой, как добирался к своим.

В тот день Маша пригласила его к себе в дом неподалеку от рыбного порта...

Сколько с тех пор времени прошло, а все ему помнится до мельчайших деталей...

...Савчук поглядел на часы. Скоро девять. Дождь перестал, небо заголубело, в окно заглянуло солнце, ярко-белое, умытое росой. Позавтракав, он взял портфель и вышел во двор. У подъезда его ждала машина. Усевшись рядом с водителем, Савчук коротко бросил:

— В штаб!

«Волга», урча, рванула с места и побежала по серому асфальту, еще не высохшему от дождя.

В кабинете он так увлекся чертежами, что и не слышал, как скрипнула дверь и к нему вошел контр-адмирал Рудин. Был он высок ростом, седоголов, с карими глазами, которые всегда добродушно светились.

— Что, все еще корпишь? — спросил он Савчука и присел рядом.

Савчук удивился приходу адмирала: время было позднее. Все сотрудники уже давно разошлись по домам. Савчук тоже собирался уйти пораньше (сразу после обеда Маша поехала на дачу, дописывать картину — она давно работала над ней, все яснее вырисовывался тот самый подводный корабль, на котором плавал отец Петра Грачева. Савчук решил отвезти эту картину матери героя).

— Был я у главкома. — Адмирал закурил. — Приказано форсировать работы, Евгений Антонович.

Савчук наморщил лоб.

— Понимаешь, расчеты показывают, что радиус действия мины можно значительно увеличить по сравнению с тактико-техническим заданием.

Из всех конструкторов, с которыми Рудину когда-либо довелось работать, Евгения Антоновича он ценил больше других. Как-то авиаторы производили торпедные атаки. Из пяти торпед, выпущенных самолетами, две при соприкосновении с целью не взорвались. На место прибыли представители завода, но причину, не смогли выявить. Обратились к Савчуку, предлагали доставить торпеды на завод, чтобы ему не ехать так далеко. Однако он сказал, что оружие надо смотреть там, где оно отказало, и поехал на Север. Ему удалось обнаружить конструктивный недостаток. Все легко устранили на месте.

Подготовка к испытаниям нового оружия подходила к концу, и Савчук все больше волновался. Он не забыл тех тревожных дней, когда его детище — самонаводящая торпеда показала свой «характер», и ему пришлось еще немало повозиться с ней. В нее он вложил часть своей души, и был рад не только тому, что ее приняли на вооружение, но и что выполнил свой долг перед погибшими товарищами, с которыми плавал на подводной лодке. Когда еще были живы ребята, он говорил им, что обязательно создаст такую мину, которая сама будет искать лодки врага, находить их и уничтожать.

Рудин загасил окурок в черной пепельнице, стоявшей на краю стола.

— Ну, а как мина?

Савчук весело подмигнул адмиралу, мол, нашел «зацепку», и теперь прибор не хандрит. Так что через месяц-два можно ехать на Черное море.

— Да? Сразу бы так. — Адмирал встал, прошелся по кабинету. — Но поедем мы не на Черное море, хотя я там давно не был.

— Что, другой маршрут? — насторожился Савчук.

Рудин хитровато прищурил глаза:

— На Север хочешь?

Север... Гулкий, вьюжный. Гранитные скалы с птичьими базарами и полярная тундра. Кипящее море и ледяная Арктика. Июньские снегопады и полярные ночи... Там, в Заполярье, Савчук делал свои первые моряцкие шаги. Все, чем он жил когда-то на Севере, накрепко осело в нем, и теперь, если заходил разговор о тех суровых краях, Савчук видел себя на кораблях, в море, на подводной лодке, в минно-торпедном отсеке. Все ему там до боли знакомо; и люди, и корабли, и море жили в нем, как живут в сердце матери дети, которым она отдает себя и свою жизнь без остатка. Савчук не знал, чем объяснить такую привязанность к Северу — ведь не только в Заполярье есть море и корабли, есть добрые люди; может быть, потому только, что на Севере он получил боевое крещение? Он не знал, как это назвать — привязанностью или любовью, но чувствовал всем своим существом: Север — это наиболее памятная веха его жизни, когда молодость и зрелость характера сливаются воедино, когда прожитые дни оставляют глубокий след в душе. Навсегда остались в сердце Савчука места, где воевал.

— Ну так как, Север? — вновь спросил Рудин, хотя не сомневался в том, что конструктор поедет туда; Савчук уже бывал там, все лето провел на «Бодром», а когда вернулся, то прямо заявил Рудину: «На Севере я встретился со своей юностью». Адмиралу были понятны его чувства: на «Бодром» Савчук встретился с сыном командира подводной лодки капитан-лейтенанта Василия Грачева — Петром Грачевым; и, конечно же, не обошлось без воспоминаний: Савчук служил под началом Грачева-старшего, и ему было о чем рассказать сыну героя; знал Савчук и адмирала Журавлева, а еще больше привязан он к его жене Юле, с которой его свела судьба, а потом и развела... Ну, а что касается «Бодрого», то лучшего ему корабля и не надо: Скляров, этот «тонкий психолог моря и корабля», как выразился Савчук в разговоре с адмиралом, сделал все, чтобы испытания самонаводящей торпеды прошли успешно. И сейчас он попросил, чтобы все работы проводились на «Бодром».

— Что, полюбился Скляров, да? — засмеялся Рудин. — Этот офицер и мне по душе. Кстати, на днях я еду на Северный флот, постараюсь побывать на «Бодром». Буду просить адмирала Журавлева выделить для проведения испытаний «Бодрый». Но я не уверен, что Скляров будет этому рад. Командир он боевой, жаждет торпедных атак, поединков, а у вас работа иная, и ее надо делать мужественным сердцем.

— Да, хочешь не хочешь, а рисковать придется, — согласился Савчук. — Мое дело — мина, а все остальное — ваша забота, Илья Павлович. На флоте вас знают, ценят...

Рудин протестующе поднял руку:

— Не надо, Евгений Антонович, всякие похвалы не в моем вкусе. Кто морской витязь, так это ваша светлость, — адмирал добродушно улыбнулся, блестя белыми зубами. — А насчет «Бодрого» я постараюсь все устроить. Раз уж ты, морской витязь, просишь, я переговорю со Скляровым. Не так давно, — продолжал Рудин, — я виделся с адмиралом Журавлевым. Хвалит «Бодрый». Значит, дела у Склярова идут хорошо.

«Витязь... — усмехнулся в душе Савчук. — Какой к чертям я витязь?! Ну, тонул в лодке, разоружал мины и торпеды... А кто не рисковал? Нет, я самый обыкновенный. Вот Маша — она у меня необыкновенная...»

Словно догадавшись о его мыслях, Рудин спросил:

— И Машу с собой возьмешь?

Савчук сказал, что она уже была на Севере. Морякам «Бодрого» подарила картину.

— Она все еще ведущим хирургом в клинике? — спросил адмирал.

— Там. Ей очень тяжело, — отозвался Савчук. — Много приходится оперировать. Собирается уходить на пенсию. Признаться, и я об этом подумываю.

Рудин наклонился к нему.

— Никуда ты отсюда не уйдешь. Не сможешь уйти. Связаны мы с морем накрепко. И моряки знают и любят тебя. Новая мина принесет тебе еще большее уважение и еще большую славу. Савчук рассердился:

— Илья Павлович, да вы что? О какой славе речь? Не ради славы мы трудимся.

— Верно, не ради славы. Но когда особенно хорошо трудишься и добиваешься чего-то выдающегося, она сама тебя находит.

— Да, конечно, — смутился Савчук. — Не о ней думаешь, а о деле. И на войне о ней мы не думали, когда рисковали, крови и самой жизни не щадили. Да, Илья Павлович, вы давно обещали рассказать мне о годах службы на Балтике. Про мины всякие. И воевать вам приходилось, не так ли?

— А что, разве я один воевал? — лицо адмирала стало серьезным, каким-то настороженно-неприступным, как перед боем. — Не привык я как-то о себе рассказывать. Но если ты просишь... — Он передохнул. — У меня, как, видно, у каждого, кто видел рядом костлявую, война вот тут сидит... — Адмирал ткнул пальцем себе в грудь. — Ты ведь знаешь, я минером тогда был. В сорок первом корабли вышли на траление в район острова Соммерс. На первом же галсе подсекли три мины, на втором — две, а три взорвались в тралах. Мы море утюжим, а с острова фашисты бьют из орудий. Кругом снаряды рвутся, осколки свистят, а мы тралим. Уклонялись от обстрела — и наскочили на мину. Катер ко дну пошел. Не знаю, как я жив остался. На всю жизнь соленой воды напился... — Рудин сделал паузу. — На Балтике, скажу тебе, немцы преподали нам хороший урок: в первый день войны их авиация на кронштадтских фарватерах, у выходов из баз и на основных сообщениях флота выставила новые мины — магнитные. Иные командиры растерялись, а кое-кто плюнул на эти мины, мол, нас не возьмешь. Поплатились и те, и другие: в ночь на двадцать третье июня в устье Финского залива подорвался крейсер «Максим Горький», а эсминец «Гневный» затонул.

— И не мудрено! — воскликнул Савчук. — Балтику фашисты засорили изрядно: выбросили более двадцати пяти тысяч мин лишь за год. И что делали, стервецы? Ставили мины на мелководье, в акваториях портов. А тралов против магнитных мин у нас не было. В июле сорок первого вызвали меня в штаб флота, дали краткое описание баржи, оборудованной для траления магнитных донных мин на Черноморском флоте, и сказали: «Изучи — и внедри у нас». Это уже потом изготовлен был безобмоточный трал...

— Ну и что, катера оборудовали?

— Катера? — Рудин усмехнулся. — Где их взять было столько! Металлические баржи рельсами наполняли, всяким железом, а буксировали деревянными тральщиками. На моих глазах один такой тральщик подорвался... — Адмирал ненадолго умолк в раздумье. — А знаешь, Женя, мы умудрились применять против мин и «морские охотники». На полном ходу они создавали шумы, и мины взрывались. Труднее пришлось с минами, у которых был комбинированный взрыватель. Вытраливали их электромагнитной баржой. Катер-охотник сопровождал ее и создавал акустическое поле.

— А мы на Севере нередко уничтожали мины глубинными бомбами, сбрасывая их с кораблей, — сказал Савчук. — Тоже досталось...

Адмирал замолчал. Быть может, вспомнил он тот огненный рейс, когда пришлось ему участвовать в перебазировании флота из Таллина в Кронштадт. Между островами Керн и Вайндло немцы выставили около двух тысяч мин, а следовало провести здесь около двухсот кораблей и судов. Днем 28 августа корабли снялись с якорей. Флагманским в конвое шел штабной корабль минной обороны флота «Ленинград-совет».

— А знаешь, кто был его командиром? — Рудин сел на диван. — Амелько, нынешний адмирал. А я был рядом. Помню его слова: «У нас, матросы, один курс — Кронштадт. Мин у нас на пути предостаточно. Но мы проведем корабли. Должны провести!» Так вот, слушай дальше. Идут, значит, корабли за флагманом. И вдруг взрыв. В трале соседнего тральщика рванула мина. Но самое страшное было впереди, когда под вечер, миновав остров Керн, корабли вошли в плотное минное заграждение. Что тут было!.. Тяжко даже вспоминать. Несколько тральщиков подорвалось и затонуло. Многих моряков так и не удалось спасти. А тут с мыса Юминда бьют по нам фашистские орудия. Крики, стоны, мольбы о помощи. Только что сделаешь? А когда совсем стемнело, еще хуже нам пришлось. Тралы подсекали мины, а расстреливать мы их не могли — не видно было.

— И корабли рядом...

— В том-то и дело. Пришлось застопорить ход и стоять до утра. А на рассвете мы не могли сразу сняться с якоря: всюду у бортов мины. Матросы их шестами отталкивали... Добрались до острова Вайндло, а тут налетели самолеты и давай нас бомбить. В тральщик угодила бомба, меня задел осколок... — Рудин сделал паузу. — На этом переходе мы потеряли немало кораблей, но спасли основные силы флота. Блокировать минным оружием наш флот фашистам так и не удалось. Не удалось это им сделать и на Черноморском флоте. На минах подорвались лишь буксир, плавучий кран и эсминец.

— Я помню, — продолжал адмирал, — как вскоре на флот прибыла группа ученых из Ленинграда во главе с Курчатовым. Вместе с флотскими минерами они разгадали секрет устройства новых немецких мин, нашли способы их траления. Но это далось дорогой ценой, люди жертвовали жизнью — у каждой мины было хитрое защитное устройство. — Рудин немного помолчал. — И все же немцы обогнали нас в минном деле и сумели сохранить секрет.

— Не знаешь, как случилось? — удивленно сказал Савчук. — Мы собирались бить врага на его территории, то есть только наступать. Это определялось и нашей военной доктриной.

— Неубедительный довод, — возразил Рудин. — Мины нужны и наступающему. Немцы ими немало урона нам причинили. Дело не в доктрине.

— Конечно, главная причина не в ней, — вздохнул Савчук. — Просто у нас еще не было больших возможностей, чтобы создать все необходимые средства борьбы на море. А что касается доктрины, я за решительные действия в войне, за наступление, но в сочетании с сильной обороной! Но кое-кто об этом тогда забыл...

— Кто же, Сталин?

Савчук насмешливо скосил глаза.

— В свое время было модно во всех грехах обвинять Сталина. И ты к этому клонишь? Нет, и без Сталина у нас было кому отвечать за разработку военной доктрины. Но главное ведь не это, главное, что мы победили. Помнишь, праздничный приказ Верховного Главнокомандующего по случаю Дня Военно-Морского Флота в сорок пятом? В нем были такие слова: «Военно-Морской Флот выполнил до конца свой долг перед Родиной». Я. как моряк, этим горжусь!

Савчук закурил. Он подумал о том, что самая дальняя дорога начинается с первого шага. И в ученом мире нечто подобное; самое сложное и грозное оружие начинается с малого. И когда они заговорили о минном оружии, Савчук не мог не вспомнить, что самую уникальную конструкцию подводной лодки придумал русский генерал Шильдер.

— Генерал, да еще инженерных войск, — заметил Рудин.

Савчук сказал, что на этой лодке интересно срабатывала мина. Она висела на гарпуне, в носу лодки. По замыслу конструктора, гарпун вонзался в борт вражеского судна, лодка давала задний ход, разматывая за собой тонкий электропровод. И когда она уже находилась на безопасном расстоянии, нажималась кнопка, и ток от гальванической батареи взрывал мину. Примитивно, конечно, но для того времени мина считалась совершенством.

Рудин ничего не ответил, он подошел к карте, висевшей на стене, и устремил взгляд на Арктику.

— Ты не читал книгу Джорджа Стала, бывшего командира американской подводной лодки «Морской Дракон»? — неожиданно спросил адмирал.

— Как же, читал. Это ведь он совершил поход подо льдами Канадского архипелага к Северному полюсу.

— Да, да, верно. — Рудин кивнул на карту. — Видишь Арктику? Так вот, по словам Джорджа Стила, подводные лодки могут вести огонь баллистическими ракетами из Арктики прямо в сердце Северной Америки или Евразии. Главное — Арктика как стартовая позиция очень удобная, подводные лодки укрыты ледовой шапкой полюса. А раз так, то, мол, Арктика становится потенциальным океанским театром боевых действий. Чуешь, куда он клонит? И не случайно, что в последние годы натовские подводные лодки все чаще заходят в самые отдаленные точки Мирового океана. Джордж Стил призывает лучше изучить Арктику, на случай боевых действий. Я читал его книгу, — продолжал Рудин, — и вспомнил, как в феврале тридцать восьмого года подводная лодка «Красногвардеец», под командованием старшего лейтенанта Виктора Котельникова, шла на выручку папанинцам. Мы держали связь с лагерем полярников и были в курсе событий. Шли в надводном положении. Был сильный шторм. На одном из участков пути появились огромные массивы льда. Вот тогда-то «Красногвардеец» совершил первое подледное плавание под арктическими льдами на глубине пятидесяти метров. Так что Арктика нам не в новинку. Да, — спохватился адмирал, — я тебе хотел что-то показать...

Он достал из портфеля пожелтевшую фотокарточку. На ней Рудин был заснят вместе с каким-то капитаном 3 ранга.

— Кто это? — спросил Савчук.

— Мой крестник по Балтике Саша Маринеско...

Савчук немало слышал об этом командире знаменитой подводной лодки С-13. Это он, Маринеско, в условиях жестокого шторма на Балтике в конце января 1945 года смело торпедировал фашистский лайнер «Вильгельм Густлов», на борту которого было около шести тысяч гитлеровцев, половина из них составляла цвет немецкого подводного флота. Лайнер вышел из Данцига в сильном охранении кораблей. Но советский командир лодки Маринеско сумел перехитрить врага. Гибель «Вильгельма Густлова» потрясла Гитлера. В ярости он приказал расстрелять командира конвоя, а в Германии был объявлен трехдневный траур. Вскоре после этого, 9 февраля, Маринеско потопил транспорт «Генерал Штойбен»; вместе с судном ушли в пучину три тысячи шестьсот гитлеровских солдат и офицеров. За один только поход экипаж лодки уничтожил восемь тысяч гитлеровцев!

— Недавно я прочитал книгу «Гибель «Вильгельма Густлова», которая издана в ФРГ, — продолжал Рудин. — Написал ее Гейнц Шен, бывший гитлеровский офицер, который был на лайнере и чудом спасся. Так вот, он пишет, что, мол, если считать этот случай катастрофой то это, несомненно, была самая большая катастрофа в истории мореплавания, по сравнению с которой даже гибель «Титаника», столкнувшегося в тринадцатом году с айсбергом, — ничто. Гейнц Шен прав, ведь на «Титанике» погибли лишь тысяча пятьсот семнадцать человек.

— Ты его хорошо знал? — спросил Савчук. — Сашу?

— Очень даже. — Рудин спрятал фотокарточку в портфель. — Это мне вчера ребята прислали. Если все будет хорошо, то осенью съезжу на Балтику. Есть у меня задумка написать о лодке книгу.

Оба замолчали.

— Однако ты тоже не спешишь домой, — заметил Савчук, посмотрев на часы. — Уже скоро двенадцать.

— Не спешу, да и что делать дома одному? Жена защитила докторскую, сейчас на Кубе. Уехала на три месяца.

Рудин сказал, что пока на заводе изготовят опытный образец мины, пройдет с месяц, если не больше, и, конечно же, Савчук тоже может отдохнуть.

— Поезжай в Сочи. Погода там сейчас отличная.

Рудин подошел к окну. Далеко в ночной темноте на Ленинских горах светились огни.

В кабинет вошел дежурный и доложил, что адмирала вызывает к телефону главком. Рудин взял фуражку и вышел.

Савчук остался один, устало поглядел на прибор. А что, если опять закапризничает? Ну что ж, так, видно, бывает и у других конструкторов. Не сразу был построен и космический корабль. «А все же сделаю как надо. И мина будет!» Савчук стукнул ладонью по столу, да так, что услышали в другой комнате, и сразу же к нему вошел дежурный.

— Вызывали? — спросил он.

Савчук нашелся:

— Где Рудин?

— Адмирал уехал.

Савчук встал.

— Пора и мне.

Он оделся и вышел. Машина стояла у подъезда. Савчук велел ехать на дачу. Ему было неловко от мысли, что, наверное, Маша не дождалась его и уже спит. Утром она обязательно спросит, почему задержался и почему не позвонил ей. Позвонить бы мог — позабыл. Но Маша должна его понять. Сама ведь говорила, что легче операцию сделать, чем изобрести прибор.

Вскоре «Волга» свернула с шоссе и въехала в лес. У дачи Савчук вылез из машины, поблагодарил шофера и, застегивая пальто, торопливо пошел по узкой тропинке к крылечку. В окне он увидел свет. «Наверное, уснула, а свет выключить забыла», — подумал Савчук.

Открыв дверь, на цыпочках вошел в комнату. Неожиданно раздался голос жены:

— Я все слышу, можешь не прыгать...

— А я полагал, что спишь, — отозвался он и вошел в кабинет.

На полу стоял мольберт, и Маша медленно и осторожно наносила на холст краски. Она уже почти заканчивала картину. С холста на Савчука смотрел капитан-лейтенант Василий Грачев. Он стоял на мостике подводной лодки. Вдали за его спиной неуемно пенилось море. Солнце висело над скалой, и его оранжевые лучи освещали все вокруг — и море, и бухту, и корабли, и даже лицо командира лодки. Лицо было цвета бронзы, волевое, энергичное. Таким оно запомнилось Савчуку навсегда. И сейчас он будто наяву видел Грачева, слышал его звонкий голос... В тот роковой день, когда лодка затонула, Грачев был особенно веселым — торпедировали фашистский транспорт! Лодка погрузилась, чтобы уйти от кораблей охранения. Но они преследовали ее. Глубинные бомбы рвались все ближе и ближе. Но Грачев перехитрил врага. Лодка находилась в районе сильного течения. Командир приказал боцману нырять на большую глубину. А потом инженер-механик выпустил немного масла. Течением его отнесло в сторону, и немцы, обнаружив на поверхности масляные пятна, прекратили преследование. В тот день наша разведка перехватила радиодонесение командира конвоя об «уничтожении» советской подводной лодки.

— Ты о чем задумался? — спросила его жена.

— О Васе Грачеве... Столько лет прошло, а все не могу свыкнуться с мыслью, что его нет.

Маша отошла в сторонку.

— Похож? — спросила она.

— Как живой. Ох и обрадуется Любовь Федоровна подарку.

— Ты когда едешь в Сочи? — спросила Маша.

Он сказал, что завтра получит путевку в санаторий, а дня через два можно брать билет.

— На самолет?

— Нет, Маша, поеду поездом, — он устало присел на стул. — Заеду к жене Грачева, отвезу ей картину, может быть, какая помощь ей нужна.

— Да, конечно, — согласилась жена.

Савчук сообщил ей новость — командиру героической лодки скоро поставят памятник. Там, на Севере, в бухте. Уже есть решение командования флота. Летом скульптор поедет туда.

— А деньги? — спросила жена.

— Флот выделил. И часть моих. Лауреатских... Не возражаешь? Только ты уж, пожалуйста, Петру не проговорись.

Маша взяла кисть.

— Ну, ладно, иди отдыхай, а я еще посижу над картиной.

Савчук уже лег, когда жена вспомнила, что от Кати пришло письмо.

— Там оно, на столе, — сказала она.

Он уселся на краю кровати, включил ночник. Осторожно надорвал конверт.

«Дорогой Евгений Антонович!
Катя-незабудка.

Спасибо за подарок, я так была счастлива получить его именно от вас в день рождения. Сразу не смогла ответить. Вы уж не сетуйте, пожалуйста. Мне очень понравилось у вас на даче, и я хотела бы вновь приехать. Вы обещали съездить со мной в Ясную Поляну, где жил Лев Толстой. Не раздумали? Конечно же, нет, я вас знаю, вы очень добрый и хозяин своего слова.

И еще хочу сказать вам, что собираюсь замуж... Мама ничего не знает, это я только вам открылась.

Я долго не писала, потому что мама болела. Сейчас ей легче. Мама все о вас спрашивает. Вы собираетесь к нам?

А к вам я могу приехать? Не станет ли сердиться Мария Федоровна?

Простите за беспокойство, Евгений Антонович.

P. S. На днях я листала мамин альбом. В нем есть ваше фото в морской форме. Вы такой симпатичный! Теперь эта карточка у меня».

Савчук свернул листок и прилег на подушку.

«Просится в гости, — размышлял он. — Пусть приезжает. Но почему она думает, что Маша может рассердиться?»

Он позвал жену. Она присела рядом на стул.

— Тут есть и о тебе. — И Савчук протянул ей листок.

Маша читала письмо, а он не сводил с нее глаз. Прочитав письмо, сказала просто:

— Пусть приезжает. — Она улыбнулась. — И замуж ей идти пора. Девушка она хорошая, достойна большого счастья.

Савчук нежно привлек жену к себе.

— Я знал, что и тебе Катя приглянулась.

Маша вышла в другую комнату, а он загасил ночник и снова лег. Но ему не спалось из-за письма. У Юли, видно, был приступ. Она и раньше болела, но скрывала это. От нее долго не было вестей. Разве не могла написать? И фотокарточка Савчука не случайно попала к ней. Тогда, много лет назад, он полюбил Юлю, но судьба распорядилась по-иному. Он жалел, что она не стала его женой, но он был рад, что она нашла себе замечательного человека. Адмирал Журавлев очень был привязан к ней, и в Кате души не чаял. А как он страдал, когда во время практики в Саянах она упала со скалы и сломала себе ногу. В те дни на флоте проходили большие учения, и ему, командиру соединения, надо было все время находиться в море. И все же обратился к командующему флотом с просьбой разрешить слетать в Ленинград, где Катя лежала в гипсе...

До утра Савчук так и не уснул.