Аналогичный мир - 4 (СИ)

Зубачева Татьяна Николаевна

Мысли были спокойными, уверенными и неспешными. Автобус тем временем заполнился, и теперь за окном плыли белые поля и заснеженные деревья. Белёсым, как будто и его присыпало снегом, было и небо. «А насколько лучше алабамской слякоти!» — весело подумал Эркин. Нет, как здорово, что они уехали именно сюда, что вообще уехали из Алабамы, из Империи, будь она трижды и четырежды проклята...

 

ТЕТРАДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

В дождь хорошо спится. У придумавшего этот афоризм явно ничего ни сломано, ни прострелено не было. Громовой Камень усмехнулся и осторожно потянулся под одеялом. Нет, вроде отпустило. В комнате приятный полумрак. Проверяя себя, он высунул из-под одеяла руку и взял со стула у изголовья часы. Да, только шесть, можно ещё поспать, но не хочется. Он ещё раз потянулся и откинул одеяло. Да, боль вполне терпима.

Громовой Камень встал и подошёл к окну, отодвинул штору. Солнце уже взошло и молодая листва казалась золотистой. Похоже, день будет ясный. Уже легче. Ну что, спать не хочется, значит, будем потихоньку приводить себя в порядок. Спешить некуда. Занятия начинаются в девять, на месте надо быть за пятнадцать минут до начала.

Умыться, побриться, одеться… Завтрак с половины восьмого. Обед после трёх, вечерний чай, он же ужин в девять. Тихий семейный пансион. Правда, двадцать рублей в неделю, но и условия, скажем так, весьма приличные. Даже ванная есть. Еда, уборка, стирка, тихие интеллигентные соседи… Чего ещё хотеть?

Громовой Камень оглядел себя в зеркале. Вполне и даже очень, как говаривал тот танкист в госпитале, справившись со своей щетиной между рубками и ожогами. Громовой Камень собрал свой прибор, повесил полотенце и вышел из ванной. Обычно в это время он уже встречался со своими соседями, но сегодня суббота, и те, видимо, решили поспать подольше. Вполне естественно и законно, это вот ему не спится. И до восьми ещё уйма времени.

У себя в комнате он сам убрал постель и огляделся, как в первый раз. Кровать, комод, шкаф, стол у окна и три стула. Всё как у всех. А вот этажерку для книг и тетрадей ему поставили, узнав, что он учитель. Громовой Камень улыбнулся, вспомнив, как он пришёл сюда впервые…

…Адрес ему дали в городской Управе, где он, уже оформившись в отделе образования, зашёл в квартирное бюро.

— А с жильём, — полуседая женщина в очках смотрела на него с лёгкой настороженностью, но в то же время достаточно доброжелательно, — вам ведь, наверное, лучше с пансионом, чтобы без хозяйственных хлопот. Вы… вы ведь один?

— Да, — кивнул он.

— Ну, тогда зайдите к Егоровой. У Капитолины Алексеевны очень приличный пансион, и сейчас есть как раз свободная комната…

…Пансион, зарегистрированный в Управе, это уже какая-то гарантия. Конечно, можно было бы устроиться и в Старом городе, и намного дешевле, но ходить на работу через пути ему неудобно, и условия там не те, и учителю надо держать марку. А здесь единственное неудобство — лестница, но он уже приспособился и ходит что вверх, что вниз медленно, но без палки. Отнеслись к нему настороженно, но форма с медалями и то, что он пришёл из бюро…

…Капитолина Алексеевна ещ1 раз оглядела его и повела показывать комнату. Условия, оплата понедельно, стирка личных вещей, женщин не водить, дополнительные услуги… обговорили всякие житейские мелочи и нюансы, и он пошё1л на вокзал за вещами. Её настороженность не удивила и не обидела. Он уже привык, что от индейцев ждут… скажем так, необычного. Недоверие, вызванное непониманием, что в свою очередь обусловлено незнанием. Он сам понял это в армии, когда услышал удивлённое:

— Слушай, ты ж нормальный парень.

И потом, другими словами, но это же, и не раз. И о себе, и о других. И это его вторая, а, может, и первая задача. Сделать свой народ понятным. И не дети «асфальтовых», а все дети, всех цветов — его ученики. И в первый день в пансионе он вышел к обеду в форме, с наградами, и называл себя по-русски. Чтоб понимали…

…- Громовой Камень? — переспросил назвавшийся Алексеем инженер с завода. — А как-нибудь покороче можно?

Он улыбнулся. Манера русских сокращать любое имя до двухсложного, чтобы не больше четырёх, ну, пяти букв, была ему известна ещё по школе, и он знал, как к ней приспособиться.

— В роте меня Гришей звали.

И внёсшая в этот момент в столовую поднос с большой фарфоровой супницей пожилая женщина в белом фартуке и кружевной косынке — потом он узнал, что её зовут Ефимовной, и она хоть и прислуга, но слово её значит очень много — удовлетворённо кивнула…

…Так он стал здесь Гришей и, приходя из города, переодевается, как все. У них спортивные костюмы, домашние куртки и брюки, а у него леггинсы и лёгкая, без бахромы и вышивки кожаная рубашка, и по дому ходит не в тапочках, а в мокасинах без шнуровки с мягкой подошвой. И ничего, привыкли.

Но сейчас он сразу после завтрака пойдёт на работу. Туда в форме. С детьми форма удачно сработала, мальчишки сразу стали расспрашивать, мгновенно возник контакт. И со взрослыми форма ему всегда помогала. И… и больше ему надеть нечего. В племенном — рано, а на «учительскую» форму — костюм-тройку — он ещё не заработал.

Но все эти мысли, воспоминания и соображения не мешали ему наводить порядок, разбирать тетради, проверить планы для занятий на следующую неделю, ещё раз перечитать сегодняшний конспект.

Ну вот, уже семь. Ещё час впереди, а он, можно считать, готов. Заливаются птицы, в открытую форточку тянет запахом листвы и земли. Громовой Камень отодвинул тетради и взял книгу. «Мифы древних славян». Смешно, но он — первый читатель, формуляр был чист. Почитаем, подумаем, найдём точки соприкосновения, переклички…

И как всегда. Начал читать и зачитался. Случайно поглядев на часы, Громовой камень вскочил на ноги. Восемь! Пора. Он быстро переоделся, убрал леггинсы, рубашку и мокасины в шкаф. Бельё, брюки, намотал портянки и натянул сапоги. Начистил он их с вечера, аж блестят. Как и медали, и поясная пряжка. Надел гимнастёрку, подпоясался, по-уставному расправив и распределив складки. Пригладил, глядя в зеркало на комоде, волосы. Ну вот, пора вниз. Он взял нужную тетрадь, ещё раз оглядел комнату и вышел, мягко прихлопнув за собой дверь.

В столовой кипит самовар, в плетёной корзинке под белым вышитым полотенцем горячие калачи. Капитолина Алексеевна приветливо улыбнулась ему.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Капитолина Алексеевна.

Он сел на своё место. Капитолина Алексеевна положила ему на тарелку кашу, налила из самовара чаю.

— Берите масло, Гриша.

— Спасибо.

Он ел быстро, но без спешки, и Капитолина Алексеевна, любившая, когда едят с аппетитом, с удовольствием наблюдала за ним.

— Вы сегодня работаете?

— Да, у меня утренние занятия.

Но, говоря это, Громовой Камень чувствовал себя обманщиком. Ещё неизвестно: будут ли у него занятия, придут ли к нему ученики. Ну, ничего страшного, он тогда пойдёт на занятия к малышам, просто посмотрит, как работают другие, поучится…

— Доброе утро, — поздоровался, входя в столовую, долговязый белобрысый мужчина.

— Доброе утро, — ответил Громовой камень.

— Доброе утро, Гуго, — улыбнулась вошедшему Капитолина Алексеевна. — Ваш кофе.

— Спасибо.

Гуго сел напротив Громового камня.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, вам того же, — улыбнулся Громовой камень.

Четверо остальных жильцов вошли в столовую, когда Громовой Камень уже допил чай и встал. Быстрый обмен приветствиями, и он вышел в прихожую. На общей вешалке среди плащей и курток его шинель. Но сегодня тепло, можно в оной гимнастёрке. А вот без палки ему не обойтись.

— Доброго утра. Чего так рано, Гриша?

— Доброе утро, Ефимовна, — улыбнулся ромовой камень. — На работу пора.

— Ну, удачи тебе, — серьёзно пожелала Ефимовна, закрывая за ним дверь.

Умение Ефимовны всюду успевать и не спешить, готовить на всех, убирать, провожать и встречать — не удивляло Громового камня. Он видел таких женщин в стойбищах. Те тоже успевали всё, хотя никто не видел их спешащими или суетящимися.

Улицы пустынны. Ну да, сегодня суббота, выходной, все отсыпаются. Но ближе к Культурному Центру стало оживлённее.

Громовой Камень поднялся по удобным пологим ступеням, в прохладном, пахнущем свежевымытыми полами, вестибюле поздоровался с маленькой всегда весёлой Валерией Иннокентьевной.

— Доброе утро.

— И вам доброе утро. Какая погода чудесная!

— Да, — улыбнулся Громовой Камень.

Вместе они поднялись в преподавательскую. Валерия Иннокентьевна весело трещала сразу обо всём. Громовой камень улыбался и кивал, даже не пытаясь вставить хоть слово. В преподавательской было пусто и тихо. Громовой Камень взял ключ от кабинета и пошёл готовиться к уроку.

Он вошёл в класс и сел за учительский стол, положил перед собой тетрадь. На часах без десяти девять — он сверил свои часы с настенными в преподавательской — и издалека уже слышны детские голоса. Ему остаётся сидеть и ждать. Может быть кто-то придёт.

По субботам из-за Алискиных занятий вставали по будильнику, и Алису приходилось будить.

— Алиса, вставай, — Женя уже начинала сердиться. — Так в воскресенье ни свет ни заря вскакиваешь, а когда надо, так не добудишься.

— Ну ма-ам, ну, я только сон досмотрю, — канючила, жмурясь, Алиса.

И тут же подскочила от громкого — на всю квартиру — голоса Андрея.

— Пусть спит, все конфеты мои будут!

— Андрюха — жадина!

Алиса в ночной рубашке вылетела в прихожую, но тут же была схвачена Андреем и кинута обратно.

— А ты же спишь, ну, и спи себе дальше.

Андрей попытался засунуть её обратно под одеяло, Алиса его немного побила подушкой, пока Женя, отсмеявшись, не разогнала их.

И за завтраком Андрей хитро посматривал на Алису. Та настороженно следила за ним и, когда Женя поставила на стол вазочку с конфетами к чаю, быстро заявила:

— А что во сне съела, то не считается!

— Ты смотри, догадалась, — с искренним разочарованием сказал Андрей.

— Ну, так ты ж не умнее, — спокойно, смеясь только глазами, заметил Эркин.

— Ну, братик, — Андрей показал ему оттопыренный большой палец, — ну, спасибо.

— Кушай на здоровье, — уже открыто рассмеялся Эркин.

— Всё, — Женя вытерла выступившие от смеха слёзы и встала. — Собирайтесь, а то опоздаете.

— Да не приведи господи, — вскочил с преувеличенным страхом Андрей. — Алиска, живо!

— А ты не командовай, — с достоинством ответила Алиса, выходя из кухни.

— Алиса! — остановила её Женя. — Как надо правильно?

— Не командуй, — поправилась Алиса.

Когда Эркин, Андрей и Алиса ушли, в квартире стало так пусто и тихо… Женя даже вздохнула.

Как всегда, выйдя на улицу, они — все трое — обернулись и помахали Жене. И Женя помахала им с лоджии.

Алиса шла между Эркином и Андреем, крепко держась за их руки. Когда им встречалась оставшаяся от ночного дождя лужа, Алиса тянула их на неё и, поджимая ноги, пролетала над ней.

И, опять же как всегда, на полдороге их нагнали Тим с Димом и Катей. Обмен приветствиями, и дети пошли впереди, а мужчины за ними. Шли молча, но молчание было если не дружеским, то доброжелательным.

Центр уже гудел и звенел от детских голосов. Приветствия, неизбежная толкотня у раздевалки. Большинство родителей, сдав на вешалку пальтишки и курточки и в последний раз сказав о хорошем поведении и старательности, торопились к выходу. Тим уже у дверей зачем-то обернулся и увидел, что Эркин и Андрей так же разделись и направились к лестнице. Чего это им там понадобилось? Сегодня же не их день.

— Эй! — не выдержал он. — Вы куда?

— На занятия, куда же ещё? — с небрежной гордостью ответил Андрей.

— Какие занятия? — изумился Тим. — Сегодня же суббота. Ты что, дни перепутал? — он усмехнулся. — С чего бы это?

— Сегодня по шауни занятия, — с напряжённым спокойствием сказал Эркин. — Ты не видел объявления?

— Видел, — пожал плечами Тим. — Ну и что? На хрена дикарство это? — перешёл он на английский.

И осёкся, увидев неожиданно жёсткие глаза Андрей и отяжелевшее лицо Эркина.

Сглотнув и явно пересилив себя, Эркин тоже по-английски сказал:

— Не нужно — не ходи.

— Знания, понимаешь, — елейно заговорил Андрей, — это такая штука, что не всякому доступны. Тут думать надо, мозги иметь. Так что, ты иди себе, гуляй.

— Заткнись, — тихо сказал Тим.

— И то верно, — кивнул Андрей, — это время впустую терять.

— Пошли, — решительно сказал Эркин. — Опоздаем.

Они повернулись и стали подниматься по лестнице. Тим, прицельно сощурившись, посмотрел им вслед и пошёл к раздевалке. Нет, он не хуже, не может быть хуже. Чтоб этот поганец знал, а он нет… Не будет такого.

Эркин и Андрей поднялись на свой этаж.

— Написано было в классе «А», — разжал губы Эркин.

— Туда и идём, — кивнул Андрей.

О Тиме они не говорили и, когда он их догнал, словно не заметили этого.

Задребезжал звонок. Со звонком Андрей открыл дверь, и они вошли.

За учительским столом сидел смуглый черноволосый парень — вряд ли старше их — в военной форме, без погон, но с медалями и смотрел на них.

— Здравствуйте, — улыбнулся Андрей. — Мы на занятия пришли. По объявлению.

— Здравствуйте, — улыбнулся и парень. — Проходите, садитесь.

С жадным любопытством Громовой Камень разглядывал усаживающихся перед ним парней. Как специально подобраны: индеец, белый и негр. Ну вот, самого страшного — что никто не придёт — не случилось. Теперь отступать нельзя.

— Меня зовут.

Начал он по-русски: всё-таки двое из троих точно не знают языка, но, когда назвал себя на шауни, то недоумевающие взгляды были у всех троих, а повторил своё имя в русском переводе и сразу понимающие кивки, интересно, это что же, парень настолько «заасфальтирован», что элементарно ничего не помнит, это ж во сколько уехал с равнины, если ребёнком увезли, то хоть от родителей хоть что-то мог узнать и запомнить. Ладно, значит пока и продолжим по-русски.

— А как зовут вас?

Громовой Камень смотрел на негра, и тот ответил первым.

— Тимофей Чернов.

— Андрей Мороз, — тряхнул светлой шевелюрой сам ый молодой из троицы.

— Эркин Мороз, — назвался индеец.

Громовой Камень даже не успел удивиться совпадению фамилий, так его удивило имя.

— Эркин? Ты из какого племени? Не шеванез?

Вот оно! То, чего Эркин опасался с самого начала. Он опустил ресницы и очень спокойно ответил:

— Я не знаю своего племени.

Громовой Камень почувствовал, что уточнять не следует, и просто кивнул. Хотя про себя решил, что надо будет напрячь память, пошуровать в записях о племенах, что-то там не просто с этим. Но пока… ладно, оставим.

Андрей покосился на Эркина и спросил:

— А какие ещё есть племена? Ну, шеванезы, а ещё?

— Уг, — кивнул Громовой Камень и повторил по-русски: — Хорошо.

Он думал начать с другого, но так тоже неплохо. Шеванезы и другие племена. От которых остались только названия, слова с давно потерянным смыслом, обрывки легенд…

— Хау, — закончил он рассказ и тут же перевёл: — Я сказал.

Неуверенные кивки. И снова Андрей взял разговор на себя.

— Это… в конце говорят?

— Да, — Громовой камень улыбнулся. — Можно и в начале. А что-нибудь на шауни вы знаете?

— Нет, — твёрдо ответил Тим.

— Нет, — качнул головой Эркин.

— Уже два слова, — лукаво улыбнулся Андрей. — Уг и хау.

— Молодец, — рассмеялся Громовой Камень.

— Это и я запомнил, — недовольно сказал Тим.

Эркин кивнул и очень старательно выговорил:

— Уг, хау, — и по-русски: — Хорошо. Я сказал.

— Правильно, — кивнул Громовой Камень.

Да, так он и думал. Самое расхожее. Поздороваться, поблагодарить, попрощаться. Что это? Это — человек. Это — рука, это — лицо… нет, это — голова, а лицо — …

Они повторяли за ним, старательно копируя его голос, тут же переводя на русский. Игра? Да, игровая по сути методика, но эти трое взрослых людей играют с детской искренностью и увлечением. Громовой Камень стал уже опасаться, не слишком ли много лексики для первого раза, когда Эркин, посмотрев на часы, охнул:

— Ой, пора уже.

Андрей посмотрел на часы над дверью и присвистнул:

— Ого!

А Эркин, извиняясь, улыбнулся и объяснил:

— У меня дочка здесь, на занятиях.

— И у меня двое, — кивнул с улыбкой Тим и встал. — Большое спасибо…

И прежде чем он успел назвать его имя, Громовой Камень перебил его, вставая.

— Я — кутойс, учитель.

Эркин улыбнулся и тоже встал.

— Да, Алиса говорила мне. — и тщательно выговорил на шауни: — Спасибо, кутойс.

— Спасибо, кутойс, — повторил за ним, также вставая, Андрей.

Прощание на шауни, уговор о встрече в следующую субботу по-русски и окончательное прощание.

Оставшись один, Громовой камень медленно подошёл к окну. Ну вот, три часа как пять минут. Его первый урок. У негра русское имя. У Эркина здесь дочка, да, сегодня как раз дошкольники занимаются, но… с дошкольниками занятие уже было, ни индианки, ни даже метиски не было, это точно, сразу бы обратил внимание…

Окно выходило на площадь перед Центром, и Громовой Камень видел, как расходились дети с родителями. Интересно. Вон Чернов ведёт за руки мальчика и девочку, их он видел, да, Дима и Катя, но мальчик сам себя называл Димом, что для русского языка не характерно. Ага, а вот и Эркин, с ним Андрей, да, интересно, они — однофамильцы, или… пока это неважно. Эркин с девочкой, совсем белой, так это его дочь?! Что ж, в жизни всё бывает. Да, он ещё когда слышал, что у репатриантов приёмышей больше, чем родных.

Когда площадь опустела, Громовой Камень оттолкнулся от подоконника, взял со стола свою, так и не понадобившуюся тетрадь и пошёл к двери, едва не забыв на радостях палку.

На улице Андрей весело сказал:

— Ну, вы домой, а я по магазинам.

— А мы с тобой! — заявила Алиса, крепче вцепляясь в руку Андрея.

Но Эркин покачал головой, и она нехотя разжала пальцы.

Андрей озорно улыбнулся.

— Ничего, племяшка, мы ещё чего-нибудь придумаем.

— Иди уж, — рассмеялся Эркин. — К обеду тебя не ждать?

— Как управлюсь, — на мгновение стал серьёзным Андрей и тут же рассмеялся. — Я своё всегда возьму.

Он быстро ушёл к торговым Рядам, а Эркин с Алисой неспешно поли домой. Алиса рассказывала о занятиях, подпрыгивала на ходу и кружилась, будто ей было мало тех танцев.

— Не напрыгалась? — так и спросил Эркин.

— Не-а, — весело ответила Алиса. — Эрик, а можно я буду балериной?

— Балериной? — переспросил Эркин, удивлённый новым словом.

— Ну да, они всегда танцуют, и я так буду. Можно?

— Не знаю, — честно ответил Эркин. — Спросим маму.

— Ладно, — вздохнула Алиса.

Что мама разрешит, она особо не рассчитывала, а вот если попробовать другое…

— Эрик, а давай чего-нибудь вкусненького купим.

— Давай, — согласился Эркин к её полному удовольствию.

И они свернули в проулок, где была маленькая, но уж очень «вкусная» кондитерская. Там они купили печенья — рассыпчатого, цветочками с сердцевиной из варенья и смешным названием «курабье», даже непонятно, на каком это языке — и не спеша пошли домой.

Яркая листва, блестящее, промытое ночным дождём небо, весёлый шум выходного дня. Эркин словно заново удивлялся, как же всё хорошо. А о письме, что вот-вот придёт и заберёт Андрея, он и не думал. Конечно, он выучит шауни, не сложнее русского, а то в самом деле, что он за индеец? Двух слов связать не может. А вот выучит, узнает всё, и хрен его тогда ткнёшь или заденешь.

— Эрик, а завтра в кино пойдём?

— Отчего ж нет? — улыбнулся Эркин. — Пойдём.

Алиса удовлетворённо кивнула. Против кино мама ничего не скажет.

Дома их встретили весёлая Женя и умопомрачительные запахи.

— Андрей за покупками пошёл, — сказал Эркин, вручая Жене коробочку с печеньем.

— Хорошо, мы его подождём, как думаешь?

Эркин неуверенно пожал плечами.

— Ну… час, я думаю, так?

— Хорошо, — Женя поцеловала его в щёку.

Эркин выложил в комнате Алисы её вещи, чтобы она с Женей разобрала и разложила всё по местам, и пошёл в дальнюю комнату.

Наверное, для шауни тоже нужна тетрадь. Правда, этот… кутойс им ничего не сказал, но он же и сам соображает, не первый день в школе, а шауни — такой же язык, как русский или английский. Эркин сел за стол и достал чистую тетрадку. Ручка… в ящике. Тщательно, проговаривая полушёпотом, он записал в тетрадь узнанные сегодня слова, как в словаре: слово и рядом перевод на русский. Записав, перечитал, недовольно морщась: почему-то получилось не так. Он не мог понять что именно, но похоже одни слова он написал правильно, а другие — нет, а где ошибка — непонятно. Всё ещё хмурясь, Эркин сунул тетрадь в стол, в «свою», тумбу.

Уходить из этой комнаты ему не хотелось. Он постоял у стола, у окна и нерешительно, будто ожидая окрика, подошёл к шкафу, открыл створку с книжными полками. Вот учебники, а это две книги Андрей взял в библиотеке, а здесь их книги, собственные, томик Шекспира, вот… он вытащил увесистый том «Энциклопедического словаря» и вернулся с ним к столу.

Здесь тоже было много непонятных слов, но зато и картинок много. Эркин листал наугад, рассматривал картинки, фотографии, читал подписи. Прибежала Алиса, постояла рядом и убежала. Заглянула Женя. Он почувствовал её взгляд и обернулся.

— Читай-читай, — улыбнулась Женя и ушла.

И Эркин перелистнул сразу несколько страниц, шёпотом прочитал: «Животный мир Африки (Южного материка)», — и стал разбираться в подписях под большой, во весь лист, картинкой.

За этим занятием его и застал Андрей. Эркин даже вздрогнул, когда ладонь Андрея легла на его плечо.

— Интересно?

— Да, — Эркин быстро вскинул на него глаза. — Как сходил?

— Лучше некуда, — улыбнулся Андрей. — И деньги потратил, и людей посмотрел, и себя показал. Со всем управился. Жратвы мне оставили?

— Мы не садились ещё.

Эркин легко встал, закрыл книгу и погладил обложку.

— Здоровская книга.

— Н-ну! — польщённо выдохнул Андрей.

В комнату влетела Алиса.

— Эрик, Андрюха! Мама обедать зовёт.

— Идём, — улыбнулся Эркин.

Алиса ловко увернулась от попытавшегося схватить её Андрея и спряталась за Эркина.

— Ла-адно, — протянул Андрей. — После обеда поймаю.

— А после обеда спать положено, вот! — отпарировала Алиса.

Но до ванной она — на всякий случай — шла, держась за руку Эркина.

Наконец сели за стол, и Женя разложила по тарелкам салат, как всегда любуясь накрытым столом и едоками. Андрей сказал, что купил себе куртку с подстёжкой и сапоги с вкладышами.

— И правильно, — кивнула Женя. — Алиса, доедай. А то твоя ветровка для лета.

— А сейчас что? — поинтересовался Андрей, придвигая к себе тарелку с супом. — О, картофельный? Обож-жаю картофельный суп.

— Сейчас ещё весна, — Женя оглядела стол: не нужно ли кому чего. — Мне говорили, что даже в июне могут быть заморозки.

— Заманчивая перспектива, — хмыкнул Андрей.

— А ещё что было? — спросил Эркин.

— Ну-у, — улыбка Андрея стала лукавой. — Ну… словом, я сегодня в гости иду.

— Мам, а что я надену? — сразу спросила Алиса.

— Э нет, — рассмеялся Андрей. — Тут я, племяшка, без тебя справлюсь.

Женя уточнила:

— Это ты Любу встретил? — и, не дожидаясь его ответа, рассмеялась. — Конечно, иди.

Рассмеялся, догадавшись, и Эркин.

— Ключи не забудь.

— Да не в жисть! — весело ответил Андрей.

Алиса обиженно надула губы, что её не берут в гости, но, выяснив, что мама и Эрик тоже остаются дома, успокоилась.

После обеда Алиса легла спать, тем более, что обед был позже обычного. Эркин, как всегда в выходной, занялся посудой. Женя, уложив Алису — дневной сон обходился без поцелуев — и плотно прикрыв ей дверь, тоже пришла на кухню и села к столу, любуясь Эркином, его ловкими уверенно-красивыми движениями. Эркин, почувствовав её взгляд, обернулся с мгновенно осветившей его лицо улыбкой.

— Хорошо, Женя, да?

— Да, — кивнула она. — А вы как позанимались?

— Отлично, — с интонацией Андрея ответил Эркин и начал перечислять узнанные слова, тут же переводя их на русский.

К его радостному удивлению Женя повторяла их за ним.

— Женя?! — ахнул Эркин, — Ты… ты хочешь знать? Это? Ну, шауни?

— Хочу, конечно, — улыбнулась Женя.

Эркин вытер руки, аккуратно повес и л полотенце и сел рядом с Женей.

— Женя, ты… ты будешь ходить с нами?

Женя на секунду задумалась и покачала головой.

— Нет, — улыбнулась его огорчению Женя. — Лучше ты будешь учить меня.

— Я?! — изумился Эркин. — Но… но, Женя, я не умею.

— Ты справишься, — Женя погладила его по плечу, и он сразу перехватил её руку и поцеловал в ладонь.

— А… а ты что делала? — неуверенно спросил он.

— А я ходила в прачечную, — стала рассказывать Женя.

Идею сдавать постельное бельё в стирку, а не мучиться с ним дома Эркин одобрил горячо и безоговорочно. Он уже давно думал, что Жене тяжело столько стирать, пытался как-то помочь, а поведение Андрея, упрямо стиравшего свои носки и трусы, только укрепляло его в мысли, что что-то не так, но он не знал, как исправить. И вот всё решилось. Женя здорово придумала.

— Здорово, Женя! Слушай, а полотенца, скатерти, салфетки…

— Конечно, Эркин. Они всё берут.

— А… а мои рубашки, Женя? Что тебе с ними мучиться?

Женя ласково взъерошила ему волосы.

— Это совсем другое, Эркин.

— Хорошо, Женя, — сразу кивнул он.

Он обнял её, привлекая к себе, но посадить к себе на колени не рискнул: они не в спальне, сюда Андрей в любую минуту может зайти.

Женя тихо засмеялась, положила голову ему на плечо. Эркин прислушался и ловко, одним плавным движением встал на ноги, поднимая Женю на руки. Женя, по-прежнему смеясь, обхватила его за шею и поджала ноги, сворачиваясь в маленький уютный комок у него на груди. Прижимая к себе Женю, Эркин быстро и бесшумно вышел из кухни, пересёк прихожую и вошёл в спальню.

С привычно изумившей Женю ловкостью он, придерживая её одной рукой, закрыл дверь на задвижку. Женя поцеловала его в щёку и спрыгнула на пол.

— Сегодня я первая.

— Ага, — радостно согласился Эркин, подставляя себя её рукам.

Женя расстегнула на нём рубашку, распахнула.

— Так? Да?

— Ага.

Привстав на цыпочки, она поцеловала его в губы, положила руки ему на плечи, сдвинула с них рубашку. Шевельнув плечами, Эркин сбросил её, накрыл своими ладонями руки Жени и прижал их к своему телу, помогая расстегнуть пряжку. Её ладонями сдвинул вниз джинсы и трусы.

Раздев его, Женя отступила на шаг.

— Какой ты красивый, Эркин.

Эркин, улыбаясь, шагнул к ней, мягко обнял за плечи, сдвигая с них халатик, и так, оглаживая, раздел Женю.

— Ты такая красивая, Женя. Лучше всех.

Он каждый раз говорил так убеждённо, что Женя слышала это, как впервые. Они стояли, обнявшись, и Эркин мягко покачивал Женю, кружил под неслышную музыку. И Женя тихо смеялась, целуя его в шею и грудь. Эркин наклонился, и их губы встретились. И, как всегда, Эркин на мгновение задохнулся, как он боли. Но боль эта была сладкой.

Они целовались долго. Эркин знал, что у них не так уж много времени: проснётся Алиса и начнёт к ним ломиться, но оторваться от губ Жени, от её тела не мог.

Постель разбирать они не стали, и Эркин уложил Женю на ковёр. Они немного покатались и побарахтались, пока Женя не потянулась, блаженно раскинув руки. Эркин лежал рядом на боку, опираясь на локоть, и любовался ею.

— Как хорошо-о! — протянула Женя.

— Ага, — кивнул Эркин. — Ты не устала?

— Не-а, — совсем как Алиса, ответила Женя. — Эркин, а сколько времени?

Проверяя себя, Эркин потянулся и взял со своей тумбочки часы — он сам не помнил, когда он их снял и положил туда.

— Скоро Алиса проснётся.

Женя снова вздохнула и потянулась. И повторила:

— Как хорошо.

Эркин тоже вздохнул, прислушался и, скатившись с кровати, быстро оделся.

— Я сейчас, Женя. Ты полежи, отдохни.

Об этом он подумал ещё за обедом, поняв, в какие гости собрался Андрей, но тогда как-то к слову не пришлось, да и Алиса тут же сидела, а при ней лучше о таком не надо, а вот сейчас, если он не ошибся, самый подходящий момент.

Эркин не ошибся. В ванной был Андрей, и задвижка открыта.

Стоя перед зеркалом в одних штанах, Андрей сосредоточенно брился и, когда Эркин вошёл, сказал, не оборачиваясь.

— Я сейчас.

— Не трепыхайся, — неожиданно для самого себя ответил Эркин по-ковбойски.

Андрей на секунду остановился, но тут же возобновил бритьё, воздержавшись от комментария.

Давай Андрею закончить, Эркин пощупал и перевесил полотенца, заглянул в ящик для грязного белья. И, услышав, как Андрей моет и собирает прибор, подошёл к нему.

— Ну-ка, покажись.

— Смотри, — улыбнулся Андрей.

Эркин достал с полочки под зеркалом свой флакон с лосьоном и протянул Андрею.

— Держи. Налей на ладонь и протри. Ну, где брил.

— Ага, — кивнул Андрей.

Флакон этот он приметил ещё в первые дни и удивился: зачем Эркину лосьон после бритья? Он же не бреется. Может, Жене зачем-то нужен? И потому не брал его.

— Хороший запах, — сказал он, завинчивая пробку.

— Подожди, — остановил его Эркин. — А теперь шею себе протри и грудь.

— Там-то зачем? — удивился Андрей.

— Кожа будет приятная, ну, на ощупь. И запах, сам сказал, хороший.

— Так… — Андрей проглотил, на всякий случай, конец фразы.

И так всё понятно. Хорошо Эркин придумал.

— Ну вот, — улыбнулся Эркин, оглядывая брата. — Хорош.

— Я всегда лучше всех, — подчёркнуто напыщенно ответил Андрей и подмигнул Эркину. — Ни одна не устоит.

Эркин рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— Иди одевайся, а то опоздаешь.

— Подождёт и радостнее встретит, — пропел Андрей и вышел из ванной.

И Эркин невольно рассмеялся ему вслед.

Ещё сонная Алиса перехватила Андрея в прихожей.

— Андрюха, играть будем?

— Завтра, — он шутливо дёрнул её за нос и ушёл в свою комнату.

— Алиса! — Женя сердито улыбнулась. — Ты долго в ночнушке бегать будешь?! Живо переодевайся.

— Ну, мам, ну так интереснее.

— Никакого интересно! — уже всерьёз рассердилась Женя.

И Алиса, надув губы, поплелась к себе.

Но за чаем не то, чтобы утешилась, а как-то забыла о своей обиде. Андрюха был таким серьёзным, не дразнил её, не подначивал. И чай пил, положив на колени полотенце. Ну, это-то понятно, это, чтобы брюки не закапать, а вот ест он зачем?

— Андрюха, ты в гости идёшь?

— Мгм, — кивнул Андрей, жуя бутерброд.

— А зачем ты тогда ешь?

— Чего? — едва не поперхнулся Андрей.

Женя и Эркин тоже удивлённо смотрели на Алису, и она стала объяснять.

— Ну, в гости голодным надо ходить. Чтоб больше влезло. В гостях всегда вкусное дают, а ты сытый и есть не можешь. Это же обидно.

Андрей хохотал взахлёб, до слёз. Заливалась смехом Женя. Смеялся Эркин. Алиса оглядела их и тоже засмеялась.

— Ну, племяшка, — Андрей отсмеялся, залпом допил свою чашку и встал. — Ну, спасибо, в следующий раз обязательно.

— Это когда? — сразу спросила Алиса, решив напроситься в компанию.

— Это когда я к тебе в гости на конфеты приду, — ответил Андрей, выходя из кухни.

— Фигушки! — завопила Алиса, срываясь с места.

Отсмеявшись, Эркин и Женя вышли в прихожую, где Андрей уже застёгивал свою новенькую зелёную и блестящую, как молодая листва, куртку.

— Правильно, Андрюша, — кивнула Женя. — Отличная куртка.

— У меня всё отличное, и я сам отличный. Верно, племяшка?

Алиса настороженно кивнула: мало ли что Андрюха с неё слупит за согласие, но ведь и спорить не с чем. Но вот ещё что надо уточнить, а то он, похоже, забыл.

— А какой ты подарок купишь? В гости с подарком ходят.

— А я сам по себе подарок!

Андрей шутливо ущипнул её за нос и, прощально взмахнув рукой, вышел.

— Так, — прервала возникшую тишину Алиса. — Андрюха ушёл, кто со мной инрать будет?

— Ты сама, — тут же ответила женя.

— Да?! — возмутилась Алиса. — И в будни сама, и в выходной сама?! Это нечестно!

Эркин улыбнулся.

— Идём.

Играть с Алисой ему было не то приятно, а… интересно. Ещё с тех самых первых дней, когда Алиса притаскивала к нему, больному, на кровать своих кукол и учила его играть в «гости», а потом в «ласточкин хвостик».

Сегодня они играли в мозаику. Делали большой красивый венок — самую сложную картинку. А потом к ним пришла Женя, и они играли все вместе. А когда закончили, за окном уже были сумерки.

Женя посмотрела, как Эркин укладывает в коробку оставшиеся без дела частички мозаики, и улыбнулась:

— А если мы сейчас пойдём прогуляться?

— Ура-а! — завопила Алиса, кидаясь в прихожую, чтобы быстренько одеться, пока мама не передумала.

Эркин быстро переобулся, и, когда Женя, надев туфли, выпрямилась, он уже держал передней плащ. Женя церемонно кивнула и позволила себя одеть. Эркин надел куртку, не джинсовую, а непромокаемую зелёную, как у Андрея, но чуть темнее. Женя поправила Алисе беретик и воротник пальто, и они вышли в коридор. Эркин запер дверь и спрятал ключи в карман.

На улице пахло влажно землёй и вечерней, хотя солнце ещё не село, свежестью, в овраге шумел ручей. В роще было уже совсем сумеречно, и потому гулять пошли вдоль оврага по своей стороне. Алиса, приплясывая и подпрыгивая, бежала впереди, а взрослые шли за ней. Эркин вёл Женю под руку, и она время от времени нарочно спотыкалась, чтобы снова и снова ощутить, как мгновенно напрягается, становится твёрдой и надёжной его мягкая ласковая рука.

— А давайте в салки играть! — налетела на них Алиса. — Чур-чура, вожу не я!

И они играли в салки, и Эрик долго не мог её осалить, а потом поймал и подкидывал высоко-высоко, до самого неба, а потом они с мамой ловили Эрика, а он увёртливый…

За игрой они дошли до конца оврага, постояли на берегу речки, куда впадал ручей, и медленно пошли обратно, и уже не сумерки, а вечер, и роща за оврагом совсем тёмная. Алиса — на всякий случай — взяла Эркина за руку.

— Эрик, а здесь волки есть?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Наверное нет. Волки в городе не живут.

— Да-а, а вон лес, — Алиса показала на тихо шумящую под ветром громаду за оврагом.

— Это не лес, а роща, — улыбнулась Женя. — И вон уже наш дом. Видишь, как окна светятся?

— Ага, — разочарованно кивнула Алиса.

Она только собралась немного побояться, чтобы Эрик взял её на руки, а мама всё испортила. Правда, Эрик её ещё немного на кулаке покатал, что тоже совсем не плохо.

Дома Женя даже не стала особо готовить, поужинали бутербродами, и Алиса отправилась спать.

Поцеловав её на ночь, Эркин немного постоял над ней, слушая её дыхание, всей кожей ощущая и впитывая тишину и покой. Он не завидовал Алисе, что у неё есть то, чем так жестоко — он всегда это и чувствовал, и понимал — обделили его. Глупо завидовать. Он родился в питомнике, родился красивым, и это определило всю его жизнь. До того дня, когда он встретил Женю. Теперь, после той книжки, что ему в Джексонвилле прочитала Женя, он знал, что и питомник, и красота его были так и задуманы, что его судьбу спальника определили ему ещё до рождения. И ничего изменить нельзя, что было — то было. Но жизнь Алисы определяет он. Да, вместе с Женей, но он.

Вернувшись на кухню, он прислушался к шуму в ванной. Значит, Женя в душе, ладно, ванну он её в другой раз сделает. Эркин улыбнулся. Хоть Женя и старалась мыться без него, но пару раз он под каким-нибудь предлогом проникал в ванную и… словом, было шумно и весело. А пока… Да, он же газету вчерашнюю так и не прочитал.

Он вышел в прихожую, нашёл на подзеркальнике вешалки газету погасил свет и вернулся на кухню. Сел к столу. Знакомые уже названия, имена, опять статья о больнице. Город растёт, нужна настоящая больница… Весной выборы в городскую Управу, в выборах участвуют все прожившие в городе не менее года на день выборов… Это… это значит, что им с Женей придётся выбирать. А Андрею? Андрей приехал четвёртого мая — он точно помнит, а выборы когда? Он стал снова перечитывать статью.

За этим занятием его и застала Женя.

— Что-то интересное, Эркин?

— Да, — вздрогнул он. — Вот, Женя, посмотри.

Женя наклонилась, опираясь на его плечо, так, что их головы соприкоснулись и Эркин ощутил запах её волос и кожи. Он даже на секунду соображать перестал, задохнувшись в этом облаке.

— Да, Эркин, правильно, — удивлённо сказала Женя. — Будем выбирать. Как интересно.

— А Андрей? Я не нашёл, когда выборы. Здесь вот: просто весной.

— Ну, — засмеялась Женя, — целый год впереди, ещё узнаем.

— Да, — сразу согласился Эркин и встал, обнимая Женю. — Какая ты… пушистая.

Женя засмеялась и поцеловала его в щёку.

— Иди, мойся, я подожду.

— Ага, — радостно выдохнул Эрки н.

Женя ещё раз поцеловала его и отпустила.

— Я буду в спальне.

— Понял!

Когда он выбежал из кухни, Женя сложила газету и убрала её к прочитанным. Солидная уже стопка накопилась, нужно подумать, куда их девать. Она ещё раз оглядела кухню, выключила свет и пошла в спальню.

Эркин быстро вымылся, тянуться не стал: Женя ждёт — вытерся и взял флакон с лосьоном. Ого! Опять на донышке, ладно, в понедельник ему во вторую, с утра сходит и купит. Он протёр лицо, шею, грудь и плечи. А что если заодно и кремы посмотреть? Ладно, всё потом. Он завинтил пробку и поставил флакон на место, обтёр слегка влажные ладони о живот и бёдра. Придирчиво оглядел себя в зеркало и надел халат.

В квартире тихо и темно, только под дверью спальни узкая светящаяся полоска. Эркин замедлил шаг и осторожно открыл дверь, шагнул вперёд.

— Ага-а! — Женя сзади обхватила его за шею. — Попался?!

— Попался! — воодушевлённо согласился Эркин, ловко падая на кровать и увлекая в падении за собой Женю.

— А-ах! Так кто попался? Эркин?

— Взаимно.

Эркин, обхватив Женю под халатом, перекатился по кровати.

— Ах так?

— Ага, так!

— Вот я тебя сейчас, — смеялась Женя, тиская и тузя хохочущего Эркина.

В этой возне они сняли и сбросила на пол халаты, скомкали ковёр, но не заметили этого.

— Ох, Женя…

Эркин лежал навзничь, раскинув руки, а Женя сидела рядом, поджав под себя ноги, и гладила его по груди, обводя пальцем плиты грудных мышц.

— Что, Эркин?

— Я вот что подумал, — он озорно прищурил глаза и перешёл на английский. — Ты давно не каталась на лошадке.

— И ты хочешь пригласить меня на верховую прогулку, — подхватила тоже по-английски Женя. — Премного признательна, сэр, не смею отказываться.

— Своим согласием вы оказываете мне честь, миледи, — Эркин протянул ей руку.

Женя церемонно опёрлась на неё, и Эркин помог ей встать над ним, тут же напряг мышцы и выгнулся, упираясь в кровать плечами и ступнями.

— Прошу, мэм.

Мягким рывком он посадил Женю на себя, войдя точным уверенным ударом. Женя радостно ахнула. Эркин, придерживая руками бёдра Жени, опустился на кровать, согнул ноги в коленях, увеличивая упор.

— Женя, ты на мои ноги обопрись, ага, так, тебе удобно? И поехали, — и опять по-английски: — Шагом-шагом, рысью-рысью, и в галоп… шагом-шагом, рысью-рысью, и в галоп… в галоп…

Смеясь, Женя перехватила его руки.

— И в галоп… ой, Эркин…

Она легко, с радостно изумившей Эркина ловкостью, и сама подпрыгивала на нём, ловила его удары встречными толчками. И чёрно-красная волна всё ближе подступала к нему, покачивала и подбрасывала его, выгибая тело дугой. Эркин уже не боялся волны, не боялся, что потеряет в ней Женю, её руки, её дыхание рядом, она смеётся, ей нравится… Волна подбросила его, выгибая на полную арку, и захлестнула…

— Женя!

— Эркин, я здесь, Эркин…

— Я здесь, Женя!

Женя почти упала на него, билась, выгибаясь в его руках. Эркин обхватил её, прижал к себе, теперь они вместе, волна несёт их обоих, вдвоём…

Когда Эркин отдышался, Женя спала рядом с ним, по-прежнему обнимая его. Эркин глубоко вздохнул, переводя дыхание, и осторожно высвободился из объятий Жени. Она вздохнула, потянулась, не открывая глаз, и снова свернулась клубочком. Эркин мягко, осторожно поглаживая Женю, вытащил из-под неё ковёр, одеяло, уложил и укрыл. Быстро сложил и бросил на пуф ковёр, подобрал с пола и положил на обычное место их халаты, погасил лампу и уже в темноте обошёл кровать и лёг под одеяло со своей стороны, вытянулся рядом с Женей.

— Эркин, ты? — ладонь Жени легла на его грудь.

— Ага, я, — ответил он протяжным выдохом.

— Спи, милый, — поцеловала его в щёку Женя.

— Ага, — согласился Эркин, прижимая её ладонь к себе.

— Замечательная была поездка, — вдруг шепнула ему на ухо Женя.

— Да? — сразу проснулся Эркин. — Тебе понравилось?

— Конечно, — засмеялась Женя. — А сколько миль мы проскакали?

— Ну-у? — к такому вопросу Эркин был не готов, но нашёлся. — Главное, что мы куда надо приехали.

Женя рассмеялась и поцеловала его в висок. Эркин повернулся набок, лицом к Жене, осторожно погладил её по голове, зарывшись пальцами в её волосы. В спальне темно, но он убеждённо сказал:

— Какая ты красивая, женя.

— Ты же меня не видишь, — притворно удивилась Женя.

— Я… тебя… чувствую, — с расстановкой между поцелуями ответил Эркин.

— А я тебя.

Женя, вытянувшись всем телом, прижалась к нему, обняла.

— Эркин, ведь это ты, Эркин?

— Да, я, — сразу, даже не удивившись её вопросу, ответил Эркин. — Я здесь, женя, весь.

— И я вся. Мы вместе, Эркин. Навсегда. Да?

— Да, Женя, я… я всегда буду с тобой, — Эркин сглотнул. — Будешь гнать мня, я всё равно не уйду. Я с тобой, — и повторил: — Мы вместе. Навсегда.

Они так и заснули. Обнявшись.

Солнце ещё не взошло, но небо уже посветлело. Загорье спало, даже петухи в Старом городе, прокричав своё, угомонились, а уж за путями… будто вымерли все, и только его шаги отдаются эхом на пустынных улицах.

Андрей зевнул и пошёл быстрее. Сейчас завалится и будет спать… до обеда. Нет, всё было хорошо, как и должно было быть. Всё честно, без обмана. Жениться он не хочет и не будет, а дальше… как она решит. Согласна — хорошо, не согласна? Так чаю попили и разбежались. Она согласилась. Он не первый у неё — сразу видно-понятно — и не последний. Грех — это когда обманом или насильно, а по доброму согласию и в общее удовольствие — греха нет. Так что всё у него тип-топ. А вон и «Корабль».

Величественное здание было тихим и голубоватым в предутреннем свете. За оврагом чуть слышно зашелестела и тут же стихла листва. Тишина была живой тишиной глубокого спокойного сна. Андрей мягко, без хлопка прикрыл за собой дверь и взбежал по ступенькам. Тихий, безмятежно спящий коридор. И чтобы не нарушить этой тишины, Андрей, достав ключи, зажал связку в кулаке, выставив только ключ от верхнего замка, и бесшумно открыл дверь.

Та же сонная тишина. Андрей по-прежнему бесшумно закрыл за собой дверь. Света зажигать он не стал. Быстро снял и повесил куртку, разулся и в одних носках пошёл к себе. Хорошо, что в гостиной шторы не задёрнуты, а то бы наткнулся ещё, зашумел.

Но и у себя он не стал включать свет. Быстро разделся, швыряя как попало одежду, постелил и уже было лёг, как вспомнил об Алисе. Выругавшись вполголоса, Андрей заставил себя встать, дотащиться до двери и повернуть задвижку. А к дивану он возвращался уже спящим. Лёг и, уже окончательно засыпая, успел подумать: «А письма-то нет», — но не додумал, заснув окончательно.

* * *

Как уже бывало не раз, он опять зачитался до полуночи, и теперь никак не мог проснуться, хотя безошибочное, как у любого спальника, чувство времени уже будило его. И тоже уже привычная первая мысль, которой он отгонял всё ещё повторявшиеся сны о прошлом: «Кто я? Я — Андрей Кузьмин». Андрей безнадёжно вздохнул и открыл глаза. Ну, что за паскудство: ляжешь рано — так вся гадость снится, зачитаешься до песка под веками — спишь хорошо, но утром не встанешь. Ладно, вставать так вставать. Вон уже солнце какое.

Он ещё раз вздохнул и встал. Сцепив на затылке пальцы, выгнулся, встав на арку, и выпрямился. Низкий скошенный потолок и теснота заставляли тянуться без размаха, всячески выкручиваясь вокруг самого себя. Но это было единственным и вполне терпимым неудобством. В всём остальном его новое жильё устраивало.

Маленькая, оклеенная светлыми обоями комната, у стены кровать, узкая, но по его плечам, напротив комод и шкаф на одну створку, этажерка для книг, у окна пистменный стол, а напротив окна в другом торце за двойной занавеской душ. Так что даже чтоб вымыться не надо вниз бегать. Нет, он своей комнатой очень доволен. И хозяйкой. И сам бы он ни за что так здоровско не устроился…

…Доктор Ваня остановил его в коридоре.

— С жильём устроился, Андрей?

— Нет, — растерянно ответил он. — Я ещё не думал об этом.

И совершенно неожиданный ответ.

— Отлично.

— Почему? — не удержался он.

Но доктор Ваня будто не услышал вопроса.

— Вещи твои где?

— Я их в раздевалке оставил.

И опять:

— Отлично. После смены с вещами подожди меня.

Доктор Ваня убежал по коридору, а он остался стоять дурак дураком. Нет, он понимал, что ничего плохого ему доктор Ваня не сделает, но было почему-то не по себе. Смена суматошная, тыркаешься много впустую, да ещё они прямо с поезда. Он доработал до конца и устало побрёл в их раздевалку. Там было тесно и шумно. Переодевались, менялись шкафчиками, разбирали сваленные в общей груде чемоданы, сумки и мешки.

— Я в общежитие, — дёрнул его за рукав Алик.

Он молча мотнул в ответ головой.

— Ну, как знаешь, — Алик обиженно надул губы.

Ин ещё до выезда сказали, что общежитие будет маленькое, на десять человек, не больше, а остальным придётся устраиваться самостоятельно. И, пока ехали в поезде, они решили, что в общежитие пойдут те, кто хуже знает язык и вообще… второпях уезжал.

— Андрей, — окликнул его майкл. — С нами?

— А вы куда?

— В квартирное бюро.

— Нет, — он уже убрал свой шкафчик, запер его и теперь разыскивал свой чемодан. — Меня доктор Ваня ждёт.

— Тогда ладно, — милостиво кивнул Эд.

Они что, и здесь… «присматривать» вздумали?! Вот чёртов беляк, напоследок, но нагадил. Он взял чемодан и мешок и вышел. Где же доктор Ваня? А, вон же! Доктор Ваня курил, сидя на перилах служебного крыльца и, увидев его, кивнул.

— Пошли.

— Куда? — рискнул он спросить, когда они уже вышли за ворота. — Куда мы идём, Иван Дормидонтович?

— Не идём, а едем, — улыбнулся доктор Ваня.

И он не стал ни о чём больше спрашивать. Хотя у доктора Вани с собой только большой потрёпанный портфель, но шевельнулась у него сумасшедшая мысль, и он, боясь спугнуть, а тётя Паша говорит: «сглазить», отбросил её и просто шёл рядом. Доктор Ваня рассказывал о Царьграде, где учился в университете. На остановке они сели в маленький тряский автобус, и доктор Ваня сказал кондуктору:

— Два до Ивина.

И кондуктор — немолодая женщина с уталым лицом — дала им два бумажных билета-талончика.

— Ивино, — переспросил он. — Это… город?

— Как тебе сказать, Андрей. Вроде Алабино, но, — доктор ваня улыбнулся, — немного поменьше. Пятнадцать минут отсюда на автобусе и полчаса на электричке до Царьграда.

Доехали и вправду очень быстро. Маленький — он уже понимал это — городок, от площади, на которой остановился автобус, разбегались лучами улицы. Церковь, аптека, магазин, школа — успел он заметить, идя рядом с доктором Ваней. Деревянные резные заборы, белые и сиреневые кисти…

— Иван Дормидонтович, это… — он вдруг забыл, как будет по-русски сирень. — Это lilac?

— Да, — кивнул доктор Ваня. — Это сирень. Вот и пришли.

Доктор Ваня толкнул низкую зелёную калитку и вошёл в маленький, но ухоженный садик. Он шёл следом — не из страха, а потому что дорожка узкая, и если он свои чемоданом заденет цветы… это же нехорошо будет.

— Эгей! — весело позвал доктор Ваня, поднимаясь на крыльцо веранды. — Есть тут кто? Или уже встретить некому?

— Это кто тут такой шумный? — вышла навстречу им из дома маленькая совершенно седая старушка и, ахнув, всплеснула руками. — Господи, Ваня, живой!

— Ещё какой живой! — рассмеялся доктор Ваня, сгибаясь пополам, чтобы она смогла обнять и поцеловать его. — Здравствуйте, Серафима Панкратьевна.

— Господи, Ваня! — она даже слегка отпрянула от него. — Это когда ты меня переименовал? А ну, перестань дурить.

— Перестал тётя Сима, — засмеялся доктор Ваня.

— То-то. Давай я тебя ещё поцелую. Устя, Устюшка, посмотри, кто приехал!

Веранда была маленькой, и он стоял внизу у крыльца и смотрел. Так доктор Ваня привёз его к своей родне?! Но… нет, конечно, хорошо и даже здорово, но жаль, что доктор его не предупредил, и он ничего не купило по дороге, в гости же с гостинцами положено, он знает. А тем временем на веранду вышла другая старуха, такая же худая, но высокая и вся в чёрном, и тоже стала целовать доктора Ваню, приговаривая:

— Ну и слава богу, ну и молодец.

Расцеловавшись с ней, доктор Ваня обернулся и кивнул ему:

— Поднимайся, Андрей, — и когда он поднялся по ступенькам, — Вот, Андрей Кузьмин, мой крестник, прошу любить и жаловать.

Он смущённо поклонился.

— Здравствуйте.

— Здравствуй-здравствуй, — улыбнулась ему Серафима Панкратьевна.

А та, что в чёрном — потом он узнал, что полным именем её зовут Устиньей Капитоновной — кивнула и строго сказала:

— Вещи здесь оставь. Голодные же оба небось.

— Прямо со сены, — засмеялся Доктор Ваня. — Ну, так за стол, — распорядилась Серафима Панкратьевна. — Сейчас обедать будем. Как, Устюшка, накормим молодцов?

— Конечно, накормим.

Он сообразил, что их же не ждали, значит, на них и не готовили, но сказать ничего не смог. А потом они сидели в маленькой столовой и обедали. Он помалкивал и слушал. Оказывается, Серафима Панкратьевна не родственница доктору Ване, вернее, очень дальняя родственница, он даже не понял, но запомнил, что по сводной сестре второго мужа доктор Ваня ей троюродный племянник. И доктор Ваня жил у неё, квартировал, когда учился в университете и в аспирантуре.

— Ну, так как ты устроился, ванечка?

— Отлично, тётя Сима. В Центральном военном и часы в военно-медицинской дают.

— Не демобилизовался?

— Нет, тётя Сима, — покачал головой доктор Ваня и стал серьёзным. — Работа у меня нужная, шрамы на душах разглаживать.

Серафима Панкратьевна кивнула, а Устинья Капитоновна, как раз убиравшая со стола перед чаем, вздохнула:

— Да уж, корёжит война души, а кого и вовсе ломает.

Шрамы на душах? Он задумался над этим: что же это такое, как-то отвлёкся и не сразу заметил, что говорят уже о нём.

— Тётя Сима, ему надо учиться и всерьёз, а в общежитии легко задурить.

— Да уж, — кивнула Устинья Капитоновна, стоя у стола.

— Вот я и подумал, что лучшего места не найти. Как тётя Сима?

— Конечно, Ваня, — Серафима Панкратьевна налила ему ещё чаю. — Мансарда свободна, — и улыбнулась. — Я была уверена, Ваня, что ты вернёшься, и крестнику твоему всегда и стол, и кров будет, — и ему: — Бери варенье. Это крыжовенное. Ел когда?

— Нет, — он улыбнулся. — Спасибо. Очень вкусно.

— Ну так ещё клади, и печенья бери, не стесняйся.

Он пил чай с ярко-зелёным вареньем и маленькими золотистыми кругляшами и слушал. А потом… потом он понёс свои вещи наверх, в мансарду. Комната ему сразу понравилась, он только подумал — тоже сразу — как это доктор Ваня в ней помещался? Или тогда похудее был? Вещи разбирать он не стал, просто поставил на пол чемодан, положил рядом мешок и стоял, оглядываясь по сторонам. Так… так он теперь кто? Квартирант, жилец? Доктор Ваня назвал его своим крестником, да, но… но ведь это тоже родство, значит — он только сейчас подумал об этом — значит, он и доктор Ваня что, родственники? Значит… он не додумал, потому что его позвали вниз.

— Проводи меня до автобуса, Андрей.

— Конечно, Иван Дормидонтович.

И когда они вышли на улицу, он сразу спросил:

— Иван Дормидонтович, кто я им?

Доктор Ваня улыбнулся.

— Умеешь ты вопросы задавать, Андрей. Понимаешь, одному тебе будет слишком трудно, а в общежитии тебе не дадут нормально учиться.

— Нет, Иван Дормидонтович, я не о том. Я… квартирант, да? Я не хочу жить задаром. Сколько я должен платить?

— Сто в месяц осилишь?

Он на секунду задумался, прикидывая, и кивнул.

— Да. Но…

Доктор Ваня улыбнулся.

— Со временем ты всё поймёшь, Андрей.

И тут у него вырвалось:

— Я думал, мы вместе будем жить… — и осёкся, слишком поздно сообразив, как это можно понять.

Но доктор Ваня не обиделся.

— Нет, Андрей. Тебе пора начинать самостоятельную жизнь. Я буду жить в Царьграде, — и улыбнулся. — Ничего, найдём время для философии.

Они ещё постояли на остановке, ожидая автобус. Доктор Ваня помог ему разобраться в расписании, подошёл автобус, доктор Ваня сел и уехал, помахав ему на прощание в окно рукой, а он побрёл обратно. Было уже сумеречно, не вечер, а перед вечером, из-за заборов голоса и смех… Вот так, теперь он будет здесь жить. Ему надо привыкнуть, убедить себя, что это хорошо, что он не хочет другого…

…Андрей выключил воду, аккуратно сдвинул внутренний занавес из прозрачной плёнки и перешагнул из душа на пушистый коврик, снял с крючка такое же мохнатое полотенце и стал вытираться. Сквозь цветастую наружную занавеску просвечивало, и он выключил лампу в душе. Круглый стеклянный шар на стене сразу стал из молочного серым. В цветном полумраке он вытерся, натянул трусы и, широко отдёрнув занавеску, стал убирать комнату. Застелил постель, аккуратно расправив зелёное, как молодая листва, покрывало. Вот так, а спущенный край закрывает задвинутый под кровать чемодан. Так-то у него всегда порядок, книги на этажерке, одежда в шкафу, бельё в комоде… всего, правда, по чуть-чуть, но и он же только начал своё обзаведение. Оделся он «по-воскресному». И вовремя.

— Андрюша, — позвал его снизу голос Устинье Капитоновны.

— Иду, — откликнулся он, скатываясь пор узкой поскрипывающей лестнице. — Доброе утро.

— Доброе утро, — улыбнулась Устинья Капитоновна. — Долго спишь, самовар уж когда готов был.

Говорила она строго, но улыбаясь. И Андрей улыбнулся в ответ.

И Серафима Панкратьевна улыбнулась ему и тоже сказала, что он долго спит.

— Опять, небось, до полуночи читал.

Она не спрашивала, но Андрей с улыбкой кивнул и сел за стол.

— Да, очень интересная книга.

— Ну, и слава богу.

Андрей сообразил, что опять забыл, садясь за стол, перекреститься и у себя с утра не помолился, а ведь ему Устинья Капитоновна говорила… Серафима Панкратьевна заметила и поняла его смущение.

— Ничего, Андрюша.

— Ничего, — эхом подхватила Устинья Капитоновна, ставя нса стол блюдо с пирожками. — Главное — жить по-божески, Бог всё видит, а к обедне с нами сходишь, там и замолишь грех.

Андрей молча кивнул: рот был занят горячим и необыкновенно вкусным пирожком.

— Крёстный твой тоже редко в церковь заглядывал, а человек божеский.

Божеский человек… Андрей смутно представлял смысл похвалы, но это похвала, и он снова кивнул, соглашаясь и с похвалой доктору Ване, и с предложением пойти к обедне. В церкви ему было интересно, и хор красивый, и… и не каждое же воскресенье, у него и другие дела есть, дежурства там, поездки в Царьград, ещё что-нибудь… но сегодня, конечно, пойдёт.

— Как всё вкусно, большое спасибо.

— На здоровье, Андрюша. Ещё творожку возьми.

— Спасибо, — Андрей с улыбкой покачал головой. — Я уже сыт, правда.

Его всегда, угощая, не заставляли, и сейчас Серафима Панкратьевна только и сказала:

— Ну, как сам знаешь, Андрюша. Отдохни пока. А как заблаговестят, и пойдём.

— За…? — переспросил он, запнувшись на первом же слоге.

— А как зазвонят, — объяснила Устинья Капитоновна, убирая со стола. — Благовест называется, понял?

— Д-да, — не слишком уверенно ответил Андрей.

Столько новых слов… Иногда он терялся в них. Устинья Капитоновна сейчас займётся обедом, а Серафима Кондратьевна… пойдёт в сад?

— Я… я могу помочь?

— Спасибо, Андрюша, отдыхай.

— В воскресенье грех работать, — веско подтвердила Устинья Капитоновна, накрывая стол вышитой скатертью и ставя в центр вазочку с цветами.

— А… а как же, а если дежурство?

— Ну, так это ж людям помощь, Андрюша, здесь греха нет.

Андрей кивнул, соглашаясь. Оглядев убранную столовую, Устинья Капитоновна ушла на кухню. Андрей, ещё раз поблагодарив за завтрак, поднялся к себе, в свою комнату. Да, это действительно его комната. Странно, ведь он — жилец, квартирант, а комната — его. Там, в Спрингфилде, он ни на минуту не забывал, что жильё временное, не его, а здесь… надо будет спросить парней, скажем, Эда или Майкла, как это у них. У Криса-то всё ясно: где Люся, так ему и дом, и Родина.

В углу — Андрей уже знал, что его называют «красным», но всё ещё не понимал почему — висела икона, обрамлённая вышитым полотенцем. Андрей встал перед ней и, старательно крестясь, прочитал заученную ещё с голоса тёти паши молитву: «Богородице-дево, радуйся…». Слова он понимал плохо, да и не старался понимать и делал всё это: ходил в церковь и молился, чтобы доставить удовольствие Серафиме Панкратьевне и Устинье Капитоновне. Ему нетрудно, а им приятно. Чем же заняться? Почитать? Но солнце такое, и тепло… Его неудержимо потянуло в сад. А… а ну если работать нельзя, он в беседке с книгой посидит.

Андрей перебрал книги на этажерке. Рейтера… нет, это он читает серьёзно, с выписками, проверяя себя по словарям, покупному и своему самодельному, а в сад… ага, вот это. Он вытащил томик «Занимательно о серьёзном» и пошёл вниз.

Серафима Панкратьевна сидела на веранде в плетёном кресле и перематывала шерстяную пряжу. Андрей остановился, посмотрел и нерешительно предложил:

— Я помогу…

— Спасибо, Андрюша, — Серафима Панкратьевна с улыбкой показала глазами на книгу в его руке. — В библиотеку собрался?

— Нет, я думал в беседке читать, — и уже смелее: — Давайте… давайте я буду… нитки держать.

— Это пасма называется, — кивнула Серафима Панкратьевна. — Ты аккуратненько, чтоб не спутать, сними, ну вот, и на руки себе надень, нет, только на пальцы, чтоб легче сходили.

Под её указания Андрей устроился на стуле напротив Серафимы Панкратьевны, держа на растопыренных пальцах пушистые серо-голубые нити.

— Это Пасма, — повторила Серафима Панкратьевна и стала объяснять: — Вот я её в клубок смотаю, вязать буду. Видел, как вяжут?

— Да, — кивнул Андрей. — Тётя Паша, моя… крёстная, она вязала носки, я видел.

— Ну вот, — улыбнулась Серафима Панкратьевна.

Клубок быстро вращался в её руках, увеличиваясь на глазах. Андрей завороженно следил за ним и, когда нить кончилась, невольно разочарованно вздохнул. Серафитма Панкратьевна засмеялась, видя его огорчение.

— Тебе понравилось?

— Да, — кивнул Андрей.

Он не кривил душой, ему в самом деле нравилось вот так сидеть и смотреть, как Серафима Панкратьевна и Устинья Капитоновна что-то делают, хлопочут по хозяйству. Нравилось помогать им. Ещё в первые дни, да, это был третий или четвёртый день, он вернулся из госпиталя и увидел, что Устинья Капитоновна собирается мыть ванну.

— Здравствуйте, я сейчас! — крикнул он, взбегая по лестнице.

Быстро, швыряя одежду на кровать, переоделся в старые армейские брюки и скатился вниз. Решительно, сам удивляясь своему нахальству, отобрал у Устиньи Капитоновны щётку и тряпки, чуть ли не вытолкал её из ванной и взялся за дело. Нет, он всё-таки не совсем голову потерял и штаны снять не рискнул. И так… они обе даже слегка испугались. А когда он отмыл ванную и уборную, долго ахали и восхищались. И он никак не ожидал, что их похвала настолько его обрадует. Тогда же он и решил: что-что, а мытьё полов и кафеля он знает… по-настоящему. И натирку полов тоже. Вышколили его в питомнике так, что на всю жизнь хватит. Так что это его делом и будет.

— Я пойду в сад, хорошо?

— Конечно, Андрюша.

В саду солнечно и не жарко, шумят птицы, пахнет землёй и листвой, а в беседке сиренью. Он уже знает сирень, жасмин, шиповник… Ему рассказали, что сады здесь не для пропитания или дохода, а для красоты. Цветов побольше, овощи — только что для себя и на каждый день, ягоды, яблоки, груши с вишнями — тоже по одному, много по два дерева или куста. А беседка похожа на ту, что была в госпитале в Спрингфилде, только поменьше. Андрей сел за стол и раскрыл книгу. Ну-ка, что такое климат? Почитаем.

Из кухонного окна Устинья Капитоновна видела его чёрную, склонённую над книгой голову. Серьёзный какой парен, не в пример своему крёстному. Ваня, конечно, тоже и читал, прямо глотал книги, но и погулять был мастер, а Андрюша, как девица, домосед, скромный, не пьёт, не курит… в самом деле, будто и не парень, а… дитя он ещё. Она вздохнула, возвращаясь к работе. Ваня говорил, что парень — сирота, рабом был, ни дома, ни семьи не знает. А вот душа видно, что не застужена, тёплая душа. Это уж Ваня, конечно, постарался, отогрел. А когда Андрюша про крёстную свою, тётю Пашу, говорит, то аж слёзы на глазах блестят. Мягкий он, ласковый, каково-то ему в жизни потом будет? Нарвётся на какую-нибудь шалаву, прости, Господи, прегрешение невольное…

* * *

Выборы школьного совета провели, не дожидаясь августа — столько дел накопилось, и, к удивлению Ларри, от их класса выбрали его. Хотя… хотя чему тут удивляться? Он богат, самому себе можно не врать, богаче всех в классе, диплома, правда, и даже аттестата нет, только справка о функциональной грамотности, но что образованнее многих тоже ясно. Одно «но» — что он негр, чёрный, бывший раб, но… и опять же — на то и школа такая, новая и общедоступная. На прошлом заседании они только познакомились, да и были не от всех классов, и может потому толком ничего не решили.

Ларри позвонил домой Марку, чтобы тот пообедал без него, он задержится по делам.

— Пап, я лучше тебя подожду.

— Хорошо, — не стал спорить Ларри. — Но не сиди голодным, чего-нибудь поешь.

— Я… возьму орехов, хорошо?

Ларри улыбнулся и, хотя Марк не мог его видеть, кивнул.

— Хорошо. И обязательно выпей молока.

Попрощавшись с Марком, Ларри быстро всё убрал и вышел из салона. Маркет-стрит уже затихала. Обычно он уходил на час позже и шёл сразу в Цветной, но сегодня маршрут другой и время не то, и обменяться привычным кивком было не с кем.

Ларри шёл быстро, но без спешки, изредка быстро поглядывая на магазинные витрины. Дом он обустраивал по памяти и каталогам, но фотография — это одно, а в витрине те же шторы совсем по-другому смотрятся.

Заседания школьного совета проходили в конференц-зале, во всяком случае, именно там они собирались в первый раз, и, войдя в школу, Ларри сразу пошёл туда.

— Добрый день, Левине, — приветствовал его румяный седой Шольц от седьмого «а». — Завидная точность.

— Здравствуйте, Шольц, — ответно улыбнулся Ларри.

Прошлое заседание вёл директор и так повернул, что они сразу стали называть друг друга по фамилии, но без мистеров и сэров. И не официально, и без фамильярности.

Собрались быстро. На этот раз были все. Директор занял своё место, представил отсутствовавших в прошлый раз, и приступили к работе. Обсуждали устав, стипендии, поступление пожертвований, маршруты школьных автобусов, которые будут собирать учеников по утрам, а после уроков развозить по домам… Всё шло ровно и деловито.

Ларри чувствовал себя уже совсем уверенно, если бы не сидевшая напротив и чуть наискосок от него женщина. Он всё время чувствовал на себе её взгляд. Не враждебный, но очень упорный, изучающий. Будто она пыталась узнать его, вспомнить. Но… но он раньше не видел её, он уверен. Она… Она… внешне белая, но что-то… нет, если и есть какая-то примесь, то очень и очень малая, незначащая, и дело не во внешности, а… нет, что-то… Её взгляд тревожил, но не раздражал, как обычные «белые» взгляды. Под конец заседания Ларри окончательно убедился в своём предположении, что она хочет поговорить с ним и не просто хочет, а ей этот разговор важен и нужен. Ну, что ж, после заседания — пожалуйста. И, когда их глаза в очередной раз встретились, Ларри мягко улыбнулся и кивнул. Она поняла и тоже кивнула.

Наконец всё обсудили, стали вставать и прощаться. Ларри задержался, обсуждая с директором и выбранной казначеем Эллен Эриксон из десятого «а» поступившие целевые пожертвования на стипендии. Решили, что конкретные вопросы станут решать, как только наберётся достаточная для решения сумма.

Она ждала его в коридоре и, как только он вышел из конференц-зала, сама подошла к нему.

— Вы… извините, вы — Левине? Да?

— Да, — кивнул Ларри, — Лоуренс Левине, — и улыбнулся, — к вашим услугам.

— Я — Эстер Чалмерс, — она запнулась.

— Да, — пришёл ей на помощь Ларри. — Первый «А», я не ошибся?

— Нет, — благодарно улыбнулась она. — Но… простите, я понимаю, это глупо, но я хочу вас спросить.

Ларри молча ждал.

— Вы… простите, — и с внезапно прорвавшейся решимостью, — Какое вы имеете отношение к тем Левине? Я знаю, вы — ювелир, ювелир Левине — это… это же не случайно?

— Да, — очень спокойно кивнул Ларри. — Вы правы. Я пятнадцать лет… прожил в доме сэра Маркуса Левине, был его учеником и подмастерьем. А…

— А я, — перебила она его, — я — сестра Дэвида, мужа…

— Мисси рут?! — вырвалось у Ларри.

— Да, — она горько улыбнулась. — Вы… вы знали её?

— Я видел её только один раз, — извиняющимся тоном сказал Ларри. — Но… но мне рассказывали о ней. И о сэре Дэвиде.

Разговаривая, они незаметно для себя вышли во двор.

— Я была совсем девочкой, родители погибли, — она говорила с привычной скорбью. — И когда Дэвид женился, Рут заменила мне мать. А потом… — она прерывисто вздохнула. — Потом, когда кольцо стало сжиматься… Словом, Дэвид сумел выправить мне документы, и я стала условной, почти цветной, но свободной и в услужении. Это стоило больших денег. Очень больших. Меня он спас. А сам… Вы знаете?

— Да, — кивнул Ларри. — Я знаю. И о сэре Соломоне тоже.

— Там… никто не уцелел?

— Нет, — коротко ответил Ларри и с удивившей его самого решимостью предложил: — Я провожу вас?

— Спасибо, — просто ответила она. — Я живу в Цветном.

Ларри постарался скрыть вздох облегчения.

Они шли рядом, но взять её под руку он всё-таки не рискнул. Она рассказывала ему о брате — дизайнере, талантливом художнике, о Рут, какая у них была дружная хорошая семья, как Дэвид и Рут решили спасать её.

— Это Рут настояла, чтобы я жила отдельно и приходила на день, будто на работу. И не входила в дом, если не видно условного знака. А потом… был погром. И я… меня не нашли. Но я осталась в чём была. На квартире знали, что я, — она улыбнулась с горькой насмешкой, — работаю на жидов, и я побоялась вернуться. Да и все мои вещи были у Дэвида, а их дом разграбили. Я не знаю, что бы со мной сталось, если бы не Эд, Эдвард Чалмерс.

— Ваш муж? — рискнул спросить Ларри.

— Да. Он был тоже… условный, и мы жили в Цветном. Эд считал, что там легче… выжить. Среди своих, — и искоса посмотрев на Ларри, сказала: — Он погиб. Его вместе с другими цветными мобилизовали на работы, и в бомбёжку… в Атланте.

Они подходили к Цветному кварталу. Ларри вдруг понял, что сейчас они простятся и… и ему будет не хватать её. Хотя они просто шли рядом, она рассказывала о себе, но…

— Я живу на Новой улице, третий дом слева от перекрёстка.

— У вас большая семья? — заинтересованно спросила она.

Интерес этот был обычным женским, но у Ларри вдруг перехватило дыхание.

— Нас двое. Я и сын. Он в третьем «Б».

— А… его мать?

Ларри улыбнулся.

— Прошлым летом я нашёл сына. Я работал в имении, а сюда мы приехали этой весной.

— А…? Ну да, — кивнула она. — Я поняла, простите.

— Что вы? — удивился Ларри. — Вам не за что просить прощения. Я был рабом. После… смерти сэра Маркуса меня продали с торгов, и три года, до самого Освобождения…

На этой стороне Цветного грудились многоквартирные дома-коробки, поделённые на множество клетушек, ни клочка зелени, пыльная мостовая с выщербленным, в ямах и трещинах асфальтом. Но это по меркам Цветного не самый плохой и даже совсем не плохой квартал. У большинства живущих здесь есть работа, пьют по выходным, скандалят по-семейному. Встречные вежливо и даже уважительно здоровались со спутницей Ларри, а его оглядывали с живым, но не враждебным интересом.

У одного из домов — длинного двухэтажного с облупившейся местами штукатуркой, но достаточно крепкого — она остановилась. И сразу на втором этаже с треском распахнулось окно, а звонкий детский голос на всю улицу провозгласил:

— Мама!

Эстер подняла голову и строго погрозила пальцем.

— Не высовывайся! Упадёшь!

— Я поймаю, — рассмеялся Ларри, глядя снизу вверх на кудрявую, похожую на Эстер девочку.

Увидев незнакомого, та сразу подалась назад, будто хотела спрятаться.

— Я сейчас поднимусь, — сказала ей Эстер, — не трогай замок, — и повернулась к Ларри. — Большое спасибо, что проводили.

— Да… я… я надеюсь, мы ещё встретимся?

— Конечно, — она помедлила и нерешительно продолжила: — Следующее заседание через месяц.

— Да, но, — Ларри сам на себя удивлялся, но остановиться не мог и не хотел. — Но мы, я и сын, будем счастливы видеть вас у себя. Вы согласны?

— Да, но…

— Я приглашаю вас с дочкой на обед. В воскресенье. Или… — он вдруг вспомнил. — Или в субботу?

Она благодарно улыбнулась ему.

— Спасибо. Давайте, как у всех. В воскресенье.

— Вы оказываете мне большую честь, — склонил голову Ларри. — Я благодарю вас и не смею задерживать. До свидания, миссис Чалмерс.

— До свидания, мистер Левине.

Они обменялись рукопожатием, и Ларри поспешил домой.

Сразу нахлынуло множество мыслей и соображений. Марк наверняка совсем заждался его. В воскресенье… надо будет приготовить хороший обед… а если… Энни научила его, и если купить хорошую рыбу, тогда он сделает настоящую фаршированную… Тогда салат, скажем… если рыба, то куриный салат, или… нет, салат с курицей, а на десерт… пирожные или желе… сегодня четверг, в субботу они сделают большую уборку и всё подготовят, да, десерт надо сжелать в субботу, иначе не успеет с рыбой…

После шума и пыли центральных улиц Цветного квартала Новая улица поражала тишиной, зеленью газонов и живых изгородей, блеском отмытых окон. Её уже заселили на десять домов с каждой стороны от перекрёстка, и шум продолжающейся стройки не беспокоил живущих в начале улицы, да и время уже позднее, стройка затихла до утра.

Марк сидел на ступеньках крыльца. Увидев отца, он вскочил на ноги кинулся навстречу.

— Пап! Ты пришёл! Я газон полил! Сам! Из шланга!

— Вижу, — рассмеялся Ларри, обнимая сына.

Лужи на газоне подтверждали слова Марка.

— Хорошо, Марк, ты поел?

— Да, орехов с молоком и… и я себе сэндвич сделал, — и шёпотом: — С ветчиной.

— И не порезался? — лукаво спросил Ларри и рассмеялся. — Ты молодец, сынок.

Так, в обнимку, они и вошли в дом. Ларри сразу поднялся в свою спальню переодеться и спустился вниз уже босиком в джинсах и ковбойке.

— Ну, давай готовить.

— Давай, — согласился Марк и невольно поёжился.

Отец никогда не ругал его, что он много ест, но ветчины он себе отрезал… чересчур. И, когда Ларри открыл новенький холодильник, Марк затаил дыхание. Но отец только улыбнулся.

— Тебе понравилось?

— Пап, я…

— Всё в порядке, Марк, еда нужна для еды.

Марк вздохнул.

— Она такая вкусная.

— Потому я её и купил, — Ларри подмигнул Марку. — Половину ты мне оставил, не так ли?

— Пап…

— Всё, Марк, хватит об этом. Смотри, яичницу по-французски делают так…

Ларри учил Марка так же, как его самого когда-то учила Энни. И Старый Хозяин. И Фредди. И… их было много. Ему всегда везло на хороших людей. Марк будет знать всё, что знает он сам. И много больше. Потому что Марк будет учиться в нормальной школе. И у Марка будет нормальная семья.

— В Воскресенье у нас будут гости.

— Дядя Чак?

В голосе Марка особого восторга не было. Чака он, как и все малыши в имении, боялся и не любил. Нет, при отце Чак ему ничего сделать не посмеет, но всё-таки… лучше от него подальше.

— Нет, — успокоил сына Ларри. — К нам придёт миссис Чалмерс с дочерью. Будет праздничный обед. А в пятницу…

— Большая уборка, да? Пап, а в субботу ты пойдёшь в мастерскую?

— Конечно, работа есть работа, — и не дожидаясь вполне логичного вопроса: — Пойдёшь со мной.

Радостный вопль Марка потряс стены. Ларри рассмеялся. Восторг Марка перед мастерской и его работой был таким трогательным… и рука у Марка заметно окрепла: заметно по рисункам. Так что… но не надо загадывать. И будем надеяться, что Чак на этот раз не явится с визитом. Как в тот раз…

…Они только-только закончили возиться с альпийской горкой и теперь сидели на крыльце, любуясь результатом.

— Ну вот, теперь они начнут расти, и через пять лет у нас будет настоящая горка.

— Так долго ждать, пап?

— Красота долго делается и долго радует. Да и куда нам спешить?

Марк не слишком уверенно кивнул. До сих пор в их доме всё делалось сразу. Привозили и постелили ковры. Привезли и поставили мебель… а тут надо ждать. Зачем?

— Пап, — начал Марк.

И не договорил. Потому что у их калитки остановился высокий широкоплечий негр в джинсах и светлой рубашке, чёрная кожаная куртка небрежно перекинута через плечо.

— Привет.

— Привет, Чак, — он встал и улыбнулся. — Заходи.

— Что, — Чак вошёл, быстрым внимательным взглядом охватив газон и крыльцо, — устроился уже?

— Жить можно, — ответил он и повторил: — Заходи.

Марк молча ходил за ними, пока он показывал Чаку дом. Закончили осмотр, где и начали — в гостиной.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Спиртное держишь? — насмешливо удивился Чак. — И попа не боишься?

— Не знал, что ты в церковь ходишь, — ответил он с такой же чуть-чуть насмешливой интонацией и открыл бар. — Так чего тебе?

Чак промолчал, оглядывая бутылки, и он смешал два коктейля по своему вкусу.

— И это умеешь.

Чак не спрашивал, но он кивнул в ответ.

— Да, ты ж домашним был, — усмехнулся Чак, беря стакан, отхлебнул и тоном знатока: — А неплохо. В самом деле, умеешь. И устроился… не хуже беляков.

— Так и мы ж не хуже.

Он развёл огонь в камине, и они сели у огня в креслах, хотя было ещё тепло. Марк не уходил, и он говорил сдержаннее, чем хотелось. Нет, ссориться с Чаком он не собирался, им нечего делить, Чак тоже работает у сэра Джонатана, но… но вот так и подмывает отщёлкать Чака. Но он привычно сдержался. Незачем и не из-за чего. А что у Чака характер тяжёлый и даже, как говорится, поганый, уже весь Цветной знает.

— Здорово поиздержался, наверное?

— Прилично.

— В кредит брал?

— Что-то в кредит, а что-то и за наличные.

Чак понимающе кивнул, отпил и, погоняв во рту, проглотил, повертел стакан.

— Что ж, не боишься долгов?

— Когда заработок стабильный, долги не страшны.

— Не люблю долгов, — отрезает Чак.

Он пожимает плечами, а Чак со злой непонятной усмешкой продолжает:

— Берёшь под один процент, а возвращаешь по другому. И хуже нет, когда ни срока, ни процента не знаешь, — и тряхнув стаканом так, чтобы лёд ударился, зашуршал по стенкам. — Аренда большая?

Он называет, И Чак присвистывает.

— Ну и дерёт мэрия!

— Так цена по товару, — смеётся он.

— Тоже верно.

Чак допивает и в стаёт.

— Ладно, бывай.

— До свидания.

Они прощаются, и Чак уходит…

…Ларри не мог понять, зачем Чак говорил по-простому, он же умеет вполне правильно, и вот… сам он так говорил те три года и потом в имении. Но там-то понятно, а от кого прячется Чак? Но это уже проблемы Чака, а не его.

— Пап, ты мне почитаешь?

— Сначала всё уберём.

Они навели на кухне порядок и пошли в гостиную. Ларри задёрнул шторы и разжёг огонь в камине — Марку эту операцию он ещё не доверял.

— Неси книгу, сынок.

Марк достал из книжного шкафа большой том.

— Вот, мы не дочитали.

— Хорошо.

Ларри сел в кресло, и Марк удобно устроился рядом на широком подлокотнике, прижавшись подбородком к отцовскому плечу. Ларри открыл книгу. «Илиада» Гомера. Мерные чеканные строки, боги, герои, битвы. Большие, во весь лист иллюстрации.

Ларри читал, пока не почувствовал, что тело Марка сонно обмякает, и тогда мягко без хлопка закрыл книгу.

— Пора спать, сынок.

— Ага-а, — протяжным вздохом согласился Марк. — Пап, а…

— Спать, Марк, — чуть строже повторил Ларри.

Марк снова вздохнул и встал.

— Ладно, пап. Ты зайдёшь ко мне.

— Конечно.

Марк убежал наверх, а Ларри остался сидеть у камина, рассеянно перелистывая страницы. Потом встал, поставил книгу в шкаф, оглядел догорающие поленья и пошёл наверх.

В комнате Марка темно и тихо, только сонное детское дыхание. Ларри послушал его, стоя на пороге, и бесшумно отступил, закрыв дверь. Теперь спуститься, проверить закрыты ли входная и кухонная двери, прогорели ли поленья в камине, выключить всюду свет и подняться к себе, в свою спальню. Не слишком ли велик для двоих такой дом? Но ведь их не всегда будет только двое. А, скажем, четверо или даже пятеро. Да, трое детей — это… это разумно. Если всё дальше пойдёт нормально, то так и будет.

Ларри выключил лампу у изголовья и закрыл глаза. Да, пусть так и будет. Странное, пьянящее чувство уверенности…

Это чувство не оставляло Ларри и в последующие дни. Но за полчаса до обеда он уже не был ни в чём уверен. Всё готово, дом блестит, рыба, чтобы не остыла, в духовке, желе в холодильнике, Марк в своём лучшем костюме, и он сам… и всё, как говорится, на уровне. И разумеется, она придёт, но будет ли? Будет ли то, в чём он уже почти убедил себя?

— Пап, — Марк смотрел на него снизу вверх. — Ты… — слова «боишься» он себе не позволил, но сообразил заменить самым подходящим: — Ты нервничаешь, да?

— Да, — кивнул Ларри и улыбнулся. — Это наш первый званый обед, понимаешь?

— Да, — кивнул Марк и ткнулся лбом в руку отца. — Я постараюсь.

— Спасибо, — очень серьёзно сказал Ларри.

Они стояли на крыльце, но увидел гостей первым не Ларри, а Марк.

— Пап, смотри, это они?

Ларри вздрогнул и ответил Марку, когда женщина в строгом тёмно-сером — самый немаркий цвет — костюме, держа за руку такую же темноволосую девочку в розовом платье, уже стояла у их калитки.

— Да, — Ларри с натугой вытолкнул из себя: — Это они, — улыбнулся и повторил уже свободнее: — Это они.

Чистый, новенький и безусловно роскошный, по меркам Цветного, дом, а на крыльце высокий негр в строгом тёмном костюме и рядом с ним мальчик тоже в костюме, только вместо галстука повязан ковбойский шнурок с кисточками. «Это… это… — даже про себя не смогла выговорить Эстер уже понятое и принятое, — Это моя судьба».

— Мам, мы сюда шли?

— Да, Рути. Будь умницей.

— Хорошо, — вздохнула Рут.

По дорожке, выложенной блестящими, будто тоже отмытыми с мылом, плоскими камнями, они подошли к крыльцу.

— Добрый день, миссис Чалмерс.

— Добрый день, мистер Левине, — она протянула руку для пожатия и улыбнулась. — Просто Эстер, хорошо… Лоуренс?

— Да, Эстер.

— А это моя дочь.

Эстер выразительно посмотрела на дочку, и та, закинув голову, чтобы видеть лицо Ларри, представилась:

— Рут Чалмерс.

И даже слегка присела. Марк, не дожидаясь слов или взгляда отца, склонил голову.

— Марк Левине. Очень приятно.

Все вместе вошли в гостиную. Ларри на мгновение растерялся, но Эстер сказала:

— очень мило. Вы недавно переехали?

И Ларри понял, что надо делать. Надо показать дом. И сделанное, и несделанное, и только задуманное.

Они прошли по всему дому. Ларри ничего не скрывал, но и не хвастался. Да, дом сделан и в нём можно жить, но его можно ещё делать. Строгая, но очень… добротная простота убранства понравилась Эстер. Во всех спальных пол затянут подобранным под цвет стен ковром, и стены не покрашены, а оклеены обоями, по европейской традиции, комната марка более… детская, мальчишеская комната, хотя безукоризненно убрана. Две спальни совсем пустые, только ковёр и занавеси, но ванные — у каждой спальни своя — оборудованы полностью.

— Да, — Ларри ответил на её невысказанные слова. — Пустовато, я понимаю. Но дом надо обживать.

Они стояли вдвоём в его спальне. Марк остался у себя показывать рут свои игрушки.

— Я понимаю, — кивнула Эстер. — Вы правы, Лоуренс. Картины, украшения, памятные вещи… дом обрастает всем этим со временем.

— А для этого в доме должны жить, — Ларри прислушался к детским голосам и улыбнулся. — Пусть играют?

— Да, конечно, — улыбнулась Эстер, оглядывая спальню и невольно, даже не сознавая этого, прикидывая: что и как она изменит, прикупит, переставит, чтобы картинка из журнала или каталога стала живой комнатой.

Они вышли из спальни и, не зовя детей — пусть играют, прошли по небольшому коридору и спустились в гостиную. Ларри подошёл к бару.

— Чего-нибудь выпьете, Эстер?

— Чего-нибудь, — улыбнулась Эстер. — Я не любительница и не знаток спиртного.

— Тогда спиртного не будет, — весело ответил Ларри, подавая ей стакан.

Она взяла и с храброй осторожностью пригубила.

— Оу! Как вкусно!

— Нравится? — обрадовался Ларри.

— Да, — она отпила ещё и засмеялась так по-детски радостно, что и Ларри засмеялся.

— Мама! — прозвучало сверху.

— Я здесь, Рути, — повернулась к лестнице Эстер.

Но Рут и Марк уже сбегали вниз. Ларри вернулся к бару и сделал ещё два коктейля из соков.

— Вот, — Рут протянула матери зажатую в кулачке коробочку. — Посмотри.

Эстер взяла коробочку. Это была головоломка. Под стеклом пейзаж с воротцами и извилистой тропинкой между ямками-дырочками. Эстер покачала головоломку, но шарик у неё провалился на второй же ямке.

— А у Марка он пять дырочек проходит, — тараторила рут. — А у меня шесть прошёл, и я выиграла, и Марк мне её подарил, вот!

Марк быстро покосился на отца И, увидев его улыбку, успокоился. Ларри кивком показал сыну на стаканы с коктейлями. Марк взял оба и повернулся к Рут.

— Попробуй, Рут, очень вкусно.

Рут доверчиво взяла стакан и отпила. Облизнула губы.

— Как вкусно! Никогда не пила такого. А что это?

Марк снова посмотрел на отца и, улыбнувшись, пожал плечами.

— Не знаю. Папа умеет так смешивать, что смесь вкуснее, ну, того, из чего смешали.

Рут посмотрела на Ларри.

— Большое спасибо, мистер Левине, очень вкусно.

— Рад слышать, что понравилось, — улыбнулся Ларри.

Допив коктейли, перешли в столовую к уже накрытому столу. Усадив гостей, Ларри предложил им салат. Марк, очень старательно копируя его интонации и движения, ухаживал за Рут.

— А кто вам готовит, Лоуренс? И убирает?

— Мы всё делаем сами, Эстер. Ну, в стирку я отдаю. А с остальным справляемся.

— Вы отлично готовите, Лоуренс.

— Спасибо, Эстер. Меня учила Энни, она была кухаркой у сэра Маркуса.

— О, Рут рассказывала мне о ней.

— Это моя тётя, — шепнула Рут Марку. — Меня в её честь назвали.

— А меня в честь сэра Маркуса.

Марк встал помочь отцу сменить тарелки и приборы. А когда Ларри торжественно поднял тяжёлую крышку и облако душистого пара вырвалось наружу, Эстер ахнула.

— Какая прелесть! Что это?

— Это настоящая фаршированная рыба. По всем правилам.

К радости Рут, эта рыба была совсем без костей. И её можно было свободное есть вилкой.

— Мой бог, — покачала головой Эстер, — я столько лет не ела фаршированной рыбы. Вы потрясающе готовите, Лоуренс.

— Я старался, — улыбнулся Ларри. — И потом, мне помогали.

— Кто?

— Марк, конечно.

Ларри подмигнул сыну и очень серьёзно продолжил:

— Пряности в фарш он отмерял.

Рут посмотрела на марка с уважением, и Марк вскочил со стула.

— Пап, я десерт принесу.

— Дай сначала доесть, Марк.

— Нет, пусть несёт, — рассмеялась Эстер. — Тебе помочь, Марк?

— Я сам, — донеслось уже из кухни.

Блюдо с подрагивающими куполами желе Марк доставил до стола вполне благополучно. Рут даже взвизгнула и захлопала в ладоши. Ларри помог Марку поставить блюдо на стол.

— Вот, — перевёл дыхание Марк и посмотрел на отца.

Доставая желе из формочек, он немного перекосил их и теперь… но Ларри кивнул.

— Ты молодец, сынок.

И Марк успокоенно сел на своё место.

— Рут, тебе клубничного или апельсинового?

Рут вздохнула. Ей хотелось и того, и другого, но Марк ждёт её слова, а мама явно не разрешит сказать правду. Она ещё раз вздохнула.

— Клубничного.

И Марк положил ей на тарелку розовую подрагивающую башенку.

После обеда вернулись в гостиную, и Ларри снова сделал всем по коктейлю.

— Спасибо, Лоуренс, — Эстер отпила и тоном светской дамы продолжила: — В следующее воскресенье вы обедаете у нас.

— Да! — сразу подхватила Рут. — Марк, ты тоже приходи.

— Благодарю за приглашение, — склонил голову Ларри. — Это большая честь для нас.

И Марк, восхищённо и благодарно посмотрев на отца, повторил его полупоклон.

Попрощались они на крыльце. У калитки Рут обернулась и помахала им зажатой в кулачке головоломкой.

Марк и Ларри постояли на крыльце, пока Эстер и Рут не скрылись из виду, и тогда вернулись в дом.

— Будем убирать, пап?

— Да, только переоденемся сначала.

Марк кивнул и побежал наверх. В самом деле, не в праздничном же костюме мыть посуду.

Он старался всё сделать быстро, но, когда переодевшись и повесив костюм в шкаф, спустился, отец уже вовсю хлопотал на кухне.

— Принеси мне из столовой тарелки, Марк.

— Ага.

Тарелки на столе были уже собраны в стопки, и Марк управился быстро.

— Пап, — он старательно вытирал вымытые отцом тарелки из парадного сервиза. — А они тебе понравились?

— Не нажимай так сильно, Марк, не три, а промокай воду, вот так, правильно. Да, понравились. А тебе?

— Ну… Рут — нормальная девчонка, не плакса. И не зануда. Ну… мы пойдём к ним?

— Конечно. Нас же пригласили, — улыбнулся Ларри. — А Эстер, миссис Чалмерс, тебе понравилась?

— Ну-у, — протянул Марк и, вдруг догадавшись, вскинул на отца глаза. — Ты хочешь на ней жениться, правда?

— Правда, — после недолгого молчания очень серьёзно сказал Ларри и так же серьёзно продолжил: — Но если ты против… Понимаешь, сынок, я не могу сделать это без твоего согласия.

Марк столь же серьёзно кивнул.

Молча они убрали на место парадный сервиз, навели порядок в столовой и гостиной.

— Пап, ничего, что я подарил Рут «дорожку»?

— Это твои вещи, Марк, и ты вправе ими распоряжаться. А что? Тебе уже жалко?

— Нет, — мотнул головой Марк. — Она хорошая. Ты почитаешь мне?

— Как всегда, Марк.

И когда вечером они сели у камина дочитывать «Илиаду», всё было, как всегда. Как обычно.

Неделя была заполнена судорожными попытками как-то приукрасить их убогую квартирку и выкроить деньги на приличный обед. Новое платье Рут сильно подкосило их выверенный до цента бюджет. Нет, Эстер понимала, что ей — скромному клерку из захудалой фирмочки — тягаться с ювелиром с Маркет-стрит… просто смешно. И так… что именно «и так», она не додумывала, отмывая, начищая, перекладывая заново подушки на диване, стирая, крахмаля, снова и снова пересчитывая деньги… Рут увлечённо занималась головоломкой и словно не замечала материнских стараний и волнений.

И вот квартира отмыта и убрана, Рут в новом платье, она сама… тоже в наилучшем виде, обед готов. Всё готово.

Эстер стояла у окна, разглядывая их тихую в этот час улицу. Они должны прийти с той стороны. Пора бы… или нет, ещё целых тринадцать минут до… до званого воскресного обеда. Ведь это… это должно быть именно так, они были в гостях, а сегодня ответный визит. Всё как у людей, как и положено людям.

— Мама…

— Что, Рут? — ответила Эстер, не оборачиваясь.

— Мам, а когда ты женишься?

— Выйду замуж, — привычно поправила она и, не вдумываясь в дочкины слова, попросила: — Поговорим об этом потом, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Рут, из-под её руки выглядывая в окно. — А вон и они идут! И с подарками!

Эстер тоже увидела их, но ничего не сказала: у неё почему-то перехватило горло. Вот Марк дёрнул отца за руку, и тот поднял голову, увидел её. Их глаза встретились. Мужчина улыбнулся, и она ответила ему улыбкой.

Подарками были цветы. Пунцовые роза на длинном стебле и маленький букетик весенних фиалок для Рут. А у неё и вазочек подходящих нет, пришлось срочно оборачивать цветной бумагой какие-то бутылку и баночку.

Эстер покраснела до слёз, и Ларри смутился, но потом всё как-то само собой уладилось и утряслось. Показывать квартиру Эстер не хотела, да и что демонстрировать? Старую «удачно» купленную по дешёвке мебель? Нет уж! Но и сразу садиться за стол тоже неприлично. Рут занимала марка своими куклами, а Эстер и Ларри, сидя на диване рядом, но соблюдая хоть минимальную — из-за размеров дивана — приличную дистанцию, смотрели на них и говорили. О каких-то школьных делах, о нашумевшей на всю Колумбию истории мошенничества и краха какой-то фирмы, о том, что осенью будут выборы в мэрию и в Федеральную Палату, о чём-то ещё… Потом они оба никак не могли вспомнить ни предмета, ни результата разговора.

Наконец Эстер, разгладив на коленях юбку, сказала:

— Ну, пора к столу, не так ли?

Ларри легко встал и в полупоклоне подал ей руку. Будто им предстояло пройти через анфиладу, а не сделать два маленьких шага от дивана к уже накрытому столу.

— Дети, — неожиданно для самой себя позвала Эстер, — Марк, Рути, к столу.

И Ларри, и Марк тоже отнеслись к этому так, будто… будто так и надо.

Расселись за столом, и Эстер разложила по тарелкам селёдочный форшмак. И все дружно приступили к еде.

— Очень вкусно, Эстер. У Энни так не получалось.

— А у вас, Лоуренс?

— У меня тем более, — рассмеялся Ларри.

После форшмака Эстер поставила на стол блюдо с мясом под кисло-сладким соусом и предложила Ларри, как старшему мужчине, разрезать и разложить его. Ларри с благодарным кивком взял нож и большую двузубую вилку.

Рут старательно орудовала ножом и вилкой, про себя негодуя, что мама забыла заранее нарезать мясо на маленькие кусочки, чтобы раз — и в рот, а теперь… Но всё обошлось благополучно: без пятен на скатерти и платье.

— Рути, помоги мне.

Вдвоём они убрали на кухню столовую посуду и накрыли стол для кофе, соков и печенья.

Золотистые кругляши в тёмных крапинках корицы таяли во рту. Марк мужественно держался, стараясь не тянуться к блюду слишком часто.

— Вы великолепно готовите, Эстер.

— Отвечу вашим же: я старалась.

Ещё какие-то незначащие разговоры и… и пора вставать из-за стола. Но они медлили.

— Эстер… спасибо за чудесный обед, и… и если вы не против, я хотел бы просить вас, Эстер, о встрече… на неделе.

— Хорошо, — сразу кивнула она. — В среду я заканчиваю в четыре.

— Да, — обрадованно подхватил Ларри. — В полпятого в «Чёрном лебеде», хорошо?

«Чёрный лебедь» считался если не лучшим, то самым приличным заведением в Цветном, и показаться там, да ещё днём было вполне допустимым. И Эстер кивнула.

— Хорошо, в полпятого в «Чёрном лебеде».

А затем неизбежное прощание. Рут протягивает Марку маленького фарфорового медвежонка.

— Вот, возьми себе, — и вздыхает.

— Спасибо, Рути.

Марк бережно ставит медвежонка на ладонь, гладит по голове указательным пальцем и восхищённо повторяет:

— Спасибо, Рути, большое спасибо.

И всё, надо расставаться. И, как Ларри с Марком провожали их, стоя на крыльце, так Эстер с Рут теперь стояли у окна, глядя, как Ларри и Марк скрываются за углом.

— Мам, — Рут дёрнула рукав кофточки Эстер. — Ну, мама же!

— Что, Рути? — наконец оторвалась от окна и своих мыслей Эстер. — Что тебе?

— Ну, так когда вы поженитесь?

— Что?! — изумилась Эстер.

— А чего тянуть? — пожала плечами Рут. — Всё же ясно-понятно. Ну, мам?

Эстер заставила себя улыбнуться.

— Рути, что тебе ясно? Ничего же не было.

— Ну так сделай, чтобы было. Вот девочки говорили, что мужик пока не переспит…

— Рут, — Эстер пыталась говорить строго и с каждым словом у неё получалось всё лучше. — Это взрослые дела, и не лезь в них. И мало ли кто что говорит. Незачем повторять всякие глупости.

Рут обиженно надула губы, но промолчала. А то мама заругается и не пустит на улицу к другим девочкам, а ей столько нужно им рассказать.

Когда они уже подходили к дому, Марк убеждённо сказал:

— Пап, я думаю, тебе не стоит упускать этот шанс.

— Спасибо, сынок, — так же серьёзно ответил Ларри и вздохнул. — Если она согласится.

Марк снизу вверх посмотрел на отца.

— Пап, она согласится, — и так как Ларри внимательно смотрел на него, объяснил: — Она же добрая.

Ларри улыбнулся и потрепал сына по голове. Что ж, раз Марк согласен… нет, он не хитрил, когда говорил, что без согласия сына не пойдёт на такое. А что ему нужно жениться, что ребёнку нужна мать, а дому — хозяйка, и вообще… нужна нормальная семья, да об этом ему говорили многие. И даже отец Артур. А священника в Цветном квартале уважали. Не было ещё случая, чтобы он кому-то во вред посоветовал. Так что… так что надо завершить задуманное.

Дома они, как всегда, сразу переоделись, и Марк стал устраивать подаренного ему Рут медвежонка. И дальше вечер покатился как обычно.

 

ТЕТРАДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Работа есть работа. И что бы ни происходило, заказы должны быть готовы в срок. И… и должен быть порядок. Во всём. Ларри выкроил время, нашёл материал, ещё в первое рукопожатие, ощутив в своей ладони её пальцы, определил размер. И вот оно — узкое золотое колечко с фигурным завитком, окружившим два маленьких безукоризненных бриллианта. Оно изящно, элегантно и должно понравиться. И всё хорошо, всё правильно, но… но как он его запишет? В расходную книгу… золота три грамма, камни первого класса, индекс, размер в каратах… это-то просто и понятно, но как как ему заполнить графу, куда записывается имя заказчика или продажный номер? Ларри помедлил над раскрытой книгой и решительно вписал: «для миссис Чалмерс». Вот так. А теперь книга выдачи. Номер, стоимость материала, работы, футляра, проба, налог, общая стоимость. «Внесено наличными». Он достал из кармана бумажник, отсчитал нужную сумму и выписал счёт. Вот так. Деньги в кассу, счёт себе, корешок в подшивку. К сожалению… Ларри понимал, что это можно и наверняка нужно было устроить как-то по-другому, но он не знает — как. И спросить некого. Фредди будет в Колумбии только в конце месяца, а ни к кому другому он с таким вопросом обратиться не сможет. Но… что сделано, то сделано. И надо действовать дальше.

Ларри спрятал коробочку с кольцом в карман и стал наводить порядок. Как бы ему не опоздать. Это женщина может… задержаться, а мужчина приходит вовремя. Тем более в «Чёрный лебедь». Заведение, конечно, приличное, но это всё же ресторан, и одинокая женщина за столиком в ожидании… могут понять неправильно. Нет, этого допускать нельзя.

Закрыв дверь, он по привычному маршруту пошёл в Цветной. Подумал было купить цветы, но тут же отказался от этой идеи: он не знает, что и как положено делать в такой ситуации, и лучше быть… проще, пожалуй. Лучше совсем не сделать, чем сделать не то. Здесь ошибка непоправима.

В «Чёрном лебеде» он раньше не бывал, но встретили его если не как старого знакомого, то как желанного гостя. Ни о чём не спрашивая, проводили к столику, откуда хорошо просматривалась входная дверь, подали чистой холодной воды в запотевшем высоком стакане с выгравированном лебедем.

Ларри сидел, неотрывно глядя на дверь, и, вздрогнув, встал, когда она неожиданно вошла. В том же тёмно-сером костюме, но уже не в розовой, а в светло-салатовой блузке. Обвела взглядом зал, увидела его, улыбнулась и пошла к нему.

— Здравствуйте, Лоуренс.

— Здравствуйте, Эстер.

Он пожал ей руку, отодвинул стул, помогая сесть, и сел после неё. И почти тут же подошёл официант. Эстер вопросительно посмотрела на Ларри.

— Всё, что хотите, Эстер, — храбро сказал Ларри.

— Я доверяю вашему выбору, — улыбнулась она.

— Ну, тогда…

Ларри сделал заказ и тут же забыл о нём. Может, и нельзя так торопиться, надо бы подождать, но он не хочет и не может ждать. Надо решать. Здесь. Сейчас. Немедленно.

— Эстер.

— Да, — она оторвалась от своего стакана с водой и вопросительно подняла на него глаза.

— Я хочу… хочу вас спросить.

— Пожалуйста, Лоуренс.

— Вот.

Он достал из кармана маленькую коробочку из красного бархата и протянул ей. Эстер удивлённо взяла её, разглядывая на крышке вензель из двух переплетённых «L».

— Что это, Лоуренс?

Он молчал, и она догадливо улыбнулась.

— Это и есть ваш вопрос, да?

Ларри молча — у него вокруг перехватило горло — кивнул. Эстер открыла коробочку и тихо ахнула: так сверкнули и заиграли бриллинтики. Она осторожно достала кольцо и долго рассматривала его. И когда Ларри уже начал беспокоиться, Эстер подняла на него строгие, влажно блестящие глаза.

— Я отвечаю на ваш вопрос, Лоуренс. Вот мой ответ, — и решительно надела кольцо.

Ларри благодарно склонил голову.

Им принесли салат и что-то ещё. Они ели, не замечая вкуса и даже не совсем понимая, что именно едят. Оба сразу с каким-то азартом бросились в обсуждение житейских вопросов. Свадьба, переезд, Эстер надо уволиться, но две недели лучше отработать, иначе слишком большая неустойка, пустяки, стоит ли, но неустойка большая, но разве она не на годовом контракте, нет, если она завтра же скажет, что уходит, свадьба в субботу, да, комнату Рути он сделает, в воскресенье, нет, в пятницу уже всё будет готово, это же лишние деньги, пустяки, они уже в субботу начнут новую жизнь…

После салата они ещё чего-то съели, выпили ещё по стакану чего-то сладкого, Ларри механически, не обратив внимания на сумму, расплатился, и они вышли на улицу.

— А теперь… Ларри?

— К священнику, Эсти.

Совершенно естественно и незаметно для себя они перешли на уменьшительные имена. И так же естественно Ларри взял Эстер под руку.

— Хорошо, Ларри, но такая спешка…

— Какая спешка? Четверг, пятница — целых два дня, Эсти, я же с ума сойду от ожидания.

Эстер рассмеялась. А Ларри, сам себя не узнавая, то сыпал шутками, то напористо обсуждал проблемы переезда. И с отцом Артуром, которого они нашли в церковном саду, он говорил не просто решительно, а с весёлой уверенностью в успехе.

Отец Артур выслушал их и кивнул.

— Хорошо, дети мои.

Обговорили всякие необходимые мелочи и детали. Эстер сразу сказала, что на часть своих вещей передаст в фонд пожертвований. Ведь она уже в воскресенье переедет к Ларри.

— Спасибо, дочь моя.

Попрощались и ушли.

— Уже поздно, Ларри, Рут одна дома.

— Я провожу тебя, Эсти.

— А Марк?

Ларри улыбнулся.

— Он уже большой.

Но Эстер настояла.

— Нет, Ларри, я не хочу, чтобы из-за меня Марк оказался ущемлённым.

Ларри вздохнул, но спорить не стал. Таким ласковым и в то же время строгим был тон Эстер. И ведь она в самом деле права. К тому же ему надо столько успеть.

Они попрощались и разошлись.

Ещё два дня, целых два дня ожидания и всего два дня на подготовку. Но чувство уверенности уже не покидало его.

Два дня хлопот, суеты, а ещё же надо работать, работа — главнее всего, но у него всё получалось в эти дни.

Комнату Рут сделали рядом со спальней Марка.

— Я думаю, ей понравится, пап, — сказал Марк, стоя посреди и оглядываясь.

Грузчики только-только ушли, в комнате пахло лаком и ещё тем особым запахом новой мебели.

— Хорошо бы, — хмыкнул Ларри.

Хотя… выбор по каталогу на этот раз он полностью доверил марку. И получилось, кажется, совсем неплохо. Весёлая детская комната. Да, Марк уже начинает чувствовать цвет. А в спальне ничего менять не стали. Спальня теперь супружеская, пусть Эстер сделает её по своему вкусу. На завтра всё вроде продумано. Праздничный обед он заказал в том же «Чёрном лебеде», они пойдут туда прямо из церкви. И уже после обеда домой. А в воскресенье с утра они с Марком помогут перенести самые необходимые вещи. По правилам, им с Эсти нельзя видеться последние сутки, он знает, но… но это же только обычай, если и нарушат, то не страшно.

— Пап, — Марк взял его за руку, — ты не нервничай, всё будет хорошо.

— Спасибо, сынок, — потрепал его по кудряшкам Ларри. — Я очень на это надеюсь.

Марк улыбнулся.

— Пап, а в своей спальне ты ничего менять не будешь? Почему?

— Пусть это сделает она сама. Ей будет приятно.

— А! Так поэтому для Рут картинок не купили, да? — догадался Марк.

— Да, — кивнул Ларри. — Сворю комнату ты же сам делал. Но если хочешь… Нарисуй ей что-нибудь. В подарок.

— Ага! — сразу согласился Марк.

И Ларри не поправил его, чтобы говорил правильно.

Эстер перебирала вещи, свои и Рут, аккуратно раскладывая их на три стопки. Что нужно уже завтра отнести на новую квартиру, нет, в новый, но свой дом, что полежит здесь ещё два-три дня, а от чего можно и надо избавиться. Что-то, что получше, отдать в церковь как пожертвование, а остальное… просто вынести и положить на видное место, чтобы разобрали.

— Рути, ты все игрушки берёшь?

Рут вздохнула.

— Мам, а мне тоже нужно… раздарить? Это обязательно?

— Решай сама, — улыбнулась Эстер.

Рут ещё раз вздохнула и стала разбирать свои сокровища: фантики, камушки, цветные стёклышки и фарфоровые черепки.

— Куколок я всех возьму, — приговаривала шёпотом Рут, — и этот камушек, он счастливый, я им всегда выигрываю.

Эстер достала сумку и стала укладывать отобранное для завтрашнего… переезда. Ну что… в конторе она всё уладила ещё вчера…

…Сигал удивлённо посмотрел на неё, когда она вошла в его кабинет.

— В чём дело, Чалмерс?

— Я пришла сказать вам, мистер Сигал, — начала она заготовленную и продуманную речь, — что с понедельника не смогу более работать на вас.

— Вот как? — он с насмешливой недоброжелательностью оглядел её. — И где же вам будут платить больше? Или… вы меняете профессию?

Она улыбнулась: мужчины ревнивы, а кого и к кому ревновать — им уже неважно. Босс может увольнять, но не допускает самовольного ухода. Но сейчас она его успокоит.

— Ни то, ни другое, мистер Сигал. Я выхожу замуж, — и, шевельнув рукой, показала, как бы ненароком, обручальное кольцо.

— М-м? — он окинул её уже совсем другим взглядом, присмотевшись к искре бриллианта в кольце. — Что ж, тогда понятно. Ладно, Чалмерс, — Сигал задумчиво кивнул своим мыслям и принял решение. — Ладно. И когда свадьба?

— В субботу, сэр.

— Хорошо. В пятницу расчёт, сдадите дела и всё. Идите, Чалмерс, — и уже ей в спину: — Желаю счастья.

— Спасибо, мистер Сигал, — ответила она, выходя.

Она вернулась к своему столу. Надо всё разобрать, подвести итоги, чтобы тот или та, кто сядет за её стол в понедельник — интересно, а где Сигал найдёт бухгалтера, согласного на зарплату рядового клерка? У неё тогда все другие варианты были ещё хуже, но сейчас… но это проблемы Сигала…

…Что ж, она всё сделала, как задумала. Навела порядок, сдала все бумаги доверенному лицу Сигала, попрощалась с соседками по комнате, получила расчёт. В конце концов ей было совсем не плохо, платили, правда, меньше, чем остальным, но только до капитуляции, а потом столько же, и расплатился Сигал с ней честно, и даже — Эстер улыбнулась — не только не стребовал неустойки, но даже выдал премию в размере дневного заработка. Неужели это вид кольца так подействовал? Видимо, как человек опытный, решил не ссориться с дарящим столь ценные вещи. Поистине, бриллианты — лучшие друзья! Ну вот, это она сделала, и с квартирой уладилось. Ещё неделю квартира за ней. Она всё спокойно сделает, всем распорядится.

— Рут, ты готова?

— Да, — вздохнула Рут. — Я погуляю пока, ладно? Попрощаюсь.

— Конечно, Рути, — улыбнулась Эстер. — Только далеко не уходи.

И когда Рут убежала, медленно огляделась. Ну вот, сегодня их последняя ночь в этом доме. Нет, им было здесь неплохо, даже хорошо. Эд… но Эд мёртв уже два года. Ей не в чем себя упрекнуть, она всегда была верна Эду и благодарна. Да, Эд спас её, нищую голодную девчонку, затравленного зверька. «Поделим нужду на двоих, и каждому достанется поменьше». Эд старался шутить, брался за любую работу, чтобы она училась, а как радовался рождению Рут. И на переезд в Колумбию Эд настоял ради неё и дочери. Сам бы он везде прокормился, а они… И в Колумбии…

Эстер вздохнула. Но… но жизнь продолжалась. Эда забрали на работы, мобилизовали на защиту империи, Рут только-только год исполнился. Эд даже ухитрялся что-то им присылать, ей, как жене мобилизованного удалось устроиться на приличную работу. Да, трудно, да, война, Колумбию хоть и не бомбили, но тоже хватало всякого, но русские побеждали и цветным, а, значит, и её становилось чуть легче. И страшный конверт. Эдвард Чалмерс, условный, двадцати восьми лет, мобилизованный на работы, погиб за империю. И ни как, ни что, ни могилы… а через месяц Капитуляция. Всего месяца не хватило…

Эстер встряхнула головой. Всё, уже отболело. Завтра у неё такой день, а она… Ещё бы плакать вздумала. А Ларри… Лоуренс Левине… да, он — негр, да, она окончательно теряет расу, теряет шанс выбраться когда-нибудь из Цветного, теряет… это все потери, а всё остальное — уже приобретения. Ларри богат. Разумеется, она согласилась не поэтому. Ларри добрый, о нём все говорят очень хорошо, он будет хорошим отцом для Рут. А деньги… нет-нет, ей нравится сам Ларри, и если бы он был беден, она бы всё равно согласилась. Нет, самое главное то, что он — Левине. Он… свой.

Она быстро закончила возню с вещами, подошла к окну позвать Рут домой. И ахнула. Ларри?! Стоит под окном и смотрит на неё, закинув голову, а рядом Марк и Рут. Ну… ну что же это такое?! Сразу и смеясь, и хмурясь, Эстер высунулась в окно и крикнула:

— Поднимайтесь!

И три радостные улыбки в ответ.

До сих пор она видела Ларри только в строгом чёрном костюме и белой рубашке с галстуком, а сегодня он в джинсах и ковбойке, как ходят почти всем ужчины в Цветном, у кого постоянный заработок.

— И чего нести? — Марк старательно изображал рузчика, заставляя Рут хохотать до взвизгов.

Рассмеялась и Эстер.

— Мой бог, Ларри, мы же не должны видеться до свадьбы.

— Эсти, — Ларри осторожно взял её за руки, — я много чего был не должен, я не могу дожидаться, я два дня тебя не видел, и ещё… должна же Рут увидеть свою комнату. Если ей что-то не понравится, успеем переделать.

— Ларри…

— И тебе же завтра с утра надо идти за платьем, — добил остатки её сопротивления Ларри. — Ну же, Эсти.

— Мы готовы, — вмешалась Рут.

Эстер и Ларри обернулись к ним. Руит прижимала к груди своего старого вытертого медвежонка, А Марк держал коробку с остальными игрушками и книжками.

Эстер рассмеялась и кивнула.

Ларри быстро перепаковал всё собранное в одну коробку, и они поли. Через весь Цветной.

Вечер пятницы — предпраздничный. Всем, кто не на подёнке, а имеет постоянную работу, выдали зарплату, и завтра отдых, целых два дня, а кто будет работать, так те получат двойную плату. Так что, всё сегодня хорошо, а завтра будет ещё лучше! И Ларри, и Эстер многие знали, окликали, здоровались и, лукаво подмигивая, желали счастья. — Откуда они все узнали? — тихо спросил Ларри, попрощавшись с очередным знакомым. — Я никому ничего не говорил, правда.

— Я тоже, — улыбнулась Эстер. — Но все всё равно знают. И потом, Ларри, я сказала, что съезжаю с квартиры, заказала платье у Колетт, мы были у священника… люди не слепые, Ларри, и сложить два и два труда не составит.

Ларри кивнул.

— Да, Эсти. И… и я не сказал тебе главного. Завтра с утра, а в церковь мы идём в полдень, завтра с утра я буду работать.

— Конечно, — Эстер на ходу погладила его по руке. — Я понимаю, работа прежде всего, и всё равно мы должны встретиться только в церкви.

Ларри обрадованно перевёл дыхание. Они уже миновали угловой магазинчик и шли по Новой улице. А вот и их дом. Эстер шла за Ларри через газон к крыльцу с тем странным чувством, с каким когда-то, давным-давно, поднималась по тёмной крутой лестнице за Эдвардом в их колумбийскую квартиру.

На крыльце Ларри поставил коробку на пол и достал ключи.

Дом был пуст и чист. Значит, та чистота, что поразила её в первый раз, привычна. Что ж, она это запомнит.

Они поднялись на второй этаж и сразу зашли в комнату Рут.

Золотистая светлая комната потрясла Рут.

— Это… это моё? Это мне? — наконец выдохнула она.

— Да, — кивнул Ларри.

Эстер мягко потянула его за локоть.

— Пойдём, пусть сами.

Ларри кивнул и отступил к двери. Они тихо оставили детей вдвоём и перешли уже в их спальню. Ларри поставил на пол коробку с вещами, которую так и держал в руках, и неуверенно предложил.

— Я пойду сврю кофе, хорошо?

— А я разберу вещи, — подхватила Эстер.

Но сказав это, оба остались стоять рядом, будто ждали ещё чего-то, ещё чьих-то слов.

Ларри сглотнул.

— Я… я не стал ничего менять. Пока… я думал… ты сделаешь по-своему.

— Спасибо. А… а что бы ты хотел?

— Я не думал об этом, — тихо ответил Ларри.

Эстер задумчиво кивнула.

— Я думаю… занавеси и обои оставим, мне нравится этот цвет, — Ларри просиял, и Эстер продолжала уже увереннее. — Всё очень мило, Ларри, я думаю… Ты любишь цветы?

— Да, — радостно кивнул Ларри. — И… и ты видела мою, нашу альпийскую горку?

— Да, очень красиво. Знаешь, давай вот здесь поставим лиану. Она вырастет и оплетёт окно.

Они обсудили спальню, и Эстер ахнула.

— Оу, уже темнеет!

— Да, — кивнул Ларри и заторопился: — Я сделаю яичницу. Ты… ты как любишь? Омлет или глазунью?

— А глазунья — это что? — прозвенел тоненький голосок.

На пороге спальни стояла Рут, а за ней Марк.

— Вот и познакомитесь, — рассмеялся Ларри.

Ему снова всё стало легко и просто. Он кивнул Эстер.

— Когда закончишь, спускайся, Эсти, — и детям: — Пошли вниз, поможете мне.

Когда они ушли, Эстер огляделась. Уже не рассматривая, а вглядываясь. Открыла шкаф и ахнула. Рядом с двумя костюмами и ветровкой с десяток пустых, явно предназначенных для дамских нарядов плечиков. У неё и нет стольких платьев. А за другой створкой? Стопка белых рубашек, стопка ковбоек, а остальные полки пусты и ждут её. И отдел для обуви. Парадная лаковая пара, пара простых чёрных ботинок и всё.

Она быстро разложила и развесила свои вещи, но шкаф и комод полнее от этого не стали. Взяла вещи Рут и пошла в её комнату.

Куклы уже рассажены, на столе рассыпана мозаика, на кровати валяется кверху лапами медвежонок. Всё ясно: Рут дорвалась! Надо будет ей объяснить, что хотя комната и её, но должен быть порядок. И именно поэтому. Она положила под подушку на кровати лучшую пижамку Рут, поставила домашние шлёпанцы, но они так жалко смотрелись на новом ковре, что она задвинула их под кровать и напоследок посадила медвежонка правильно. Платьице и кофточку в шкаф, две пары трусиков в комод. Теперь ванная… там порядок. Эстер удовлетворённо оглядела результаты своих трудов и пошла вниз.

Они ели потрескивающую яичницу, пили холодное и тоже необыкновенно вкусное молоко.

И Ларри решительно сказал, что уже темно, он проводит Эстер и Рут домой, а Марк подождёт его.

— И тебе не страшно? Ну, одному? — Рут с уважением посмотрела на марка.

Сама она боялась темноты, вернее, одной в тёмной комнате. Марку тоже бывало не по себе, когда отец задерживался, и он оказывался один в сумеречном и пустом доме, но сейчас он гордо вскинул голову.

— Пустяки, Рут, — и неожиданно выпалил затаённое: — Один же вечер.

— Да, — кивнул Ларри и улыбнулся. — Завтра уже всё будет по-другому, — и, поглядев на Марка, решил: — Одевайся, Марк, пойдём все вместе.

Марк стремглав бросился наверх в свою комнату за ветровкой.

Эстер рассмеялась:

— Рути, а ты? В одном платье прохладно.

Рут растерянно посмотрела на мать. И Эстер снова рассмеялась, поняв, что Рут попросту забыла о принесённых вещах.

— Ну, идём, покажу, — и обернулась к Ларри: — А ты? Принести тебе?

— Да, — улыбнулся Ларри.

И, стоя внизу, с наслаждением слушал смех, голоса и топот наверху. Его дом ожил! Наконец все трое спустились. Марк в ветровке, Ру в вязаной кофточке и Эстер тоже в вязаном сером жакете. Эстер протянула Ларри его ветровку.

— Спасибо, — Ларри быстро оделся, оглядел… свою семью, да, именно так. — Пошли?

— Пошли, — кивнула Эстер.

Когда они все вместе вышли на крыльцо, Ларри, идя последним, выключил свет, захлопнул и запер дверь.

Вечер пятницы не сравним по размаху гульбы с субботним, но всё равно шуму, толкотни и пьяных хватает и даже с избытком. Но до дома Эстер они добрались вполне благополучно. Подниматься наверх Ларри не стал, простившись с Эстер у подъезда. Теперь они увидятся только в церкви. Подождав, пока Эстер и Рут покажутся в окне и помашут им, Ларри и Марк пошли домой.

Субботнее утро было солнечными тихим. Эстер проснулась рано и, лёжа в постели, смотрела в потолок, привычно размечая по событиям предстоящий день. Сейчас она встанет, приготовит завтрак, разбудит Рут и… и после завтрака пойдёт за платьем. Вернётся домой. Переоденется, переоденет Рут, нет, выкупает и переоденет Рут, примет душ, оденется, и они пойдут в церковь. Встретится там с Ларри. Отец Артур обвенчает их в гулкой пустой церкви, они же никого не приглашали, разве только случайно кто-нибудь заглянет, зевака, которому некуда деть себя субботним днём. Из церкви они пойдут в «Чёрный лебедь» на праздничный обед. И потом домой. На Новую улицу. В свой дом.

Эстер сладко вздохнула и потянулась под одеялом. Как всё быстро, как стремительно всё совершилось. Будто с горки сбежала. Ну… ну всё, пора вставать. Хоть и хочется ещё полежать, понежиться и помечтать, но пора. Она откинула одеяло и встала. В одной рубашке босиком подошла к окну и отдёрнула штору. И комнату залил утренний золотистый свет.

— Мам, — сонно позвала Рут, — уже утро?

— Да, — ответила, не оборачиваясь, Эстер. — Если хочешь, вставай.

Рут вздохнула и, зарываясь в подушку, ответила:

— Я ещё поваляюсь.

Обычно Эстер ей это не разрешала, но сегодня, в такой день…

— Хорошо.

Удивлённая её согласием, Рут села в постели.

— А почему?

Эстер наконец оторвалась от окна и рассмеялась.

— Потому что потому.

И вполне удовлетворённая ответом, Рут опять нырнула под одеяло. Но лежать ей быстро расхотелось, она вылезла из кровати и в пижамке зашлёпала на кухню.

— Мам, а чего…?

— А чего ты неумытая и неодетая? — не дала ей договорить Эстер.

И Рут облегчённо вздохнула: мама была обычная, как всегда.

После завтрака Эстер собиралась за платьем, но Рут заявила, что пойдёт с ней. Все её куклы и игрушки уже там, здесь ей играть не во что. Эстер пришлось согласиться, что сидеть одной дома дочке скучно, а оставить её играть на улице — так потом отмывать замучаешься, а время сегодня дороже денег. И они пошли вместе.

Колетт Перри утверждала, что она француженка, по крайней мере наполовину, и с ней никто не спорил, хотя она больше походила на трёхкровку. Но шила она хорошо, ловко делая из дешёвой материи и блёсток сногсшибательные туалеты. А уж из чего-то приличного она просто чудеса творила.

Платье было не белым и не серым, а нежно-жемчужным, переливчатым. Нижняя юбка из той же ткани, длинная с оборкой до пола, делала его свадебным, а без них — элегантное платье для визитов, и юбку можно носить отдельно, как просто нарядную.

— Спасибо, Колетт, — Эстер медленно оглядывала себя в большом трёхстворчатом зеркале.

— Да, мой бог, Эстер, — Колетт по-свойски подмигнула ей в зеркале, — такой шанс раз в жизни выпадает, я же понимаю. Как покажешься в первый раз, так потом и пойдёт, уж поверьте, мы, француженки, в этом понимаем. Говорят, что мужчину надо удивлять, ну, чтоб не остыл, вы понимаете, а я скажу, что мужчины — толстокожи, как слоны. Его надо удивить один раз, но так, чтобы хватило надолго, чтоб как обалдел, так и не очухался. А каждый раз новое выдумывать, так обязательно где-нибудь, да дашь промашку.

Эстер слушала её болтовню и улыбалась своему отражению, узнавая и не узнавая себя. — Мам, ты так и пойдёшь? — подала голос рут.

— Не сейчас, — ответила Эстер.

И вздохнула: так не хотелось снимать эту роскошь. Но Колетт уже хлопотала с коробками: для платья, для юбки, для цветов.

— Мой бог! — ахнула Эстер. — Как я донесу?!

— Мам, я цветы возьму, — предложила рут.

— Хорошо, — кивнула Эстер, застёгивая своё «будничное, но приличное» платье.

— Да не бери в голову! — Колетт оглядела коробки и позвала: — Жанно! Ты где, бездельник? — и, когда в при мерочную вошёл смуглый голубоглазый подросток, распорядилась: — Отнесёшь заказ мадам.

Эстер взяла свою сумочку и достала деньги. Она их при готовила ещё дома, дважды пересчитала, обернула бумажной полоской наподобие банковской, но всё никак не могла поверить, что отдаст, ведь… ведь это почти, да что там, больше её месячных трат вместе с квартирой и электричеством. И… и деньги не её, их дал Ларри. Ещё в ресторане, когда они обсуждали предстоящую свадьбу, он достал из бумажника, дал ей, не пересчитывая, а сколько достала рука, и очень просто сказал:

— Вот. Купи всё, что нужно, — и улыбнулся: — И всё, что хочешь.

И она пошла к Колетт, и заказала шикарный фасон из дорогой материи, и с надбавкой за срочность.

Эстер протянула Колетт деньги. Ты взяла их, быстро, не разворачивая обёртки, пересчитала и сунула то ли за пазуху, то ли во внутренний карман.

— Ну же, Жанно, поторапливайся.

Жанно легко и ловко взял обе коробки, покосился на Рут, бережно прижимавшую к груди коробку с цветами, и буркнул:

— Пошли, что ли.

— Ты что это себе позволяешь, поросёнок?! — шлёпнула его по затылку Колетт. — Ступай и будь вежлив, тогда и тебе перепадёт. Грубияну чаевых не видать! Ни конфет, ни мороженого не будет.

Жанно ухмыльнулся: умеет мать так повернуть, чтоб и ему перепало. Теперь-то уж точно не забудут. А с таким заказом меньше кредитки не отвалят.

Они шли по улице целой процессией. А возле их дома топтался негритёнок лет восьми с коробкой из цветочного магазина.

— Во, ваш букет, мэм, — выдохнул он, преданно распахивая до предела глаза.

Эстер рассмеялась и кивнула.

— Молодец, отнесёшь наверх — получишь на конфету.

Негритёнок расплылся в блаженной улыбке, но тут же настороженно покосился на Жанно: как бы тот не отнял чаевых. Эстер перехватила и поняла этот взгляд. И, когда они поднялись и вошли в квартиру, сразу забрала букет, дала монетку и отпустила малыша.

— А теперь ты, — она улыбнулась Жанно. — Положи их вот сюда, на диван. Спасибо, держи.

Увидев целых две кредитки, Жанно радостно покраснел и, шаркнув ногой, склонил в полупоклоне — как мать учила — голову.

— Рад был услужить, мадам, заходите ещё, мадам.

И не вылетел, как та мелюзга голопузая, а степенно вышел, с вежливой бесшумностью прикрыв за собой дверь.

Ну вот, Эстер посмотрела на свои часы, дешёвые, но надёжные мужские часы на потёртом кожаном ремешке. Их оставил ей Эд, уезжая на работы.

— Всё равно отберут, — сказал он на прощание. — А ты, если припрёт, продашь. Всё деньги.

Она не продала, сохранила. Ладно. Эстер тряхнула головой. Вымыть и причесать Рут, вымыться самой, переодеть рут и переодеться, и… и будет пора идти. И как она в таком платье пойдёт через весь Цветной к церкви? Но Ларри обещал, что проблем не будет. Ладно, посмотрим.

— Рут, пора мыться.

— Уже?!

— Да, уже. Давай, девочка, не упрямься.

В принципе, Рут была послушной, только иногда, как бы играя, капризничала. Но сегодня не тот день.

Вымыв Рут, Эстер велела ей сидеть и сушить волосы и стала мыться сама. У неё оставалось ещё немного дорогого душистого мыла, и она решительно извела весь кусок.

Когда она, вымывшись и на ходу вытирая голову, вышла из ванной, Рут сидела у открытого окна, гримасничая и с кем-то болтая.

— Так, — спокойно сказала Эстер.

— Ой, мама! — сразу обернулась Рут. — А я тут…

— Я вижу, — кивнула Эстер, обматывая полотенце как чалму вокруг головы. — Давай расчёсываться.

— Я ещё не высохла!

— Тем более.

Рут вздохнула и пересела на валик-подлокотник дивана, где её обычно расчёсывали. Эстер разобрала, расчесала ещё влажные спутанные кудряшки, заплела в две косы.

— Мам, а у меня коса выросла?

— Да, на четверть дюйма.

Обычный вопрос и столь же обычный ответ, означающий конец расчёсывания.

— А теперь одевайся.

В розовом новом платьице, нарядных белых туфельках и белых гольфах Рут была чудо как хороша, и Эстер немного полюбовалась ею, притворяясь, что расправляет оборки на подоле и рукавах-фонариках.

— Ну вот, а теперь посиди, пока я буду одеваться.

— Ладно, — согласилась Рут, усаживаясь на край стула и расправляя вокруг себя пышную юбочку.

Эстер стала одеваться. Ей пришлось купить себе новый лифчик и трусики, пару тонких чулок-паутинок: нельзя же под такое платье надевать абы что, «приличное» старьё, хорошо, её нарядные, ещё Эд покупал, белые туфли по-прежнему хороши, правда, она и надевала их… да, сегодня в третий, нет, в пятый раз, и так… да, это с ума сойти, сколько она потратила, но — Эстер лицемерно вздохнула — но это же не просто так, лона должна быть на уровне, держать марку. Сколько у неё осталось от денег, полученных на работе и тех, что дал Ларри, она старалась не думать. У неё свадьба, она — невеста и должна быть счастлива, а счастье не в деньгах, говорил Дэвид, счастье — не думать о них. Она и не думает. Хотя бы сегодня.

Эстер причесалась, цветы она приколет, когда оденется, надела юбку, платье, застегнула молнию на спине и стала прикалывать цветы. Фату она решила не делать, и Колетт с ней согласилась: в самом деле, ну, какой символ невинности у вдовы, и тратить материю на то, что потом никак не сможешь использовать, просто глупо, а вот сумочка-ридикюль из обрезков — это совсем другое дело.

О том, как она в такой юбке пойдёт, вернее, во что эта юбка превратится, пока она по пыли и грязи дойдёт до церкви, Эстер тоже не думала. И потом, вчера, когда зашла об этом речь, Ларри попросил её не волноваться. Она и не волнуется. Хотя с него станется явиться сюда и донести её до церкви на руках. И силы, и безрассудства у него на это хватит. Эстер засмеялась, представив себе эту картину.

Ну вот, она готова. Эстер достала из шкатулки на комоде свои серёжки, простенькие позолоченные колечки, вдела их в уши, из коробочки с вензелем кольцо. Им сегодня их обвенчают. Ну…

На улице вдруг раздался такой детский визг, что Рут сорвалась с места и кинулась к окну. Выглянула и тоже завизжала с таким восторгом, что Эстер подбежала к ней и замерла.

Под окном стоял украшенный цветами экипаж, и даже у лошади между ушами был пристроен маленький букетик. И Доббин, сидя на козлах, поднял голову и широко улыбнулся.

— Так что мы уже туточки, милости просим, вмиг домчу.

Так…так вот что сделал Ларри! Нанял Доббина, что обычно возит белых гуляк по центру Колумбии, всяких богатых психов, которым такси надоело, и… и сегодня же суббота, самая работа у Доббина, сколько же ему Ларри заплатил? Мой бог, с ума сойти!

— Иду! — крикнула Эстер, быстро закрывая окно. — Рути, собирайся. Быстренько.

— А я готова!

Рут уже стояла у двери в обнимку с букетом. Эстер быстро сунула в сумочку кошелёк с остатком денег, пудреницу, носовой платочек, поглядела в зеркало — хорошо ли приколоты цветы.

— Всё, Рути, идём.

Два привычных поворота ключа, ключ в сумочку, и она, непривычно придерживая длинную юбку, спускается по лестнице. Рут уже обогнала её и вылетела на улицу.

О боже мой, да вся их улица уже собралась вокруг. Её поздравляют, желают счастья, Рути уже восседает на переднем сиденье, крутится как юла. Доббин помог Эстер забраться в коляску, подождал, пока она заберёт у Рут свой букет и возьмётся свободной рукой за поручень, молодецки вскочил на козлы и звонко щёлкнул кнутом.

— О-ёй, Малышка, вперёд! Дорогу самой красивой невесте, дайте дорогу, а то жениху уже невтерпёж! — его чёрное лицо лоснилось и блестело.

Тёмно-гнедая вычищенная до блеска Малышка, потряхивая головой, быстро перебирала ногами, а Эстер казалось, что они медленно, как это бывает во сне, плывут над землёй.

Ларри ждал их у входа в церковь. В чёрном костюме от Лукаса, лаковых ботинках, и смущавшими его своей непривычностью белым мохнатым цветком в петлице и белым галстуком-бабочкой. Сам он предпочёл бы свой обычный сдержанно тёмный галстук, но раз так положено… бабочка у него получилась только с третьего захода, и он очень боялся, что опоздает, нехорошо заставлять невесту ждать, да и у отца Артура масса дел в субботу.

Но он успел. И только поздоровался с отцом Артуром и ещё раз напомнил Марку, что тот должен вести себя достойно событию, как послышался шум множества голосов, перестук копыт и весёлый клич Доббина.

— О-ёй, Малышка!

Откуда-то у церкви собралась целая толпа. Знакомые, полузнакомые и вовсе не знакомые, но все весёлые и доброжелательные. И подъехавшую Эстер встретили такими шумными приветствиями, что Малышка испуганно застригла ушами, и Доббин, быстренько спрыгнув на землю, взял её под уздцы, а то ещё понесёт, не дай бог…

Ларри помог Эстер выйти из коляски и повёл в церковь. Марк, подражая отцу, подал руку Рут. А следом, толпясь и почтительно затихая в дверях, повалили все остальные. А когда расселись, все места на скамьях оказались заняты, и опоздавшие вставали вдоль стен и в дверях. Ларри и Эстер такое многолюдство смущало, но отец Артур уже начал службу, и им стало ни до чего.

Отец Артур сказал прочувственную, вызвавшую вздохи, а у многих женшин и слёзы, речь и начал обряд. Вопросы о согласии и препятствиях, клятва, обмен кольцами и наконец:

— Муж и жена, поцелуйте друг друга.

Ларри и Эстер послушно поцеловались, вернее соприкоснулись лицами. И церковь зашумела поздравлениями и пожеланиями, кто-то даже в ладоши захлопал.

— А теперь, — звонко закричала Мона Слайдер, она не утерпела и тоже прибежала в церковь, — теперь букет, Эсти! Кидай букет!

Многие не знали этого обычая и недоумевающе смотрели на Мону. Разрумянившаяся, с заметно уже выпирающим животом, она стала объяснять:

— Невеста кидает букет, а кто поймает, та уже в этом году замуж выйдет.

Эстер, смеясь, кивнула, и отец Артур, улыбаясь, согласился. Мона решительно развернула Эстер за полечи спиной к скамьям.

— Вот, вверх и за спину, не глядя кидай.

За спиной Эстер шла ожесточённая борьба за место впереди. Хорошо, что отец Артцур ещё не ушёл, а то языки у девушек из Цветного… не дай бог попасться, такое о себе услышишь!

Сильно размахнувшись, Эстер подбросила букет и быстро обернулась посмотреть, кому посчастливилось. Но букет ещё чуть ли не в воздухе поймали и растеребили, и теперь боролись, почти воевали хоть за цветочек, хоть за листик. Смеялся и отец Артур: такими по-детски невинными были эти шум и борьба.

И снова поздравления. Колетт поцеловала Эстер в щёку и пожала руку Ларри, с удовольствием выслушав благодарность за такое восхитительное платье.

А когда наконец вышли из церкви, их встретил… Доббин и пригласил в коляску.

— Это уже от меня. В подарок, — важно сказал он, усаживаясь на козлы.

Взвизгнув от восторга, Марк и Рут полезли в коляску. Ларри подсадил Эстер и сел сам.

И хоть от церкви до ресторана рукой подать, и Ларри, и Эстер потом казалось, что ехали они долго.

В «Чёрном лебеде» их встретили у входа и проводили к заказанному уже накрытому столу.

Они никого не приглашали, но к их столу то и дело подходили знакомые, полузнакомые и совсем не знакомые люди, и Ларри с Эстер вставали, принимая поздравления. Из-за этого обед длился очень долго. К десерту Рут и Марк уже устали вести себя хорошо, и Эстер пришлось строго посмотреть на них. Но обед уже заканчивался. Эстер улыбнулась Ларри, взяла сумочку и встала.

— Мы сейчас. Рути, пойдём.

Рут поглядела на мать и полезла из-за стола, держа наотлёт испачканные шоколадным кремом руки, чтобы не задеть платье. Воспользовавшись тем, что отец смотрит им вслед, Марк быстро облизал пальцы и уже тогда вытер их салфеткой.

В дамской комнате Эстер умыла Рут и сняла длинную юбку. Ну вот, теперь всё в порядке. Служительница помогла ей уложить юбку в большой бумажный пакет.

— Мама, а теперь домой? — спросила Рут.

— Да, — кивнула Эстер, расплачиваясь со служительницей.

Возвращаться в зал, ставший уже шумным и дымным — всё-таки субботний вечер — ей не хотелось, но, когда они вышли из дамской комнаты в вестибюль, Ларри и Марк уже стояли здесь и ждали их.

Субботний вечер — самое лучшее время. Бары, салуны, кафе, дансинги — всё переполнено, всюду музыка, огни, весёлые и хотя на один вечер, но богатые люди, женщины обворожительны, а мужчины щедры. Они шли сквозь этот гул и пёстрый свет, и Рут держалась за руку Ларри, а Марк взял за руку Эстер, и получилось это само собой. Они все вместе, одна семья.

Стоя у стойки бара, Чак в открытую дверь видел, как Ларри со свей… жёнушкой прошёл мимо. Смешно, но совсем мужик обалдел, нашёл в кото втрескаться, она же не на него, на деньги его нацелилась. Любому недоумку ясно, что на хрена ей, условно-недоказанной, негр, могла и получше подцепить. Ну, так не зря говорят, что то ли у жидов служила, то ли чуть ли не сама жидовка. Хотя вряд ли, жидов всех кончили, ещё Старый Хозяин на это своего ублюдка, старшенького, который в СБ заправлял, ставил. Жиды — они богатые, а Старый Хозяин не терпел, чтобы чужое богатство к нему не перешло. Ну, так значит, служила, там и набралась жидовского духа, влип Ларри, выдоит она его, а дурак втрескался по уши и ни хрена не соображает, аж лоснится от счастья. Нет, одному куда лучше. Чак допил свой стакан, не глядя бросил на стойку кредитку и пошёл к выходу. Ладно, пройдётся сейчас по барам, найдёт себе на ночь, баба — не проблема, когда деньги есть. А хомут себе на шею вешать… это для дураков. Вроде Ларри.

Когда Ларри с Эстер и детьми подходили к дому, стало уже совсем темно. И дом был тёмен и пуст. Ларри достал из кармана ключи и открыл дверь. В холле Эстер посмотрела на Рут и рассмеялась:

— Мой бог, Рути, ты же уже спишь.

Рут только вздохнула в ответ.

— Рут, Марк, — Эстер порывисто бросила свою сумочку на столик, — быстро наверх, спать, — и, видя, что у Марк4а тоже закрываются глаза, охватила их обоих за плечи и повела наверх, что-то быстро и ласково приговаривая на ходу.

Ларри тоже устал, но он положил рядом с сумочкой Эстер её пакет и заставил себя пройти в гостиную к камину и разжечь огонь, потом достал из бара и поставил на столик бутылку шампанского и два бокала, и уже на последнем усилии подошёл к окну, задёрнул шторы, вернулся к камину и сел в кресло. Эсти уложит детей и спустится. Он подождёт её здесь. Она придёт.

Уложив и поцеловав Рут, Эстер выключила в её комнате свет и зашла в комнату Марка. Тот уже разделся и лёг, но не спал. Эстер подошла к кровати и наклонилась над ним.

— Спи, Марк, уже поздно.

— Да, — он упрямо таращил слипающиеся глаза. — Я только спрошу…

— Ну, конечно, — она бережно подоткнула ему одеяло: судя по голым плечам, он спит без пижамы. — Вот так, а то ещё продует. Так, что ты хочешь узнать, Марк?

— Я уже могу звать тебя мамой?

— Ну, конечно, сынок, — Эстер осторожно коснулась губами его лба. — Спи, сынок. Оставить тебе свет?

— Нет… мама. Я… сплю.

Марк повернулся набок, свернулся клубком. Эстер плотнее укутала его, ещё раз поцеловала и вышла, погасив свет. А где Ларри? В спальне? Нет, там темно. Тогда… внизу? Эстер прошла к лестнице и стала спускаться. На полу холла лёгкий отсвет из… гостиной? Какой большой дом, как бы не заблудиться — улыбнулась она.

Ларри всё-таки даже не задремал, а заснул. И разбудили его лёгкое прикосновение к плечу и голос:

— Устал, милый?

Ларри вздохнул и открыл глаза.

— О, Эсти, прости.

— Нет, что ты, всё в порядке, — Эстер села в кресло напротив. — Дети спят.

— Да, спасибо, — Ларри потряс головой и сел прямо.

— Это тебе спасибо, Ларри, — улыбнулась Эстер. — Всё было так чудесно.

— Ты… — Ларри сглотнул, — ты очень красивая, Эсти.

Решимость и уверенность в успехе, поддерживавшие его все эти сумасшедшие дни, вдруг исчезли. Он совсем не знал, что говорить и делать, как оттянуть страшный момент их прихода в спальню, наступления первой брачной ночи, его первой ночи с женщиной.

— Эсти, я не стал заказывать шампанского в ресторане из-за детей, — начал он зачем-то объяснять. — Я думал… лучше здесь.

— Да, — кивнула Эстер. — Да, конечно, — и потянулась к бутылке. — Конечно, давай выпьем. Я открою…

— Нет, — Ларри оттолкнулся от кресла и встал. — Это должен сделать я.

Он достаточно быстро справился с пробкой и налил в бокалы золотистый, сразу вспухающий чуть шелестящей пеной напиток, поставил бутылку и взял бокал. Эстер взяла свой и тоже встала.

— За наше счастье, Ларри, — весело сказала она, видя, что он молчит. — За счастье наших детей.

— Да, — кивнул Ларри. — Да, спасибо, Эсти, за счастье.

Ларри пил шампанское третий раз в жизни — в первый раз в имении на Рождество, во второй на приёме в день открытия салона — и знал его коварство. Сначала ничего, вроде обычной несладкой шипучки, а потом горячая волна по телу, и ты уже пьяный. Но… но он и хочет сейчас быть пьяным, ведь трезвым он не скажет ей того, что надо, что обязан сказать, побоится, а пьяный — всегда храбрец. Всё это мелькнуло в его сознании, когда он касался губами края бокала и делал первый глоток. Второго он так и не сделал. Потому что Эстер сказала:

— И поцелуемся. Ты ещё ни разу не целовал меня.

Он послушно шагнул к ней, наклонился, потому что макушка Эстер доходила ему точно до подбородка. Эстер сама обхватила его левой рукой за шею, держа бокал в правой, и запрокинула голову, подставляя ему свои губы.

А вот целоваться Ларри не умел и потому просто прижался своими губами к губам Эстер. Странно, но ничего такого особенного, что не слишком внятно описывалось в книгах, он не ощутил. Это было приятно, но… нет, наверное, он уже пьянеет, вот и не ощущает.

Оторвавшись от его губ, Эстер глотнула из своего бокала. Шампанское уже приятно кружило голову. Тогда, один-единственный раз, Эд тоже принёс шампанское, они выпили и пошли в спальню, сделав целых три шага от стола к кровати, а Ларри… в чём дело? Она ему не нравится? Но… но она знает, что это не так, что…

Ларри чувствовал её растерянность и понимал: это он что-то сделал не так, неправильно. Но… но… господи, как же всё это… глупо. Нет, он должен сказать, сказать всё, всю правду. И если Эстер рассердится, нет, обидится и уйдёт… ну, что ж, значит… значит, не судьба.

— Что с тобой, Ларри? — тихо спросила Эстер.

— Эсти, — Ларри судорожно вздохнул. — Я… я не знаю, что делать.

— А что, Ларри? В чём проблема?

— Эсти, я… я не знаю, ничего не знаю, — и обречённо: — Я в первый раз… ну, — она молча смотрела на него. — Ну, я никогда не был… с женщиной.

И, к его изумлению, после секундной безумно долгой паузы Эстер рассмеялась. Не обиделась, не удивилась, а рассмеялась.

— Ох, Ларри, а я уже невесть что подумала. Ларри, это всё неважно.

— Да? — недоверчиво переспросил он. — А что важно?

— Что мы любим друг друга, что мы муж и жена. Ведь так?

— Да, — обрадовался он. — Да, всё так.

— А тогда, — она заговорщицки улыбнулась ему, — пошли?

— Пошли!

Ларри залпом допил свой бокал и поставил его на стол.

Дрова к камине уже догорали, но Ларри всё-таки разбил их, размял кочергой, чтобы они тихо дотлели. В гостиной сразу стало сумрачно, почти темно, только платье Эстер различимо. Ларри взял её за руку и уверенно, снова чувствуя правильность совершаемого, повёл в холл, вверх по лестнице и по коридору в их спальню. И только там включил свет. И опять растерялся. А теперь что?

— Эсти…

— Всё в порядке, Ларри. — Так, — Эстер решительно огляделась. — Ты иди, мойся, а я пока переоденусь.

Ларри послушно пошёл в ванную.

Какое счастье — наконец разуться и снять галстук! Ларри разделся и тут сообразил, что ему некуда повесить костюм. Он осторожно выглянул. Эстер не видно, скорее всего ушла вниз за пакетом с юбкой — сообразил Ларри. Он быстро, пока её нет — а то он уже голышом — повесил костюм в шкаф, поставил на место лаковые ботинки, бросил бабочку на комод и юркнул в ванную, когда дверь спальни уже стала открываться.

Войдя в спальню, Эстер достала из пакета и расправила юбку. Да, потом она будет носить её с кофточкой. Открыв шкаф, она увидела костюм Ларри и улыбнулась. Ну да, правильно, вон слышно, как в ванной шумит вода. Она быстро разделась, повесила платье и юбку в шкаф, поставила вниз туфли, цветы… пока на комод, рядом с бабочкой Ларри. Чулки, бельё… всё стирать. Прямо на голое тело накинула халат и стала доставать из комода ночную рубашку. За её спиной приоткрылась дверь ванной.

— Ты ложись, я сейчас, — сказала, не оборачиваясь, Эстер.

Прижимая к груди под халатом свою лучшую рубашку, она прошла мимо кровати в ванную.

Ларри лежал и слушал, как журчит в ванной вода. Да, конечно, Эстер устала, а он со своими глупостями, всё тело ломит, как будто он опять весь день на дворовых работах отпахал, а он не пьяный совсем, хмель уже кончился. Ларри тоскливо вздохнул. Всё совсем не так, как он когда-то читал, и не так, как трепали по ночам в рабском бараке. Так уж у него жизнь сложилась, Эсти поймёт, должна понять.

Эстер обмылась под душем, вытерлась, надела рубашку и оглядела себя в большом настенном зеркале. Что ж, вполне и даже очень. Надела халат. Ещё раз оглядела себя, и, храбро улыбнувшись, вошла в спальню, выключив по дороге свет в ванной.

Ларри ждал её, лёжа в постели, укрытый по грудь одеялом. Могучие руки лежат вдоль тела. Без пижамы, как и Марк — мимолётно подумала Эстер.

— Я погашу свет? — предложила Эстер, решив, что в темноте им будет удобнее.

— Как хочешь, Эсти, — готовно согласился Ларри.

Эстер выключила свет, сбросила халат в изножье кровати и легла. Нашарила ладонь Ларри и сжала её.

— Ну же, Ларри.

— Да, Эсти, — он порывисто повернулся к ней. — а, я…

Они были совсем рядом, и он обнял её, уже смелее поцеловал в губы. Руки Эстер обвились вокруг его шеи. Ларри, уже плохо соображая, не понимая, что с ним происходит, и не желая это понимать, прижимал к себе Эстер, наваливался на неё.

— Сейчас, Ларри… Вот так…

Высвободив руку, Эстер потянула вверх рубашку. И Ларри понял, не понимая, что ему надо раздеть Эстер. Комкая, сминая ткань, он тянул, толкал её вверх, пока их тела не соприкоснулись и он не ощутил своей кожей кожу Эстер. Она тихо засмеялась, и он — уже смелее — ткнулся в неё.

Согнув и разведя ноги, чуть-чуть подправив руками, Эстер помогла ему войти. От страшного неиспытанного раньше напряжения Ларри зажмурился. Он ничего не видел и не сознавал, как в беспамятстве. Это не он, а кто-то другой, словно прятавшийся все эти годы где-то внутри него, а сейчас властно завладевший его телом.

И вдруг всё кончилось. Ларри удивлённо вздохнул, как всхлипнул, и откинулся, упав на спину. Рядом так же тяжело, постепенно успокаиваясь, дышала Эстер. Ларри сглотнул, переводя дыхание, и тихонько позвал:

— Эсти…

— Да, Ларри, — выдохнула Эстер и потянулась. — Как хорошо.

— Да, — согласился Ларри. — Хорошо.

Ему захотелось спросить, что это такое было, но он постеснялся. И по-настоящему не было сил ни говорить, ни шевелиться. Смутно он ощущал, что с ним что-то случилось, он изменился, стал другим. И… и это хорошо, он не понимает, но уверен в правильности совершившегося, и ощущение лёгкости, опустошённости даже приятно. Губы Эстер касаются его щеки.

— Спи, милый, спасибо.

Ларри хотел ответить, что это он благодарен ей, но он уже спал и только бесшумно шевельнул губами в ответ. Эстер осторожно, чтобы не разбудить его, оправила рубашку и натянула на плечи одеяло. Ну вот. Вот теперь они — муж и жена. У неё семья, дом, как бы Рут, проснувшись, не испугалась темноты, надо было оставить ей свет, да, купить ночнички, во все спальни, Марку нужна пижамка, и халата она не видела, и Ларри тоже… Господи, какие траты впереди, а они так шиканули… шикарная была свадьба. Эстер улыбнулась, не открывая глаз.

На рассвете Рут проснулась и села в кровати, удивлённо оглядываясь по сторонам. Это… это же совсем другая комната! А где мама?

— Я сейчас испугаюсь, — предупредила она неизвестно кого и вылезла из кровати.

Тапочки у кровати были её, старые, уютные с вышитыми кошачьими мордочками. А вон её куклы. И медвежонок. А! Так, значит, они вправду переехали. И Марк, и… наверное, ей можно звать его папой, значит, они ей не снились. А где они все?

Сумрак в комнате совсем не страшный, за окном пели птицы, но Рут на всякий случай взяла с собой медвежонка и уже тогда вышла из комнаты.

В коридоре было темно, и Рут позвала:

— Мама… Марк… Где вы все? — и, помедлив: — Папа…

Ей ответила тишина. Она осторожно толкнула дверь рядом, и та открылась.

Эта комната была очень похожа на её, только кукол нет, а на кровати спал совсем чёрный мальчишка. Это же Марк! Рут подошла к кровати и подёргала его за плечо.

— Марк!

— А?! — Марк рывком сел на кровати. — Кто здесь?

— Это я, — засмеялась Рут. — Ты забыл меня?

— Рути? — улыбнулся Марк. — Как здорово! А где…?

— Не знаю, — поняла его вопрос Рут. — Спят, наверное. Пойдём их искать?

— А зачем?

Марк вылез из-под одеяла и пошлёпал к комоду за трусиками. Что мальчик не должен ходить голым при девочке, как их учили в пансионе, он вспомнил, уже натянув их. Щекам даже жарко стало от прихлынувшей к ним крови. Но, кажется, Рут не обиделась и даже не заметила его оплошности, сидя на кровати и разглядывая картинки на стене.

Марк отдёрнул шторы, и в комнате сразу стало светлее.

— А зачем? — повторил Марк. — Пусть спят. Сегодня воскресенье, выходной.

— Да, — кивнула Рут. — И у них это, первая брачная ночь. Я слышала, что тогда нельзя мешать.

— Да, — согласился Марк, — я тоже слышал. Давай лучше пойдём вниз. Я знаю, где молоко и орехи. Поедим.

— Давай, — охотно спрыгнула с кровати Рут, оставив там медвежонка.

Мама строго-настрого уже давно запретила ей шарить по буфету и брать без спроса что-либо, но Марк же старше, она не сама по себе, а с ним.

— А не заругают? — решила она всё-таки уточнить, когда они уже входили в кухню.

— Папка говорит, что еду покупают для еды, — гордо ответил Марк, залезая в холодильник. — Кружки вон в том шкафу, Рути.

Чтобы дотянуться до дверцы, Рут пришлось залезть на стул. Кружек было четыре, все белые с яркими, но разными картинками.

— Марк, твоя какая?

— С котёнком, а с лошадкой папкина.

— Тогда моя с птичкой.

Они сели за стол, и Марк разлил по кружкам молоко, а орехи высыпал из пакета прямо на стол.

— Вкуснота!

— Ещё бы!

Рут блаженствовала, болтая ногами. Завтракать неумытой, в пижамке, и вот так: орехами и молоком — нет, на старой квартире мама бы сразу проснулась и ничего бы этого не разрешила. Хорошо, что дом такой большой, и мама на другом этаже и, значит, их не слышит.

Эстер потянулась, просыпаясь. Как хорошо! Сквозь веки пробивался свет, и она нехотя открыла глаза. Да, уже утро. Она ещё раз потянулась и села. Сегодня воскресенье, можно спать сколько хочешь. Церковь… ну, им — она невольно хихикнула — сделают поблажку, все же всё понимают. Рядом тихо спокойно дышал Ларри. Эстер посмотрела на него, на улыбающиеся во сне большие широкие губы, осторожно поправила одеяло, укрывая могучую грудь, и встала. Надо посмотреть, как там Рут? И Марк? Даже странно: обычно в воскресенье Рут вскакивает ни свет ни заря, а сегодня…

Эстер накинула халат, нашарила, не глядя, ступнями тапочки и вышла из спальни.

Двери спален Рут и марка открыты, а снизу… снизу доносятся детские голоса и смех. Ага, значит, они на кухне.

Эстер тихо и медленно — не от желания застать детей врасплох, а просто потому, что лень быстро двигаться — спустилась по лестнице и вошла в кухню.

Там царило веселье. На столе банки с анчоусами, пикулями и джемами, а Марк и Рут экспериментировали, пробуя всё вперемешку, засовывая друг другу прямо в рот самые лакомые кусочки. Пижамку Рут уже украшали пятна от соусов и джемов. На Марке — как сразу догадалась Эстер — пятен было просто незаметно, он сидел в одних трусах.

Стоя в дверях, Эстер молча смотрела на них. Она знала, что надо рассердиться, но не могла.

Первой её заметила Рут. — Ой, мама! А мы тут…

— Вижу, что вы тут, — улыбнулась Эстер. — Неумытые, неодетые.

— Мам, а так вкуснее, — храбро возразила Рут.

Мама улыбается, значит, не сердится, а что они испачкались, так это пустяки, и не последнее съели в холодильнике ещё много всего. Она всё это сразу и высказала. Марк только кивал и поддакивал.

— Нет, — наконец отсмеялась Эстер. — Идите оба наверх, умойтесь и переоденьтесь. Марк, у тебя даже на трусах джем.

— Мам, а ты?

— А я сварю папе кофе.

— Он уже встал?! — соскочил сл стула Марк.

— Нет, он спит, — крикнула им вслед Эстер. — Не будите его.

Ларри не спал, он был в той сладкой памятной с госпиталя дремоте, когда врожде всё слышишь, но тебя это как бы не к4асается. Всё, что было ночью, казалось теперь странным, даже неправдоподобным, но это было, и было с ним. И было… хорошо. Он многое слышал об… этом: трепотню в рабских бараках, болтовню на кухне в имении. Всё так и не так. И читал тоже об этом. В книгах всё было по-другому, но об этом же. И вот… это случилось с ним. Да, так получилось, что Эстер стала его первой женщиной, и он рад этому. Рад, что всё было именно так. По-человечески, а не по-рабски. В его доме, в спальне, после венчания в церкви, а не украдкой и второпях, как будто заглатываешь ворованное. И не по хозяйскому приказу, что совсем уж погано. И как же ему хорошо, именно поэтому хорошо.

— Ларри.

Он медленно открыл глаза и улыбнулся. Перед ним стояла Эстер. В розовом халате, волосы рассыпаны по плечам…

— Принести кофе сюда, или ты спустишься вниз?

Ларри медленно покачал головой.

— Ты не хочешь кофе? — удивилась Эстер.

Ларри улыбнулся ей, так же медленно, словно ещё во сне.

— А… дети… где?

— Дети? — Эстер улыбнулась и села на край кровати. — Представляешь, они потихоньку встали и такой разгром в кухне устроили, перемазались все, я их мыться отправила. Ладно, — она наклонилась и поцеловала его, — лежи, я сейчас принесу кофе.

Ларри хотел было обнять её, но Эстер легко встала и убежала, а в приоткрытую дверь всунулась голова марка.

— Пап, ты спишь?

— Уже нет, — улыбнулся Ларри.

Марк — уже в джинсах и ковбойке, но босиком — вбежал в спальню. За ним вошла Рут в цветастом, но явно «будничном» платье. Марк с размаху сел на кровать, а Рут остановилась рядом. И Ларри с неожиданной для самого себя решимостью раскинул руки и обнял их, сразу обоих, и прижал к себе, поцеловал и отпустил.

— Ну вот, — Эстер вошла в спальню с подносом в руках. — А теперь идите, поиграйте во дворе.

— На улице? — уточнила рут.

— Нет, во дворе, на улицу не ходите. Марк, обуться не забудь. Ларри, вот кофе.

Рут дёрнула Марка за руку.

— Пошли, — и шепнула: — А то ещё мама передумает.

Эстер поставила поднос на кровать и смотрела, как он ест. Кофе, хлеб с маслом… Ларри с наслаждением отпил.

— Ммм, как вкусно. Эсти, — вдруг вспомнил он. — Эсти, ведь это я должен был подать тебе кофе.

— Я просто раньше проснулась, — рассмеялась Эстер. — Но ты не огорчайся, в другой раз это сделаешь ты.

— Да, — кивнул Ларри, — обязательно. Эсти…

— Да, Ларри.

— Эсти, ночью… — он запнулся, не зная, как сказать об этом.

Но Эстер его поняла.

— Ночью всё было восхитительно.

— Тогда, — Ларри поставил кружку на поднос. — Тогда, Эсти, почему бы нам… не повторить? Ну, это. Ну, раз тебе понравилось.

— А тебе нет? — спросила Эстер, переставляя поднос на тумбочку.

— Очень понравилось, — Ларри сам удивлялся, откуда у него что берётся, но остановиться не мог и не хотел. — Но я не распробовал.

— Ах ты, лакомка, — рассмеялась Эстер, целуя его и одновременно ловко уворачиваясь от его рук. — Я только дверь закрою, а то дети.

Сидя в кровати, Ларри смотрел, как Эстер прошла к двери, повернула задвижку, но… но повернула к окну. Зачем?

Дёрнув за шнур, Эстер раздвинула шторы, и спальню залил утренний весёлый свет.

— А это зачем? — спросил Ларри.

— А разве ты не хочешь меня видеть? — ответила вопросом Эстер.

Она медленно шла от окна к нему, развязывая на ходу пояс халата.

— Хочу, — кивнул Ларри.

Он решительно откинул одеяло и встал ей навстречу.

— А ты? Ты хочешь видеть меня?

— Конечно, Ларри.

Они обнялись. И Ларри уже смело, уверенный в своей правоте, столкнул халат с плеч Эстер. Тот упал на пол к их ногам. Эстер обняла Ларри за шею, потянулась вверх к его губам, и Ларри наклонился: иначе ей не достать, он слишком высок. Их губы встретились. Поцелуй в книгах — как хорошо помнил Ларри — не описывался, просто «слились в страстном поцелуе», но Ларри уже не боялся сделать что-то не так. И рубашку с Эстер он снял, не запутавшись и ничего не порвав.

Губы Эстер прижимались к его шее, груди, плечам. Она целовала его, бесстрашно подставляя своё тело его губам и рукам. Так, целуясь, они опустились на кровать. И Эстер уже не пришлось помогать ему.

Он сам не ждал, что будет так… просто. Да, его снова сотрясала дрожь напряжения всего тела, но это напряжение ощущалось даже приятным. Тело Эстер было податливым, он это вдруг как-то сразу ощутил и понял, что она не сопротивляется, что ей тоже приятно. И делает он всё правильно, как должно.

Эстер вдруг тихо застонала, но не от боли — это он тоже сразу понял, у него самого клокотал в горле и рвался наружу крик. Напряжение стало невыносимым, снова как ночью он зажмурился… и вдруг… вдруг странное ощущение вырвавшейся наружу силы, и сразу лёгкость и пустоты внутри, и сладкая обессиленность.

Ларри хрипло выдохнул и, распластавшись, соскользнул с Эстер, лёг рядом. Все мышцы дрожали, дёргались мелкой затихающей дрожью. Ларри вздохнул и открыл глаза. И увидел влажно блестящее лицо Эстер, её глаза.

— Эсти… — всхлипнул он. — Спасибо тебе, Эсти.

Она протянула руку и погладила его по лицу.

— За что, Ларри?

— Что это ты, что ты есть.

Преодолевая усталость, он повернулся набок и осторожно положил руку на её плечо.

— Ты… ты необыкновенная, Эстер, ты самая лучшая, самая красивая.

Он говорил медленно, и Эстер чувствовала, что он не вспоминает, не повторяет чьё-то, а это его, его собственные слова, он в самом деле так думает.

Осторожно-осторожно Ларри дотронулся до лица Эстер, провёл кончиками пальцев по её щеке.

— Какая ты красивая, Эсти, — повторил он.

— И ты красивый, — улыбнулась Эстер.

— Да? — удивился Ларри и совсем по-детски: — Мне этого никто не говорил.

— Ну что ты, — Эстер восхищённо погладила его по плечам и груди. — Ты очень красив. Я люблю тебя, Ларри.

Ларри лежал и слушал, как она объясняла ему, какой он хороший, умный, красивый, сильный, добрый… и по-детски удивлённое выражение не сходило с его лица. Нет, что он сильный, он слышал после русского госпиталя, что он умный, ему как-то сказал ещё Старый Хозяин, а всё остальное… да и эти, уже слышанные слова об уме и силе у Эстер звучали, ну, совсем по-другому. И от них как-то даже щекотало внутри.

Эстер рассмеялась, глядя на него, и он тоже рассмеялся. Оцепенение и опустошённость прошли, хотелось двигаться и говорить.

— Эсти, ты же голодная, я-то ел, а ты… — он легко вскочил с кровати и встал над ней, огромный, ослепительно чёрный, блестя зубами и белками глаз. — Я сейчас пойду, приготовлю завтрак.

— Ты сейчас приведёшь себя в порядок, — Эстер сладко потянулась и встала. — И я тоже. А готовить надо уже ленч.

Ларри рассмеялся этому, как шутке, но, поглядев на часы, понял, что жена — да, правильно, именно жена — права.

Пока он мылся и брился в ванной, Эстер убрала постель и открыла окно, чтобы проветрить спальню, убрала в ящик комода его галстук-бабочку и свои цветы, что со вчерашнего дня так и валялись наверху. Да, надо отнести ему в ванную бельё… но Ларри уже вышел из ванной в обмотанном вокруг бёдер полотенце.

— Я сейчас, — Эстар взяла свои вещи и ушла в ванную.

Она старалась управиться как можно быстрее, но, когда вышла, Ларри уже не было, а его полотенце лежало на стуле. Эстер убрала полотенце на сушку в ванной, оглядела ещё раз спальню и побежала вниз.

* * *

Козу назвали Баськой. Знаменитой на всё Загорье Буське, что ореньских кровей, она приходилась младшей роднёй. Баська была дымчато-серой с мягкой бородкой и пронзительно-жёлтыми глазами. В стадо её, как и положено, пустили с третьего дня, как на дворе пообвыклась, и теперь бабка торжественно наливала им по вечерам по стакану густого пахучего молока. Баська как раз отмеряла в дойку по два стакана и стояла спокойно, да и Ларька был тут как тут, подкармливая её листиками и корочками, за что получал право первого глотка.

Первая майская зелень жёстко топорщилась на грядках, разворачивались листки и тянулись вверх стебли. Артём с утра до вечера копался бы в огороде, но работа, школа, уроки… правда, ни Санька, ни Лилька от работы особо не увиливали. На себя ж пашешь, не на хозяина.

Нет, Артём был вполне доволен жизнью. И с деньгами дед здорово придумал. По три тысячи сразу каждому на отдельную книжку положил. Чтоб когда вырастут и отделяться на своё хозяйство вздумают, чтобы было на что. Лучше всех Ларьке, конечно: он пока вырастет, у него такие проценты набегут, что ого-го! Но и себя Артём обделённым не считал. Он — старший, и всё хозяйство его по праву и обычаю — объяснял дед, а бабка согласно кивала.

— Старший брат в отца место.

— Это как? — спросил Артём, облизывая медовую ложку.

— Ну, ка отец ты младшим, — бабка походя ткнула Ларьку по затылку, чтоб вне очереди к туеску не лез. — Ты в заботе об них, и они к тебе со всем почтением должны.

— Во, слышали?!

Артём строго посмотрел на Саньку и Лильку, и те дружно прыснули в ответ. Таким не всерьёз грозным было его лицо. Хмыкнул в бороду и дед.

Чай пили не спеша, от души. У деда на шее висит полотенце, чтоб пот утирать. Субботний чай после бани — это тебе не просто так. Гостей не ждали, комитетских проверок тоже, и сидели потому вольготно.

Допив свою чашку, Артём перевернул её вверх дном и посмотрел на деда. Тот кивнул, и Артём встал из-за стола, старательно перекрестился на икону. Он всё время забывал, когда это положено: до или после еды, и потому крестился дважды.

— Пойду уроки учить.

— С богом, — напутствовал его дед.

В горнице Артём взял с комода учебник истории и сел на лавку у окна, чтоб хоть остатки света прихватить. По истории и природоведению им теперь не только рассказывали, но и задавали читать и учить по книгам. Попадалось много незнакомых, а то и просто странных слов, но где догадаешься, у деда — он это любит — или в классе спросишь, так что справиться со всем можно.

Заглянула в горницу Лилька.

— Тёма!

— Потом, — отмахнулся он, не поднимая головы.

— Тебя там зовут.

— Кто ещё? — нехотя оторвался он от книги.

— А максюта с Петрухой.

Артём закрыл книгу и встал.

— Ладно уж.

Максюту и Петруху он знал ещё с масленичных боёв. Оба не смогли его выбить, а он им навтыкал крепко, но зубы и носы в целости оставил. Потом они ещё пару раз дрались, но уже вместе против Серого конца. Опять на драку, что ли, зовут?

В кухне никого не было — дед, значит, у бабки, ну и хорошо. В сенях Артём натянул на босу ногу сапоги, накинул куртку и вышел на крыльцо.

Солнце уже клонилось, и землёй пахло по-вечернему. Максюта и Петруха — тоже в пиджаках внакидку, из-под расстёгнутых до середины груди рубашек красуются по новой моде тельняшки, кепки ухарски сбиты на ухо — стояли с той стороны калитки, лузгая семечки.

— Привет, — сказал, подходя к ним, Артём.

Максюта кивнул, а Петруха протянул над калиткой кулак с семечками. Артём подставил горсть, и Петруха отсыпал ему. Постояли молча, и Максюта начал:

— Серяки-то… того… задираются.

— Не мало им было? — сплюнул прилипшую к губе шелуху артём.

— Значитца, ещё хотят, — хохотнул Петруха.

— Ну, так что?

— А завтрева… вечером… — Максюта любил говорить коротко.

— Идёт, — кивнул Артём. — У берёз?

— А где ж ещё? — Петруха оглядел быстро темнеющие улицу. — Мы ща на прошвыр. Ты как?

Артём мотнул головой.

— Завтра.

— Лады.

Дружески хлопнули друг друга по плечам и разошлись. Максюта с Петрухой дальше по улице, а Артём в дом. У берёз на поляне собирались попеть, поплясать под гармошку, там же и дрались из-за девок. Кто на чью да как поглядел. Артём компании не ломал, не нами заведено, не нам и менять, ну и коль со всеми, так и будь как все. А вот вечёркам Артём не ходил: душно, тесно и все на виду, и лапаются… как в Паласе на разогреве. На фиг ему эта канитель?! А у берёз простор. Кто пляшет, а кто смотрит да зубоскалит. И завести на драку там куда легче. И не кино, где милиции навалом.

В доме было уже совсем темно, и, войдя в горницу, он включил свет. А малышня где? Но только успел подумать, как они — все трое — ввалились и затеребили его.

— Вы это где были?

— А на сеновале, — Лилька выдернула из косички соломинку.

— Понесло вас, — хмыкнул Артём, берясь за книгу и садясь уже к столу под лампочку. У Ларьки репяха на макушке, не видишь, что ли, выдери.

— Да-а, — заныл Ларька, отодвигаясь от Лильки. — Лучше ты.

— Ну, иди, — вздохнул Артём.

Ларька залез к нему на колени, и Артём осторожно выпутал из его тонких прямых волос сухой прошлогодний репейник.

— Совсем ты, Лилька, без ума. После бани да на сеновал.

Сеновал и чердак были любимыми местами для игр. Обычно Артём не вмешивался, а пару раз и сам там возился с ними. Хорошо там, кто ж спорит, но не после же бани.

— За книжки садитесь, обое, — распорядился Артём.

— Не обое, а оба, — важно поправила его Лилька, беря с комода свой с Санькой общий учебник по русскому.

— Повыпендривайся мне, — улыбнулся Артём. — Санька, а ты арифметику бери.

— А мне? — потребовал Ларька, всегда ревниво следивший, чтоб его хоть в чём не обделили.

— А тебе «Светлячок». Лилька…

— Да взяла уж. Держи, пискля.

Лилька дала журнал Ларьке, и тот удовлетворённо сел за стол со всеми. Про «Светлячка» Артём узнал у Эркина и рискнул раскошелиться. Пёстрый яркий журнал понравился всем, и дед решил, что стоит покупать, пусть малой смотрит и приучается. И к старшим не лезет, когда те с уроками сидят. А как-то Артём случайно подсмотрел, что и бабка листает «Светлячок», рассматривая картинки.

В горнице наступила сосредоточенная тишина. Бабка заглянула из кухни в горницу и снова ушла. Было слышно, как она негромко возится на кухне. Похоже, и дед там, но Артём не прислушивался. Он уже вчитался в текст и не мог, да и не хотел отвлекаться.

В открытую дверь дед видел склонённые над столом головы. Одна чёрная, две светло-русые и одна совсем белая. Что ж, пусть оно так и будет, а чего ж ещё? От добра добра не ищут, а у них сейчас всё по-доброму. И ежели что, не дай бог, конечно, но всяко может случиться, так Тёмка поднимет малышню, деньги на это есть. Земля, усадьба, полное обзаведение, дом… тысяч тридцать уйдёт, не меньше. Остаётся… Сколько останется, так тоже поделить поровну и добавить к тем, но это уже когда уходить будут, а пока пусть лежат, процентами обрастают.

Возится, звякая посудой, к ужину бабка, покряхтывает, да изредка ругнётся вполголоса дед, подшивая санькины расхожие ботинки, бормочет над картинками, играя сам с собой, Ларька. Тишина и благолепие, семейный вечер.

В понедельник Эркин шёл на работу не в самом лучшем настроении. Да, старшой заставил их подать друг другу руки, но в пивную, чтоб окончательно всё уладить, он не пошёл, убежал в школу. Как-то теперь оно будет? А если потребуют, чтобы он перешёл в другую бригаду? Неохота ему к Сеньчину, тот за масленичный позор ещё не рассчитался, будет отыгрываться.

Но про пятницу никто не поминал, и работать его бригадир поставил с Колькой и Санычем. Похоже, обошлось.

Обычные разговоры, сытный и вкусный обед, и погода солнечная, но не жарко ещё. Так что работа идёт в охотку и даже в удовольствие.

— Пошёл!

— Беру!

— Левее, мать твою!

— Пошёл!

— Ещё подай!

Эркин и не заметил, когда подвалили ещё контейнеры, и уже не по двойкам и тройкам, а всей бригадой работаем. Бегом, не тряхнуть, не стукнуть… Опятьплатформы, где контейнеры крепят в распорку на тяжах.

— Эй, Мороз, ты к директору ничего не укатил?! — смеётся Колька.

Эркин нарочито серьёзно оглядывает двор.

— Да не, все при деле, — и сам смеётся.

И в бытовке всё было уже как обычно. Только Ряха против обыкновения молчал о вождях и томагавках и избегал смотреть на Эркина. Но и Эркин очень естественно не замечал его.

Хотя темнело теперь значительно позже, но смена-то до одиннадцати, и, пока работаешь — незаметно, к тому же прожекторы на рабочем дворе сильные, а за проходную вышли… ночь уже.

Как обычно после второй смены Эркин шёл вместе с Миняем, разговаривая о всяких хозяйственных делах. Миняй затеял растить на лоджии овощи.

— Ящики с землёй поставил, посеял, рассказывал он.

Эркин слушал, кивал, но не мог понять: зачем это Миняю.

— Слушай, — не выдержал он. — А зачем это? Ведь купить можно.

— Эх, — вздохнул Миняй, — не понимаешь ты. Это ж своё, со своей земли. Пусть горсточка, но своя.

— И что, намного дешевле получается? — после недолгого молчания спросил Эркин. — Ну, если не покупать, а выращивать.

— Так ещё вырастить надо, — невесело рассмеялся Миняй. — Да не в деньгах тут дело. Ты вот сам вырастил когда хоть что?

Эркин покачал головой.

— Нет, я скотником был.

— Ну вот. А земля… это ж не умом, нутром понять надо.

Миняй глубоко вздохнул и замолчал. У Эркина вертелось на языке спросить, чего ж тогда Миняй брал квартиру, а не дом. Ссуду-то наверняка же получил. Но не спросил. Значит, не смог. Но Миняй заговорил сам.

— Земля сама не родит, на ней покорячиться надо, потом умыться, да не раз. А дом поставить да обиходить, а хозяйство… А моя в угоне надорвалась, там-то не смотрели, что баба, да на сносях, дети с голодухи угонной не отошли, а тут зарплата, да полдня твои, и квартиру обиходить не в пример легче. Ну, мы и прикинули… Не в гроб же ложиться. Земля — она, конечно, да жизнь-то дороже.

— Да, — кивнул Эркин. — Ничего нет дороже жизни.

За разговором дошли до дома, попрощались и разошлись по своим подъездам.

«Беженский корабль» спал. Спокойная тишина безмятежного сна. Бесшумно ступая, Эркин прошёл по коридору к своей двери и достал ключи. Прислушался. За дверью тишина, спокойная живая тишина. Эркин открыл дверь, стараясь не звенеть ключами, и вошёл.

В прихожей свет выключен, но открыты двери из ярко освещённых кухни и кладовки. Андрей не спит? И, стаскивая с плеч куртку, Эркин заглянул в кладовку. Андрей сидел у верстака и правил нож.

— Привет, — сказал он, не поднимая головы. — Смотри, купил сегодня. Не сравнить с тем, но я его до ума доведу, — и, когда Эркин вошёл и наклонился к верстаку, тихо сказал: — Не было письма.

Эркин кивнул, и Андрей совсем тихо, тише камерного сказал, как добил:

— И не будет.

Эркин мягко хлопнул его по плечу и вышел.

— Эркин? Пришёл? Ну, молодец, — выглянула из кухни Женя. — Мой руки. Андрюша, чай на столе.

— Иду, — откликнулся Андрей, гася лампу над верстаком. — Завтра доделаю.

Вымыв руки, Эркин сначала заглянул в комнату Алисы, а когда пришёл на кухню, Андрей уже сидел на своём месте и уверял Женю, что ничего лучше чая, ну, и всего остального, что на столе стоит, нет и быть не может.

— Эркин, садись, ну, как?

— Всё в порядке, — весело ответил Эркин и, поймав быстрый взгляд Андрея, у4лыбнулся и повторил: — В порядке полном и абсолютном.

— Ну, и отлично, — улыбнулась Женя. — Эркин, Андрюша уже сказал тебе?

— Мгм, — кивнул Эркин, рот у него был занят.

— Мне очень нравится, атебе?

— Что? — поперхнулся чаем Эркин. — Женя, ты про письмо?

— Какое письмо? — не очень искренно удивилась Женя. — Андрей часы себе купил.

— Ненаблюдательный братик у меня, — хмыкнул Андрей.

— Ну-ка, покажи! — ухватился за возможность замять свою оплошность Эркин.

— Смотри, — гордо вытянул над столом руку Андрей.

Плоские большие часы с секундной стрелкой были осмотрены и одобрены. И хотя Женя явно не хотела говорить о письме, а Эркин — тем более, Андрей всё же упомянул:

— Я пришёл, к коменданту заглянул. Нету. Ну, и на радостях купил себе. Часы и нож, — подмигнул Эркину. — Гулять, так гулять.

Эркин неопределённо повёл плечом, а Женя сказала:

— Андрюша, ну… ну, может, он занят.

— Знаю я, чем он занят, — хохотнул Андрей. — Я ж сказал. Нет и не будет. Не нужен я ему.

— Ну, Андрюша, — неуверенно настаивала Женя.

— Ладно, Женя, — спорить с ней при Эркине Андрей не рискнул. — Давай так. Ждём до… ну, ещё месяц. А… а давай на спор!

— Это как? Пари? — невольно рассмеялась Женя. — И что с проигравшего?

— Я проиграю, ну, придёт письмо, покупаю торт, большой и красивый. А не придёт письмо, так ты пирог печёшь, тоже большой. Идёт?

— Ну, ты и хитрый! — восхитилась Женя и протянула над столом руку к Андрею. — Идёт! Эркин, разбей.

С русскими правилами спора Эркин был уже знаком и, легонько стукнув ребром ладони по сцепленным пальцам Жени и Андрея, подтвердил условия пари.

— И до того дня молчок, лады? — Андрей отхлебнул чая и сам себе ответил: — Лады.

Эркин и Женя кивнули. Залихватское веселье Андрея обмануло бы любого, но не Эркина. И не Женю. Из-за чего психует Андрей, Эркин понимал смутно, но ощущал его… недовольство, обиду, ну, и просто сочувствовал. Да, конечно, хорошо, что письма нет, что Андрей остаётся с ними, но… но и обидно.

Допили чай, разговаривая о всяких мелочах, и Андрей встал.

— Ну, пора и честь знать. Кто куда, а я на боковую. Спокойной всем ночи.

— Спокойной ночи, Андрюша, — улыбнулась ему Женя и тоже встала, собирая посуду.

— Спокойной ночи, — кивнул Эркин. — Про школу не забудешь?

— Не держи за фраера, — камерным шёпотом ответил Андрей по-английски и выскочил из кухни. Но Эркин успел дать ему лёгкого тычка в спину.

Если Женя что и услышала за шумом воды, то неподала виду.

— Эркин, ты иди, ложись, я сейчас.

— Да, Женя.

Эркин тяжело встал из-за стола. О письме, обиде и прочем он уже не думал. Всё же решено: ждём месяц, а там… там видно будет, но лучше бы пирогом закончилось.

У себя в комнате Андрей быстро разделся и лёг. Часы положил на письменный стол. У Эркина, конечно, часы куда лучше, но они же офицерские, были в магазине похожие, но уж слишком дорого. Эркин сказал, что ему подарили. Шикарный подарок, что и говорить. Нет, те часы ему, в принципе, по деньгам, ссуда же, но и чересчур выпендриваться нельзя. И так… а нож ничего, не совсем то, но на совсем то разрешение в милиции надо выправлять. А вот этого совсем не надо.

Андрей потянулся и, уже окончательно засыпая, привычно завернулся в одеяло.

Майские тёплые, то солнечные, то дождливые дни, школа, работа, магазины, домашние хлопоты, отвести Алису на занятия, сделать уроки… дела и заботы наплывали на него, и Эркин, не сопротивляясь, плыл в этом потоке. И у него действительно всё хорошо, по-настоящему. И ему не нужно другого. Пусть ничего не меняется. И хоть видел он Андрея теперь только утром и поздно вечером, но… но ведь это неважно. И в бригаде у него всё наладилось.

Эркин шёл быстро, улыбаясь своим мыслям. Сегодня пятница, он с утра отучился, а Андрею после работы в школу, а вот завтра на шауни они уже вместе пойдут.

Впереди разлеглась поперёк тротуара лужа, и Эркин по-мальчишески перепрыгнул через неё. И в школе у него всё хорошо. Что русский, что математика, что история с природоведением. Ну… ну никак не думал, что учиться — это удовольствие. Удивительно даже. Удовольствие — это сытость, безопасность, хорошая работа, надёжное жильё, ну… ну, ещё можно набрать. Но учёба… он раньше даже не слышал о таком.

Как всегда, в дни, когда у него школа, он до или после уроков — смотря по смене — заходил пообедать к «Соловьям». Его здесь уже хорошо знали: а как же, вторник и пятница, в одно и то же, ну, примерно, время, и так уже почти три месяца. Половой сразу провёл его к столу, за которым он обычно сидел, обмахнул столешницу салфеткой.

— Как всегда?

— Как всегда, — кивнул Эркин.

Как всегда — это полный обед. И так тоже повелось с первого раза. Когда его спросила: «Чего тебе?», — и он ответил: «Пообедать».

Здесь не курили, еда была вкусной и сытной, и в развешенных по стенам клетках пели птицы. Как-то, заметив, что он вслушивается в птичье пение, сидевший за соседним столом немолодой, судя по обильной проседи в ухоженной бороде, но крепкий кряжистый мужчина с гордостью показал ему на клетку с самым голосистым.

— Мой это, — и стал объяснять: — Вот, принёс, чтоб молодые учились. Они ж друг у дружки перенимают.

— Так это школа, — радостно удивился Эркин.

— Это ты точно сказал, парень, — кивнул мужчина. — Ну, а мой учителем. Я его к самому Рогожину возил, чтоб от его певунов вот энто колено взять.

Слово за слово, услышав, что Эркин из Алабамы, бородач требовательно сказал:

— Не слышал тамошних. Ну-ка, покажи.

Эркин, как смог, тихонько посвистел, подражая слышанному на выпасе. К его удивлению, все птицы сразу замолчали, словно тоже прислушивались, а от соседних столов стали заинтересованно оборачиваться. И под одобрительные кивки людей Эркин закончил уже практически в полный голос. Конечная трель у него не очень получилась: не хватило дыхания, но бородач кивнул.

— Понятно. Небогато, конечно, наши больше колен дают, но одно там очень ничего было.

— Лешева дудка с каким переливом, заметил? — откликнулись от соседнего стола. — Надо подумать.

— Подумаем, — кивнул бородач.

Эркину уже надо было бежать в школу, и он простился с бородачом, даже не спросив его имени и не представившись. Но теперь, когда они иногда сталкивались в трактире, то кивали друг другу, и Эркин с удивлением заметил, что относиться к нему здесь стали заметно приветливее, видно, бородач занимал здесь не последнее место.

Сегодня его не было. Эркину хотелось спросит нём, но как, не зная имени, объяснить, о ком речь, да и пора уже. Он расплатился и ушёл.

И снова шёл быстро. Не от боязни опоздать, нет, он был уверен в своём чувстве времени, а от ощущения своей силы и ловкости, от радостного чувства владения своим телом. Да, он набрал свою силу, взял всё, что ему было отпущено, и гибкость его, разработанность суставов, то, что уже сам сделал, — всё его. И уже возле завода пошёл в общей толпе.

— Хей! — окликнул его маленький Филин.

И изумлённо уставился на Эркина, услышав вместо русского «Привет» или «Здравствуй» приветствие на шауни.

— Ты ж… ты ж не знаешь… — наконец выдохнул он.

— Не знаю, — кивнул Эркин. — Но я учусь.

Маленький Филин открыл было рот, но они уже у проходной. Пропуска… табельные номера… а дальше уже каждый к своей бытовке, а они у всех бригад не просто разные, а зачастую в разных коридорах.

У себя Эркин быстро переоделся. Совсем тепло, но чего-то небо опять хмурится, и он сунул в карман куртки свою рабскую шапку. Среди замызганных кепок и выцветших пилоток она смотрелась нормально, он потому и принёс её на смену ушанке.

— Мужики, готовы? — Медведев уже стоит в дверях. — Тогда айда.

Пятничная смена особая. Впереди два дня выходных, неделя свалена, так что… так что давай, старшой, полчаса побегаем — глядишь, на минуту раньше уйдём.

— Мороз, давай сюда. Откати их к путям, щас платформу подгонят.

— Ага, понял.

— Миняй, куд-ды ты её, давай левее.

У Медведева из-под кепки выбиваются слипшиеся от пота волосы. Ему пятничная смена — лишняя головная боль: задела оставлять нельзя, всё за смену разгрести надо.

Начали смену при солнце, а уже прожекторы включили.

— А насколько по асфальту катить легче.

— Ага, это ты сообразил, а тормозить? То-то!

— Ряха, мать твою, не мельтеши под ногами!

— Саныч, давай дурынду сюда!

— Мороз, без тебя закатят! Давай на мешки!

— А куда их?

— Геныч там. Увидишь!

И оглушающий звон обеденного сигнала. И хотя многие бросали свою ношу там же, где их застал звонок, Эркин всё-таки дотащил и свалил в штабель свой мешок.

— Упрямый ты, — хмыкнул Геныч, помогая выровнять ряд.

— Ага, — выдохнул Эркин, восстанавливая дыхание. — Айда?

— Айда, — согласился Геныч.

В столовой тоже всё как всегда вечером в пятницу. Выбор поменьше или вообще бери, что осталось, и народу немного.

Эркин, как обычно, сел с Колькой. Потом к ним подсели Петря с Серёней. Они собирались в воскресенье на танцы с дракой и договаривались кто кому втыкать будет. Эркин переглянулся с Колькой, и тот хохотнул:

— Как бы вам не навтыкали.

Петря пренебрежительно сплюнул, а Серёня вдруг согласился:

— Если с Николина конца, то могут. Там Тёмка, ну, он на масленичных всех перестоял.

— Он вам и навтыкает, — понял, о ком говорят, Эркин и встал.

Своё он уже съел, а впустую сидеть за столом не любил. Засмеялся, вставая, и Колька.

— Это уж точно.

К выходу они шли не спеша, чтобы всё отведённое на перерыв время мспользовать на полную катушку.

— А ты? — спросил Эркин. — Пойдёшь на танцы?

Колька пожал плечами.

— Не знаю, — и тихо. — Так на земле наломаешься…

Эркин кивнул. В самом деле, Колька один и кормилец, и добытчик, и работник, какие уж тут танцы. Это молодым гулять, силу тешить да перед девками красоваться. Они — парни, а Колька — хоть и холостой, а мужик. И неожиданно для себя спросил:

— Жениться не думаешь?

— Пока обхожусь, — хмыкнул Колька и нехотя пояснил: — На моё хозяйство не любая пойдёт, — и твёрдо закончил: — И не всякую позову.

Эркин кивнул. Понятно, что такой груз не каждой по силам, а уж про желание и говорить нечего. Это своя ноша не тянет, а чужая…

— Эй, мужики, — окликнул их саныч. — Давай, что ли, становимся.

— Становимся!

Эркин плечом толкнул Кольку в спину и, доставая на ходу рукавицы, пошёл на своё место. Колька недоумевающе оглянулся на толчок, но, тут же поняв, кивнул с улыбкой.

Начал моросить дождь, и Эркин вытащил из кармана и натянул на голову шапку.

— Берись?

— Вял! — ответил он Генычу, взваливая на спину очередной мешок.

Привычная работа не мешала думать. Вот так же, подталкивая плечом в спину, он водил Зибо в рабскую кухню на еду, когда Зибо уже совсем ничего не видел. Они шлёпали через двор напрямик, по лужам, потому ка, чтоб обойти, это Зибо надо за руку или за плечо вести, а тогда все увидят и всё сразу поймут, и окажется Зибо на Пустыре. Что-то Зибо всё-таки видел или просто помнил, но в кухне сразу шёл к столу, садился на своё место и вцеплялся обеими руками в миску. Он сидел рядом, и таскать у Зибо еду никто не смел, даже не рыпнулись ни разу.

Эркин недовольно тряхнул головой, отгоняя всё это, не нужное, мешающее сейчас. Ну, было это, ну, так что? Сейчас-то ему это совсем ни к чему. Зибо сколько лет уже в овраге и вообще… с чего это ему в голову полезло?

Дождь всё сильнее, мокрый асфальт становится скользким, злее ругань… и наконец звонок и усталый голос старшого:

— Шабашим, мужики!

Эркин помогает шофёру закрыть борт грузовика и закрепить брезент.

— Всё, езжай.

— Счастливо отдохнуть.

— Гладкой дороги.

И не оборачиваясь на рокот мотора, Эркин пошёл к бытовке. Устал он чего-то. Ну, ничего, сейчас оботрётся холодной водой, немного потянется — привыкли уже все к этому, не цепляются — и сгонит усталость, чтоб до дома дойти.

В бытовке шумно и тесно. Умываются, собирают сменку в стирку, переодеваются, Ряха опять что-то треплет под общий гогот. Эркин особо не вслушивался, но смеялся вместе со всеми. Чепуха, конечно, но смешно. Пару раз ряха опасливо на него покосился, но Эркин отвечал тем спокойным прозрачно-невидящим взглядом, как обычно на него смотрел. В самом-то деле, пока Женю не задевают, ему на Ряхину трепотню плевать трижды и четырежды. То есть, это если сначала на три умножить, а потом что получится ещё на четыре? Много выходит. Хорошо сказано.

— Мороз, идёшь?

— Иду, — Эркин запер шкафчик и пошёл к ждавшему его у двери Миняю. — Всем до понедельника.

— И тебе!

— Бывай!

— Счасливо, Мороз.

Дождь уже кончился, пахло мокрой землёй и зеленью. Миняй длинно тоскливо вздохнул. И Эркин сказал тихо, словно извиняясь.

— Я скотником в имении был. Пять лет.

Миняй кивнул.

— Понятно. Я ж не в обиду, землю… её чувствовать надо, — и снова вздохнул.

Эркин не знал, что сказать, и ограничился таким же сочувственным вздохом. И до самого дома они шли молча, но рядом.

Как всегда, Женя ждала его. Андрей был у себя, но, когда Эркин вымыл руки и сел за стол, появился на кухне со словами:

— А мне чего-нибудь дадут?

— Андрюша, — укоризненно сказала Женя, наливая ему чай. — Услышит кто, так может подумать, что тебя голодом морят.

— Я не подумаю, — заверил её1 Эркин. — Я его знаю.

— До чего ж братик у меня отзывчивый да заботливый, — восхитился Андрей. — Как у тебя сегодня?

— Всюду отлично, — улыбнулся Эркин, сразу догадавшись, что Андрей говорит о школе. — А у тебя?

— Кругом пять!

— Какие вы оба молодцы! — восхитилась Женя. — А завтра шауни?

— Точно! — рассмеялся Андрей.

Эркин с улыбкой кивнул.

— Да, Женя.

— Спорим, — вдруг сказал Андрей, — завтра мы вдвоём будем.

— Тим придёт, — покачал головой Эркин. — Тим сдохнет, а не отступит.

— Думаешь? — задумчиво спросил Андрей.

Эркин убеждённо кивнул. Андрей напряжённо свёл брови, думая о чём-то своём, быстро покосился на Женю и тряхнул головой.

— Ладно, его проблема, — быстро допил чай и встал. — Спасибо, Женя, вкусно, как никогда. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Андрюша, — улыбнулась женя.

— Спокойной ночи, — кивнул Эркин.

Когда Андрей вышел, Женя протянула руку и погладила Эркина по плечу. Он перехватил её руку и поцеловал.

— Устал, милый?

Эркин ещё прижимал пальцы Жени к своим губам и потому только молча помотал головой. Он действительно не ощущал усталости, но совсем не хотелось шевелиться, вот так сидел бы и сидел, уткнувшись лицом в тонкие и такие сильные пальцы, вдыхая любимый запах.

Он ещё раз потёрся лицом о её руку и отпустил, легко встал.

— Уже поздно, Женя, ты устала.

— Ничего, — Женя встала, мягко отбирая у него посуду. — Ты иди, ложись, я всё уберу и приду. Ну же, Эркин.

— Да, иду.

И — как не раз уже бывало — усталость настигла его по дороге в спальню. Он сбросил на пуф халат и, как-то тупо удивившись тому, что ковра на кровати уже нет, и когда это Женя успела, рухнул на постель и провалился в сон. И даже не проснулся, когда Женя поправила ему одеяло и поцеловала в висок.

— Спи, милый, спи, мой родной.

Эркин во сне шевельнул губами, словно отвечая ей.

Утро выдалось тёплым и солнечным. Алиса шла между Андреем и Эркином, держась за их руки и тараторила без умолку.

— Ну, и завод у тебя, племяшка, — восхищался Андрей. — Язык не болит?

— Не-а! — радостно ответила Алиса. — Он у меня без костей, вот! И я его тренирую, ещё вот!

Тут засмеялся и Эркин.

— Ну да, — Алиса сочла вопрос исчерпанным. — Эрик, а мы завтра тянуться будем?

— Будем, — кивнул Эркин.

А Андрей удивился.

— Чего-чего?

— А мы с Эриком и мамой, — стала гордо объяснять Алиса, — по воскресеньям тянемся, ну, как зарядка, только интереснее, чтобы быть сильными и ловкими.

— Фью-ю! — присвистнул Андрей. — А я где был?

— А ты отсыпался, — буркнул Эркин.

Рассказ Алисы об их утренних занятиях почему-то смутил его. Андрей искоса посмотрел на него и заговорил с Алисой о другом.

Уже на подходе к Центру они нагнали Тима. Сегодня с ним и детьми шла и Зина — её лекции были через субботу. Желание Тима учиться индейскому языку она не поняла, но спорить не стала, а потом и сообразила: как же иначе он за Димой уследит, Диму-то на три языка записали, в школу когда пойдёт, уроки проверять придётся, так что ттмочка всё правильно решил. Она степенно поздоровалась с Эркином и Андреем, и в Центр они вошли все вместе.

После недолгой суеты у раздевалки они все разошлись по своим классам.

Громовой Камень улыбнулся входящим.

— Я вижу вас, — медленно, чётко выговаривая слова, чтобы им было легче понять, сказал он на шауни.

— Мы видим тебя, кутойс, — не очень уверенно, но правильно ответили они, усаживаясь перед ним.

Громовой камень, готовясь дома к уроку, планировал, что пол-урока он будет разучивать с ними обыденные, необходимые в общении слова и обороты, и жестовой язык тогда же начнёт, а ещё пол-урока отводит на рассказ об истории шеванезов и других племён, там тоже лексика пойдёт, но уже другого уровня. Песни и танцы пока в сторону, у малышей это идёт очень хорошо, но со взрослыми пока не годится. И был уверен, что на этот раз всё пойдёт по его плану, но и сегодня получилось по-другому.

После первых же фраз о погоде Эркин полез в свою сумку и вытащил тетрадь.

— Вот, посмотри, кутойс, — сказал он на шауни и тут же перешёл на русский. — Я понимаю, что написал неправильно, но не знаю, как исправить.

Удивился не только Тим, но и Андрей. А Громовой Камень, к их изумлению, спокойно взял тетрадь Эркина и стал читать, исправляя красным тонко очиненным карандашом ошибки. И когда он вернул тетрадь, они втроём сгрудились над ней. К некоторым буквам пририсованы точки, закорючки, штрихи.

— Это как же так? — высказался вслух Андрей.

А у Тима вырвалось:

— Так у индейцев грамота есть?!

— Письменность, — поправил его Громовой камень и кивнул. — Да, есть.

— Но как же так? Они же…

Тим вовремя остановился, проглотив слово «дикие», но громовой камень улыбнулся.

— Я понял. Я расскажу вам. Энмым, — и тут же перевёл на русский традиционный зачин, — Говорят. Когда шеванезы пришли на Равнину…

Он рассказывал по-русски, изредка вставляя слова на шауни. О подвиге Евграфа Окладникова, разработавшего новый алфавит, о тех русских и шеванезах, что записывали легенды и просто рассказы обо всём, составляли словари и учебники…

— Хау, — закончил Громовой камень и перевёл дыхание.

— И что же, — после недолгого молчания спросил Андрей: — И книги печатают?

— На шауни? — уточнил Громовой камень и кивнул. — Да.

— Тогда давайте учить. Эркин, дай листок.

Эркин кивнул и вырвал из тетради два листка: Андрею и Тиму. Ручки у них были. Громовой камень кивнул, закрыл и отодвинул свою тетрадь, встали пошёл к доске.

Да, не от буквы к слову, а от слова к букве. Как в стойбищах на ликбезе, только здесь ещё надо переводить. Но начнём с уже известных слов.

Он медленно крупно писал на доске и тут же читал и переводил написанное. И, оборачиваясь, видел то склонённые над бумажными листами головы, то внимательные сосредоточенно напряжённые глаза.

Проверяя себя, Громовой Камень посмотрел на часы и, улыбаясь, положил мел.

— Хватит на сегодня, давайте повторим.

Он показывал на слово, а они наперебой читали и переводили. С шауни на русский, с русского на шауни… И он даже успел их записи просмотреть, поправить штрихи придыхания, объяснив, что с другим наклоном — это другое звучание, а, значит, и само слово уже другое.

— Спасибо, кутойс, — Тим аккуратно сложил и убрал в карман свой листок.

Андрей отдал свои записи Эркину, чтоб тот в тетрадь вложил, и тоже встал.

— Спасибо, кутойс.

Последним поблагодарил и попрощался Эркин.

Оставшись один, Громовой камень взял свою тетрадь с конспектом, подержал и со вздохом бросил на стол. Опять он промахнулся. Но получилось хорошо. Да, он даже рад, что его план сорвался, что третий урок надо писать и готовить заново. Так, учебники… букварь, книга для чтения… это у него есть. Прописи… ладно, сделает сам и на первое время хватит. Он снова взял тетрадь, ключ от кабинета и пошёл к двери, едва не забыв палку. Так обрадовался, что и боль стала совсем незаметной.

На улице Андрей обиженно сказал Эркину:

— Мог и сказать. Эгоист ты.

— Кто я? — со спокойным интересом спросил Эркин.

— Ну, только о себе думаешь.

— А-а! Понятно, — кивнул Эркин.

Объяснить, почему он не показал тетрадь Андрею, чего постеснялся он не мог, а потому счёл тему закрытой и спросил Андрея уже о другом, благо, Алиса бежала привпрыжку впереди.

— Сегодня в гости идёшь?

— Обойдётся, — хмыкнул Андрей. — Я у неё на неделе был, и хватит, а то привыкнет ещё, — покосился на Эркина и улыбнулся. — Порядок, брат, я у неё далеко не первый и совсем даже не последний. Так что… Она сама так поставила, я и спорить не стал. Так что сегодня я дома, или ты против? — и еле увернулся от затрещины.

Спохватившись, Эркин быстро оглянулся: не заметил ли кто. Но, кажется, никто внимания не обратил. Да и немного народу: время-то уже обеденное.

— Пошли, — Эркин невольно прибавил шагу. — Женя ждёт уже.

— Айда, — охотно согласился Андрей и подмигнул. — Чтоб я да к жратве опоздал? Да не в жисть!

Эркин засмеялся, и Андрей довольно ухмыльнулся.

Алиса уже ждала их у подъезда.

— Ну, где вы?! Я жду, жду…

— А чего спешить? — рассмеялся Андрей. — Без нас не начнут. Или ты за свой суп боишься? Так я тебе свой отдам.

Алиса недоверчиво посмотрела на него.

— А в обмен чего?

— А что на сладкое будет.

— Фигушки! — возмутилась Алиса. — Это нечестно. Эрик, скажи, да?

Эркин пожал плечами.

— Не хочешь — не меняйся.

— Ну, Эрик…

— А что Эрик- смеялся Андрей. — Ты сама решай. Давай, соглашайся быстренько, пока я не передумал.

Они уже поднимались по лестнице. Алиса с надеждой посмотрела на Эркина. Но он молчал. Алиса ещё раз задумалась, даже покраснела от напряжения, так что брови стали совсем белыми, и, наконец, покачала головой.

— Нет, я не буду меняться.

— Ну, как знаешь, — нарочито разочарованно вздохнул Андрей.

Они уже подходили к своим дверям. Эркин достал ключи, и, пока он открывал дверь, Андрей за его спиной дёрнул Алису за хвостик и увернулся от её кулачка.

— Вот и молодцы! — встретила их обычным возгласом Женя. — Быстренько раздевайтесь, мойте руки и за стол, у меня уже всё готово.

Но Эркин сразу заметил, что Женя… не такая, и встревоженно спросил:

— Что случилось? Женя?

Алиса уже убежала в ванную, а Андрей остановился, переводя взгляд с Эркина на Женю и обратно.

— Ничего, — улыбнулась Женя. — Ничего особенного. Потом.

— Нет уж, женя, давай сразу, — твёрдо сказал Андрей.

Эркин молча кивнул.

— Ну, ладно, — сказала Женя.

И взяла с подзеркальника — и как это они его сразу не заметили — конверт.

— Письмо?! — вырвалось у Эркина.

Андрей резко шагнул вперёд и почти вырвал конверт из пальцев Жени.

— Ну-ка, — протянул он угрожающе.

Конверт был вскрыт, но, доставая письмо, Андрей разорвал его почти пополам и бросил на пол, развернул сложенный вдвое листок.

Женя подошла к Эркину и, стоя сзади, обняла его. И, покосившись на неё, Эркин увидел, что она улыбается. Он уже совсем ничего не понимал.

Быстро пробежав глазами текст, Андрей как-то ошалело посмотрел на Женю и стал читать вторично.

Удивлённая странной тишиной, вышла из ванной Алиса и остановилась, внимательно глядя на них.

Наконец, Андрей закончил читать и шумно выдохнул:

— Ну… ну, Женька… ну, купила… как есть купила!

— Ага! — радостно засмеялась Женя.

Ну, я тебя!

Андрей кинулся на Женю и налетел на Эркина. Тот, загораживая Женю, перехватил Андрея, не всерьёз сжал в захвате и спросил:

— От кого письмо?

— От девчонок, — Андрей счастливо заржал. — Ну, от Даши с Машей, помнишь их, рыжие! Ну?

— Помню, — засмеялся Эркин, отпуская Андрея.

Андрей поднял с пола письмо и остатки конверта, дал их Эркину.

— На, прочитай.

Эркин взял письмо и стал читать, напряжённо сведя брови и шевеля губами. Даша и маша писали, что у них всё в порядке, они хорошо устроились, нашли работу, учатся в вечерней школе, у них всё хорошо… а это что? Эркин перечитал ещё раз фразу о танцах и хороших парнях и кивнул.

— Понял, — сказал он вслух и посмотрел на Андрея.

— Я тоже, — кивнул тот и пожал плечами. — Всё так и должно быть.

— За стол, живо за стол, — не дала им углубиться в проблему Женя.

— Ладно, я только за тортом сбегаю.

— Что?! — изумилась Женя. — Зачем?!

— Я же проиграл, — ухмыльнулся Андрей. — Письмо-то пришло.

— Но не то!

— Вот это и надо отпраздновать! Женя, Эркин, я мигом.

И выскочил за дверь так, будто за ним гнались.

Эркин посмотрел на Женю, Алису и решительно сказал:

— Ждём. Да, Женя?

— Конечно.

Женя взяла у него письмо, улыбнулась.

— Ну, что ты, Эркин? Всё же хорошо.

— Да, — кивнул Эркин. — Я просто растерялся. Я… я пойду, перечитаю, ну, и тетради уберу.

— Ну да, конечно. Алиса, ты всё своё убрала?

Эркин достал из сумки и отдал Алисе её вещи, взял тетрадь по шауни и письмо и ушёл в маленькую комнату. Сел к столу и уже спокойно перечитал письмо. Даша и Маша… конечно, он их помнит, помнит ту ночь в Джексонвилле, когдап они услышали о смерти Андрея… Он сидел неподвижно и, когда за его спиной стукнула дверь, спросил, не оборачиваясь:

— Напишешь им?

— Затылком видишь? — усмехнулся Андрей и, подойдя к столу, легко опёрся ладонями на его плечи. — Не знаю.

— Они думают, что ты погиб.

— Знаю. Так чего будоражить? У них своя жизнь, у меня — своя.

Андрей говорил серьёзно, и так же серьёзно ответил Эркин.

— Врать им я не буду.

— Я сам им напишу, — Андрей улыбнулся. — Не боись, сумею.

В комнату заглянула Алиса.

— Эрик, Андрюха, мама обедать зовёт.

— Идём, — Андрей оттолкнулся от Эркина и ловко поймал Алису в охапку. — А ну, признавайся, в торт нос совала?

— Не-а! — вывернулась из его рук Алиса и спряталась за Эркина.

— Чего ж это ты такая нерасторопная? — огорчился Андрей.

— А меня мама не пустила. Эрик, пойдём.

Эркин рассмеялся и встал.

— Пошли.

Наконец сели за стол. О письме больше не говорили: ведь всё понятно, а сегодня выходной, и завтра. Завтра пойдём в кино, все вместе, всей семьёй. А что небо хмурится, и вдруг дождь пойдёт, так ну и что, выходной — это всегда праздник.

После обеда Алиса отправилась спать без спора. Андрей встал.

— Пойду почитаю.

У себя в комнате он взял книгу и лёг на диван. Но читать не стал. Просто лежал и думал.

Даша и маша… хорошие девчонки, близнецы… Он пришёл к ним сразу, как вернулся из Бифпита, принёс связку сушек и фунтик конфет. Нет, он заглянул в больницу днём, нашёл их и договорился, а вечером, как стемнело, перелез через забор, прокрался к их окну. Его ждали и открыли створки, как только он поскрёб ногтем по стеклу. Он влез в окно, закрыл его за собой, втроём они натянули маскировочную штору и уже тогда зажгли свет. В комнате тесно, бедно, но чисто. У них даже плитка своя, и чайник вот-вот закипит. Он положил на стол сушки, конфеты и гордо достал из кармана пачку чая. Девчонки дружно ахнули и в два голоса наперебой, но негромко стали его ругать за мотовство.

— Однова живём! — смеялся он. — Да не дороже денег.

Потом они сидели и пили чай, он им рассказывал про олимпиаду, Бифпит, перегон. Они ахали, восхищались, смеялись. И рассказывали ему о себе. И даже пели полузабытый русские песни. Но тихо, даже не в половину — в четверть голоса…

…Андрей вздохнул, потянулся. В тот раз ничего у них не было, посидели, попили чая, и он тем же путём — через окно — ушёл. Смешно, но даже всё помня, он не может понять: как же это у них получилось? Ну, целовались, ну… одна за водой побежала, а он стал с другой целоваться. И так… да, раза три, пока не сообразил, что они специально меняются…

… «Нет, — решил он, — так не пойдёт».

— Даша, а Маша где?

Она слегка отстраняется от него, глядит в упор серо-зелёными строгими глазами.

— Она тебе больше нравится, да?

— Вы мне обе нравитесь.

Даша медленно кивает и встаёт с его колен, подходит к двери и выглядывает в коридор, оборачивается к нему.

— Идёт.

Входит Маша с чайником, пытливо оглядывает их. И он, желая всё прояснить, сразу говорит:

— Вы меняться-то бросьте.

— А что? — насмешливо щурится Маша.

— А то, что как захотим, так и будет, — отвечает он.

— А ежели вместях? — вызывающе вскидывает голову маша.

— А чего ж нет, — улыбается он и уже серьёзно: — А дурить меня нечего.

— А никто и не дурит! — Маша с размаху грохает чайник на плитку, но не включает её, подходит и встаёт перед ним рядом с Дашей…

…А дальше… дальше какая-то суета, он помнит, что попросил выключить свет и девчонки охотно согласились, тоже застеснялись. Наверное. А что и как было… было хорошо, это точно. Они так и заснули, втроём, обнявшись. И ушёл он от них уже перед рассветом. И потом, когда он к ним приходил, им было хорошо. Пусть… пусть и дальше так будет. У него перед ними долга нет. И они перед ним чисты. Так и напишет им. Спасибо за всё, и будем дальше жить каждый сам по себе.

Андрей закрыл книгу и встал с дивана. Решил — делай. И сел к столу, достал бумагу, конверт. Купил тогда вместе с тетрадями почтовый набор. На всякий случай. Вот и пригодилось.

«Здравствуйте, Даша и маша», — он писал быстро и уверено, зная, что поймут его как надо.

Русский порядок, когда обед вместо ленча, а ужин вместо обеда, уже стал вполне привычен, а русский полдник отлично заменял английский пятичасовой чай, который Норма накрывала в гостиной.

— Джинни, — позвала она, оглядев готовый стол.

— Да, мама! Иду, — сразу откликнулась Джинни.

Войдя в гостиную, Джинни засмеялась.

— Мамочка, от одних запахов голова кружится.

— Вот и отлично, — улыбнулась Норма. — Зажги камин, детка.

— Сейчас включу, — лукаво поддразнила мать Джинни.

Пить чай в креслах перед камином — это уже если не роскошь, то, во всяком случае, аристократизм. И Норма с удовольствием предавалась этому чувству. Да, камин электрический, но, мой Бог, в многоэтажном многоквартирном доме традиционный с дровами был бы просто неудобен. Единственное, что она себе позволяла, это «зажигать» его, а не «включать». Маленькие невинные разногласия с Джинни, чтобы той было возможно демонстрировать самостоятельность и независимость без ущерба для остальных отношений. И хорошо, что они по совету Джен не стали спешить с гостиной. Зато теперь… камин, перед ним удобные кресла с маленьким столиком, ковёр, удобная мягкая мебель, изящная тумба под проигрыватель с пластинками, пианино, шкаф-витрина для нарядной посуды и безделушек — Джинни опять начала собирать коллекцию. У неё уже есть смешной стеклянный ёжик и очень трогательный фарфоровый львёнок знаменитого на всю Россию, а говорят, что и в Европе, петропольского завода.

— Мама, сходим завтра в кино?

— Конечно, Джинни. А разве ты никуда не пойдёшь вечером?

— Нельзя же праздновать каждую неделю, — засмеялась Джинни. — Это уже будет работой.

Норма с улыбкой кивнула. Конечно, вечеринки хороши как развлечение, но когда месяц подряд… но вот так уж получилось, что приятельницы Джинни все или родились весной, или у них именины. Очень интересный, кстати, русский обычай — праздновать день имени. Нужно будет подумать, посоветоваться, наверное, лучше всего с «бабой Фимой» и выбрать день для именин Джинни.

— Джинни, а когда ты пригласишь их к нам?

— Мм, — задумалась Джинни. — Наверное недели через две, хорошо?

— Хорошо, кивнула Норма.

Джинни откинулась на спинку кресла, задумчиво повертела чашку.

— И о чём ты задумалась? — улыбнулась Норма.

— Знаешь, мама, — голос у Джинни мечтательно разнеженный. — Знаешь, я, кажется, влюбилась.

— Очень хорошо! — искреннее восхитилась Норма. — И в кого?

Но Джинни не ответила, а лицо её вдруг стало таким растерянным, что Норма встревожилась.

— Джинни, девочка, что с тобой?

— Мама, — Джинни поставила на стол чашку и закрыла лицо ладонями. — Я поняла, мама, он… Я действительно влюбилась, я только сейчас поняла. Это Мороз, мама…

— Кто?! — потрясённо переспросила норма.

— Эркин Мороз, — Джинни уронила руки на колени, повернула к м атери залитое слезами лицо. — Да, мама, он, наш сосед, мой ученик, отце мой ученицы, я всё понимаю, мама, но я… я люблю его. Я знаю. Он женат, он — индеец, я понимаю… — её голос прервался.

Норма перевела дыхание и постаралась улыбнуться. Да, муж Джен поразительно красив, она сама всегда любуется им.

— Я понимаю тебя, Джинни, — вздохнула Норма. — Но…

— Мама, — Джинни улыбнулась сквозь слёзы. — Ему же никто не нужен, кроме его Джен.

— Да, — кивнула Норма. — Это видно.

— Не волнуйся, мама, — Джинни взяла свою чашку и отпила. — Я в порядке.

Норма так же взяла свою чашку. Кажется, Джинни уже успокаиваться, слава богу.

— Безответная любовь — тоже любовь, правда, мама?

Норма кивнула, но возразила:

— Это не любовь, а влюблённость, Джинни.

— Может быть, — пожала плечами Джинни. — Но, пока я не полюбила другого, буду думать о нём.

— Джинни… — не выдержала Норма.

— Нет, мама, я всё помню, я — учительница, а он — мой ученик, его дочка — моя ученица, он — наш сосед. Я ничего такого себе не позволю, мама, не волнуйся, — Джинни изобразила чопорную светскую даму и рассмеялась.

Рассмеялась и Норма. Слава богу, самого страшного не произошло. А такая влюблённость… через неё все проходят. Это не страшно и даже полезно. И если… да нет, никаких если, он неплохо воспитан, безусловно влюблён в свою жену и ничего себе не позволит. А что он красив… причем не просто сам по себе, а он и двигается красиво, когда он тогда пришёл к ним на беженское новоселье и взялся мыть и натирать полы, она сама впервые увидела, что такое простое действие может быть настолько… завораживающе красиво. И он не рисовался, не играл, а просто работал. И даже немыслимо грязные старые штаны, в которые он переоделся для работы, не портили его. Да, что бы он ни делал, всё получается красиво. Даже просто идёт по улице, а как танцует. А улыбнётся если… то всё отдашь, лишь бы… лишь бы он улыбнулся тебе.

— Мама, а тебе нравится его брат?

— Что? — вздрогнула норма. — Прости, ты о ком, Джинни?

— Об Андрее, — терпеливо ответила Джинни. — Он ведь тоже красив, правда?

— Правда, — улыбнулась Норма. — Но ещё больше он обаятелен.

— Да, — засмеялась Джинни. — И знаешь, они и в самом деле похожи, хотя…

— Джинни, — остановила её Норма. — Не надо. В нашем доме о крови не стоит говорить.

Джинни задумчиво кивнула. Да, обилие приёмных детей и названных родственников поразило их ещё в лагере. И в самом деле, разве так важно, что у Чернова и сын, и дочь белые, он же им отец на деле, по поступкам, а у того же Мороза, а… да у всех, ну, почти у всех.

— Да, мама, — Джинни улыбнулась, допивая чай. — Конечно, ты права. Знаешь, у нас новый учитель, индеец, его зовут Громовой Камень, — и тут же перевела на английский для матери: — Thunder Stone. Правда, красивое имя?

— Да, ты мне говорила.

— Я… я думаю, его тоже пригласить, — неуверенно предложила Джинни.

— Ну, конечно, — Норма удивлённо посмотрела на дочь. — А в чём проблема?

— Он… он воевал, мама. И носит военную форму. С медалями. Тебе… тебя это не заденет?

— Нет, — твёрдо ответила Норма. — Раз мы приехали сюда, то это не должно нас задевать. Мы должны жить как все. И быть. Как все.

— Мама, — Джинни поставила чашку и порывисто вскочила на ноги, обняла и поцеловала мать. — Ты прелесть! А если в следующую субботу? Давай?

Последнее слово она сказала по-русски, и Норма, охотно рассмеявшись, ответила тоже по-русски:

— Давай.

И они стали обсуждать, что приготовят и в каком стиле сделают вечеринку.

 

ТЕТРАДЬ ДЕВЯНОСТАЯ

После их поездки в Россию Джонатан на месяц залёг в имении, и Фредди поехал в Колумбию один. Пройтись по точкам, подкрутить «Октаву» и вообще немного поболтаться, кое-кого посмотреть и кое-кому себя показать. На всё про всё недели, ну, полторы, хватит, а там обратно в имение.

Салон Ларри он оставил напоследок. Здесь ему не работать, а отдохнуть и поговорить. Судя по банковской информации, дела у Ларри крутятся… лучше и не надо. У Слайдеров капает потихоньку и даже чуть обильнее, как взяли ещё троих — и сообразил же Роб! — не в дело, а по найму. И в «Октаве» тоже… нормально.

К салону Ларри Фредди подошёл без пяти четыре и, входя, едва не столкнулся в дверях с пожилым благообразным джентльменом в костюм е от «Лукаса». А ведь эту холёную морду где-то видел, в какой-то газете, вроде немалая шишка. Ну, если у Ларри такие клиенты, то совсем даже неплохо.

Ларри за прилавком уже убирал бумаги. Увидев Фредди, он широко радостно улыбнулся.

— Добрый день, сэр. Счастлив вас видеть, сэр.

— Здравствуй, Ларри. Я тоже рад тебя видеть, — улыбнулся Фредди.

И хотя он ещё на входе заметил в углу охранника, протянул здороваясь, Ларри руку, даже именно поэтому. Ларри уверенно ответил на рукопожатие. И Фредди, пожимая ему руку, ощутил на пальце Ларри кольцо. Он не сразу понял, что оно обручальное, решил сначала, что Ларри сделал себе такое же, как у них с Джонни, с печаткой.

Из кабинета донёсся бой часов, Ларри кивком попрощался с охранником и сказал Фредди:

— Проходите в кабинет, сэр, прошу вас. Я только опущу жалюзи.

— Хорошо, Ларри, — кивнул Фредди.

В салоне всё было, как и раньше, ничего не изменилось и в кабинете. Фредди подошёл к шкафу-витрине и стал рассматривать расставленные за стеклом безделушки.

— Открыть, сэр? — спросил, неслышно подойдя, Ларри.

— Нет, — вздрогнул Фредди. — Спасибо, Ларри, обойдусь. Всё в порядке?

— Да, сэр, спасибо.

Они сели к столу, и Ларри стал показывать книги и счета.

— Сейчас небольшое затишье, сэр, но в июне будет получше.

— И то, что есть, неплохо.

— Благодарю вас, сэр, — улыбнулся Ларри.

Он раскрывал перед Фредди книги, перелистывал подшитые счета, и Фредди успел разглядеть, что кольцо у Ларри гладкое, похоже, и в самом деле, обручальное. С чего бы это?

Бумаги у Ларри в полном порядке.

— Спасибо, Ларри. Если честно, то я не ждал, что будет так хорошо.

— Спасибо, сэр, ваше одобрение оказывает мне честь.

— Ладно тебе, Ларри. Ещё что есть?

— Сэр, я тогда рассказал в Ювелирной Лиге о смерти сэра Маркуса.

— Да, ты говорил, я помню.

— Сэр, меня спросили, знаю ли я, где сейчас майор Натаниел Йорк.

— А откуда ты можешь это знать, Ларри?

— Спасибо, сэр, — понимающе кивнул Ларри.

— С этим всё. И что ещё? — Фредди улыбнулся и, так как взгляд Ларри стал непонимающим, кивком показал на его руку. — Я про это, Ларри.

— Это? — Ларри тоже посмотрел на свою руку. — Сэр? Вы о кольце? Но я оформил и оплатил это как заказ.

— Я не об этом, Ларри. Ты женился?

— Да, — Ларри счастливо улыбнулся. — Да, сэр.

— И нам ни слова? — с насмешливым упрёком сказал Фредди.

Он шутил, но вежливый ответ Ларри заставил его покраснеть.

— Я должен был просить разрешения, сэр?

— Извини, Ларри, я… я не хотел тебя обидеть, — Фредди смущённо улыбнулся. — Я рад за тебя, Ларри. Но… но пойми, мне надо знать, дело-то серьёзное, кто она, Ларри. Пойми, ведь если что, не обижайся, но, — он перешёл на ковбойский говор, — от домашнего вора нет запора.

Ларри улыбнулся.

— Да, сэр, я понимаю. Но вы можете не беспокоиться. Её брат, сэр Дэвид был мужет дочери сэра Маркуса, Эстер выросла в их семье.

— Тогда другое дело, — облегчённо улыбнулся Фредди. — Её зовут Эстер?

— Да, сэр. И у меня теперь есть ещё и дочь. Рут.

— Поздравляю, Ларри, честно, рад за тебя. И Джонни, я уверен, будет рад. Жаль, не знали, гульнули бы у тебя, — Фредди был необычно многословен, то и дело сбиваясь на ковбойский. — Здоровско гуляли?

— Да, сэр, у нас была очень хорошая свадьба. Настоящая, — улыбался Ларри. — Для нас была бы высокая честь видеть вас. Не будет ли дерзостью с моей стороны, сэр, просить вас и сэра Джонатана посетить наш дом.

Фредди восхищённо крякнул на такой оборот.

— Спасибо, Ларри. Как будем оба в Колумбии, так обязательно.

— Благодарю вас, сэр, — склонил голову Ларри и стал собирать книги.

Фредди встал.

— Счастливо Ларри. Да, себе-то ты мог и без бумажек сделать. Ну просто записал бы в расход, и всё, — закончил он несколько шутливым тоном.

— Сэр, я много думал об этом, — Ларри говорил очень серьёзно. — И решил не путать документацию. Выполненная работа и израсходованный материал должны быть учтены и оплачены, — и улыбнулся. — Задаром только неприятности.

Фредди с удовольствием рассмеялся.

— Это ты молодец, Ларри. Ну, а насчёт документации… Ты — хозяин, тебе и решать.

Ларри перевёл дыхание, как после удара, и склонил голову.

— Спасибо, сэр.

Когда Фредди ушёл, он быстро убрал книги в сейф. Работать сейчас он не сможет, так что… Обычная ежедневная уборка успокоила его. Он сообщил в полицию, что уходит, всё запер и отправился домой.

Было ещё совсем светло, но шум уже вечерний. Небо затягивали тонкие, но сплошные облака, и Ларри подумал, что ночью может начаться дождь и тогда завтра придётся взять зонтик. Новый чёрный зонтик ему купила Эстер. Смешно, конечно, вспомнить, как он был уверен, что чего-чего, а одежды у него и Марка на все случаи жизни, а Эсти нашла кучу нехваток. Разумеется, это траты и весьма немалые, но ведь всё нужное. Тот же зонтик… это ему практически на весь год и не на один. И Эсти, конечно, права: лучше один раз потратиться на хороший зонтик, чем часто покупать новый костюм, потому как подмочки они — хорошие костюмы — не любят. А вот плащ и пальто вполне подождут до осени. Шлёпанцы и купальные халату ему и Марку, ещё один костюм, строгий, но лёгкий, на летнюю жару, и ещё…

Ларри улыбнулся своим мыслям и прибавил шагу, хотя и так шёл быстро. Его же ждут. Его семья: жена и дети. Да, он и раньше спешил домой к марку, но сейчас совсем по-другому. Он уверен, что дети сыты и ухожены, что в доме всё в порядке, и спешит… спешит увидеть их, увидеть Эсти.

— Привет! — окликнули его.

— О! — улыбнулся Ларри. — Здравствуй, Найдж, как дела?

— Отлично! — улыбнулся Найджел. — Чего к нам так и не заглядываешь? — и подмигнул. — На массаж.

— Работа, Найдж. Разве только… в субботу вы работаете?

— А как же! До ленча, а ради хорошего гостя, — Найджел снова подмигнул, — и задержаться можем. Так что заходи. Привет твоим.

Найджел с ходу перепрыгнул через невысокую каменную кладку, ограждавшую газон у его дома.

— И твоим привет! — крикнул ему вслед Ларри. До чего же приятный парень. И жена у него симпатичная. С соседями тоже повезло. А вот и дом, его дом, и навстречу бегут Марк и Рут, чистые, сытые, весёлые… его дети. А на крыльце стоит Эсти.

— Здравствуй, дорогой.

Быстрый скользящий поцелуй в щёку.

— Всё удачно? Иди, переодевайся, я накрываю. Дети, руки мыть, будем обедать.

Ларри поцеловал Эстер и взбежал наверх. В спальне приятно пахнет цветами, у окна в красивом терракотовом горшке молодая лиана выкинула ещё пару листьев и усик закрутился колечком, надо будет сделать ей крепление, а в вазе на столике букет сирени. Ларри снял и повесил костюм в шкаф, обтёр и поставил на место ботинки, и пошёл в ванную.

Здесь тоже как будто светлее стало, и запах приятный. Это Эстер купила специальный освежитель для воздуха. Ларри с наслаждением, но быстро ополоснулся под душем, вытерся, натянул джинсы и ковбойку, но обуваться не стал: таким приятным было ощущение чистого прохладного пола под ногами.

Так, босиком, он и спустился вниз. Сегодня будни, и потому обедают на кухне. Эстер, увидев, что он не обулся, с ласковой укоризной покачала головой, но ничего не сказала. Да и в самом деле, тепло, полы чистые, никого они не ждут, и спорить из-за такой мелочи глупо. А что Марк, войдя в дом, тоже сразу разувается, ну… ну, ничего, всё утрясётся.

— Садись, Ларри, всё хорошо?

— Да, Эсти, спасибо.

Салат, овощной суп, баранье жаркое и яблочный компот. И разговор о всяких домашних хозяйственных мелочах и событиях.

— Спасибо, Эсти, всё необыкновенно вкусно.

— На здоровье, — Эстер встала из-за стола. — Рути, помоги мне. Пойдёшь в сад, ларри?

— Да, — он немного смущённо улыбнулся. — Повожусь немного.

Марк выскочил из-за стола, крикнув на бегу:

— Я принесу, я мигом.

Эстер и Ларри рассмеялись, но и минуты не прошло, как Марк влетел в кухню с отцовскими кроссовками в руках. Что в городе босиком не ходят, он уже хорошо усвоил.

— Спасибо, сынок.

Ларри быстро обулся, закатал рукава ковбойки выше локтей.

— Пойдём, сынок, рассада уже нас заждалась.

— И я с вами! — Рут бросила полотенце, которым вытирала посуду. — Пап, да?

— Конечно, дочка, — улыбнулся Ларри.

Эстер удивлённо покачала головой. Подумать только, раньше Рут никогда не любила возиться с землёй, прямо удивительно, как быстро она привязалась к Ларри. Ну вот, жизнь уже входит в обычную колею. Первая неделя была трудной, суматошной. Ларри вёл хозяйство… не слишком экономно, скажем так. Чтобы всё закупить… она потратила уйму денег, даже вспомнить страшно. Но за то в доме теперь есть запас, а то Ларри с марком на одних полуфабрикатах сидели, что, в конечном счёте, только дороже. И с одеждой так же. Так шлёпанцы, значит, Ларри не понравились. Ничего страшного, присмотрим ему для дома что-нибудь другое. Вот так.

Эстер оглядела кухню. Ну, всё в порядке. Пойти посмотреть, чем они заняты? Да, это интересно и даже где-то полезно. И раз Ларри так заботится о саде, ей нельзя пренебрегать этим невинным хобби.

В саду провозились до сумерек, потом дети выпили своё молоко, Эстер проверила, как они вымылись на ночь, Ларри зашёл к ним поцеловать на сон грядущий, и вот они наконец вдвоём в своей гостиной.

— Выпьешь чего-нибудь, Эсти?

— Да, Ларри, сделай мне свой фирменный, — Эстер улыбнулась. — И себе тоже.

Ларри смешал два стакана соков и опустился в кресло. Эстер села рядом на подлокотник и обняла его. Ларри вздохнул приваливаясь головой к её боку.

— Устал, милый?

— Нет, Эсти. Мне просто хорошо. Разжечь камин?

— Нет, вечер тёплый.

— Эсти, — Ларри отпил, облизал губы, — сегодня приходил сэр Фредди. Я пригласил его и сэра Джонатана к нам не обед.

— Конечно, милый. На воскресенье.

— Нет, я думаю, где-то недели через две, когда они оба будут в Колумбии.

— Хорошо, ты только скажи мне заранее, чтобы я успела всё приготовить.

— Конечно, Эсти, — Ларри снова вздохнул. — Понимаешь, я должен был известить их… о нашей свадьбе.

— Но их же не было в Колумбии, — Эстер наклонилась и поцеловала курчавую макушку. — А всё решилось так быстро. Ты просто не успел. Не беспокойся, милый, всё будет в порядке. Они… — она запнулась.

Вообще-то Ларри рассказывал ей о них. Что Фредди когда-то целый месяц жил в доме Маркуса Левине, и она по нескольким обмолвкам Ларри поняла, что Фредди скрывался от полиции, что потом, уже после Капитуляции и Заварухи, Фредди подобрал его, умирающего, и привёз в имение, что потом Джонатан отправил его в русский госпиталь лечиться, и наконец, что он — не работник, а компаньон Бредли. Всё это было достаточно странно и в то же время абсолютно понятно. Что ювелиры, уголовники и полиция тесно связаны, и не всегда понятно, кто с кем и против кого, она слышала с детства. Кто такие Бредли и Фредди… Ну, это достаточно увидеть Чака, чтобы обо всём догадаться. Кем может быть человек, нанявший Чака шофёром, тут и гадать нечего. Всё ясно. Но благополучие и жизнь И Ларри, и детей, и её самой зависят от расположения Джонатана и Фредди. И значит, она всё сделает как надо. Её сильный и добрый Ларри может на неё рассчитывать.

Она снова поцеловала мужа.

— Не беспокойся, милый. Всё будет в порядке.

— Спасибо, Эсти. Они… они всегда были добры ко мне. И знаешь… сэр Фредди сегодня назвал меня хозяином, — Ларри смущённо рассмеялся. — Так и сказал, что я — хозяин, и мне виднее, как лучше вести книги.

— Ну, конечно, Ларри. А что, — Эстер погладила его по плечу, смягчая вопрос, — у тебя проблемы с документацией?

— Да нет, Эсти, вроде, всё в порядке.

— Ларри, а что если… слушай, я же — бухгалтер, давай, я посмотрю.

— Это будет замечательно, Эсти! Тогда… — Ларри запнулся, что-то обдумывая, и решительно допил свой стакан. — Тогда в субботу пойдём все вместе.

— Оешено, — сразу согласилась Эстер и тоже допила коктейль. — Иди наверх, милый, и ложись. Я сейчас всё уберу и поднимусь.

— Хорошо, Эсти.

Но Ларри медлил, не желая её беспокоить, и Эстер встала первой. Взяла у него сткан.

— Иди, милый, уже поздно.

Ларри поцеловал её в щёку и пошёл наверх. В доме сонная живая тишина. Он заглянул к Рут и марку, послушал х дыхание, стоя в дверях. В спальне включил лампу у изголовья кровати и прошёл в ванную. Ковбойку в ящик для грязного белья, джинсы на вешалку для расхожего. Надо что-то придумать с обувью, а то Эсти обижается, что он ходит дома босиком, но шлёпанцы — это только в спальне хорошо, надо что-то придумать, вроде тех, в каких ходил у Старого Хозяина. А вот купальный халат — отличная штука.

Он вернулся в спальню, сбросил халат в изножье кровати и лёг. Где же Эсти?

— Я здесь, — она будто услышала его беззвучный зов, входя в спальню. — Я сейчас, Ларри.

Она прошла в ванную, и он услышал плеск воды. Может, он и задремал, потому что вдруг ощутил присутствие Эстер рядом. Медленно, преодолевая вязкую истому, он повернулся к ней. Эстер обняла его и поцеловала.

— Всё будет хорошо, Ларри.

— Да, я знаю.

Ларри губами нашарил её губы, поцеловал. Эстер тихо засмеялась, прижимаясь к нему, погладила по затылку. С каждой ночью Ларри становился всё смелее и, к радостному удивлению Эстер, внимательнее. И охотно откликался на её предложения и даже выдумки. Только однажды спросил:

— Тебе это нравится, Эсти?

— А тебе нет? — ответила она вопросом.

Он долго молчал, а потом, когда она уже чуть ли не забыла за поцелуми, о чём говорили, Ларри очень серьёзно сказал:

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты была счастлива, Эсти. И я сделаю для этого всё.

— Ларри… Ларри, но я хочу, чтобы и тебе было хорошо. Я нравлюсь тебе?

— Да, — сразу ответил он. — Очень.

И поцеловал её…

…Когда Ларри заснул, Эстер, потянувшись через него, выключила лампу, уже в темноте погладила Ларри по голове и заснула, касаясь щекой его плеча.

* * *

Смена заканчивалась в четыре, и Андрей специально поболтался по госпиталю, чтобы прийти в раздевалку после пере сменки.

Он угадал точно. Кто на работу, кто с работы, но разошлись все. Андрей открыл свой шкафчик и стал переодеваться. А теперь ему надо спешить, а то опоздает на автобус, не идти же пешком до Ивина.

Переодевался, убирал в шкафчике, запирал его, бежал к автобусной остановке, — всё это Андрей делал с механической бездумностью, думая о своём.

Да, конечно, он всё знает, всё понимает, и рад, искренне рад за Колюню. И всё же…

…День тёплый, безветренный, смена спокойная, и его отпустили к Колюне без звука.

— Колюня, — вошёл он в палату, — айда в сад?

— Айда, — радостно согласился Колюня.

Он помог Колюне пересесть в кресло и вывез его в коридор, а оттуда на веранду.

— Пахнет как, — засмеялся Колюня.

— Это сирень, доцветает уже.

Он аккуратно скатил кресло по пандусу и подвёз Колюню к кустам. Наклонил ветку, чтобы тяжёлая сизая гроздь коснулась лица Колюни.

— Чуешь?

— Ага, спасибо, Андрюша. А пятилучевые есть?

— Сейчас найду.

Эту примету он уже знал. Найти цветок с пятью лепестками и съесть. На счастье. Одну руку Колюне уже сделали, ложку теперь сам держит, шарики катает для реабилитации, но такую тонкую работу не сделает. Ага, вот она, а вот ещё, и ещё.

— Держи, Колюня.

— А себе?

— Я нашёл, — рассмеялся он в ответ. — А ты съел. Вот и поровну.

— Хитёр ты, — рассмеялся Колюня и, прижав к губам ладонь, втянул в рот, как вдохнул три цветка.

Пели птицы, и Колюня стал их называть ему. Даже удивительно, откуда их столько знает. И вот тут, когда они уже сами вовсю свистели по-птичьи — у Колюни здорово получается — их и окликнули.

— Ага, вот вы где!

Это был голос Жарикова, и он легко, не ожидая подвоха, обернулся.

— Иван Дормидонтович, мы здесь.

Рядом с Жариковым маленькая худенькая женщина, вся в чёрном, и её лицо кажется совсем белым, даже голубоватым.

— Здравствуй, Колюня, — весело сказал Жариков. — Как ты?

— Здравствуйте, доктор, — улыбнулся Колюня. — Я в порядке.

— Вот и отлично. Принимай гостей.

— Гостей? — удивленно переспросил Колюня, растерянно вертя забинтованной головой.

Подбородок, нос и часть щёк Колюне уже сделали, и бинты закрывали теперь только об и глаза, вернее, глазницы. Он помог Колюне сесть повыше и за плечи повернул лицом к женщине. У неё дрожали губы, из широко раскрытых глаз неудержимо текли слёзы, она молча протягивала к Колюне руки, не трогаясь с места.

— Кто? — спросил Колюня. — Кто пришёл? Точно, ко мне?

— Коля… — наконец выдохнула женщина. — Коленька…

И отчаянный крик Колюни:

— Маманя!

И от этого крика он сорвался, убежал…

…Андрей тряхнул головой и встал. Ему уже выходить.

В Ивине вышел он один. Пение птиц, шум листвы под лёгким ветерком, перекликающиеся голоса и детский смех… Андрей шёл по уже знакомой улице, здороваясь с многочисленными встречными. И пытаясь понять: чего он так психанул? Ведь видел уже такое. И не раз. А к Седому приехала жена. С сыном. И тоже плакали, и обнимались, и он был просто рад за них, за Седого…

…- А это Андрей, — Седой берёт его за руку, разворачивая лицом к сидящим у кровати женщине и парню, оба в военном без погон, но с нашивками за ранения и медалями. — Он меня с того света вытаскивал. Я жить не хотел, А Андрей упёрсяЮ живи, дескать, и ни в какую, — смеётся Седой.

И женщина с парнем обнимают его, целуют и благодарят…

…Ну вот. И за Колюню он рад, искренне, по правде. И… и не увезут Колюню прямо завтра. И послезавтра тоже. Колюне ещё лежать и лежать. Восстанавливаться. Так что… всё-таки тем, за кем никто не приехал, ещё хуже. У которых всё было и которые всё потеряли. Родня — это великое дело. А его родня — его крёстные, доктор ваня и тётя Паша. И Серафима Панкратьевна с Устиньей Капитоновной к нему как к родному…

И калитку он открывал если не успокоившись, то улыбаясь. Чего других в свои психи втягивать.

Как всегда, его встретили радостным известием, что обед готов, пусть моется и идёт есть.

— Спасибо, Серафима Панкратьевна, я быстро, — улыбнулся Андрей.

Когда бы он ни пришёл, обед готов. Ждут его, что ли?

За столом он улыбался, хвалил еду и вообще старался держаться как обычно, но Серафима Панкратьевна всё-таки что-то заметила.

— Случилось что, Андрюша?

Помедлив, он кивнул.

— К Колюне тать приехала, — и повторил услышанное от Колюни: — Маманя.

Про Колюню он им уже рассказывал, и ему дважды давали для Колюни баночки с домашним вареньем. Крыжовенным.

— Ну, и слава богу, — вздохнула Устинья Капитоновна.

А Серафима Панкратьевна смотрела молча и сочувственно. Андрей замялся, не зная, как объяснить, ведь он сам ещё не понял, что с ним, чем это его так задело.

— Каково это матери дитя своё роженое да таким увидеть, — покачала головой Устинья Капитоновна. — И малая боль детская матери ножом по сердцу. А такое… Не защитник он ей теперь и не кормилец.

Серафима Панкратьевна кивнула.

— Да уж, не знаешь, о чём бога молить, когда такое.

Андрей, недоумевающе раскрыв глаза, слушал их. Они жалели мать Колюни, но…

— Но он же живой! — вырвалось у него. — Разве не это главное?

Серафима Панкратьевна кивнула.

— Конечно, Андрюша, всё так. Ну, бог милостив, утрясётся всё да уложится.

— Да, — Андрей тряхнул головой и встал. — Спасибо большое, всё так вкусно было. Я к себе пойду.

— Конечно, Андрюша.

— Конечно, иди, отдыхай.

Взбежав к себе, Андрей быстро, будто за ним гнались, разделся, швыряя как попало одежду, и стал тянуться. Крутился на крохотном пятачке, исступлённо, выматывая себя, до треска в суставах, до судорог в напряжённых мышцах. Пока не почувствовал, что отпустило, что он уже весь мокрый, а из окна тянет прохладой, и ни боли, ни мыслей уже нет, только пустота и ломящая усталость во всём теле. А дверь-то он и не запер. Во… блин! Совсем крышу потерял.

Он запер дверь и пошёл в душ. Долго полоскался, смывая пот, меняя воду с кипятка на ледяную и обратно. Потом так же долго и основательно растирался полотенцем, разобрал вещи, разложил, повесил, переоделся уже в домашнее: никуда он сегодня не пойдёт, да и что за гулянка в будни. А скоро школа заработает, летние классы для взрослых. Июнь и июль учатся, потом сдают экзамены за начальную школу, август гуляют, а с сентября трёхгодичный курс уже на аттестат. А с аттестатом… хоть в университет. Так что… есть ему чем заняться. Руки-ноги — всё у него цело, глаза, слух — всё в норме, даже шрамов нигде нет, даже боли давно кончились, нет, он теперь знает, что и как можно сделать с человеком, так что… ему грех жаловаться.

Уже смеркалось. Андрей задёрнул штору и включил маленькую лампу на столе, взял книгу Рейтера. Ему ещё за сегодня надо осилить десять страниц. Он сам себе такую норму установил. Так, словари, тетрадка под рукой, всё, поехали.

* * *

Мерно отсуткивают колёса, подрагивает вагон. Вот он и дождался своего часа. Едет. За окном Россия, Родина, родная земля, земля отцов и дедов… а кровь молчит. Да трёп всё это пустой о крови, о голосе. Её. Где хорошо, там и родина, со всех её больших и малых букв, а кто хорош, тот и родня. В кармане сорок рублей с копейками, в рюкзаке две смены белья, мыло с мочалкой и дешёвым полотенцем, да коробка с помазком и бритвой. Да ещё что на самом надето. Всё, что нажил. А ведь не парень уже, в возрасте. Ну, так сам виноват, что не на ту карту поставил. «Пить меньше надо». Умники чёртовы. Так ведь и пил потому, что жизнь не задалась. А теперь-то… теперь хочешь, не хочешь, а на рюмку даже смотреть не моги. Обещали, что с первого же глотка в штопор уйдёшь и только в психушке остановишься. Потому как остановят. И уже без выхода. Могли, конечно, и наврать, у врачей работа такая — врать. Умирающему, что вот-вот выздоровеет, а здоровому, что вот-вот заболеет, главное — лечись, таблетки с микстурами покупай и деньги за всё плати. Всюду всё одинаково. Но вот проверять неохота, боязно. Так что… придётся терпеть. Теперь… теперь лишь бы до места добраться и ссуду получить, а там… там-то он уж развернётся. Всё ж деньги дадут большие, хоть и под отчёт и контроль, но с этим можно начинать. Первое время, конечно, по контракту, тьфу ты, по найму, а чего ж ещё, если язык наполовину забыл, до сих пор обед ленчем называет, и в одиночку ни своё хозяйство, ни своё дело не поднимешь. Ну, купит он ферму, опять сбился, нет, хутор, а потом? Нанимать? Это удовольствие он уже знает. Идти кому-то в долю? А к кому? Он же место себе, скажем прямо, наугад выбирал, лишь бы подальше. Чтоб никого из старых знакомцев не встретить. Ну, так и его там никто не знает. Никто и звать никак. А партнёр… это серьёзно. Так что найм. Кем удастся, за сколько получится, но чтоб время на себя, на своё дело оставалось.

За окном весёлая молодая зелень… разномастное стадо бредёт по лугу, коровы, овцы, козы… тёмный еловый лес… белоствольный светлый березняк… картофельное поле с уже зеленеющими грядками… Май в конце, а здесь — март, ну, апрель в начале, от силы. Север. Но он сам не захотел в Ополье. Больно много туда едет… тёмных, ещё нарвёшься на кого… и будет, как с Полди. На севере, говорят, их меньше.

Григорий Иванков курил, глядя в окно на бегущую за стеклом холмистую равнину и думал. Как… лошадь по кругу ходил. В Ижорске в Комитет отметиться, спросить о ссуде и посоветоваться. Нет, хутор он не потянет, ремесло своё… знает вроде много, и руки на месте, а не настолько, чтоб дело своё завести, только для подработки если. Вот и заявка у него не на место, а в отдел по трудоустройству.

На попутчиков он не глядел. В Алабаме таких называли белой рванью. А сам он кто? Ладно. Раз выжили, то и проживём. Хорошо сказано. Так что, хватит скулить, а то в бутылке окажешься и денежки, ссуда твоя, так в Комитете и останется и кому другому уйдёт.

По вагону прошёл очередной то ли поддельный, то ли всамделишный слепой с поводырём. Очередная остановка и опять тряская неспешная дорога. А если… всё-таки есть у него идея. И для начала совсем даже неплохо. Опять же начать с найма, а там… чёрт, как же френчайзинг по-русски будет? Стартовать коммивояжером, а там… Проблема с жильём… не проблема, когда деньги есть.

Докурив, он привстал и выкинул окурок в окно: как раз вдоль речушки ехали. И оглядел своих попутчиков уже по-другому. Как одеты, что курят… ну, ничего, ему уже приходилось таким заниматься. Года три крутился, пока в имение не пристроился.

Главное — решить, дальше легче будет.

* * *

День цеплялся за день, набегали мелкие тревоги, но Эркин и сам понимал, что это мелочи. Так легко и свободно он ещё никогда не жил. У него всё есть, ни ему, ни его близким ничего не грозит, Женя простила его, окончательно, он чувствует это, Андрей жив, и письма всё нет, и видно, уже и не будет… Что там было у Андрея с бурлаковым, а было, Андрей не зря просил не спрашивать, но это — дело Андрея, Бурлаков — его отец, так что ему и решать.

Эркин шёл, распахнув куртку, весело поглядывая по сторонам. Хорошо! Всё у него хорошо, и лучше не надо.

— Добрый день, миссис Джонс, — поздоровался он по-английски с Нормой у магазина Мани и Нюры.

— Добрый день, — ответила она так же по-английски, благодарно улыбаясь. — Какой хороший день, не правда ли?

— Да, совсем лето.

Он улыбнулся ей, прощаясь улыбкой, и легко взбежал по ступенькам крыльца. Гулкая светлая лестница, коридор с так знакомыми дверями, а вот и его дверь. Он остановился, пошаркал подошвами кроссовок по коврику, одновременно доставая ключи. И радостный визг Алисы.

— Э-эри-ик! Ты пришёл!

— Ага, — согласился он с очевидным, снимая куртку. — Ну, как ты?

— Всё в порядке, — бодро ответила Алиса. — Я ела, и спала, и… Эрик, а давай без супа, а?

Она отлично знала, что Эрик не разрешит обедать без супа, раз мама велит с супом, а взрослые всегда заодно, это вот только с Андрюхой можно договориться, но не за так, он за такое конфету стребует и не одну, а с Эриком такое, как во дворе говорят, не прокатывает, но всякий раз предлагала, а вдруг… прокатит.

— Нет, Алиса, — улыбнулся Эркин. — Что за обед без супа?

Он вообще не понимал, как это возможно отказываться от еды, и относился потому к просьбам Алисы спокойно, как к не совсем понятной, но безвредной игре.

— Ладно, — вздохнула Алиса. — А маму ждать не будем?

— Будем, — сразу решил Эркин. — Пойдёшь пока гулять?

— Ага!

Алиса побежала в прихожую. Совсем уже тепло, так что вместо пальто кофточка и на ноги не ботики, а ботинки.

Когда за Алисой захлопнулась дверь, Эркин не спеша переоделся в спальне, поставил греться обед и прошёлся по квартире, прикидывая, чем бы ему заняться.

Полы натёрты, кафель отмыт, в кладовке порядок. Хризантемы в спальне теперь от окна углу, совсем уже заснули, надо их в кладовку вынести. До осени, как объясняла баба Фима. А осенью пересадить, подкормить и на свет выставить.

Эркин отнёс горшок с хризантемами в кладовку, пристроил в самый прохладный угол. А вот надо теперь в спальню цветы купить, а то окно стало голым. И в другие комнаты тоже. В субботу, что ли, после занятий зайти в цветочный, или… да нет, завтра школа, так что в субботу. И пожалуй… да, пожалуй нужно с мальцом поговорить, работает мальчишка во «лоре», так что хоть немного, но должен разбираться.

В маленькой комнате он постоял перед шкафом, разглядывая книги, но решил энциклопедией заняться потом, а пока лучше газету почитает.

Эркин вернулся в прихожую, взял с подзеркальника газету и пошёл на кухню. Сел за стол и углубился в чтение.

— Ну, ты даёшь, братик! — сказал над ним голос Андрея. — Я уже час здесь стою, полкастрюли стрескал, а ты и не чухнешься. Тебя ж так узлом завяжут и вынесут.

Эркин поднял на Андрея глаза и рассмеялся.

— Полкастрюли, говоришь? Это хорошо.

— Почему? — удивился Андрей.

— А кормить тебя, значит, до утра незачем.

— Ах ты…!

Андрей обхватил его за шею и попытался повалить, но Эркин уже вскочил на ноги, плотно зажав Андрея. И они так потоптались, пока в кухню не влетела Алиса, с ходу присоединившаяся к поединку, а Женя стала их всех ругать и выгонять из кухни.

— А ну марш отсюда!

Но ругалась она со смехом, так что даже до Эркина дошло, насколько это не всерьёз. Он тут же отпустил красного от смеха Андрея и очень смешно изобразил перепуганного раба.

— Да я ж ничегошеньки такого, мисси. Да ой не надо, мисси.

Женя хохотала до слёз, упоённо визжала Алиса, а Эркин, самодовольно ухмыляясь, отобрал у Жени сумку и стал раскладывать покупки.

Наконец сели за стол.

Идею Эркина купить цветов в комнаты поддержали все.

— Конечно, так и сделаем, — Женя разложила жаркое. — В субботу я подойду к Центру, пойдём все вместе и купим. И пообедаем тогда в городе.

— Ага, — кивнул Эркин.

— Здоровско! — согласился Андрей и подмигнул Алисе.

После обеда Эркин с Андреем сели за уроки, а Женя занялась бельём. Прачечная действительно оказалась большим удобством. Простыни, пододеяльники, наволочки — выстираны, накрахмалены, отглажены, и за пах какой приятный. Женя с помощью Алисы перебрала отложенное для прачечной бельё, проверив метки, и села заполнять квитанцию. Завтра в шесть принесут чистое и заберут очередную партию. Конечно, это… не дёшево, скажем так, но очень удобно.

— Мам, а сейчас что будем делать?

— Шить, — улыбнулась Женя. — Бальное платье у Мисс Рози есть, давай…

— Ага-ага, — заторопилась Алиса. — давай ей ещё чего-нибудь сошьём. И Линде тоже, а то она всегда в одном.

Женя взяла свой каталог «Тысяча моделей», и они сели в комнате Алисы рассматривать и выбирать платья для Мисс Рози и Линды.

Эркин и Андрей занимались как всегда: молча и сосредоточенно. Один пишет за столом, другой читает на диване. Потом меняются. Конечно, у Андрея получалось всё куда быстрее, но он ни словом, ни шорохом не торопил Эркина, то перечитывая прошлые страницы, то читая дальше, сверх заданного.

Наконец Эркин закрыл тетрадь и встал.

— Всё, свалил!

— И шауни? — оторвался от учебника по истории Андрей.

— Ты чего? — удивился Эркин. — Там же не задавали.

— А для себя не хочешь? — и улыбнулся. — Я страницу, считай, вчера исписал, пока не получилось.

Эркин покраснел.

— А мне чего не сказал?

— Я думал, ты уже сделал, — пожал плечами Андрей.

Эркин постоял, сводя и разводя лопатки, словно сбрасывая тяжесть, и тряхнул головой.

— Ладно. Устные выучу и тогда шауни напишу.

— Как хочешь, — легко встал с дивана Андрей.

Эркин сел учить стихи Пушкина. То, что выучил тогда Андрей, он со слуха запомнил и теперь решил выучить своё. Учил, шёпотом проговаривая чеканные мерные строки, полные непонятных слов. Но почему-то и понимать их не хотелось, так… так здорово это звучало и словно само по себе укладывалось в памяти.

— Я не мешаю тебе? — спохватился Эркин.

— Нет, — ответил, не поворачиваясь, Андрей. — Давай учи дальше. Хорошие стихи.

Убедившись, что стихи прочно затвержены, Эркин взялся за историю. Здесь непонятных слов тоже хватало, и они почему-то сильно мешали, заставляя спотыкаться, лезть в словарь в конце книги, но многих слов там не было. Кое о чём он догадывался, что-то вспоминал из услышанных на уроке объяснений.

Написав русский и математику, Андрей посидел, слушая шелест страниц за спиной, и обернулся:

— Помочь?

— Я сам, — ответил Эркин, придержав пальцем строку.

Андрей кивнул, сложил и отодвинул на край стола учебники и тетради. Ладно, он пока почитает. Эркин ведь упрямый, сказал, что сам, значит, сам и будет. Андрей подошёл к шкафу и достал книгу — «Пёстрые страницы» сейчас в самый раз будут, рассказики на одну-две страницы, вчитываться не надо — и вернулся к столу. И снова в комнате только шелест страниц.

— Всё, — наконец выдохнул Эркин и закрыл учебник. — Всё понял.

— Угу, — Андрей показал, что полностью ушёл в чтение.

Эркин подошёл и мягко хлопнул его по плечу.

— Проверишь меня?

Андрей невольно улыбнулся и кивнул.

— Давай.

Эркин переставил второй стул к столу и протянул учебник Андрею.

— Держи.

Андрей хотел сказать, что и так всё помнит, но всё же раскрыл нужный параграф.

— А потом ты меня.

— Идёт, — сразу согласился Эркин.

В разгар проверки заглянула Женя, и Андрей бурно обрадовался ей.

— О, Женя, послушай, как здоровско получается.

Эркин встал, усадил Женю на своё место и переставил к столу третий стул. Конечно, тут же прибежала Алиса, залезла на колени к Жене и с удовольствием слушала, как Эркин и Андрей экзаменуют друг друга, болея сразу на обоих.

— Молодцы, — восхищалась Женя. — Какиеже вы оба молодцы.

— А ещё я стихи выучил, — похвастался Эркин.

— Давай, — кивнула Женя.

Подражая Андрею, Эркин встал и вышел на середину комнаты.

— Александр Сергеевич Пушкин, — старательно выговаривал он. — У лукоморья… У лукоморья дуб зелёный… златая цепь на дубе том…

Когда он закончил, Алиса захлопала в ладоши, а женя вздохнула.

— Как хорошо.

Эркин довольно улыбнулся, и смутное чувство незаконченности дела ушло окончательно. Непонятные слова крепко легли в память и теперь не казались непонятными.

Потом Женя смотрела их тетради, а Алиса сидела уже на коленях Эркина.

— Молодцы! — Женя собрала тетради в стопку. — Ни одной ошибки. — А теперь играть! — соскочила на пол Алиса.

— Встал и Андрей.

— Идите, — кивнул Эркин.

— А ты? — Алиса даже губы надула. — Эрик, ну…

— Сделаю шауни и приду, — улыбаясь, но твёрдо ответил Эркин.

— Пошли, племяшка, — рассмеялся Андрей. — Давно мы чего-то в щелбаны не дулись.

Женя молча погладила Эркина по плечу, и они все вместе и сразу ушли. О ставшись один, Эркин достал тетрадь по шауни. Да, Андрей прав, конечно, ну и что, что не задавали, писать-то надо правильно. Слово — перевод, слово — перевод… Исписав страницу, он придирчиво сверил её с написанным на уроке. Вроде… да, всё правильно. А если… Эркин достал ещё одну тетрадь и записал все слова как словарь, но в три колонки: на шауни, по-русски и по-английски. Перечитал шёпотом. Вот так, вот теперь правильно.

Он спрятал обе тетради — по шауни и словарь — в свой ящик, перебрал и сложил в стопку тетради и учебники на завтра, выключил настольную лампу и встал. С наслаждением потянулся, чувствуя, как заиграли, задвигались мышцы. Ну-ка, где они?

В большой комнате Эркин сразу услышал визг Алисы и злорадный хохот Андрея.

— Ну, и кто кого? — вошёл он в комнату Алисы.

— Вот! — Алиса соскочила со стула. — Теперь ты с Эркином сыграй.

— Н-куда?! — перехватил её Андрей. — Я-то сыграю, а ты расплачивайся. Тридцать щелбанов заначить хочешь? — хохотал Андрей, тиская и щекоча выворачивающуюся из его рук хохочущую до взвизгов Алису. — Не выйдет!

— Чего ж ты столько продула? — спросил Эркин, усаживаясь на стул.

— Да-а, — протянула Алиса. — А он хитрый. Он так треплется, что я на руки и не смотрю.

Говоря об игре, Эркин невольно перешёл на английский. И так же свободно заговорили по-английски Андрей и Алиса.

— Андрюха, а давай меняться!

— Щелбан на конфету!

— Не-а, на укус. В «мишках» шесть укусов. Честно.

— Четыре.

— Пять, уступила Алиса.

— Ладно, — Андрей подмигнул смеющемуся Эркину и отпустил Алису. — Тащи «мишек». Десять штук.

— Как десять?! — возмутилась Алиса. — Шесть!

— Смотри-ка, — изумился Андрей. — Она и считать умеет?

— А вот и умею! — убежала Алиса.

Андрей хохотал, раскачиваясь на стуле.

Шесть «мишек» Женя не дала, но отсыпала других и разных. Алиса принесла целую пригоршню, и они с Андреем долго спорили: в какой конфете сколько укусов. Эркин хохотал так, что не мог считать. На их крик и смех прибежала Женя, к ней обратились за консультацией, и она сразу ошиблась, сказав, что карамелька не кусается.

— Мама! — ахнула Алиса. — Ты что?!

— Так её же сосут.

— Ясно, один укус! — торжествующе хохочет Андрей.

— Так её сколько сосёшь?! — возмущается Алиса. — Укусил и всё, а тут до-олго.

— Договаривались на укусы, а уговор дороже денег.

— Три, — кричит Алиса. — Три укуса. Два конца и серединка.

Наконец всё сосчитали, и Андрей выбил Алисе в лоб пять щелчков разницы.

— Ладно, — Алиса потёрла лоб и хитро посмотрела на Эркина. — Эрик, а теперь ты будешь играть, да? Ну, да же!

Эркин вытер мокрое от слёз лицо и сел напротив Андрея.

— Давай.

— Ага-ага, — суетилась Алиса. — Мам, ты сюда садись, я рядом, мы смотреть будем.

— Ладно, — Андрей сел поудобнее. — На две, что ли?

— Не малолетки же, — ответил Эркин. — На две и вперехлёст.

— Ладно, ты только того… Не очень.

— Не очень, не очень, — кивнул Эркин. — Начали.

Эркин с самого начала задал такой темп, что Андрей ни одного очка не взял. Когда счёт приблизился к ста, Эркин совсем незаметно, чуть-чуть замедлил движения, и Андрей смог размочить счёт. Игра пошла с переменным успехом, и на счёте сто пятьдесят семь — сто сорок семь Женя решительно сказала:

— Всё. Пора ужинать.

— Ладно, — сразу согласился Эркин. — Подставляй лоб, Андрей.

— А ежели на сигареты обменять, а? — Андрей подмигнул Жене и Алисе. — По затяжкам.

— Я не курю, — рассмеялся Эркин.

— Тогда на конфеты.

Помирились на пяти щелчках, трёх карамельках и большой шоколадной конфете. Эркин сгрёб конфеты и выбил конфеты и выбил Андрею его проигрыш.

— Всё, чист, — Эркин встал и сказал уже по-русски: — Пошли ужинать.

— Пошли, — встал и Андрей.

Выигранные конфеты Эркин сложил в общую вазочку. Алиса выжидательно посмотрела на Андрея, но тот в ответ только скорчил рожу и аккуратно разложил остатки своего выигрыша у своей тарелки.

Ели творог со сметаной и сахаром, пили чай с конфетами. И Андрей щедро угощал всех своим выигрышем.

И как всегда после ужина Женя укладывала Алису спать, Эркин ходил поцеловать её на ночь, а Андрей накрывал на вторую «разговорную» чашку.

— Ну вот, — Женя с удовольствием оглядела их. — Давайте решать.

— А в чём проблема? — улыбнулся Андрей. — Я серьёзно, Женя.

— У тебя с отпуском решилось? — спросил Эркин.

— Десять месяцев отработать надо, — стал серьёзным Андрей. — А у вас?

— Так же, — кивнул Эркин и посмотрел на Женю.

— Да, — Женя подвинула к Андрею конфеты. — Я и в профсоюз ходила, выяснила. Так вот, зимние мы со всеми отгуляли, а ещё двадцать дней осенью, не раньше октября.

— Ну, и у меня, значит, так же, — хмыкнул Андрей. — Закон, говорят, он всем закон. Хотя… стоп, я же с мая, так десять месяцев… — он запнулся.

— Май — это пятый месяц, — сказал Эркин. — А всего их двенадцать, так? — и сам себе ответил: — Так. Значит, после февраля пойдёшь.

— Это в марте? — Андрей мечтательно вздохнул. — Ох, и погуляю я… котом мартовским.

Женя так смеялась, что даже взвизгнула. Смеялся, упав лицом на руки, и Эркин. Андрей самодовольно ухмыльнулся и встал.

— Ну, кто куда, а я баиньки, — и, выходя из кухни, тихонько мяукнул.

Отсмеявшись, Эркин встал и собрал посуду.

— Ты иди, Женя, ложись, я уберу.

— Ага, — встала и Женя. — Спасибо, милый.

Эркин вымыл и расставил посуду, налил воды в чайник, чтобы утром только на огонь поставить. Прислушался. Так, Женя вышла из ванной. Если он сейчас и столкнётся с Андреем, то не страшно, хотя нет, Андрей будет его ждать.

В ванной он быстро вымылся, с наслаждением растёрся полотенцем и, прислушавшись, немного потянулся, разминая мышцы. И в прихожей столкнулся с Андреем.

— С лёгким паром, — ухмыльнулся Андрей.

— И тебя с будущим, — улыбнулся Эркин.

Женя лежала в постели и ждала его. Войдя, Эркин привычно закрыл за собой дверь, сбросил халат на пуф и потянулся под восхищённым взглядом Жени.

— Какой ты красивый, Эркин, — вздохнула Женя.

И тихо засмеялась: такой счастливой была улыбка Эркина.

Время позднее, завтра рано на работу, и Эркин позволил себе только обнять Женю, поцеловать и погладить, пока её тело не стало совсем сонным. И когда она уснула, уткнувшись лицом в его шею, он, осторожно потянувшись над ней, выключил лампу и распустил мышцы. Женя всё ещё обнимала его, и он уже во сне подвинулся, чтобы ей было удобно лежать.

У себя в комнате Андрей сбросил на стул халат, погасил свет и лёг. Простыня приятно заскрипела под телом. До чего же хорошо! Девчонкам он написал, как надо, на работе, в школе, да везде — всё у него тип-топ, хорошо, и лучше не надо. А то письмо… а на хрен! Не нужен он отцу, ну, так и чего психовать, не из-за чего.

Андрей вздохнул, заворачиваясь в одеяло. Он не хотел думать об этом, но всё равно… Каждый — не каждый, но уж через два на третий накатывало. Он сталарся вспоминать отца тогдашним, а видел нынешним, председателем Комитета. И снова от острой боли щемило в груди, как от удара. Андрей стиснул зубы, пересиливая слёзы. И справился. Не в первый раз ему вот так… Ну что, мама? Всё у меня хорошо, всё тип-топ, живу, работаю, учусь. Живу в семье, работаю кем хочу, учусь в школе. Мама, жаль, тебе бы Эркин понравился, и Женя, жена сына — невестка, так? Так, мама, ты бы ведь взяла Эркина в сыновья, он же — мой брат, я так хотел старшего брата, ты знаешь, нет, жена сына — это сноха, Женя тебе сноха, а ты ей — свекровь, Аня с Милой и Алиской вместе бы играли, хотя… Миле сколько сейчас? Мне двадцать один, а она на три года младше, а Аня старше так же, Ане тогда двадцать четыре, а миле восемнадцать, мы бы их замуж выдавали, да, мама, всё у меня хорошо, мама, вот тебя только нет, и девчонок, а отец… Мама, он ушёл когда, ты нам что сказала? Чтоб мы молчали и даже не думали о нём, не вспоминали, чтоб и случайно не проговориться, будто его и не было. Ну, так оно и есть. Не было его и нет. И не нужно. Мама, у меня всё хорошо, слышишь, мама?

Андрей уже спал, продолжая во сне разговаривать с матерью.

Приглашение на вечеринку к Джинни и обрадовало, и смутило Громового камня. Конечно, приятно, и на паре вечеринок он уже был, всё прошло великолепно, но… но Джинни с той стороны, она-то девчонка и не понимает ничего, но вот её мать… Он её видел пару раз в городе, и в общем она ему даже понравилась, вполне приличная старуха, но Джинни как-то обмолвилась, что её отец погиб на войне, так что… так что вряд ли её матери будет приятно видеть его форму и награды. А в племенном тоже не пойдёшь, а штатского у него ничего нет. Значит… значит, надо купить. Рубашку, брюки, ботинки, носки и кое-что поверх рубашки, скажем, лёгкую куртку или дешёвый пиджак.

Он достал и пересчитал свои деньги. Зарплату обещали на следующей неделе, за квартиру он заплатил, но… но остаться без копейки, чтоб и сигарет не на что купить, тоже не хочется. Нет, значит… на сигареты и всякие мелочи десятка до зарплаты, а на остальные пойти купить одежды.

Громовой Камень оттолкнулся от стола и встал. Быстро скинул кожаную рубашку, леггинсы и мокасины, убрал всё это в шкаф и достал форму. Она у него всегда в порядке. Быстро оделся, уложил деньги в нагрудный карман гимнастёрку и застегнул пуговичку. Глянув в зеркало, расчесал волосы. А хорошо его постригли, и вообще… ничего смотрится. Не «смерть девкам», но близко к этому. День пасмурный, и без палки не обойтись. Но боли вполне терпимые.

Будним днём в пансионе тихо и пустынно. Жильцы на работе, хозяйка и прислуга заняты домашним хозяйством. Громовой Камень спустился вниз, взял из стойки для зонтиков свою палку — он теперь держал её здесь и по дому ходил свободно — и вышел на улицу.

День не то что пасмурный, но… приглушенный, дождя нет, может, и не будет, а в воздухе стоит мелкая водяная пыль, и тепло. Громовой камень шёл быстро, но без спешки, не наваливаясь на палку. Как всегда, в будни с утра прохожих мало, некоторые из встречных с ним здоровались. Иных он вспоминал: родители его учеников, — лица других просто знакомы, но отвечал он всем.

А вот в торговых рядах было людно, хоть и не так, как в выходные. Громовой камень шёл вдоль ряда мужской одежды, когда его окликнули:

— Ой, доброго здоровья вам! Наконец-то заглянули!

Громовой камень оглянулся. Пухленькая кудрявая блондинка приглашающе улыбалась ему из-за прилавка. И он сразу вспомнил её. Это мать худенького и такого белоголового мальчика из группы дошкольников, да, Филя, Филипп Смирнов.

— Здравствуйте, — улыбнулся он ей, подходя к прилавку с мужскими рубашками.

— Вот хорошо, что зашли, — она радостно тараторила, раскладывая перед ним прозрачные хрустящие пакеты. — Только-только получили, из Царьграда товар, лёгкие, чистый хлопок, как раз для лета, и расцветка самая модная, а уж вам-то к лицу будет…

Под её трескотню он выбрал себе две рубашки: бежевую с короткими рукавами на жару и голубовато-серую с длинными. Конечно, этого мало, и цвета хорошие, но денег в обрез.

А брюки лучше тёмные, конечно, для лета, да, положены светлые, но ему-то нужны универсальные, чтоб и в пир, и в мир. Ещё ботинки, тоже тёмные, но лёгкие, кожаные под гуталин, две пары носков и… на третью ему не хватило.

И уже идя домой с аккуратным тючком, Громовой Камень вспомнил про куртку. Так, здорово же он просчитался, хотя… хотя, стоп, у него же есть куртка, племенная, с вышивкой и бахромой, но именно куртка, а не рубашка, так что вполне ничего, вполне и даже очень.

Дома он распаковал тючок и разложил покупки на кровати, полюбоваться. Да, возможно он переплатил, и скорее всего именно так, но у него никогда не было таких… вещей. В Эртиле до армии, ему все покупали, в армии тоже понятно… без выбора. Нет, он всё-таки купил хорошо. Так что завтра с утра на урок он пойдёт как всегда в форме, потом вернётся, пообедает, приведёт себя в порядок — примет душ, переоденется — и пойдёт к Джинни. Посмотрим, что из этого получится.

* * *

Чолли придержал Раската, похлопал по шее и отпустил поводья. Облака разошлись, открывая летнее солнце, и равнина сразу заискрилась, заблестела. Чолли распахнул куртку, снял и сунул в карман шапку, подставляя лицо солнцу. Ну вот, первую весеннюю страду они свалили, огород у них теперь не хуже, чем у других. Сад, правда, голый, но опять же соседи объяснили, что сад делают осенью, а урожая всё равно ещё ждать и ждать, но и у них не день впереди, не год, а вся жизнь. А цветы в палисаднике уже цветут вовсю, беседку для летнего чая ему помогли поставить, и летнюю кухню, чтоб зря печь не топить, в хлеву стоит корова, бело-рыжая Милка, и молоко теперь своё, да ещё десяток кур с пёстрым петухом… немалое хозяйство, Настя за весь день не присядет, и он сам до работы, после работы…

Чолли усмехнулся. Смешно, но ему даже нравится всё это. Это его хозяйство, его дом, его семья. Там, в Алабаме, всё равно в нём жило постоянное: отберут! Хозяйское слово ненадёжно, сегодня дал, а завтра отнял. Ни за что-то, ни почему-то, а только чтоб власть свою показать. А здесь… здесь совсем другое. Они это купили, на свои деньги, а что подари ли им, так это ж по дружбе, от чистого сердца. И когда Силины, что в соседнем проулке живут, младшего своего женили, так он с Настей вместе со всеми на той свадьбе гулял, и Настя со всеми женщинами свадебный пирог ставила, а на поезжанье, когда за невестой в Маковку — соседний посёлок — поехали, так он с мужчинами верхом на Раскате, а Настя с другими молодками в бричке. Хорошо погуляли.

Чолли рассмеялся воспоминанию и шевельнул поводом. Раскат сразу пош1л рысью. А объезжать раската ему и не пришлось, конь будто всё знал заранее и подстраивался под него. Теперь-то он понял, что такое: свой конь. Раскат под него, и он под Раската. На следующее лето, когда с табуном будет в степь уходить, Раскат уже поставлен будет. А сёдла здесь другие, пришлось заново учиться да привыкать, это Раскат его принимает как есть, а другие, бывает, сердятся. И он хоть и рабочим пока числится, а и на объездку его зовут, и конюхам он не только помогает, а бывает и наравне работает. И всё не за просто так, а к зарплате прибавка. Ну-ка, давай, раскат, пошёл, ну, пошёл!

И свист ветра в ушах, и стремительно летящая под копыта зелёная молодая трава. Давай, раскат, давай! Чолли привстал на стременах, подался навстречу ветру.

Как тренировать Раската, ему3 рассказали подробно и очень понятно. А однажды, когда он работал Раската в манеже, пришёл директор, постоял, посмотрел, а потом вошёл к нему и сказал. Всё по делу и не обидно. И… и не по-хозяйски. Нет, он директору не ровня, и говорил с ним директор не как с ровней. А… как опытный с новичком. Он для директора — человек, а не скотина рабочая.

Чолли прислушался к дыханию раската и довольно улыбнулся: хорошая дыхалка, а если ещё поставить, как ему говорили, то на осенних скачках он со многими поспорит.

А в воскресенье Мишку и Светку на коня сажали, из младенчества вывозили. Положено здесь так, чтоб от материнской груди да на коня. Соседи собрались, сразу после церкви, стол во дворе накрывали, Настя напекла пирогов, у неё уже совсем хорошо получается, он привёл из конюшни Раската и вывез мишку. И всё бы на этом, да Светка такой рёв подняла, что и её посадили, а она сразу за гриву уцепилась, еле стащили потом. Смеху было, что, дескать, по ошибке девка, парнем бы ей быть, поминали какую-то Кавалерист-девицу, Анку-Атаманшу. А на следующий год он пашу вывезет.

Так, дыхалку он Раскату сегодня отработал, пора и домой. Раската обиходить, домой забежать и на дежурство, сегодня он в ночь. И, словно услышав его мысли, Раскат, не сбавляя хода, стал поворачивать налево, к посёлку.

— Хорошо, Раскат, — похлопал его по шее Чолли. — Хорошо.

* * *

На выходной он решил съездить в Царьград. Погуляет, сходит в зоопарк. Читать он читал, но надо и посмотреть. Утром выедет, вечером вернётся. Он словно спорил с кем-то, отговаривающим его. В самом деле, чего ему киснуть, ездил же, и не раз, и всё благополучно обошлось, деньги, да, потратил, ну, так он же и зарабатывает неплохо, и одет на уровне, и вообще…

И, ложась спать, Дэн завёл будильник на полвосьмого. Чтобы успеть на электричку в восемь- пятнадцать, тогда в полдесятого он в Царьграде. Он уже лежал, когда в дверь постучали.

— Кто? — спросил он, не открывая глаз.

— Это я, Арчи, открой.

Чертыхнувшись, Дэн вылез из-под одеяла и зашлёпал к двери, щёлкнул задвижкой.

— Входи, — и отступил вбок.

Арчи умело при открыл дверь на щель и ловко проскользнул в комнату.

— Ты чего так рано завалился?

— В Царьград еду, — хмуро ответил Дэн. — Чего тебе?

Арчи внимательно посмотрел на него. И спросил, заранее зная ответ:

— Сигареты есть?

— Ты чего? — удивился Дэн. — Головой приложился? Я ж не курю.

— Знаю, — кивнул Арчи и улыбнулся. — А вдруг завалялись?

— Иди ты! — Дэн выругался по-английски и продолжил по-русски: — Коли за этим, так отваливай.

— А поговорить если?

— С этим к доктору Ване. Или к батюшке. Отваливай. Мне вставать рано.

— А чего у тебя там в Царьграде? — не унимался Арчи. — Зазнобу завёл?

— А пошёл ты! — кинулся на него Дэн.

Но силы были равны, и выкинуть Арчи из комнаты не получилось, а там и коридорный мог на шум заявиться, а это уже скандал и до милиции недалеко. А им это нужно?

— Ладно, — отпустил он Арчи. — Говори, зачем пришёл.

— Я ж сказал уже. Поговорить, — Арчи заправлял рубашку в брюки, дрались-то не всерьёз, так что ни синяков, ни порванной одежды и быть не могло. — Тоскливо что-то.

Дэн невольно кивнул. В самом деле, какая-то непонятная тоска то и дело накатывала на него. Да и на остальных, он же видит.

— Ладно.

Он взял со стула и прямо на голое тело натянул старые армейские штаны, потом включил верхний свет.

— Чаю хочешь?

— Для разговора если, — пожал плечами Арчи.

Для разговора — это остывший чай, неполные чашки: всё равно пить не будут. Дэн отодвинул занавеску, закрывавшую кухонную нишу и стал накрывать на стол.

Готовить в комнатах не то, чтобы запрещалось, а… не одобрялось, скажем так. Трактир внизу, только закажи и тебе всё прямо в комнату доставят, но чай… святое дело. И в каждой комнате ниша за весёленькой в тон к обоям занавеской, а там шкаф-стол для посуды и продуктов и маленькая — на один диск — электроплитка.

Дэн поставил на стол две чашки с чаем и кивнул.

— Садись.

С чего-то разговор надо начинать.

— Ты завтра как?

— Во вторник, — Арчи вертел, катал в ладонях чашку, будто грелся, — ты в школу записался?

— Как все, — Дэн усмехнулся. — А чего ещё делать?

— Слушай, — Арчи улыбкой извинился за вопрос, — ты в Царьград поэтому мотаешься?

Дэн угрюмо кивнул.

— Ну… интересно тоже, конечно.

Помолчали, и арчи заговорил о том, о чём все думали, но старались вслух не говорить.

— Элам проще.

— Да, смотри, как устраиваются.

— Хотя… вон Джо с Джимом возьми.

— Они вдвоём, так что семья, да и Пафнутьич, крёстный их…

— Он одинокий, своей семьи нет, вот и пофартило парням.

— А тётя паша нам всем крёстная, да на всех её не хватит.

Семья, иметь свою семью… раньше они об этом не думали. Лишь бы выжить. И в госпитале, в Спрингфилде, все жили в одном корпусе, и они были как все. А здесь… гостиница, меблирашки, жилец на пансионе… устроились-то все, а всё не своё, у чужих, ну, не из милости, а за деньги, а всё одно. Своего только одежда, да из посуды кой-какая мелочь. Будто…

— Временные мы здесь, — сказал вслух Дэ.

И Арчи кивнул.

— А что делать? Не там же оставаться.

— Ещё чего! — фыркнул Дэн. — Как Андрею? Дрожать, что встретишь?

— Ну, я-то своего подушкой, — усмехнулся Арчи, — прикрыл.

— Последнего, — уточнил Дэн. — А прежнего? А надзирателей? Э, да чего там говорить. А здесь… может, и приживёмся.

— А куда ж денемся, — ответил по-русски Арчи. — Назад дороги нет. Ты ссуду потратил?

Дэн мотнул головой.

— На одежду оставил, а остальное на книжку.

— Ну, как все, — улыбнулся Арчи. — Тётя паша присоветовала?

— А кто ж ещё? У доктора Юры теперь свой дом. У докт ора вани тоже. Кому мы нужны, сам подумай.

Арчи кивнул, но возразил.

— А помнишь, доктор Ваня говорил, что ты сами себе нужны. Что все люди… как это? Да, самоценны.

— Ты уже вроде Андрея заговорил, — усмехнулся Дэн. — Так это люди, Арчи, а мы… — и по-английски: — Погань рабская, — и снова по-русски: — И людьми не станем. Ты же знаешь это.

— Знаю, — вздохнул Арчи. — Но… послушай, мы же перегорели.

— И кому мы теперь нужны?

Дэн сам не ждал, что разговор так пойдёт, но вот… накипело и выплёскивается.

— Ладно, — тряхнул он головой. — Как будет, так и будет.

— Ладно, — согласился Арчи. — На следующей неделе школа заработает, не до психов станет.

Дэн с улыбкой кивнул. Доктор Ваня им так и говорил, ещё в Спрингфилде. Чтоб всякая дурь в голову не лезла, надо чем-то заняться. И школа тут в самый раз.

— С осени тогда на среднюю? — окончательно перешёл на русский арчи.

— Аттестат же нужен, — ответил Дэн. — Со справкой нас только здесь и будут держать. А так…

— Ну, и дипломы наши, — возразил Арчи. — Массажист, медбрат, а санитаром тебя и так везде возьмут. Но аттестат тоже нужен. Да только три года пахать.

— Отпашу, — усмехнулся Дэн. — А ты что, против?

— Нет, конечно.

Арчи рывком встал.

— Ладно, спасибо за разговор. И спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнул Дэн.

Когда Арчи ушёл, он собрал со стола чашки и пошёл их мыть. За одной занавеской кухня, за другой — душ и уборная с раковиной, все удовольствия сразу и под боком. Как в госпитальном боксе. Или хозяйской камере. Там тоже всё рядом. Нары, унитаз и душ. Только без занавесок. Он досадливо тряхнул головой. Что-то часто он прошлое вспоминать стал. Нет, к чёрту, спать. А завтра в Царьград и… и всё у него будет. Пока ему хватает, а вот обзаведётся семьёй, тогда и о доме думать будет. По семье глядя.

* * *

До экзаменов оставалось две недели, и Культурный Центр ходил ходуном. Ведь такое… такое… ну, никогда ж такого не было!

— А ну, как не сдадим? — Трофимов сокрушённо разглядывал свою тетрадь по русскому.

Ему ответили вздохами и хмыканьем: все в последнем диктанте насажали ошибок. От волнения, что ли? Андрей ухитрился перепутать все безударные, Эрки н опять не поставил ни одной запятой, а Тим всё написал английскими буквами. И остальные… у кого как, но неправильно.

— Ничего страшного, — успокаивала их Полина Степановна. — Бывает.

Артём тоскливо вздохнул, покосился на хмурого соседа.

— Когда переписывать будем? — разжал губы Эркин.

— Не будем, — ответила Полина Степановна.

Все удивлённо уставились на неё. Как так?! Ошибки надо переписать, всегда ж так было. Она улыбнулась.

— Вы просто устали. Сегодня почитаем и поговорим о прочитанном. Кто выучил басню?

Руки подняли почти все. Полина Степановна кивнула, укоризненно посмотрела на густо покрасневшего Иванова — уже в третий раз отказывается — и вызвала Артёма.

И, хотя больше об экзаменах речи не было, на перемене заговорили о том же, вернее, о детских.

— Ну, нам ладно, а мелюзге-то зачем? — пыхнул дымом Павлов.

Его чёрное лицо лоснилось от пота: уж очень туго давалась ему грамота.

— У них не экзамен, — возразил Артём. — А этот… утренник. И тесты. Класс определят. И всё.

Эркин кивнул. Алиса дома уже уши прожужжала об утреннике. И родителей собирали, объясняли, что и как подготовить. Выставка работ будет, ну, покажут, что нарисовали-налепили, а потом концерт. Будут петь, плясать и стихи читать.

— Нам бы так, — хмыкнул Андрей.

Все дружно рассмеялись.

— А что? — зубоскалил Андрей. — Не спели бы? Да ещё как! И сплясали бы, — и вдруг шёпотом, так что только они, кто не просто рядом, а вплотную стоял, услышали, выдал речитативом такую частушку…

Эркин даже задохнулся от смеха, и Андрей похлопал его по спине.

— Да-а, — вытер выступившие слёзы Аржанов, — тут ты отличник.

Прозвенел звонок, и они вернулись в класс. Сейчас история, тоже… экзамен сдавать. Три экзамена — это ж- обалдеть! Хорошо хоть, что по английскому только итоговая контрольная — и всё. А по русскому — диктант, по математике — экзамен, но там тоже писать надо, а историю и природу устно сдавать. Хорошо, что за раз: вопрос оттуда, вопрос отсюда… Ох, как голова не лопнет… Братцы, если сдам…

Но в класс вошла Калерия Витальевна, и Андрей отмахнулся от Трофимова.

— Потом доскажешь, Олег.

Калерия Витальевна оглядела класс. Сосредоточенные до угрюмости лица, внимательные глаза.

— Повторим, о чём говорили на прошлом уроке.

Понимающие кивки, шелест перелистываемых страниц… Обычный урок. Ну, а если на экзамене такой же вопрос попадётся? Так что теперь смотри в оба глаза, а слушай в четыре уха.

Как всегда, после уроков они шли домой втроём: Эркин, Андрей и Тим. Шли молча, но вместе.

— Завтра на шауни? — спросил, уже подходя к дому, Тим.

— Как всегда, — ответил Андрей.

А Эркин молча кивнул. Он что-то очень устал. Больше, чем обычно. И чувствовал такую же усталость у Андрея и Тима.

— А если ещё и по шауни экзамен… — вдруг сказал Андрей.

— Какой экзамен, когда нас трое всего, — возмутился Тим. — И занимались всего ничего. Охренел?!

— Я ж сказал. Если… — ухмыльнулся Андрей.

Но они уже подошли к дому, и заводиться Тим не стал. Да и не из-за чего, если всерьёз подумать. Он хмуро попрощался и ушёл к своему подъезду. Андрей покосился на Эркина и улыбнулся.

— Ничего, братик, всё будет в порядке.

— Раз выжили, то и проживём, — ответно улыбнулся Эркин.

Поднялись по лестнице, так же не спеша прошли по коридору к своей двери. Женя встретила их обычным:

— Ну, молодцы, мойте руки и за стол.

Чай, картошка с жареными сосисками, печенье, хлеб, масло…

— Женя, умереть, как вкусно.

— На здоровье, Андрюша. Эркин, ещё?

— Спасибо, Женя, — Эркин покачал головой, облизал и отложил вилку, вздохнул. — Женя, я с диктантом сегодня… — и снова вздохнул. — На двойку написал.

— Я тоже, — сразу кивнул Андрей и недоумевающе пожал плечами. — Как затмение нашло.

— Ничего страшного, — Женя налила Эркину чаю, подвинула ближе к Андрею вазочку с конфетами. — Бывает. Вы просто у стали.

— Да, Полина Степановна тоже так сказала, — Эркин тряхнул головой. — Женя, что Алисе ещё нужно? Ну, для утренника?

Женя улыбнулась.

— Да вроде всё. Туфельки я ей купила, белые, под платье.

— Это рождественское? — уточнил Эркин.

— Ну да. В матроске жарко уже.

— А я его не видел, — усмехнулся Андрей и тут же сам себя утешил: — Ну, на утреннике и посмотрю, — допил чай и встал. — Кто куда, а я баиньки. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — почти в один голос ответили Эркин и Жене.

Когда они остались вдвоём, Эркин виновато посмотрел на Женю.

— Женя, я… я сам не понимаю, как это получилось. Ну, с диктантом.

— Ничего, — улыбнулась Женя. — Всё будет хорошо, Эркин.

— Да?

— Ну, конечно.

Женя потянулась к нему и погладила по плечу. Эркин перехватил её руку, поцеловал и встал.

— Я уберу.

— Нет, ты устал, — встала Женя. — Я всё сделаю, а ты иди, ложись.

Эркин кивнул и вышел. Что-то он очень устал, даже как-то… чересчур. И хотелось одного: лечь и заснуть. Он дотащил себя до душа, быстро и без обычного удовольствия обмылся и уже во сне добрался до спальни и лёг.

И когда Женя пришла в спальню, он уже спал и даже не проснулся от её поцелуя в висок. Только вздохнул, как всхлипнул. Женя погасила лампу и вытянулась рядом с ним. Пусть спит, смешно, конечно, что он так переживает из-за случайной двойки, смешно и трогательно. Она даже тихо засмеялась, засыпая. Эркин не мог её услышать её смеха, но его лицо просветлело.

Громовой Камень, выйдя из дома, с наслаждением всей грудью вдохнул по-утреннему свежий и по-летнему тёплый воздух. До чего же хорошо! К утреннику, правда, он ничего не приготовил. Но это не страшно. Задел у него есть: почти вся дошкольная группа идёт в трёхъязычный класс. И в средней школе не с нуля начнёт. А со взрослыми… Две субботы вылетают: сегодня — утренник, а в следующую у них устный экзамен. Летом занятий не будет. Ладно, в сентябре продолжим. Тим, может, и бросит, но Морозы — оба — не отстанут. Из какого всё-таки племени Эркин. Редкое имя, практически, да, только читал, но с таким именем не встречал, даже не слышал, легенда… уж очень похожа на правду, а правда — она страшная. Имя обречённых. Как такое могло получиться? А сам он говорить об этом явно не хочет. Совсем обрусел, даже язык как заново учит, но ведь пришёл же. Видно родители очень рано увезли из племени…

Он шёл быстро, почти не хромая. Сегодня он опять в форме, при полном параде. Без пиджака в одной рубашке торжественности нет, а в куртке жарко. Но тогда на вечеринке у Джинни она произвела впечатление. Громовой камень улыбнулся воспоминанию…

…Собирались в семь, и он вышел из дома без десяти минут. Когда он, уже во всём новом и в племенной куртке спустился вниз, Ефимовна громко ахнула.

— Господи Исусе, каким ты красавчиком, Гриша. В гости никак?

— Да, — улыбнулся он. — В гости.

— Ну, в добрый час тебе, с богом.

И Капитолина Алексеевна вышла как раз в переднюю, и тоже ахнула, восхищаясь курткой, и пожелала удачи. И на улице смотрели ему вслед, но без насмешки, только с удивлением. А уж дома у Джинни…

… «Беженский корабль» — смешное и точное название — встретил его вечерними огнями в окнах, а у подъезда его вдруг окликнули:

— Хей! Я тебя вижу, кутойс.

Это был младший Мороз, Андрей.

— Хей, и я тебя вижу, — ответил он.

Андрей явно тоже направлялся куда-то в гости, но остановился поговорить. Сказал пару слов о погоде и перешёл на русский язык.

— Это, — и показав глазами на его куртку, — это… своё, ну, племенное, да?

— Да, — кивнул он с улыбкой.

— И со значением, как имя?

— Да.

Он понял, что Андрей и хочет расспросить его, и не решается задерживать, а потому пообещал:

— На уроке расскажу.

— Спасибо, кутойс, — обрадовался Андрей и попрощался, совсем правильно, даже акцент слабо заметен.

И, поднимаясь по лестнице, он улыбался: вот и тема следующего урока определилась. В коридоре второго этажа ему опять встретились его ученики из дошкольной группы. Но те только здоровались, изумлённо разглядывая его куртку. У дверей квартиры Джинни он остановился, перевёл дыхание и позвонил. Ему открыла Джинни и ахнула.

— Как хорошо! Здравствуй, заходи! Мама, посмотри, кто пришёл!

Он вошёл, и его сразу окружили, ахая, рассматривая и восхищаясь. Все собравшиеся были ему знакомы, и всё было хорошо, как на любой вечеринке…

…Ну, вот и дошёл. Сегодня в Центре многолюдно, как на открытии. Дети, их родители, знакомые, учителя. В фойе по стенам развешаны рисунки и вышивки, на столах расставлены поделки. И все с аккуратно надписанными табличками.

И вместе со всеми Громовой Камень ходил, рассматривал. Его то и дело окликали, чтобы он подошёл, посмотрел именно этот рисунок, или вылепленных зверюшек, или вышитую салфетку. И все называли его кутойсом. Дети, а за ними и их родители.

— Это я нарисовала, — гордо показывает ему Алиса на свой листок. — А ещё я петь буду. И…

— Алиса, — строго останавливает её Женя.

Громовой Камень, соглашаясь, кивнул и сказал на шауни:

— Перед боем не хвастают, — и по-русски: — Переведёшь?

— Ну-у, — протянула Алиса и посмотрела на стоявшего рядом Эркина. — Ну… себя не хвалят… перед боем. Так?

Громовой камень и Эркин кивнули одновременно.

— Кутойс, а это я вылепил, — влез Дим. — И Катька.

Алиса покосилась на него, но промолчала. Всё равно она успела первой.

Зазвенел звонок, и все потянулись в зал. Валерия Иннокентьевна, в белой кофточке с кружевным бантом и длинной чёрной юбке, слепо наткнулась на Громового Камня у входа в зал. Он поддержал её под локоть.

— Всё будет хорошо, Лера.

— Спасибо, Гриша.

Она улыбнулась ему и тут же побежала вперёд по центральному проходу к сцене.

— Дети, хор, сюда, на первый ряд. Алевтина Алексеевна…

Алевтина Алексеевна уже сидела за роялем и с улыбкой смотрела с высоты сцены, как рассаживаются участники и зрители.

Джинни усадила Норму.

— Мама, я пойду к детям.

— Конечно, Джинни, всё в порядке.

Норма ободряюще похлопала по руке. И Джинни убежала к детячм.

Андрей, сидя рядом с Эркином и Женей, изо всех сил удерживался, чтобы не скорчить рожу то и дело оглядывающейся на них Алисе. Эркин, будто почувствовав что-то, покосился на него, и Андрей сразу стал очень серьёзным.

Вела концерт Василиса Васильевна. Она была в длинном нарядном платье и ткфлях на высоких каблуках. Но все учителя сегодня оделись очень нарядно. Даже те, кто не работал с детьми. Мирон Трофимович все свои ордена надел. И Аристарх Владимирович тоже. Два ордена и медали. А так никогда не подумаешь.

Эркин видел знакомых по «Беженскому Кораблю», по Старому городу, но осбо оглядываться и озираться было уже некогда. На сцену поднимался хор доршкольников. И среди н их Алиса. В белом, с оборочками и кружевами платье, что ей на Рождество подарили, в белых гольфах и новых белых туфельках. Женя сделала ей два чуть подвитых на концах хвостика-локона и вывязала пышные белые банты. И остальные девочки тоже в новых нарядных платьях, а мальчики, все как один, в белых рубашечках.

Валерия Иннокентьевна переглянулась с Алевтиной Алексеевной, и та начала играть. Двое или трое малышей начали петь невпопад и немного раньше, но в целом «Во поле берёзонька стояла» получилась очень стройно. Зал хлопал, не жалея ладоней. Потом спели ещё про солнышко и лето. И вперёд по знаку Валерии Иннокентьевны вышли трое. Маленький круглолицый негритёнок — Эркин знал, что он из той же башни, что и Миняй, а отец у него трёхкровка и работает на стройке, весной приехали, — смуглая кудрявая девочка из Старого города и Алиса. Они спели по-английски. Джинни перевела дыхание и захлопала вместе со всеми.

После пения малыши встали в строй, и весь хор стал читать стихи. Каждый по две-три строчкит, а получалось очень складно и красиво.

Малышам долго и упоённо хлопали. Зина умилённо промокнула платочком глаза, а Тим с усилием еле удержал лицо.

Сбежав со сцены, дети бросились к родителям, а на сцену стали подниматься старшие.

Пока выступала мелюзга, Артём спокойно сидел рядом с дедеом и бабкой, держа на коленях Ларьку. И пение, и стихи ему понравились. Но когда на сцене встали старшие, а среди них Санька в новенькой голубой вышитой рубашке и Лилька в синем, обшитом тесьмой сарафанчике и белой вышитой кофточке, он заволновался. Бабка, как стало известно о концерте, шила и вышивала, не разгибаясь, чтоб в хороводе Санька с Лилькой были не хуже других. И Ларьке, чтоб не ревел, сшила новую рубашку, розовую. И он сам в своей лучшей рубашке, красной, с витым шнурком-пояском. И у Саньки с Ларькой такие же пояски, а у Лильки тканой узкой полоской с красными кисточками на концах. Но ведь одежда — это так, пока рот не откроют.

И пока на сцене пели и плясали, Артём сидел как на иголках, немного успокаиваясь только на чтении стихов. Но всё обошлось благополучно. Ни Санька, ни Лилька не сфальшивили и в танце не сбились. Артём самодовольно улыбнулся: недаром он их две недели каждый вечер гонял и учил. Послушал тогда под дверью, как учат, запомнил мелодию с голоса и учил. Даже Ларька гудел в тон, не сбиваясь.

Хлопая долго и упоённо. Отбивая ладони, Громовой Камень про себя решил: на следующий год он хоть одну песню с танцем, но сделает. Танец… подберёт, что попроще и не военный, конечно… барабан и бубен… это он сам и сделает, а ождежду… ну, там с родителями придётся поработать, но ортоже — вполне решаемо.

Василиса Васильевна поблагодарила пришедших и объявила концерт оконченным. И сразу шум голосов, смех, аплодисменты и толкотня вокруг учителей. Каждый хотел поблагодарить, посоветоваться, спросить о своём, что дескать, как мой или моя…

И в этой круговерти Санька и Лилька подтащили Артёма к Валерии Иннокентьевне.

— Вот, это Тёмка…

— Он, знаете, как поёт здоровско…

— Он нас учил, вот…

— Он всех перепоёт, запросто!

Покраснев до тёмно-бордового цвета, Артём затравленно огляделся, не зная, куда бежать и у кого просить помощи. Вот втравили его мальцы, ну, он им дома за всё врежет. Если сейчас обойдётся.

— Да? — обрадовалась Валерия Иннокентьевна. — Обязательно приходи, мы осенью большой хор будем делать.

На счастье Артёма, её кто-то отвлёк, и страшного вопроса: а где это он научился петь, не прозвучало. Он благополучно выдрался из толпы, волоча Ларьку, которому приспичило потыкать вон те… ну, как их…

— Клавиши, — сердито сказал Артём по-английски и пообещал уже громко по-русски: — Я тебе так потыкаю, что по гроб жизни запомнишь.

Но самому так захотелось сесть к роялю, тронуть клавиши, он ведь хорошо играл, руки, правда, не те стали, а хочется… Артём сердито отвернулся от сцены.

— Пошли. Деда где?

— А вона, — Лилька ткнула пальцем. — С английской училкой.

— Ага, вижу.

И стал пробиваться туда.

Джинни никак не ждала, что стольким понравится, что начнут спрашивать об английском хоре…

— Да, конечно, осенью…

Женя обошла и поблагодарила всех учителей. Андрей и Эркин с Алисой ходили за ней следом. И когда они наконец вышли на крыльцо, Алиса задумчиво спросила:

— Ну, и за сколько пятёрок это считается?

Андрей схватил открытым ртом воздух и захохотал.

— Ну, племяшка, ну, ты даёшь!

Отсмеявшись, Женя сказала:

— Сегодня твой день, Алиса. Всё, что хочешь.

— Всё-всё? — уточнила Алиса. — И без супа?

Женя вздохнула. Но ведь обещала, значит, надо держать слово.

После совещания при самом деятельном участии Андрея они отправились в кафе на праздничный обед. А потом мороженое, а потом ещё…

В учительской было шумно и весело. Надо же как хорошо всё получилось… и, разумеется, осенью работу продолжить… ну да, хор… и кружок рукоделия… и изо-деятельность… смотрите, и взрослые заинтересовались… Джинни, ты молодец… спасибо, Гриша… да, английский хор нужен, многие знают язык… да, а выставку сделать постоянной… и обновлять экспозицию…

— Дорогие коллеги, — Аристарх Владимирович постучал карандашом по графину с водой. — Я думаю, мы вполне можем себе позволить продолжить празднование. Скажем…

— У меня, — закончила за него Алевтина Алексеевна и, когда все удивлённо посмотрели на неё, улыбнулась. — Приглашаю всех на праздничный чай. И не спорьте.

— Но…

— Вы бы сказали…

— Складчину бы сделали…

— Нет-нет, — решительно пресекла она этот гомон. — Дорогие коллеги, я, да, десять лет играла только для себя, и то… Нет, это совсем другая история, она не стоит внимания. Но сегодня мой праздник, я вернулась к самой себе и приглашаю вас опраздновать это событие.

После такого заявления спорить было уже неловко.

Зина шла под руку с Тимом, гордо подняв голову и любуясь идущими впереди детьми. Дим и Катя так хорошо пели и стихи читали. Лучше всех, не сбились ни разу, и Димочка не шалил, не озорничал, и Катя в полный голос пела, а то всё шёпотом норовила.

— Правда, хорошо как было, Тима?

— Правда, кивнул Тим, поддерживая Зину.

— Пап, — обернулся к ним на ходу Дим. — А мороженое будет?

— Будет, — улыбнулся Тим. — Вы заработали.

— В «Север» пойдём, да, пап?

«Север» — кафе-мороженое недавно открылось на Главной улице.

— Конечно, в «Север», — сразу ответил Тим.

Научившись читать по-русски, он теперь тоже покупал каждый день газету и старательно прочитывал её от Названия до списка и адреса редакции. О «Севере» писали много. И что там у входа стоит чучело белого медведя, и что мороженое там тридцати сортов.

— Тима, а обед как же? — с сомнением в голосе спросила Зина.

Дим и Катя затаили дыхание.

— Сегодня можно, — ответил Тим.

— Да уж, ради такого дня, — сразу согласилась Зина.

— Катька! Давай наперегонки! — радостно заорал Дим, бросаясь вперёд и волоча за собой сестру.

Ведь за что другое и наказать могут. Со взрослых станется.

По дороге домой Артём продолжал злиться, но дед строго сказал:

— Ты это чего? Не порть праздника.

— Да подставили они меня, — нехотя ответил Артём.

— А и ни фига, — зачастила Лилька. — Мы только училке хоровой сказали, что Тёмка поёт хорошо.

— Я т-те дам, — дед несильно ткнул её по затылку. — Не училка, а по имя-отчеству, уши оборву за непочтение. А ты чего набычился?

— Она меня в хор зовёт, — пробурчал Артём.

— Ну, и иди, — вступила бабка. — Коли бог тебе что дал на радость людям, то и радуй людей. Не помрёшь небось.

Артём покосился на деда и упрямо промолчал, опустив глаза. Но потом заставил себя улыбнуться. А когда Лилька и Санька, увидев лоток с мороженым, побежали к нему хоть посмотреть, а Ларька припустился за ними, Артём полез в карман.

— Деда, я куплю на всех…

— А чего ж нет, — согласился дед. — В такой-то день.

И бабка закивала.

Рядом с тележкой мороженщика как раз под тенью от нависающей над забором отцветающей уже сиренью скамейка. На ней вшестером и устроились. Вафельные стаканчики с мороженым были чудо как хороши. И название смешное — крем-брюле.

Поев, ещё немного посидели. Лырька хныкнул, что хочет ещё, но дед цыкнул:

— Пузо лопнет.

— А теперь? — спросил Санька. — Домой?

— Домой, — решительно встал дед.

Артём улыбнулся: ему это слово очень нравилось. Свой дом — великое дело.

* * *

Хотя Эстер знала о предстоящем — Ларри ещё когда ей сказал — и даже вроде что-то обдумывала, но известие о званом обеде уже в это воскресенье застало её врасплох. Но переживать и ужасаться было некогда: с такой надеждой смотрел на неё Ларри. Эстер храбро улыбнулась.

— Всё будет хорошо, не беспокойся.

Ларри кивнул.

Они сидели в гостиной у камина, дети уже спали наверху. Ларри посмотрел на Эстер.

— Нужны деньги?

— Я прикину, что будем делать, и уже тогда… Ну, сервировка у нас в порядке, с обстановкой тоже… — Эстер задумчиво отхлебнула из своего стакана. — Ну что, Ларри, до воскресенья ещё уйма времени, целых четыре дня. Всё успеем.

Ларри вздохнул.

— Если бы ты сегодня была там, Эсти… ты бы их уже увидела.

— Ничего страшного.

Эстер пересела на подлокотник его кресла, обняла. Даже сейчас они были одного роста, и она поцеловала Ларри в висок.

— Эсти…

— Не волнуйся, милый. И знаешь… я уже думала об этом, Давай сделаем… — она смущённо улыбнулась и, невольно приглушив голос до шёпота, выдохнула долгие годы запретное слово: — аидише, — и откашлявшись, продолжила у же нормальным голосом: — обед. Как мне рассказывала Рут. С фаршированной рыбой, гусиными шейками, ну, ты понимаешь…

— Да, — сразу согласился Ларри. — Рыбу Я сделаю сам.

— Она у тебя просто необыкновенно получается, — Эстер снова его поцеловала, уже в щёку. — Я завтра всё продумаю, составлю меню и составлю полную роспись закупок. И займусь.

— Да, Эсти, а…

— А дети, — разу догадалась о невысказанном Эстер, — дети немного побудут с нами, а потом я дам им сладостей, и они пойдут к себе. Обед поздний, им ещё рано, — она улыбнулась, — бывать на приёмах. Марк умеет держаться, а Рути — совсем ещё малышка. К тому же они быстро устанут. Одно дело — наша свадьба, а здесь…

— Да, — подхватил Ларри. — Но что же, они весь день будут голодные? Дети?

— Зачем же? Я их накормлю, и вообще… пообедаем даже раньше обычного, потом вымою, переодену, они побудут в гостиной и уйдут. Всё будет нормально, Ларри.

Он кивнул и с надеждой посмотрел на неё.

— Ты думаешь, это… им понравится?

— Ну конечно.

Ларри улыбнулся.

— Ты умница, Эсти. Я… я ведь не знаю, как это… приём… раут… Ну, ты понимаешь, вот, соседи там, даже отец Артур… это одно. А сэр Фредди и сэр Джонатан…

— Ларри, милый, всё будет в порядке. И с деньгами у нас нет проблем, не так ли? — она лукаво подмигнула ему.

Ларри смущённо и в то же время радостно улыбнулся. Когда он в субботу взял с собой Эсти и детей и показал им магазин, кабинет и даже мастерскую…

…Эсти оглядывается.

— А кто здесь убирает?

— Я сам, — он подмигивает сыну. — А по субботам мне помогает Марк.

— А сегодня мы все поможем, — Эстер, улыбаясь, смотрит на рут. — Да, Рути?

Рут рассеянно кивает, явно не слушая и не слыша. Настолько её очаровали шкафы с витринами…

…Конечно, он в тот день не работал, а рассказывал и показывал, открыл все шкафы, чтобы Эсти и Рути могли всё рассмотреть и даже кое-что потрогать. А потом Эстер сказала, что она хочет посмотреть его книги. Пока просто познакомиться. И он открыл кабинетный сейф и выложил перед ней все папки и книги. Эстер сразу стала очень серьёзной и села к столу. И он не ушёл в мастерскую, а остался в кабинете. Сел на диван и смотрел. Как дети стоят у витрин, и Марк что-то шёпотом рассказывает Рут, а та тихонько смеётся и тоже шёпотом отвечает. И как Эстер быстро перелистывает, проверяет корешки счетов, подтягивает к себе счёты — сам он ими не пользовался, он и просто стоят на столе, как положено в кабинете — и уверенно щёлкает костяшками, и то удовлетворённо кивает, то хмурится и качает головой.

— Знаешь, — Эстер подняла голову, — я ждала худшего. Порядок нельзя назвать образцовым, милый, но это порядок. И… — она улыбнулась, — я не всё поняла, но это потом.

Он кивнул, смутно догадываясь, о чём Эстер хочет поговорить с ним. Да, конечно, лучше это не при детях.

И вечером, когда дети уже спали, а они поднялись в спальню, и он уже лежал в постели, а Эстер расчёсывала на ночь свои волосы, она сказала:

— Ларри, я не поняла, милый, ты разве не на контракте?

— Нет, — улыбнулся он, — я… сэр Джонатан и я — совладельцы.

— Так, — Эстер положила щётку на подзеркальник и повернулась к нему. — И какова твоя доля?

— Шестьдесят пять процентов от дохода. Дом, магазин и мастерская — моя собственность, ну, инструменты, часть материала. И все сокровища Дома Левине. То, что ты видела в кабинете, в шкафах.

— Ларри! Это… невероятно! А в банке?

— У меня есть свой счёт, личный. И другой, совместный с сэром Джонатаном, деловой.

Эстер медленно кивнула.

— Так ты настолько…

— Мы, — перебил он её, догадавшись о непризнесённом. — Мы, Эсти…

…Больше они об этом не говорили. Он каждую неделю выдавал Эстер на хозяйство. Она сама определила сумму. Только он как-то сказал ей:

— Эсти, если тебе не хватает… Деньги же есть.

И услышал твёрдый, как говорят о давно продуманном и решённом, ответ:

— Детям нужно образование, Ларри.

Он сразу понял её и кивнул. И к тому же… им не стоит особо выделяться. Он повторил это вслух, и Эстер горячо согласилась с ним.

Но званый обед… это не соседская вечеринка. И к тому же такие люди. И утром, прежде чем уйти на работу, Ларри решительно достал чековую книжку и выписал чек.

— Вот, Эсти, наличных у меня не так много с собой, возьми в банке. Хорошо?

— Да, — Эстер взяла чек и улыбнулась ему. — Всё будет в порядке, милый, ни о чём не беспокойся.

Он поцеловал её в щёку и ушёл.

Эстер, как всегда, постояла на крыльце, глядя ему вслед, пока он не исчез из виду, и вернулась на кухню.

— Марк, Рути, помогите мне.

Как всегда, быстро всё убрали, и она отпустила детей играть в саду. А теперь… теперь займёмся делом.

Иметь всегда под рукой блокнот для записей она привыкла ещё на работе. Но столько комнат, что сразу и не вспомнишь, куда его дела, вернее, где оставила. Кажется, в спальне.

Да, там он и лежал, на комод. Эстер взяла его и спустилась в кухню, села к столу. Итак: что нужно, что есть, что купить? Сначала определим меню, чтобы не покупать лишнего. И в отдельную колонку, что в дом. Сервировка… одежда… надо всё продумать. «Мужчина должен уметь много зарабатывать, а женщина — экономно тратить». Так говорил Дэвид, сгибаясь над очередным чертежом. А Эд любил повторять, что дырявую ванну даже самый мощный кран не наполнит. И нахваливал её за состряпанный из мизера обед.

Эстер улыбнулась воспоминания. Ну вот, кажется, вс… разумно. Салат, форшмак, бульон с гренками и фаршированными шейками, рыба, курица, десерт, а аперитив и коктейль после обеда — это уже компетенция Ларри. Он скажет, или нет, сам купит, бар — его территория. С этим ясно. Теперь сервировка…

Закончив, она перечитала свои записи и встала. Пора. Сегодня уже среда, если она хочет всё успеть, надо спешить. Сначала в банк…

Когда она в новом «деловом» платье — Колетт хорошо шила не только свадебные наряды — вышла на крыльцо, Марк и Рут подбежали к ней.

— Мама, ты куда?

— Ты за покупками?

— Мы с тобой.

— Нет, — улыбнулась им Эстер. — Я иду в Большой город.

Большим городом называли центр, а многие и вообще белые кварталы. Марк сразу понимающе кивнул, но предложил:

— Я помогу, мама.

— Спасибо, сынок, — Эстер погладила его по голове. — Я справлюсь. Будьте умниками и не уходите из дома.

— Мама, — начала рут, — а ты принесёшь нам чего-нибудь?

— Я иду по делам, — строго сказала Эстер, но тут же улыбнулась. — Как получится.

— Ладно, — вздохнула Рут.

— Мы будем ждать, — улыбнулся Марк.

Уже на улице Эстер обернулась помахать им рукой. Оба стояли на крыльце и смотрели ей вслед.

День за днём в хлопотах, беготне и тратах…

…- Две большие курицы в субботу, миссис Эстер? Слделаем, не проблема.

— Спасибо, мистер Роуз.

Смуглое лицо мясника лоснится, словно истекая жиром.

— А в пятницу тогда…

— В пятницу, как всегда.

— Помню-помню, — и Роуз перечисляет ей её обычные закупки.

Эстер с улыбкой кивает, и Роуз, заговорщицки понизив голос и подмигивая — это его обычная манера при важных сообщениях — говорит:

— Сосиски будут. Особенные.

— Пикантные? — радуется Эстер.

— В самую точку, миссис Эстер, — и многозначительно: — От Мортонса.

— Я возьму фунт.

— Понял, всё сделаю.

Фунт пикантных сосисок — это, конечно, дорогое удовольствие. Но удовольствие…

…- Лучше карпа ничего нет, миссис Эсти, вы уж мне поверьте.

— Да, спасибо. Вот этого тогда и… — одной рыбины будет мало, пожалуй, да, надо двух, не меньше, — и вот ещё этого. Спасибо, миссис Эми.

— На здоровье, миссис Эсти…

…А орехи, пряности, а всякие незаметные, но такие нужные и очень дорогие мелочи… За этим она ходила в «белые» кварталы. Там и раньше было главным — уверенно держаться. А уж сейчас-то… Да с её деньгами.

За столовым бельём и приборами она пошла на Маркет-стрит. Да, это дорого, это очень дорого, но… положение обязывает.

Она выбрала скатерть и салфетки с вытканными венками из роз и лавров. Рут — да упокоится её душа — рассказывала, что в доме Левине праздничная «пасхальная» скатерть была заткана шестиконечными звёздами, да, кажется, так, могендовидами, и Дэвид вспоминал о такой же, уже доме их бабушки и дедушки, разорённом ещё задолго до её рождения, но… нет, это надо специально заказывать, нет-нет, так рисковать и нарываться нельзя. Хватит того, что они Левине. Ведь мало ли что…

И Эстер перешла к прилавку со столовым серебром. Сервиз у них строгий, изысканно простой, значит, и вычурное «под старину» серебро не подойдёт. Рукоятки гладкие, но изящной формы, современные, но не экстравагантные. Полная дюжина, плюс сервировочный комплект, кольца для салфеток… нет, салфетки она сложит и поставит короной, подсвечники… да, парадный стол со свечами. Подсвечники в этом же стиле… а если… а если взять тот, что у Ларри в шкафу? Она даже задохнулась на мгновение, представив, как это будет. Но… но без Ларри она это решить не может, и на подсвечники всё равно уже не хватит, она же сама не подумала о них заранее. Зайти к Ларри… да, именно так она сейчас и поступит.

Она расплатилась за серебро, скатерть и салфетки.

— Оставьте пока у себя, я зайду за ними позже.

— Разумеется, миледи.

Ну, конечно, кто покупает за наличные — уже миледи.

До «Салона» она дошла одним духом, мужественно не остановившись у витрины «Всё для дам», хотя умом понимала, что теперь ей многое здесь вполне доступно, но… но вот и дверь.

Эстер вошла в залитый светом, сверкающий, несмотря на обилие чёрного бархата, магазин. И сразу увидела Ларри. Он стоял у прилавка, укладывая в футляр длинную жемчужную нитку. Женщина в светлом платье с бесцветными прямыми волосами не оглянулась на звон дверного колокольчика: не могла оторвать взгляда от жемчуга. У Ларри дрогнули в улыбке губы, и Эстер поняла, что он заметил её.

— Пожалуйста, миледи.

Ларри протянул женщине футляр, и та не взяла, а схватила его с покоробившей Эстер хищной торопливостью, надменно кивнула.

— Благодарю.

И резко повернулась к выходу, обдав Эстер всё замечающим неприязненным взглядом.

Она ещё была в дверях, а Ларри уже подошёл к Эстер.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, — она успокаивающим жестом взяла его за руку. — Нет, но мне надо посоветоваться.

— Конечно, проходи.

Пропуская Эстер в свой кабинет, Ларри переглянулся с охранником, и тот кивнул, показывая, что знает, кто она.

В кабинете Эстер перевела дыхание и… заговорила совсем о другом.

— Ларри, кто она? Такая… неприятная.

— Покупательница, — пожал плечами Ларри. — Заказывала жемчужную нитку, оплатила наличными. А что?

— Ничего, — Эстер почувствовала, что краснеет. — Ничего, милый. Я насчёт обеда. У меня есть идея.

Выслушав её, Ларри кивнул.

— Ну, конечно, Эсти, это будет очень красиво. И Энни мне говорила, что по большим праздникам менору ставили на стол. В субботу я его принесу домой, а в понедельник утром унесу сюда.

— Да, Ларри, — сразу согласилась Эстер. — Конечно, дома такое держать не стоит, — и про себя закончила: — Просто опасно.

Она поцеловала его в щёку и взяла со столика свою сумочку.

— Я пойду, милый, извини, что помешала.

— Нет, что ты, Эсти, ты не можешь помешать. Да, деньги…

— У меня есть. Главное я уже купила, Ларри.

Ещё один поцелуй, и они вышли в магазин. Звякнул колокольчик, впуская седого благообразного джентльмена. Эстер улыбнулась мужу и пошла к двери. Проводив её внимательно оценивающим, но не осуждающим взглядом, джентльмен обратился к Ларри.

— Добрый день, мистер Левине. Готово?

— Добрый день, сэр, — с улыбкой склонил голову Ларри. — Разумеется, сэр.

На улице Эстер посмотрела на часы. Теперь за покупками и сразу домой. Надо спешить. И так ленч запоздал. Приём приёмом, но жить надо каждый день…

…В субботу Ларри принёс домой подсвечник. Для этого он накануне купил вместительный и неброский портфель, там же, на Маркет-стрит. Сердце так и прыгало у горла, когда он толкнул дверь этого магазина. Но лицо продавца сразу показалось знакомым, и тот узнал его.

— Добрый день, мистер Левине, — даже его имя знают?! — Чем могу помочь?

И дальше всё прошло великолепно. Ну да — сообразил Ларри уже по дороге домой — как он знает уже многих на этой улице, так знают и его, а разницу в цвете деньги всегда покроют.

Портфель хорошей кожи и добротной выделки очень понравился Эстер.

— Конечно, милый, ты прав. Не под мышкой же нести. Но… тебе не будет тяжело?

— Ну, что ты, Эсти, — Ларри самодовольно повёл плечами. — Разве ты шла замуж за слабака?

Эстер невольно рассмеялась и поцеловала его. Обычно Ларри говорил очень чисто и правильно, но иногда переходил на простецкую, даже грубую — если бы это был не он, а кто-то другой — рабскую речь. В первый раз она растерялась и даже хотела его поправить, но, увидев его улыбку, сообразила, что он так шутит. Позволял это себе Ларри не часто и всегда — на её взгляд — уместно.

И вот суббота. Сегодня Ларри ушё1л на работу один. Эстер и дети остались дома наводить порядок. Всё должно блестеть и сиять. И не только снаружи, но и внутри. Неважно, что гости куда-то не зайдут или чего-то не увидят, ты, нет, мы сами должны быть во всём уверены. А ещё надо приготовить ленч, и обед, и уже готовить на завтра, и сходить за заказами.

Кур Эстер заказывала в Цветном и потому спокойно взяла детей с собой.

— Мам, мы же вчера всё купили, — удивилась рут.

Но вместо Эстер ответил Марк.

— Ты забыла, что завтра гости?

Рут вздохнула. Конечно, гости — это хорошо, но если к ним надо так готовиться, а потом ещё соблюдать все приличия — то лучше обойтись без них. Но промолчала: слишком уж мама переживает из-за этих гостей. Да и папа тоже. Хотя… хотя Марк ей про них рассказывал. Что Фредди у мухи на лету крылья отстреливает, что в одиночку целую банду, которая в заваруху погналась за мальчишками из имения, перестрелял, дал раза из автомата — и никого не осталось. И этот… Джонатан — тоже стреляет, и он лендлорд, самый главный, все на него работают, а он захочет — заплатит, захочет — вычтет. С ним в оба надо смотреть.

В лавке Роуза их ждал большой и очень холодный пакет. Куры были большие и, как удовлетворённо отметила Эстер, достаточно жирные и, как ей и нужно: с шейками, потрохами и головами, и очень хорошо ощипанными.

— Спасибо, мистер Роуз.

Она расплатилась, уложила пакет в сумку, и её тотчас же взял Марк со словами:

— Мама, тебе тяжело, я понесу.

— Ишь, помощник какой, — ухмыльнулся Роуз и подмигнул. — А завтра, глядишь, и защитник.

— Да, — кивнула Эстер и вздохнула. — Дай бог, чтоб не понадобилось.

— Дай бог, — согласился роуз.

Зашли ещё в рыбную лавку за селёдкой: Эстер тогда, завозившись с карпами, совсем забыла про неё. Пакетик с селёдкой взяла рут.

И уже по дороге к дому купили печенья и мороженого.

Только пришли, только переоделись и Эстер стала готовить ленч, как Марк, всегда словно чувствовавший появление отца, выбежал на улицу, и Рут, конечно, за ним.

Кухонное окно выходило на задний двор, и Эстер вышла навстречу Ларри как была, в фартуке.

Сначала она решила, что он оставил подсвечник в салоне, ну, забыл или передумал: так легко, как невесомый, он нёс свой портфель, но увидев, что он не дал его Марку, а продолжает нести сам, поняла — принёс.

— Эсти, — легко взбежал на крыльцо Ларри, — всё в порядке?

— Да, милый, — она подставила щёку для обычного поцелуя и протянула руку к портфелю.

Но Ларри рассмеялся.

— Нет, Эсти, я сам, — и мягко отвёл её руку.

— Да, хорошо. Ленч уже почти готов.

— Отлично. Я сейчас переоденусь и спущусь.

Разговаривая, они прошли в гостиную. Ларри поставил портфель на пол и посмотрел на прыгавших вокруг детей.

— Вы хорошо себя вели?

— Да, — сразу ответила рут.

— Да, — с секундной заминкой улыбнулся Марк.

Эстер кивком подтвердила их слова.

Ларри полез в карман и вытащил две маленькие фигурки-головоломки: человечка и собачку. И пока Марк и Рут шумно делили их, он взял портфель и поднялся в спальню.

Там он поставил портфель в угол, чтобы его прикрывала штора, а дальше всё по обычному порядку. Раздеться, повесить костюм в шкаф, принять душ, надеть джинсы, ковбойку, домашние лёгкие туфли-тапочки, и вниз, к Эстер и детям.

Обычно субботний ленч, начинавший выходные, включал что-нибудь необыкновенное, но сегодня ограничились покупным мороженым. И началась большая субботняя лихорадка. Ведь воскресное утро пройдёт в церкви, и всё, что можно сделать заранее, надо сделать сегодня.

И субботний обед был «будничным» и каким-то сделанным второпях. Но вечер, вечер, в гостиной у камина или на террасе, это уже обязательно, без этого никак. И чтобы папа что-нибудь читал вслух или рассказывал, и мама рядом, с чем-нибудь из рукоделия. Без этого день не кончен.

Вечер тёплый, лето же уже, и сидели на террасе. С политого газона приятно пахло влажной травой, раскрывались белые звёздочки «ночно ё красавицы» — эти цветы посадили маленьким островком, совсем недавно, а как хорошо прижились. В доме напротив уютно светятся окна и кто-то, невидимый в сумерках, сидит на качелях, а те чуть поскрипывают.

И было так хорошо, что когда Ларри закончил свой рассказ об очередном подвиге Геракла, они долго просто молча сидели.

— Пап, — вдруг прервал молчание Марк, — а давай возьмём щенка. Или котёнка.

Ларри посмотрел на Эстер, но тут вмешалась Рут.

— Я у мамы ещё когда просила, она не разрешила, — и, вздохнув, убеждённо закончила: — И не разрешит.

Эстер невольно покраснела, но ей помог Ларри.

— Мы это ещё обсудим, Марк. Ведь это не игрушка, а живое…

— Да, — подхватила Эстер. — Конечно, так.

Рут надула губы, но Марк подмигнул ей, и она промолчала.

А когда дети, уже выпив молоко, поднялись наверх, Марк сказал сестре.

— Папа разрешит, он добрый.

— Да? — возразила Рут. — А мама…

— Он её уговорит, вот увидишь. Ты только не наседай так. Нахрапом хорошо не получится.

Рут засмеялась.

— Нахрапом — это как?

— Это как ты! — сердито ответил Марк.

Ну и что, что у него такие простецкие слова выскакивают. У отца тоже бывает, так мама над ним не смеётся. И слово это простое, не ругательное.

— Ладно тебе, Марк, — сразу стала мириться рут. — Оно просто такое смешное, — она с милой гримаской повторила: — Нахрапом, — и засмеялась.

Но Марк сразу ушёл к себе. И когда Эстер пришла поцеловать их на ночь, он лежал в постели с обиженным лицом.

— Ты что, сынок? — встревожилась Эстер, касаясь губами его лба. — Ты не заболел?

— Нет, всё хорошо, — Марк вздохнул. — Я деревенщина, да?

— Глупости, — засмеялась Эстер и снова поцеловала его. — Ты умный и хороший мальчик, спи.

Марк послушно закрыл глаза. Эстер погладила его по голове, поправила одеяло и вышла. Рут уже спала, и Эстер только получше укрыла её. Да и ничего страшного не произошло, как поссорились, так и помирятся. Марк и Рут вообще очень дружны.

Спустившись вниз, Эстер нашла Ларри в гостиной, и её ждал обычный стакан с соками.

— Всё в порядке, — сразу сказала Эстер, принимая стакан. — Спасибо, милый.

Ларри, как обычно, сел в кресло, а Эстер рядом с ним на подлокотник и обняла так, чтобы он смог положить голову на её плечо. Сидели молча. Завтра большой день, очень многое решится завтра, и им надо отдохнуть. Они вместе, рядом. Что бы ни случилось, что бы ни было, она не оставит его.

Ларри глубоко вздохнул. Эстер погладила его по плечу, поцеловала в висок.

— Пошли спать, Ларри. Бог даёт день…

— Бог даёт и пищу, — с улыбкой закончил Ларри и допил свой стакан.

Это было любимым присловьем Старого Хозяина и помнилось Ларри с тех всё стремительнее удалявшихся в прошлое дней.

Эстер допила свой сок и встала, с мягкой решительностью забрала у Ларри стакан.

— Иди, милый, я уберу и поднимусь.

Ларри кивнул и встал.

Как всегда, по дороге в спальню заглянул в комнаты детей, постоял, слушая их дыхание.

И, как обычно, Эстер, войдя в спальню, застала его уже в постели. Она быстро привела себя в порядок, выключила свет и легла.

— Спим, Ларри? Или как?

— М-м? — сонно спросил он.

— Спим, — тихо рассмеялась Эстер, вытягиваясь рядом с его большим тёплым телом.

Надо спать. Завтра будет нелёгкий и очень непростой день.

Без пяти восемь на Новую улицу въехала тёмно-синяя машина.

Фредди специально заложил большой круг, чтобы въехать не со стороны Цветного. Светиться самим и засвечивать Ларри совсем не нужно. И он, и Джонатан были при параде. Не полном — без смокингов, в костюмах от Лукаса.

— Ты смотри, как Дэннис разворачивается.

Фредди кивнул.

— Увеличим процент?

— Зачем? Пусть капает спокойно, — Джонатан благодушно глазел по сторонам. — Ага, вон тот?

— Точно, Джонни.

Фредди притёр машину к тротуару точно напротив дорожки и выключил мотор. И сразу из дома вышли на крыльцо двое: высокий негр в чёрном костюме и рядом с ним женщина в белой кружевной кофточке и длинной светлой юбке. И двое детей: мальчик в белой рубашке и тщательно отглаженных брюках, и девочка в розовом с оборочками платье.

Фредди и Джонатан одновременно вышли из машины. Но дорожка через блестящий после недавнего полива ровно подстриженный газон узка, и Джонатан пошёл первым, а Фредди за ним. Но на крыльцо она поднялись рядом.

— Добрый день.

— Добрый день, сэр.

Ларри явно собрался представлять им свою жену, и Джонатан с необидной ловкостью опередил его.

— Джонатан Бредли.

— Фредерик Трейси, — поддержал его Фредди.

— Очень приятно, — храбро улыбнулась Эстер. — Эстер Левине.

Обмен рукопожатиями, вежливый полупоклон марка, Рут изобразила нечто вроде книксена. Прошли в гостиную. Джонатан и Фредди оглядывались с живым интересом, и Ларри повёл их по дому.

Они обошли оба этажа. Марк и рут молча следовали за ними по пятам. Похвалы показались Ларри искренними, и он перевёл дыхание. Эстер тоже немного успокоилась. Пока всё шло нормально.

Дом, его убранство, выдержанный в общем стиль, в самом деле понравились и Джонатану, и Фредди. Конечно, они видели дома и побогаче. Но этот дом сделан именно под Ларри, и дом делается, а не куплен уже готовым, который потому и остаётся чужим.

Осмотрев дом и садик — его Ларри показывал с террасы — ну, не мог же он не показать свою альпийскую горку и зелень, уже высоко поднявшуюся по деревянной решётке, отгораживающей сад от хозяйственного дворика, и раскрывающуюся к темноте «ночную красавицу», вернулись в гостиную. Ларри уже совсем уверенно прошёл к бару и сделал четыре коктейля. Вкусов Джонатана он не знал, но, что любил Фредди, помнил и потому сделал им одинаково.

— Оу! — вырвалось у Фредди после первого глотка. — Спасибо, Ларри.

— Счастлив, что вам понравилось, сэр.

Как-то незаметно, не привлекая внимания, Марк и Рут ушли наверх. А чуть позже Эстер, извинившись, пошла проверить, как они легли.

— Ты молодец, Ларри, — Фредди покачивал стакан, прислушиваясь к шуршанию льда. — Я знал, что у тебя всё будет хорошо, но чтоб настолько… — и поймав краем глаза, что Эстер спускается по лестнице, продолжил: — И не только в камнях разбираешься.

— Да, — кивнул Джонатан. — Это настоящее… сокровище.

Зайдя мимоходом — сюда гостей пока не водили — в столовую, Эстер зажгла свечи, оглядела готовый стол. Да, всё в порядке, можно приглашать. Она вошла в гостиную и, кивнув Ларри, подошла к беседующим. Ларри протянул ей стакан.

— Спасибо, — она улыбнулась ему. — Всё в порядке, уже спят.

— Маленькая леди очень мила, — улыбнулся Джонатан. — Думаю, со временем сравнится… — и лёгкий поклон.

— Спасибо, — улыбнулась Эстер, поднося к губам стакан.

Ещё несколько общих обычных для предобеденного коктейля фраз, допиваются стаканы, и приглашающий жест Ларри.

Джонатан не думал, что его можно удивить сервировкой. Но стол на четверых, бело-серебряный с единственным золотым пятном — массивным семисвечником посередине — заставил его на мгновение застыть. Фредди незаметно ткнул его кулаком в бок, и Джонатан очнулся.

Когда сели за стол, Ларри с необычной для него строгостью в голосе сказал:

— Сэр, — он обращался к ним обоим, и они одновременно кивнули, — сегодня не простой вечер. Разумеется, это не дата, но сегодня обед в честь и в память сэра Маркуса Левине.

— Да, Ларри, — сразу кивнул Джонатан. — Если бы не он…

— Ничего бы этого не было, — закончил за него Фредди.

И Ларри благодарно улыбнулся им: его поняли. И вопросов — почему на столе блюда еврейской кухни — не будет. И подобранные им вина по как те, памятные по урокам Энни.

Эстер, почти совсем успокоившись, угощала гостей.

— Это форшмак, попробуйте, Джонатан.

— Очень вкусно.

— Спасибо, Эстер. Очень вкусно.

— Рад это слышать, сэр.

Эстер уже называла их по именам. Фредди только с улыбкой поправил её, когда она назвала его Фредериком.

— Друзья зовут меня Фредди.

Джонатан улыбнулся и промолчал. Ларри упорно придерживался привычного «сэр», но звучало это не отчуждённо.

— Эстер, а вы встречались со старым Маркусом?

— Нет, Джонатан, мне рассказывала о нём рут. Поездки были слишком дороги. И опасны.

— Да, — кивает Ларри. — Сэр Соломон, это сын сэра Маркуса, приезжал один раз, незадолго…

Он запнулся, не зная, как закончить.

— Понятно, — кивнул Фредди. — Я старика хорошо помню. Джонни, ты же знал его раньше, так?

— Иначе бы я не обратился к нему, — усмехнулся Джонатан. — Да, дом Левине и семья Бредли — давние знакомые. И друзья. Ещё мой дед дружил с Маркусом, тот тогда был Молодым Левине. А мой дед — младшим Бредли. Ларри, тебе наверное Маркус рассказывал…

Ларри покачал головой.

— Ювелирное дело не терпит болтовни, сэр.

— Резонно, — хмыкнул, передразнивая Джонатана, Фредди.

Все охотно рассмеялись, поддерживая атмосферу дружеского обеда.

Ларри боялся, смена сервировки вызовет затруднения, но у Эстер всё было продумано и подготовлено заранее, и сервировочные столики — один даже с подогревом — оказались очень удобны. Бульон с шейками и гренками вызвал новый град похвал и шуток.

— А это фаршированная рыба, — объявила Эстер. — Слово автору.

Ларри смущённо улыбнулся и встал, чтобы разложить по тарелкам сочащиеся соком ароматные куски в окружении свёклы, моркови и лука.

— Пожалуйста, сэр. Пожалуйста, сэр.

После недолгого молчания — все были заняты едой — Фредди причмокнул:

— Потрясающе, Ларри. Может, откроем при салоне ещё и ресторан? От клиентов отбою не будет.

Ларри польщённо улыбнулся.

— Благодарю, сэр, но сэр Маркус учил меня, что когда много в руах, то потом подбирать сложно.

— Золотые слова, — кивнул Джонатан.

— Я вам положу ещё, Фредди? — встала Эстер.

— Слово леди — закон для ковбоя, — расплылся в улыбке Фредди. — Не смею отказываться.

Джонатан рассмеялся: пристрастие Фредди к рыбе = экзотике для Аризоны, там копчёная рыба считалась шикарной закуской к пиву — было ему известно ещё с тех пор. Интересно, Ларри это тоже знает? Но рыба необыкновенная, никогда такой не ел. Надо же, какой Ларри умелец.

После рыбы на столе появилась курица. Большая, золотисто-коричневая, бесстыдно задравшая тугие лоснящиеся окорочка. Эстер взяла нож. Удивлённые взгляды Джонатана и Фредди заставили её улыбнуться. Увидев, длинное лезвие без затруднений проходит сквозь тушку, Фредди с необидно насмешливым удивлением спросил:

— Это такой нож?

— Нет, — рассмеялась Эстер. — Это такая курица.

Нарезав курицу, она взяла лопатку и разложила ломти по тарелкам. И снова воцарилось молчание.

— Да-а, — выдохнул наконец Фредди. — Всякое видел, но чтобы курица без костей… Это впервые.

Эстер рассмеялась.

— В жизни всегда что-то впервые.

— Это точно, — кивнул Фредди.

— Очень вкусно, — улыбнулся Джонатан. — Вы настоящая волшебница, Эстер.

Ларри счастливо улыбнулся. Кажется, им действительно понравилось. А за десерт можно не волноваться: цимес ещё никого не оставил равнодушным. Он помнит, как его делала Энни.

И, как он и ожидал, цимес вызвал сначала удивление, а потом восторг. Особенно у Джонатана. И когда после десерта перешли в гостиную к бару, Джонатан ещё раз повторил:

— Ну, никогда такого не ел. Эстер, это просто чудо.

— Спасибо, — улыбнулась Эстер. — Я вас ненадолго оставлю. Ларри, не давай скучать гостям.

Когда она вышла, Фредди улыбнулся.

— Ну, Ларри, нет слов. Где ты её отыскал?

— На заседании школьного совета, сэр, — ответно улыбнулся Ларри.

— Во! — восхитился Фредди, переходя на ковбойский говор. — Во где искать надо, а то шляешься ты, Джонни, где ни попадя.

Джонатан охотно рассмеялся и поддержал тему.

— Да, Ларри, ты у Монро комплект ей подбери.

— Во-во, — кивнул Фредди. — Ты слушай, он по комплектам знаток. В чём другом промашку даст, а здесь разбирается.

Джонатан легонько пихнул Фредди и продолжил:

— Чтоб утром она в постели с чашкой кофе знаешь, как смотрелась! — и захохотал вместе с Фредди.

И, захваченный этим весельем, Ларри потерял голову.

— Прошу прощения, сэр, но утром кофе в постель подают мне. Джонатан застыл с открытым ртом, а Фредди молча отсалютовал Ларри стаканом. И наконец продышавшись, сказал «учительским» тоном.

— Во, Джонни, учись у знающих людей. А то так и не сумеешь себя поставить.

Когда Эстер, освежив в спальне лицо и посмотрев на спящих детей, спустилась вниз, разговор шё1л о предстоящих осенью выборов мэра и начальника полиции.

Вечер плавно заканчивался. Ещё общие доброжелательные фразы, благодарности за оказанную честь и доставленное удовольствие. И прощание на крыльце. Званый обед закончился в тот час, когда должен начинаться съезд перед званым ужином, но на Новой улице уже была ночь. Здесь жили богачи Цветного квартала, а им всем завтра с утра на работу, постоянную и по меркам Цветного престижную и высокооплачиваемую.

Стоя на крыльце, Ларри и Эстер взглядами проводили Джонатана и Фредди до их машины. А когда та отъехала, Ларри обнял Эстер за плечи.

— Спасибо, Эсти, ты молодец.

— Ох, Ларри, — Эстер прислонилась головой к его плечу. — Им понравилось? Как ты думаешь?

— Думаю, да, — твёрдо ответил Ларри. — Если бы было что-то не так, сэр Фредди сказал бы. Он всегда говорит прямо.

По-прежнему держа Эстер за плечи, он увёл её в дом, по дороге щёлкнув замком входной двери.

— Ты устала, пойдём спать.

Так — в обнимку — они и ушли в спальню.

Когда шум мотора затих вдали, Чак выбрался из своего убежища. Впроде его не заметили. Он тщательно отряхнул брюки и рубашку. Оглядел пустую тёмную улицу и не спеша, гуляющей походкой направился к центру Цветного.

Он сам не понимал, почему, а вернее, зачем шляется вечерами по Цветному кварталу, обязательно прочёсывая Новую улицу, но особо об этом не задумывался. А… а просто так! И сегодня бы прошёл бы мимо и пошёл дальше, по барам да по бабам, но увидел тёмно-синий «ферри» — свою машину и… и не смог уйти.

Из-за плотных штор ни силуэтов, ни голосов не разобрать, совсем вплотную не подойдёшь: слишком велик риск, но… за три дома ближайшая стройка, а вот оттуда можно и проследить. Сидел, сидел и высидел. Дождался. Оба были. Зачем? Кой чёрт их сюда принёс, какие-такие дела у них с Ларри? Ну, работает он на них, так Слайдеры тоже работают, поганец этот со своей — пузо до глаз — вон, наискосок от Ларри, так к нему не пошли, а здесь целый вечер просидели. А какого хрена? Зачем это ему? А ни за чем. Просто интересно. И… и вдруг пригодится. Когда-нибудь и для чего-нибудь. С беляками надо ухо востро держать, а то мало ли что…

Разговор Ларри с женой он расслышал хорошо. Ну, Ларри и дурак, сам длинный, а мозгов… как у воробья, что под лошадиными копытами навоз клюёт. Сытно да тепло, а переступит лошадь — так раздавит и не заметит, что там под подковой хрустнуло. «Фредди всегда прямо говорит»! Нашёл… откровенного. Как же! Чёрт, а не беляк, который месяц под дулом держит, и трепыхнуться даже не подумай. Был Ларри работягой-придурком, таким и по гроб жизни останется.

Чак ещё раз огляделся по сторонам и уже спокойно пошёл домой. Поздно уже баб ловить, завтра с утра на маршрут. Только проспи, так Бредли такой вычет впаяет, что мало не будет.

Когда они выехали с Новой улицы, Фредди вздохнул.

— Да-а. Ну, всего ждал, но не такого.

— Угу, — Джонатан искоса посмотрел на него. — Тогда тебя тоже так кормили?

— Сравнил! Как я понимаю, сегодня был супер-люкс. Но рыба-а… обалдеть, Джонни! Ты раньше такое ел?

— Еврейскую кухню? Где, Фредди? Мысль о ресторане, кстати, неплоха, но где найти повара?

— Всех перестрелять нельзя, — философским тоном заметил Фредди. — Кто-то да уцелеет. Будем искать?

— Наткнёмся — используем. А специально искать… слишком много условий, Фредди.

— Понял, — кивнул Фредди. — А чего ты на морковку так налегал? В кролики решил податься?

— Ты её тоже наворачивал, аж уши дрожали, — так же по-ковбойски ответил Джонатан. — Как это её назвали?

— Цимес, — ответил Фредди и ухмыльнулся. — Не запоминай, больше его тебе негде просить.

— Ла-адно тебе, — рассмеялся Джонатан. — У неё как раз много не выпросишь.

— Ларри мягкий, ему как раз такая и нужна для равновесия. Вытряхивайся, Джонни, я её в гараж отгоню.

Джонатан кивнул и вышел из машины. Фредди высадил его за квартал от их квартиры. На ночь у каждого были свои планы. Скорчившуюся у недостроенного дома фигуру оба заметили и узнали, но разговаривать об этом сочли лишним.

 

ТЕТРАДЬ ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ

Экзаменационная неделя пролетела неожиданно быстро. Во вторник Эркин пошёл на работу не в обычной ковбойке, а в новой светло-голубой рубашке. Надо бы белую, Женя, конечно, права, но как ни оберегайся и переодевайся, а завод — это завод, обязательно запачкаешь. А так — сразу и нарядно, и буднично.

День прошёл как обычно. Жарко, и работали без курток, в одних рубашках. А к обеду и рубашки поснимали. Кто остался в майке, а кто и так. Мешков или ящиков не видно, одни контейнеры наготове, и Эркин, не опасаясь сбить плечи и спину, спокойно разделся, бросив свою рубашку рядом с Колькиной, засунул рукавицы в карманы штанов и взялся за скобу.

— Поехали?

— Поехали, — кивнул Колька.

Работалось Эркину легко, играючи. День жаркий, но без пекла, лёгкий, не режущий, а гладящий кожу ветер, и он уже всё здесь знает и понимает, что и куда, а зачем… а вот это ему по фигу. И чего там, в этих контейнерах, напихано-наложено — тоже.

Оглушительно зазвенел звонок.

— Докатим? — придерживает шаг Колька.

— А чего ж нет?

— Ну, давай.

Они вкатывают на платформу и закрепляют контейнер, и уже не спеша, чтобы дать обсохнуть поту, идут за рубашками. В столовую всё-так вот так, почти нагишом, как-то неловко.

— Ну как, решил с кроликами?

— Соберу на две пары, крольчатник слатаю.

— Зачем латать? — не понял Эркин. — Курятник будешь переделывать?

— А на хрена? — теперь удивился Колька. — Курятник же во отгрохали! По науке.

— Ну, и крольчатник по науке сделаем, — Эркин расплатился за обед и понёс поднос к свободному столику.

— Идёт, — благодарно согласился Колька.

Ели, как всегда, быстро, не смакуя и не рассиживаясь. И, опять же как всегда, уже на выходе столкнулись с бригадой Сеньчина, и Эркин остановился перекинуться парой слов с Маленьким Филином. Слов на шауни для большого разговора Эркину пока не хватало, и после приветствия и фразы о погоде, он перешёл на русский.

— Ну, как ты?

— Хорошо, — тоже по-русски ответил Маленький Филин. — Письмо получил, — и удивлённо: — Дошло всё.

— И что пишут? — вежливо поинтересовался Эркин.

— Зиму продержались, весну пережили. Уже легче, — серьёзно ответил Маленький Филин.

И, попрощавшись, разошлись.

Об экзамене Эркин не думал. Старался не думать. Как будет — так и будет. Не ему решать, так что… А «Б» сегодня пишет математику, а у «А» тесты… ну, так это уже совсем не касается. Его дело… вон, дурынды серые. Чего там написано? «Не… кан-то-ва-ть», ага, понятно, а вон и платформа с тяжами, наверняка для них.

— Старшой, эти? Куда их?

— Туда, — показывает ему на платформу Медведев и кричит: — Ряхов, на крепёж!

Ах ты, чёрт, это ему с ряхой работать?! Ну… ну и фиг с ним! Эркин скидывает рубашку, вешает её на какую-то скобу рядом с контейнерами и берётся за ручку, мягким ударом носка убирает стопор. Пошёл? Пошёл!

Ряху он особо не замечал, и тот старался на него не смотреть, но когда в паре работаешь, и не хочешь, а заметишь.

— Сюда его!

— Ага, — Эркин вкатывает контейнер в пазы и не удерживается: — А почему?

Ряха, приоткрыв рот, снизу вверх смотрит на него, сглатывает, судорожно дёрнув щетинистым кадыком, и отвечает:

— Эти для Северного, а с того края транзитом, их скатывать не будут, ну и чтоб не мешались.

— Понял, — кивает Эркин и бежит за следующим.

Интересно, а как Ряха их различает? И, берясь за очередной контейнер, внимательно оглядывает его, прочитывая все надписи. Ага, а почему здесь перед цифрами английская «N»? Эн? Nord? Это… правильно, север. И, подтаскивая контейнер, спрашивает:

— Этот для Северного?

Ряха кивает, готовя тяжи, и Эркин сам затаскивает и вставляет контейнер в паз. А следующий — без такой буквы — он подвозит к другому краю, чтоб не таскать по платформе, цепляя уже натянутые растяжки. Удивлённый взгляд Ряхи он постарался не заметить, но невольно улыбнулся.

Закрывать заполненную платформу фальшивыми стенами стали другие, а их Медведев отпустил.

— Всё, вали, Мороз, — и улыбнулся. — Ни пуха ни пера тебе.

— Спасибо, — улыбнулся Эркин. — К чёрту.

— Теперь правильно, — и кивнул Медведев и посмотрел на ряху. — И ты вали.

В бытовке Эркин тщательнее обычного обтёрся холодной водой и стал переодеваться. Ряха, сидя за столом, насмешливо следил за ним, но молчал. И только под конец не выдержал:

— Ты б ещё галстучек повязал.

— Надо будет, так повяжу и тебя не спрошу, — ответил Эркин вполне миролюбиво, но с осадкой.

Ряха хмыкнул.

— Всё ещё злишься? Злопамятный ты, вождь.

Эркин пожал плечами и запер свой шкафчик. И тут в бытовку вошли остальные.

— Ага, — кивнул, увидев Эркина, Саныч. — Ну, удачи тебе, ни пуха ни пера.

— К чёрту, — уже уверенно ответил Эркин. — Всем до свиданья.

И уже на второй проходной, показывая пропуск, подумал: а откуда в бригаде знают про его экзамен? Он же никому не говорил.

Как обычно по дороге в школу он пообедал в трактире с соловьями. И уже подходя к Культурному Центру встретился с Тёмкой. А на ступеньках стоял и курил Андрей. И остальные… Да, все пришли. И все сегодня в светлых новых рубашках, хороших брюках и ботинках. К удивлению Эркина, некоторые были с цветами.

— Ага, — встретил его Андрей. — Вот и ладушки. Деньги есть?

— Сколько надо? — ответил вопросом Эркин.

— Раньше не подумали, так теперь переплачивать будем, — Андрей вытащил из кармана горсть мелочи. — И как я забыл?!

— На что деньги-то? — повторил Эркин.

— На цветы. На экзамен с цветами положено.

— Понял, — кивнул Эркин и достал из бумажника пятирублёвку. — Давай, малец, по-быстрому. Держи.

Артём кивнул, взял деньги и убежал.

— Ты сколько дал? — Подошёл к ним Аржанов.

— Потом рассчитаем и скинемся, — отмахнулся Андрей.

Подошли и остальные из их класса. Трофимов, услышав о цветах, с досадой крякнул.

— И как я забыл?! Я ж учился!

— Не ты один! — зло усмехнулся Андрей.

Из других классов уже потянулись внутрь, а они стояли и ждали. Наконец подбежал Артём с большим букетом роз всех оттенков от снежно-белой до почти чёрной, как запёкшаяся кровь.

— Во!

— Ты во «Флору», что ли. бегал? — засмеялся кто-то.

А Андрей, оглядывая букет, строго спросил:

— Сколько доложил?

— Полтора рубля, — отдышался Артём. — Они по полтиннику.

— Ни хрена себе! — ахнул Кузнецов.

— Так, а нас сколько? — спокойно спросил Тим.

— Тринадцать, — ответил Эркин. — Как раз по полтиннику с каждого.

— Разберёмся, — кивнул Андрей. — И пошли. Ещё банку надо найти.

— Пойду у уборщиц попрошу, — сразу предложил Иванов.

— Давай, — кивнул Карпов.

Они как раз успели найти даже не банку, а небольшое ведёрко, но новенькое и блестящее, так что вполне за вазу сойдёт, и поставить букет на учительский стол, когда зазвенел звонок.

— По местам! — скомандовал Андрей.

Войдя в класс, Полина Степановна ахнула.

— Какая красота! Спасибо вам, большое спасибо, — и тут же стала серьёзной. — А теперь сели по одному.

Их тринадцать, а столов пятнадцать, так что расселись легко. Полина Степановна раздала им по двойному листку в линейку с бледно-фиолетовым штампом в левом верхнем углу.

— Отсчитали пять линеек сверху и на шестой пишем…

Эркин послушно склонился над листком. Он даже уже не волновался, холодное оцепенение всё плотнее окутывало его.

— … и внизу сегодняшнюю дату. Да, на нижней линейке посередине. Двадцать девятое цифрами июля и опять цифрами сто двадцать второго года.

Стукнула дверь. Эркин вздрогнул и поднял голову. Вошли Калерия Витальевна и… Громовой камень?!

— Мы готовы, — улыбнулась вошедшим Полина Степановна.

Так это комиссия! — догадался Эркин. Об этом много толковали. Что экзамен — это не обычная контрольная там или диктант, там комиссия будет, три человека. Он посмотрел на Громового Камня, встретился с ним глазами, и Громовой Камень улыбнулся ему. Эркин ответил улыбкой, и ему вдруг стало легче. Он перевёл дыхание, аккуратно разгладил ладонью листок и приготовился писать.

— Заголовок. Ясный день.

Ну, всё. Поехали.

Полина Степановна диктовала очень чётко, не быстрее и не медленнее обычного. Громовой Камень понял это сразу. Он сидел и разглядывал склонённые над листками головы. На столе ведомость, ну-ка… Да, сплошь русские имена и фамилии, а сидят… бледнолицых четверо, три негра, пятеро непонятно смуглых, мулаты, наверное, или, как он слышал, трёхкровки. И один индеец. И только у индейца сохранено имя, остальные все сменили, видимо, переезжая границу. Почему? Ведь прошлое человека — это он сам. Да, его в армии называли Гришей, по-русски, как привычнее, да и короче, но его имя — Громовой Камень, так он записан во всех документах, просто на русском языке в переводе. И те трое, что работают на заводе, встречался он с ними как-то в городе, поговорили, они же сохраняют имена, и даже одежду наперекор всем косым и удивлённым взглядам. А эти? Почему? Стыдятся своего прошлого? Но человек не виноват, не всегда виноват в своей судьбе.

Громовой Камень заставил себя оторваться от пишущих и посмотрел на Полину Степановну. Да, и она волнуется. За четыре месяца из неграмотных, не знающих русского языка, а многие говорят всё ещё с акцентом, перемешивают русские и английские слова, и таких подготовить к экзамену… А текст без подставок и послаблений, точно за начальную школу.

Взгляд Громового Камня не смущал, а даже как-то успокаивал Эркина. Да и втянулся он быстро. Текст сложный, но проще последнего диктанта. Все слова понятны.

Андрей писал быстро, но спокойно. На четвёрку-то он всегда напишет, но и проверять всегда надо. Пока всё спокойно: ни одного слова, где бы пришлось задуматься.

Прикусив изнутри губу, но привычно сохраняя неподвижное лицо, Тим старательно проверял каждое слово. Не расслабляться. Второй раз такого промаха допускать нельзя.

Напряжённо сведя брови, Артём перечитывал текст. В этом слове он не уверен, но… так камушек или камышек? Как проверить? Камень? Совсем не то. Камыш? Ладно, как написал — так написал. Одна ошибка — это не двойка.

— Закончили? — Полина Степановна положила на стол лист с текстом диктанта и улыбнулась. — Сдавайте работы.

Напряжённая тишина сменилась вздохами, все заёрзали, расправляя затёкшие от напряжения тела, отклеивая прилипшие к спинам рубашки. Полина Степановна собрала работы.

— Результаты будут вывешены завтра.

Калерия Валерьевна и Громовой Камень встали. Посчитав это сигналом, встали и остальные.

— Не шумите в коридоре, — попросила Полина Степановна. — Идут экзамены. До свиданья.

— До свиданья… до свиданья, — вразнобой негромко попрощались ученики, выходя из класса.

В коридоре было тихо. Ну да, остальные пишут дольше, у тех средняя школа, там сложнее. И остановились покурить только на крыльце.

— Да-а, — выдохнул кто-то.

Его поддержали такими же неопределёнными вздохами. Немного поговорили, кто какое слово как написал. Тим, всё выслушав, удовлетворённо кивнул, Артём понурился, а Андрей довольно ухмыльнулся и вытащил сигареты.

— Так, мужики, давайте с деньгами решать. Считай, Эркин.

— Сразу и на два следующих скинемся, — предложил Эркин.

С ним согласились. И тут же решили, что покупать будет Артём: ему во «Флоре» как своему дешевле продадут, зачем переплачивать там, где по закону можно сэкономить.

Решили, что по рублю с каждого. Тогда, значит, если Мороз и Тёмка не сдают, и им что сверх вложили вернуть, тогда остаётся… Наконец разобрались, и Артём спрятал деньги в нагрудный карман рубашки и застегнул пуговку.

— Замётано. Так роза брать?

— Сам смотри.

— Чтоб красиво было.

— Ну…

— До завтра.

— До завтрева.

— Бывайте.

И разошлись.

Как всегда, Эркин, Андрей и Тим шли вместе. Не по дружбе, а по соседству. Хотя… вражды у них тоже нет и быть не может: не из-за чего.

— Я боялся, сложнее будет.

— Нет, — Андрей лихим щелчком отправляет окурок в урну. — На экзамене сложнее обычного не дают. Незачем же.

— Смотря какой экзамен, — хмыкнул Тим.

Эркин кивнул. Оба вспомнили одно и то же: свою учёбу ещё там. Не разговаривая об этом, они оба понимали, что при всём различии их обоих… искалечили. Вот ведь как. Ни здоровья, ни силы не занимать, а… калеки.

Эркин тряхнул головой, отгоняя эти мысли, непрошенные и ненужные. Искоса поглядел на Тима и понял, что тот думает о том же.

— Ладно. Теперь что, математика?

— Не проблема, — сразу отозвался Тим.

Андрей кивнул, но без особой уверенности. С математикой у него хорошо, конечно, но не так, как с русским или с историей.

Так рано из школы они ещё ни разу не возвращались. Совсем светло, и детей только-только стали звать по домам. Алиса подбежала к ним, с разбегу ткнувшись в Эркина.

— Э-эри-ик! Ты пришёл!

— Пришёл, — улыбнулся Эркин.

— Ага, — Алиса уцепилась за его руку и посмотрела на Тима. — Здрасьте, а Дим с Катькой домой пошли.

— Спасибо, — серьёзно кивнул ей Тим. — Ну, бывайте.

— Бывай, — ответил Эркин.

Андрей улыбнулся.

— До завтра, — и ловко дёрнул Алису за хвостик.

Алиса с визгом крутанулась, прячась за Эркина.

— Слушай, — Эркин посмотрел на Андрея, когда они уже вошли в свой подъезд. — А чего ты сказал, что до завтра? Сегодня вторник, а математику в четверг пишем. Это уже послезавтра.

— А-а, — Андрей хитро ухмыльнулся. — Завтра отметки вывесят, он же смотреть побежит. Спорим?

— И спорить нечего, — рассмеялся Эркин. — Мы же тоже побежим.

— Ну вот, — Андрей так торжествовал, будто выиграл пари. — Там и встретимся.

— И я с вами, — заявила Алиса.

— Нет, — сразу ответил Эркин. — Мы туда сразу с работы пойдём.

— Ладно, — вздохнула Алиса и, подпрыгнув, шлёпнула ладошкой по кнопке звонка.

— Ну, молодцы, — встретила их Женя. — Ну как?

— Всё в порядке, Женя.

— Нормалёк.

— Ну и хорошо. Алиса, руки мыть.

— Я с Эриком.

Весёлая толкотня в ванной, и наконец расселись за столом. Женя хотела сначала накормить, отложив все расспросы на потом, но Андрей сразу начал рассказывать. Женя ахала и восхищалась, не забывая подливать и подкладывать.

— Спасибо, Женя, — Эркин улыбнулся. — Всё очень вкусно. Андрей, кончил трепаться?

— Я хоть в слове соврал? — спокойно поинтересовался Андрей.

Женя рассмеялась, а Эркин встал, собирая посуду.

— Женя, к чаю конфеты?

— Нет, — вскочила Женя. — Я печенья спекла.

Пока она доставала печенье, а Эркин возился с чайником, Андрей скорчил Алисе рожу, та попыталась пихнуть его под столом, но Андрей поджал ноги, и она не дотянулась.

— Алиса, не балуйся, — строго сказала Женя, ставя на стол печенье.

— А меня Андрюха заводит, — возразила Алиса.

— А ты будь умнее, — ответил ей Эркин.

Алиса даже рот открыла, не зная, что сказать, а Андрей покрутил головой.

— Ну, братик, ну, спасибо.

— Кушай на здоровье, — рассмеялся Эркин.

Благодаря чаю и печенью наступило недолгое молчание. И нарушил его Андрей.

— Так, за диктант печенье. А за математику что будет?

— А это как сдадим, — улыбнулся Эркин. — Правда, Женя?

— Ну конечно, — ответно улыбнулась Женя.

После ужина немного поиграли в комнате Алисы, и Женя погнала её спать.

— Ну, мам, ну, ещё немножечко. Я с Эриком…

— У Эркина экзамен был, он устал.

— А Андрюха…

— И у меня экзамен был, — смеялся Андрей.

— А раз ты устал, чего ты спать не идёшь?

— А я старше!

Женя прекратила дискуссию решительным:

— А-ли-са!

Алиса со вздохом поплелась в уборную. Эркин оглядел разбросанные повсюду игрушки и стал складывать мозаику.

— Она сама уберёт, Эркин.

Он виновато посмотрел на Женю. Андрей бесшумно и как-то незаметно вышел из комнаты. Эркин закрыл коробку и поставил её на стол. Женя ждала, глядя на него. И он медленно, с натугой выговорил:

— Женя, я… у меня… Не было… этого.

Женя понимающе кивнула.

— Да, да, Эркин, ну конечно.

Вошла Алиса, уже в халате, и сразу запротестовала.

— Нет, Эрик, не так. Я их на ночь спать укладываю. Давай покажу.

Вместе они всё собрали и уложили. Алиса сняла халат, натянула пижамку и залезла в постель.

— Молодец, — похвалила её Женя и наклонилась поцеловать. — спи, маленькая.

— Ага, — сонно согласилась Алиса. — А теперь Эрик.

Эркин коснулся сжатыми губами её щёчки.

— Спи, маленькая.

Алиса удовлетворённо закрыла глаза. Женя обняла Эркина за плечи, и они так постояли над спящей Алисой.

На кухне уже всё было готово для «разговорной» чашки, и Андрей, сидя за накрытым столом, читал газету.

Как и говорил Андрей, в среду все пришли смотреть результаты.

Эркин протолкался к списку их класса. Нашёл себя и Андрея. Пять? И у Андрея пять! Здорово. А у Артёма? Четыре. А у Тима? Пять?! Ну-у… Он уже спокойно перечитал список их класса. Двоек нет, у двоих тройки. Ну, они бы ещё больше списывали. Живут вместе и вот устроились. Один делает русский, другой математику и списывают потом. Думают: всех перехитрили. А посадили по одному, и всё, с пеклись. А пятёрки ещё у кого? Трофимов? Ну, так он и раньше учился. И… и всё? Всё. У остальных четвёрки.

Он выбрался из толпы и перевёл дыхание. И потом сразу столкнулся с Тимом.

— Видел?

— Ага, — небрежно ответил Тим. — А ты?

— Так же, — с чуть заметной насмешкой ответил Эркин.

Они уже шли к выходу, когда их окликнули.

— Мужики, вы из «В»?

— Ну да, — обернулся Эркин.

Тим настороженно кивнул.

В принципе они их знали, эти двое из «А», остальные из «Б».

— Такое дело, мужики, — начал высокий рыжеволосый парень из «А». — Всё равно как выпускной у нас, отметить надо. Вы как? Присоединяетесь или свой делать будете?

— Выпускной — это что? — спокойно спросил Эркин.

— Ты что? — удивлённо посмотрел на него рыжий. — Совсем тёмный?

— С этим потом разберёмся, — по-прежнему спокойно ответил Эркин, поймав краем глаза кивок Тима. — А я про выпускной спрашиваю.

К ним подошли ещё из их класса и из других. И в общем разговоре выяснилось, что выпускной навроде вечеринки, а чтобы не помешали, и чтоб от души… и чтоб чужие не примазывались… за город умотать… как на маёвке, что ль?…а что, дело… самовар там прихватить… это сколько самоваров надо?…а нас сколько… в складчину… само собой… бабы напекут… баб не надо… это кто как хочет… ты ещё пискуна своего прихвати… ага, пелёнки с подгузниками ему менять… ладно, не по делу заводитесь… учителей позвать… а как же, всех позовём… автобус тогда нужен… ну, голова!.. кто может, мужики?

— Я попробую, — сказал Тим и, видя, что все ждут объяснений, продолжил: — Я на автокомбинате работаю. Шофёром. Попробую договориться.

— Замётано, — кивнул рыжий. — Большой автобус проси, знаешь…

— Знаю, — усмехнулся Тим и твёрдо, исключая дальнейшие расспросы, повторил: — Попробую.

Решили в субботу, пока будут ждать бумаг об окончании, сказали же, что сразу и выдадут, вот тогда и договориться: кто, чего и как, и стали расходиться.

Тим ушёл в магазин, а Эркина уже у дома нагнал Андрей.

— Подождать не мог?

— А откуда я знал, когда ты будешь? — ответил Эркин вопросом и улыбнулся. — Про выпускной слышал?

— Шумели там. Тим, что ли, автобус ведёт?

— А кто ж ещё. Он же шофёр.

— Шофёр он классный, — кивнул Андрей.

Они поднялись по лестнице в уже наполненный голосами и хлопаньем дверей коридор.

Жени ещё не было. Алиса отправились гулять, а Эркин с Андреем стали готовить обед. Женя оставила им целую инструкцию, но сверяться с ней почти не пришлось.

— Выпускной — это хорошо, — Андрей критически оглядел кастрюлю с супом. — Не маловато будет?

— Всегда же хватало. Ты чего так мелко режешь?

— Чтоб прожарилась. Я с корочкой люблю.

— Как ты режешь, так одна корочка и будет.

Работали они дружно, и к приходу Жени всё было готово.

И уже за обедом рассказали об отметках и об идее выпускного.

— Конечно, идите, — Женя подлила Андрею супа. — Эркин, а тебе?

— Нет, спасибо, Женя.

— Хорошо. Алиса, не чавкай. Я что-нибудь спеку.

— Завтра решим, кто чего и как, — Андрей локтем отпихнул Эркина и встал, собирая посуду.

Алиса засмеялась и полезла из-за стола.

— Я тоже хочу.

— Дорасти сначала до посуды, — осадил её Андрей.

А Женя утешила:

— Капусту достань.

— Ага-ага, — радостно закивала Алиса, ныряя в подоконный шкафчик.

Жареная картошка приятно хрустела на зубах.

— Во! — торжествовал Андрей. — Я же говорил. Картошка с корочкой должна быть.

После обеда Алиса опять убежала на улицу, заявив:

— А я до Эрика выспалась.

Но Женя особо и не спорила. Все дети теперь гуляли допоздна, ну, пока не домой не загонят. Ночи совсем короткие, даже штор теперь в спальне не задёргивали, ложились и вставали на свету. Занятый учёбой, Эркин даже не соображал: нравится ему этот или нет. И сегодня, наскоро убрав в кухне, они с Андреем сели за учебники.

— Ты уже весь задачник перерешал.

Эркин вздохнул.

— Примеры-то я решу, а вот задачу…

— Решишь, — махнул рукой Андрей. — Так что…

— А ты историю в который раз читаешь? — ехидно спросил Эркин.

— Мало ли что…

— И у меня… мало ли что, — упрямо ответил Эркин.

Их спор прекратила Женя, попросив сходить за Алисой. Поздно уже. Эркин сразу же отложил учебник и встал. Помедлив с секунду, сел на диване Андрей.

— Давай-ка я с тобой, братик. Мозги проветрю.

— Правильно, — кивнула Женя. — Прогуляйтесь заодно.

— Слушаюсь, мэм, — молодецки гаркнул Андрей.

На улице было ещё совсем светло, из окон и с лоджий звали детей. Зина вела Катю за руку, выговаривая Диму.

— Это что ж, я за тобой бегать должна, вот скажу отцу…

Алиса, увидев Эркина и Андрея, сама подбежала к ним.

— Ну, отк, ну, ещё немножечко, — и тут же, сообразив, зачастила: — А я с вами, вот, погуляю.

— Ладно, — рассмеялся Андрей. — Давай, что ли, пройдёмся.

— Ма-ам! — радостно завопила Алиса, задрав голову к стоящей на кухонной лоджии Жене. — Мама, мы погуляем ещё, да? Все вместе! Спускайся к нам!

Эркин и Андрей замахали ей, и Женя, смеясь, кивнула и крикнула:

— Я сейчас.

В самом деле, такая хорошая погода, отчего ж не прогуляться перед сном. Женя торопливо сбросила халатик, натянула купленное уже здесь платье с короткими рукавами-фонариками, быстро переобулась и, захлопнув дверь, побежала вниз, зажав в кулачке ключи.

Они все вместе пошли вдоль оврага, дурачились, играли в салочки, и Алиса так набегалась, что обратно Эркин нёс её на руках, да так и заснула, положив голову ему на плечо. И хотя солнце уже ушло за горизонт, небо оставалось светло-синим, и было тихо особой, не слыханной ими раньше тишиной.

— Вот это? — шёпот ом спросил Андрей, — это и есть белые ночи?

Эркин осторожно, чтобы не потревожить Алису, пожал плечами, а Женя вздохнула.

— Наверное, Андрюша. Но как же хорошо.

— Да, — убеждённо сказал Эркин. — Лучше не бывает.

Экзамен по математике оказался совсем лёгким. Эркин даже не ожидал. Примеры он сразу отщёлкал, как нечего делать, а задачи — все три — были несложными, одна, правда, на четыре действия, но все слова в условии понятны, так что он сдал свой листок первым. Андрей даже головы не поднял, сосредоточенно пересчитывая задачу на черновике, но Тим бросил внимательный быстрый взгляд и снова уткнулся в свой листок.

Тим уже тоже всё решил, но ещё не переписал в чистовик. В голове вертелось одно, неожиданное и ненужное, но обдававшее липким противным страхом. Да, он понимает: рано или поздно это должно было случиться, но… но почему именно сегодня, именно с ним… Чёрт… ведь Мороз знает, кто он, трепанёт, просто так, даже не желая подставить, а тогда… тогда одно из двух. Или убьют его, или убьёт он. И сядет в тюрьму. Если его успеют арестовать. Этот чёртов поганец пойдёт мстить, а с перегоревшим спальником уже куда тяжелее справиться, а за поганцем пойдёт малец, тоже ведь спальник, чёрт, тут такая цепочка потянется… Тим сердито тряхнул головой, перечитал черновик и стал переписывать. Но помимо воли перед глазами поверх рядов и столбиков цифр сегодняшнее…

…Он закончил машину, и тут оказалось, что нет нужного масла. Случалось такое и раньше, и подобной мелочёвкой всегда одалживались в соседнем цеху или бригаде, не связываясь с заявками и походами на склад к кладовщику. Вот он сам и пошёл в третий цех. И сразу увидел его, младшего Мороза, Андрея. Парень подметал двор. Он ещё подумал, что передерживают парня на метле, руки же на месте и голова варит. Андрей был, как все, без рубашки в голубой майке. И он сначала удивился, какой тот белокожий, потом разглядел шрамы и рубцы, будто после серьёзной ломки, хотя кто же и зачем будет ломать белого, а потом увидел синюю татуировку над левым запястьем и понял. И кто, и где, и зачем. Лагерник. Живой лагерник?! Откуда?! Как?! Их же всех… Да, он сумел удержать лицо, пройти мимо и даже кивнуть в ответ на весёлое: «Привет!». Но… но…

…Но что же ему делать? Теперь, и с этим, что?

Тим переписал и перечитал работу, вложил черновик и встал из-за стола.

— Вот и молодец, — улыбнулась ему Галина Сергеевна.

Одобрительно кивнул Мирон Трофимович, улыбнулся Громовой камень. Тим ответил им всем улыбкой и вышел.

Коридор был пуст и гулок. Тим достал сигареты, но курить не стал. Так, спокойно. Кем бы ни был лагерник, но его он не узнал. Хорошо, что жарко и он не носит свою кожанку, по ней могли и опознать. Надо же, какая парочка подобралась… брасткая. Спальник с лагерником. Поговорить, что ли, с Эркином, попросить, чтоб молчал. Хотя… не сказал раньше, так, может, и не скажет, может, и обойдётся.

Не спеша он вышел на залитое солнцем крыльцо и сразу увидел Эркина. Тот сидел на боковой каменной ограде и читал. По-прежнему неспешно Тим подошёл и, помедлив, сел рядом.

— Написал? — спросил, не отрываясь от книги, Эркин.

— Угу, — Тим вертел в пальцах незажжённую сигарету. — Несложные задачи.

— Да, бывало и хуже.

— Бывало, — согласился Тим. — Что читаешь?

— Историю.

Эркин всё же оторвался от книги и внимательно посмотрел на Тима.

— Слушай, ты… ты своего… — Тим перешёл на английский. — Вы с ним когда… встретились?

Эркин улыбнулся, но глаза у него стали настороженными.

— Прошлой весной, — ответил он тоже по-английски. — Ну, и что?

— После заварухи, значит, — Тим натужно улыбнулся, чувствуя, что улыбка не получается. — Повезло вам.

— Ещё как, — кивнул Эркин. — Мы везучие.

— Да.

Тим не знал, как спросить. А если Эркин не знает, что Андрей — лагерник? Хотя… должен знать, но если они встретились весной… не ходили же они до весны один в лагерной робе, а другой в паласной форме, надо думать, первым делом одежду сменили. И если… если они оба не знают, то ему-то в это лезть совсем незачем. И он медлил. А Эркин, напряжённо щуря глаза, ждал.

Выручили их Андрей, Трофимов и Артём, шумно вывалившиеся на крыльцо.

— Уф, хорошо-то как!

— Свалили!

— А вы чего здесь всухую сидите? — Олег подмигнул. — Пивка бы ща, а?

— Успеем, — решил за всех Андрей. — Давайте выпускной обговорим.

Эркин встал и отдал учебник Андрею.

— Портфель у тебя? Убери. А чего решать?

— Тим, как с автобусом? — спросил Трофимов.

Тим заставил себя забыть о незаконченном разговоре и встал.

— Будет автобус. Большой на шестьдесят мест и с багажником.

— Это для самоваров? — подошёл к ним веснушчатый парень и «Б». — А за рулём кто?

— Я и буду, — Тим улыбнулся вполне свободно. — Где собираемся и куда едем?

— Сейчас остальные подойдут, обговорим.

С шумом, уже не по одному, а толпами из дверей вваливались на крыльцо сдавшие. Споры, смех, незлая ругань на двух языках. В общем, всё решалось быстро, кроме одного: куда ехать? Все не местные, окрестности знают плохо. С этим решили погодить до субботы. Расспросят знакомых, приятелей и уже тогда… Место-то нужно и чтоб повеселиться от души, и чтоб не шуганул никто, и чтоб автобус проехал.

Разошлись шумно и весело. А что, всего один экзамен остался. Свалим и гульнём!

— Гульнём, чтоб не загорелось! — балагурил по-ковбойски Андрей.

— А чего ж нет? — поддержал его тоже по-английски Эркин. — Чтоб не хуже Бифпита было.

— Зачем хуже? — преувеличенно возмутился Андрей. — Чтоб лучше!

Тим, шагая рядом, молча слушал их шутливую перепалку. Знают или нет? Если нет… Его молчания они будто не замечали, но Тим понимал, что Эркина он уже насторожил, и когда братья останутся вдвоём… да, он против двоих. Он же не хотел, но лагерник — это совсем другое, спальник — ведь тот же раб, а лагерник — беляк, хоть и потерял расу, но всё равно… чужой. Но Эркин с ним на брата записался, так что… как ни крути… может, зря он затеял это? Обошлось бы, как и раньше обходилось… нет, не зря. Не хочет он под дулом жить.

У подъезда они разошлись, как обычно, попрощавшись кивками.

С чего вдруг Тим завёл разговор об Андрее, Эркин не понял и сразу как-то забыл об этом: не до этого, ни до чего ему сейчас. Математику-то он свалил, а вот устные…

Как всегда, они рассказали Жене об экзамене, поужинали и хотели опять засесть за учебники, но Женя решительно запротестовала:

— Нет, вы устали, и вам всё равно сейчас ничего в голову не полезет, идите прогуляйтесь и спать.

— Ну, Женя… — начал Андрей.

— Я что, экзаменов не сдавала?! — перебила его Женя. — Побольше твоего! Так что, слушайся и не спорь.

— Слушаюсь, мэм, — склонился перед ней в шутливом полупоклоне Андрей. — Пошли, братик.

— И я с вами! — загорелась Алиса.

Но её не пустили.

— Нет, пусть и от тебя отдохнут. Ты лучше мне помоги.

Разумеется, спорить с Женей Эркин и не собирался. Да и в самом деле, отчего не пройтись, голову проветрить.

Выйдя из дома, они молча сразу повернули к оврагу и спустились к воде. Здесь было заметно темнее и сыро. Наклонившись над прозрачным и таким быстрым, что камушки на дне казались шевелящимися, ручьём, они умылись, напились из пригоршней и, не поднимаясь наверх, пошли рядом с ручьём по оврагу.

— Ничего, братик, — наконец заговорил Андрей. — Выжили, так проживём.

— Да, — Эркин тряхнул головой. — У тебя на работе как? Нормально?

— Полный порядок, — ухмыльнулся Андрей. — А что?

— Да, понимаешь, Тим, он же тоже там работает?

— Ну да. А что? — повторил Андрей уже иным тоном.

— Да он чего-то сегодня, после экзамена когда ждали, расспрашивать стал.

— О чём? — очень спокойно, даже с ленцой в голосе спросил Андрей.

— Да когда мы встретились. Я сказал, что прошлой весной. А он уточняет, — Эркин стал смешивать русские и английские слова, — до или после заварухи. Ты что, сцепился с ним из-за чего?

— Да нет, — пожал плечами Андрей. — Не из-за чего нам сцепляться. А и сцепимся, так невелика он птица, накостыляю.

— Не храбрись, — ответил Эркин на шауни и продолжил уже только на английском. — Он телохранителем был, и оружие с собой привёз. Не знаю уж как, но через границу протащил.

— Откуда знаешь? — глаза Андрея холодно блестели в сумерках.

— Про оружие? — Эркин усмехнулся. — Дим ребятне хвастал, а Алиска всё дома и выложила. Да и в лагере… трудно что скрыть. Он и не скрывал, так и ходил в своей куртке. Как у того, в мышеловке, помнишь?

— Помню, — кивнул Андрей и вдруг остановился, будто налетев на невидимую преграду. — Ах ты, чёрт, дьявольщина, — он зло и одновременно как-то беспомощно выругался по-лагерному.

— Ты что? Андрей? — Эркин взял его за плечо и повторил: — Ты что?

— Я ж… я ж в майке сегодня работал, ну, как все, а он как раз мимо шёл, я, дурак, пень хреновый, ещё поздоровался с ним. Увидел, значит, ах ты… — Андрей захлебнулся лагерной руганью.

Эркин сжал его плечо, слегка встряхнул.

— Мы вместе, Андрей, ну…

Андре вздохом перевёл дыхание.

— Да, брат, — и так же положил руку на плечо Эркина. — Да, значит, так… — и замолчал, будто поперхнувшись.

Постояв так, они пошли дальше по-прежнему вдоль ручья.

— Садиться неохота, — негромко сказал Андрей. — Не смогу я опять за решётку. И пацана его сиротить не хочется, — Андрей заговорил по-русски.

— Думаешь… и так замолчит?

— Не знаю, Эркин. Ты с ним в лагере был, говоришь. Как он там?

— Нормально, — пожал плечами Эркин. — Не подличал. Но там и нужды в том не было.

— В том-то и дело. А так? Я ж вспомнил всё, Эркин. Меня в лагере никто не опознал, я ж и врачей проходил, и в бане мылся, и никто, понимаешь, никто… а он сразу, глаз набит, они ж… их привозили, и они… хуже охранюг были. Я тогда, ну, в мышеловке, не вспомнил, не хотел я тогда помнить, вот и не опознал, а то бы тот не ушёл. А сейчас… я же всё, понимаешь, всё помню.

— Они что? — глухо спросил Эркин. — И на вас тренировались?

— Чего? — потрясённо переспросил Андрей. — Ты… ты что, Эркин?

— Да вот, — Эркин перешёл на английски. — Их на нас тренировали, на перегоревших и просроченных. Он сам мне об этом сказал.

— Та-ак, — кивнул Андрей. — А вот теперь всё понятно, — и по-английски: — Сошлась колода. Ну, что будем делать, Брат?

— Про меня он молчал, — твёрдо ответил Эркин.

Андрей хмыкнул в ответ. И шёл теперь молча, явно что-то обдумывая. Эркин так же молча шёл рядом.

— Ладно, — наконец тряхнул головой Андрей. — Ладно, нашёл.

— Что? — заинтересованно спросил Эркин.

Убивать Тима ему очень не хотелось, и, если Андрей нашёл другой выход, то будет здоровско.

— Попробую. Его по-сухому заткнуть, ну, без мокроты.

— Понял, — кивнул Эркин. — А как?

— Сделаю, расскажу, — и улыбнулся. — Не боись, всё будет аккуратненько. Давай домой, что ли?

— Давай, — согласился Эркин.

Они поднялись по уже пологому склону наверх и пошли обратн. Здесбь было заметно светлее, да и луна подсвечивала. «Беженский корабль», белый в лунном свете с тёмными окнами — все уже спят — наплывал на них.

— Жене… — они уже подходили к своему подъезду. — Жене не надо знать об этом, ладно?

— Да, — с удивившей Андрея лёгкостью, даже готовностью согласился Эркин.

Он поймал удивлённый взгляд Андрея, но промолчал. Конечно, Жене об этом знать незачем. Как о питомниках, о Мышеловке, о его встрече с Полди в Атланте. И зря Андрей удивляется: это соврать Жене он не может, а промолчать… Да и не спросит его Женя ни о чём таком.

Когда они вошли в дом, Женя сразу разлила чай на вечернюю «разговорную» чашку. Но пили молча, даже Андрей не шутил и не балагурил.

— Идите спать, — решительно сказала Женя, собирая посуду. — Завтра будет новый день.

Эркин кивнул и тяжело встал из-за стола. Он в самом деле очень устал. Кажется, он ещё сказал Андрею: «Спокойной ночи», — а может, это было уже во сне, но ответных слов Андрея он не услышал.

В пятницу Андрей работал, уже зорко поглядывая по сторонам, готовый, как он считал, к любому повороту событий. Но всё шло как обычно. И работал он опять в майке. Как все. Кое-кто вообще щеголял без рубашки, ну а вот без этого он обойдётся, нечего шрамы выставлять и на вопросы напрашиваться — это раз, и был бы накачан как Эркин — это два, и… и вообще.

Внимания на него никто особо не обращал, Тим не появлялся, ни во взглядах, ни в разговорах ничего необычного. Пока, значит, враг затаился. Ну, и мы не будем спешить. Поспешишь — наследишь.

Но думать о Тиме как о враге не хотелось. Уж слишком классным мастером тот был, и во всём остальном… правильный мужик. А что палачом лагерным был… нет, не хочет он, ну, никак это не вяжется. Если б тот, что Крысу оберегал, вот того жаль, что не придавил вместе с хозяином его, тот — настоящий палач был, сразу видно, а этот… ладно, если будет молчать, то пусть живёт, а откроет пасть… нет, нельзя, чтоб открыл. Бей до чужого замаха, тогда выживешь.

После работы Андрей пошёл в Центр. Не так посмотреть отметки, как встретиьться с Эркином, с остальными и… и главное — чтобы было, как всегда, как обычно. Чтоб никто ничего и никоим образом…

Пятёрка по математике его не удивила и почему-то не обрадовала. Ну, пять — так пять. Нет, внешне он был, как все: шутил, хвастался, сочувствовал… но это всё так… для всех. Он играет и сам со стороны следит за своей игрой.

Но, когда его тронул за плечо Эркин, вся игра кончилась.

— Ну как?

— Всё в порядке. Себя видел?

Эркин кивнул, внимательно глядя на него.

— Тогда пошли, — тряхнул шевелюрой Андрей.

И уже на улице тихо сказал:

— Пока, видно, молчит. Подождём, пока трепыхнётся.

— Подождём, — после секундного раздумья согласился Эркин.

А дома всё было как обычно уже без игры.

Гот овили обед к приходу Жени, обедали, учили природоведение и историю, проверяя друг друга, и снова учили, потом ужинали, и Женя погнала их пройтись перед сном.

Летний тёплый вечер, белый серп на светло-синем небе, соловьиное взахлёб пение в роще за оврагом. Сегодня они не стали спускаться вниз, пошли поверху.

— Как будет, так и будет, — наконец сказал Эркин.

— Не боись, сдадим, — улыбнулся Андрей. — Не сложнее прочего.

— Угу. Но и не легче.

— Знаешь, — Андрей искоса с мягкой улыбкой смотрел на него. — Я такое как-то слышал. Чтоб большего горя у тебя не было.

Эркин помолчал, явно обдумывая услышанное, и наконец рассмеялся. Андрей довольно ухмыльнулся. А то не хватало ещё, чтобы и Эркин из-за него психовал.

Эркин вдруг огляделся по сторонам и остановился.

— Ты чего? — удивился Андрей.

— Давай, — Эркин улыбнулся. — Пошуткуем, пока глаз чужих нету.

— А не сломаешь меня? — спросил Андрей, расстёгивая манжеты.

— Не боись, — ответил ему его же любимым присловьем Эркин.

«Шутковать» — не всерьёз драться они начали ещё на выпасе, готовясь к схватке с резервацией. Потом стало не до этого. И вот снова… раз за разом Андрей бросался на Эркина и летел на землю.

— Так!

— И этак! — смеялся Эркин, отбивая выпад Андрея.

— А если так? — Андрей выхватил нож.

И снова оказался на земле, но уже без ножа. Тот воткнулся в землю так далеко, что в одном перекате не достать.

Эркин подошёл, протянул Андрею руку и, когда тот взялся за неё, одним рывком поднял и поставил на ноги.

— Силён, братик, — Андрей хлопнул Эркина по плечу и отошёл подобрать нож.

Эркин рассмеялся.

— Ты тоже, вижу, не слабачок. Помнишь.

— Ещё б забыть, — ухмыльнулся Андрей, пряча нож.

Солнце уже зашло, но настоящей темноты не было, небо оставалось синим. Они повернулись и пошли к дому.

— А на севере белая ночь по-настоящему белая, — вдруг сказал Андрей. — Читать можно.

— Ага, помню. «Пишу, читаю без лампады». Он же там жил. В Поморье.

— Точно, брат. В главном городе. Как его? — лукаво улыбнулся Андрей.

— Петрополь, он же Петроград. Так?

— Ага, а третье название?

— Пальмира. Хватит меня гонять, Андрей.

— А я, может, себя гоняю, — рассмеялся Андрей. — Знаешь, я вот о чём думал. Давай съездим туда. Посмотрим.

— Давай, — легко согласился Эркин. — А когда?

— А как гражданство получим. Пока, я думаю особо трепыхаться не стоит. А получим… — Андрей мечтательно присвистнул. — Всю Россию объездим, посмотрим.

— Да, — кивнул Эркин. — Знаешь, я, когда ещё в тот лагерь, региональный, ехал, то думал. Вот, смотри, я ж в Алабаме всю жизнь прожил, а не знаю ничего. Джексонвилль, да Бифпит, да перегон. И всё.

— Точно, — сразу понял его Андрей. — Я о том же думал, когда к границе ехал. И решил. Уж Россию-то я объезжу.

— Ты и в шофёры для этого хочешь?

— И поэтому. Дальнобойщиком, представляешь? То дальние перевозки.

— Слышал. Что ж, — Эркин открыл дверь их подъезда. — Дело хорошее.

— Не то слово, братик. И зарплата за триста, и страну посмотреть, и…

— И квалификация нужна.

— Будет, — уверенно ответил Андрей.

О Тиме они не говорили, но помнили.

На экзамен Эркин пошёл в джинсах. Праздничные брюки у него шерстяные, всё-таки жарко в них. И в кроссовках. Только рубашку надел белую. А верхнюю пуговицу расстегнул, чтобы обойтись без галстука.

— Ну вот, — Женя оглядела его и поцеловала в щёку. — Очень хорошо. Не волнуйся, ты всё знаешь. Андрюша… — она так же оглядела и поцеловала Андрея. — Отлично. Удачи, ребята, ни пуха вам, ни пера.

— Ни пуха ни пера, — повторила за ней Алиса и потребовала: — И меня к чёрту!

— С искренним удовольствием! — Андрей ловко дёрнул её за косичку и вышел.

Эркин вздохнул, поцеловал Женю.

— Эрик, — заволновалась Алиса. — К чёрту, а то удачи не будет.

— К чёрту, — он за ставил себя улыбнуться.

На прощание Женя ещё раз поцеловала его.

Когда за ним закрылась дверь, Алиса спросила:

— Мам, а почему вот на мой экзамен они пришли, и Эрик, и Андрюха, а мы на их не идём? Это же несправедливо.

— У тебя был не экзамен, а утренник, концерт, — объяснила Женя.

— А завтра? Тоже не пойдём?

— Тоже, — кивнула Женя. — Пойдёшь гулять или будешь мне помогать?

Алиса задумалась, и Женя рассмеялась.

— Решай быстренько и за дело.

Ещё вчера решили, что Женя напечёт пирожков. Разных. И чтобы резать не пришлось. И чтобы они и холодными были вкусными. Андрей бы ставил ещё условий, но Эркин уже вполне открыто дал ему тычка и сказал:

— Женя, как получится.

— Хорошо получится, — твёрдо ответила она.

Не может же она теперь подвести Эркина. Так что… за работу!

…До Культурного центра Эркин и Андрей шли молча, сосредоточенно не глядя по сторонам. Иногда Андрей беззвучно шевелил губами, что-то повторяя про себя. Где-то на полдороге нагнал Тим и так же молча пошёл рядом, но в метре от них.

На этот раз в коридоре было шумно. Все три класса сдавали устно. «А» — литературу, «Б» — физику, а «В» — историю и природоведение.

Артём принёс такой букет, что все ахнули.

— Эт-то как? — наконец потрясённо выдохнул Трофимов.

— С ума сошёл, малец?

— Такие деньги ухлопал!

— Ладно, сколько доложил?

— Сейчас скинемся.

— Нисколько, — гордо ответил Артём. — Главное — это подобрать правильно, а плата-то поштучно.

— Здоровско! — согласился Андрей.

Кивнул и молча слушавший весь этот гомон Тим.

И вот прошли в классы сквозь строй сразу замолчавших учеников учителя с папками в руках, ещё несколько томительных минут, пока там, за плотно закрытыми дверями раскладывают билеты и другие нужные бумаги, и наконец:

— Первые пять, заходите.

Они медлили, нерешительно переглядываясь, многие заметно побледнели и попятились.

— Айда, Эркин, тряхнул кудрями Андрей. — Слабаков пережидать, так до вечера проваландаемся.

За Эркином, как приклеенный, сжав побледневшие губы, шагнул Артём, тут же его опередил, поравнявшись с Андреем, Тим. Пятым пошёл Трофимов.

Взяли билеты и расселись уже привычно по одному. Эркин перевёл дыхание и перечитал билет, уже понимая. «Климатические пояса» А, вспомнил, это он знает. А второй? «Исторические этапы формирования территории России». Это…? А, вон по той карте. Ладно.

Громовой Камень оглядывал склонённые головы. Пока что его, все трое, идут на одни пятёрки, но устный экзамен — это уже совсем другое. И формулировки в билетах уже на уровне средней школы. А экзамен-то за начальную. Он покосился на сидящих рядом учительниц. А они тоже волнуется.

Андрей отложил ручку, перечитал написанное и поднял голову.

— Я готов.

— Пожалуйста, — в один голос ответили Калерия Витальевна и Агнесса Семёновна.

Андрей встал и подошёл к их столу. Свой листок он свернул в трубку и, говоря, постукивал этой трубкой по своей ладони. И ни разу в него не заглянул. Когда он заговорил, подняли головы и остальные. Отвечал Андрей уверенно, но не слишком громко.

— Всё, спасибо, — улыбнулась Агнесса Семёновна- Можешь идти. Пригласи следующего.

— Вам спасибо, — ответно улыбнулся Андрей. — До свидания.

У двери он оглянулся и встретился глазами с Эркином, еле заметно подмигнул ему и вышел. Эркин решительно встал.

— Я готов.

— Пожалуйста, — кивнула ему Агнесса Семёновна.

— Минутку, — Калерия Витальевна улыбнулась входящему в класс Аржанову. — Пожалуйста, проходи, бери билет.

Когда Аржанов взял билет и сел на место Андрея, Эркин заговорил. Главное — не спешить. И не сбиться на английский. А то они с Андреем последнее время много по-английски говорили. На втором-то вопросе ничего, он там и не знает, как об этом сказать по-английски, а в первом… Наверное поэтому он говорил чуть медленнее обычного, делая паузы. Но обе учительницы одобрительно кивали почти на каждую его фразу.

— Хорошо, достаточно.

— Второй вопрос, пожалуйста.

Эркин перевёл дыхание и перешёл к другой карте. Области, столицы… надписи крупные, даже если не знаешь, можно прочитать. Границы чёткие…

— Всё.

— Спасибо, достаточно.

Дополнительные вопросы?

— До свидания, приглашай следующего.

— Спасибо, до свидания, — улыбнулся им Эркин.

Улыбнулся своей «настоящей» улыбкой, не думая об этом. Увидел их ответные улыбки и вышел.

За дверью он сразу натолкнулся на Андрея.

— Порядок! — Андрей обнял его и даже слегка встряхнул. — Здоровско отвечал. Мы тут слышали.

Эркин тряхнул головой, словно просыпаясь.

— Я что, так орал? Следующему сказали.

Михаил Иванов, побледнев до молочной голубизны, перекрестился и открыл дверь.

— Пошли, покурим, — предложил Андрей.

Эркин кивнул.

Они вышли на крыльцо, где уже стояли и сидели ожидавшие своей очереди и сдавшие.

— Вы как?

— Порядок. Сдали, — ответил Андрей, доставая сигареты.

Обычно Эркин не курил, но сейчас взял у Андрея сигарету.

— Ну, это мы свалили, — сказал Андрей, когда они уселись на каменной ограде. — Теперь до сентября каникулы.

— Да, — кивнул Эркин. — Ты здоровско отвечал. Точно на пятёрку.

— Сколько дадут, столько и возьму, — хохотнул андрей. — Ага, вон и… выкатился. Как скажи, приклеился.

На крыльцо вышел Тим. Небрежно огляделся, вертя в пальцах незажжённую сигарету.

— Ну как? — окликнул его кто-то.

— Нормально.

— Автобус будет?

— На все сто. Куда ехать решили?

— Сейчас ещё подвалят, обговорим.

— Учителей всех пригласили?

— А то!

Так, в общем разговоре, Тим не спеша, будто сам по себе, подошёл к Эркину и Андрею. Они так же не спеша встали.

— Тебе чего по истории досталось? — небрежно, как из простого любопытства, спросил Андрей.

— Древняя Русь, — так же небрежно ответил Тим.

— Хороший вопрос, — кивнул Андрей. — А то вытащил бы про войну.

— Там дат… до ужаса, — заметил стоявший рядом белобрысый парень из «А».

— Эх вы, — вмешался немолодой, самый старший из них, мужчина из «Б». — Война разве история? Она вон, рядышком, кого ни возьми, у всех болит.

Они стояли в толпе, и разговор сразу стал общим. Пошли перечисления потерь, воспоминания о погибших и пропавших без вести родственниках и друзьях.

— Пропал без вести и всё. А что там? Как там?

— А если в плен?

— Тогда кранты.

— Пленных всех постреляли, гады.

Сказал это не Андрей, кто-то другой, но Андрей, твёрдо глядя в глаза тиму, подхватил:

— Да, их ведь в лагеря отправляли.

— Да уж, — опять пожилой. — Наслышались мы. Страшные дела там творились. Потому империя эта, — он замысловато выругался, — и постреляла их. Чтоб свидетелей не осталось.

Эркин уже понял замысел Андрея и открыл было рот, но говорить ему не пришлось.

— У Мирона Трофимовича, — сказал кто-то, — два сына было. Оба на фронте, одного убило, а другой как раз в плен и попал.

— В начале войны пленных много было. Никто не уцелел.

Эркин много раз слышал подобные разговоры и рассказы ещё в лагере, да и здесь не раз, но сейчас слушал их совсем по-другому. Каждое слово, каждая фраза били по Тиму, и Тим это понимал.

— Поймать бы кого из тех, — мечтательно сказал Трофимов.

— Что над пленными куражились?

— Точно, — кивнул Андрей. — Им ведь мало было убить, им, гадам, покуражиться надо было, помучить.

Тим слушал всё это молча. Он не смог даже вставить заготовленное: «Ты-то откуда это знаешь?». Все знали, все, оказывается, про лагеря слышали, что там насмерть замучивали, что в последние дни всех постреляли, поголовно.

Андрей по-прежнему смотрел на него в упор. Держался Тим как надо, бровь не дрогнула, что да — то да, но… понял? И, убедившись, что понял, что фраза: «Скажешь про меня, скажу про тебя», — уже не нужна, Андрей мягко исподволь увёл разговор на завтрашнее. Как с местом-то решили?

Эркин перевёл дыхание.

Постепенно на крыльце собрались все, и общий разговор стал деловым. Обговорили маршрут. Тим спокойно достал карту и по ней разметил, кого, где и во сколько он подхватывает. Кто чего приносит, решили ещё раньше. К учителям решили приехать на дом. К каждому.

— Я им так и сказал, — кивнул веснушчатый, что и заварил всю кашу.

— Надеюсь, ты был вежлив, — рассеянно сказал по-английски Тим, складывая карту.

— Чего? — не понял веснушчатый.

Тим досадливо тряхнул головой.

— Ничего, — ответил он уже по-русски. — Так просто.

Он сам не понимал, как это у него вырвалось. И тут неожиданно пришёл ему на помощь Андрей.

— Правильно, надо ещё раз подойти пригласить и сказать, во сколько за каждым заедем.

Эркин кивнул и оглянулся на Артёма.

— Пошли.

— Точно, — кивнул Андрей. — Идите. От «А» кто с вами? Ты? Пойдёт. А от «Б»?

— А ты здесь подожди, — легко надавил ему на плечо Эркин.

— Верно, — согласились остальные. — А то ещё заржёшь не вовремя, знаем мы тебя.

— Так они всё равно сейчас заняты, — остановил их пожилой. — Вот когда выйдут, тогда уж…

— Тоже дело…

— Ну да…

Ещё раз обговорили, кто чего приносит, поспорили: не мало ли спиртного.

— При учителях надрызгаться хочешь?

— Срамота!

— Бутылка на брата — нормально.

— Для учительниц вина надо. Сладенького.

— Бабского-то?

— Ну да.

— Пойдёт. А Трофимычу коньяку. Директор всё-таки.

— Скидываемся?

— Мы купим.

— И я с вами.

— Выдюжите?

— Не бойсь! Закуси-то хватит?

— Не напиться, так обожраться?

— Ладно, мужики, чего мы…

— Как бабы.

— Да уж.

— Сейчас пивка бы…

— Потерпишь.

— Сказали, в четыре дадут.

— А сейчас сколько?

Андрей подтолкнул плечом Эркина, и они выбрались из толпы.

— Во! — показал ему Эркин оттопыренный большой палец. — Классно сделал.

— Думаешь, понял? — самодовольно ухмыльнулся Андрей. — Слушай, а чего ты Тёмку позвал учителей приглашать? Он что…? — и поперхнулся концом фразы, потому что Эркин быстро и сильно наступил ему на ногу, тут же отпустил и улыбнулся.

— Мог и сказать, — пробурчал Андрей.

— А зачем? — так же тихо ответил Эркин.

Справки вручали по классам. В их классе это были даже не справки, а аттестаты за начальную школу. И после, налюбовавшись полученными тёмно-зелёными книжечками, заполненными строчками, печатями и подписями, Эркин и Артём дождались в коридоре остальных, и все вместе пошли в учительскую. Ещё раз пригласили всех учителей, сказали, во сколько приедут за ними.

— И ничего не надо, — улыбался Роман из «А». — У нас всё есть.

— Пикник в лесу? С удовольствием, — рассмеялась Джинни.

Никто не отказался. И, когда делегация ушла, Мирон Трофимович оглядел коллег и улыбнулся.

— Надо же как придумали. Ну-ка, коллеги, признавайтесь. Чья работа?

— Полная самодеятельность, Мироша, — ответила Полина Степановна. — Я бы до леса в жизни не додумалась.

— Это после того, как ты трёх берёзках заблудилась, а потом прямо на ёжика села? — спросил Аристарх Владимирович.

— Ты бы, Арик, ещё школу вспомнил! — совсем по-девчоночьи фыркнула Полина Степановна. — И лягушек в портфеле.

— Помню-помню, — кивнул Мирон Трофимович. — Визгу было много. И твой выбор в пользу филфака стал окончательным и бесповоротным.

— Да, хватит вам. Кое-что я на завтра спеку.

Полина Степановна оглядела остальных, и все закивали. Конечно, их пригласили, но и им надо кое-что вложить. Договорились, кто чего сможет и успеет. Чтобы и к чаю, и к водке. Спиртного не надо, этим и без них запасутся. А вот…

— Я принесу мяса, — улыбнулся Громовой Камень. — Попробуете мяса с живого огня.

— Это… по-индейски? — спросила Джинни.

— Да, — кивнул Громовой Камень.

Он уже думал об этом, как только услышал приглашение. И решил, что пойдёт в племенном. Хотя бы пот ому, что мокасины и леггинсы в лесу удобнее ботинок и брюк. И даже успел купить мяса и необходимых трав и договориться с Ефимовной о тазике для выдержки. Живой интерес, с каким Ефимовна наблюдала за его кулинарными упражнениями: нарезкой мяса и трав, обваливания мяса в травах и укладкой в определённом порядке — даже несколько польстило. Ну что ж, возможно это станет его маленьким вкладом в… региональную культуру — вспомнил он подходящий термин. И назовём его… так и назовём индейским маринадом.

К «Беженскому Кораблю» автобус подъехал уже наполненным. Эркин, Андрей и Джинни ждали его на улице. Джинни в джинсах, кроссовках и джинсовой курточке с корзинкой в руках.

— Доброе утро, — радостно поздоровалась она с Эркином и Андреем.

— Доброе утро, — тряхнул кудрями Андрей и перешёл на английский. — И даже столь сияющее утро померкло перед вашей красотой…

— Спасибо, — рассмеялась Джинни. — И долго вы это учили?

— Как вас увидел, так сразу и вспомнил, — Андрей склонился в полупоклоне и продолжил: — И солнце, озаряя небосклон, померкло перед вашими очами.

Эркин, улыбаясь, щурился на утреннее ещё не жаркое солнце. Эту игру — говорить обрывками стихов, добавляя или заменяя при необходимости слова — Андрей вёл часто.

— Признайтесь, Андрей, — Джинни перешла на русский. — Вы сами это сочиняете.

— Не всё, но кое-что, — скромно признался Андрей.

Эркин шутливо дал ему подзатыльник и улыбнулся Джинни.

— Доброе утро, — и протянул руку. — Давайте, помогу.

— Спасибо, она нетяжёлая.

На площадку перед домом вплывал, сразу разворачиваясь на выезд, большой автобус.

Тим дал короткий гудок, открыл дверь и вышел из кабины.

— Доброе утро. В багажник есть что?

И, не дожидаясь их ответа, открыл багажник, плотно забитый ящиками, корзинами, самоварами, ещё чем-то…

— Однако! — озадаченно пробормотал Андрей.

Но Тим ухитрился втиснуть туда их корзинки и с хлопком опустил дверцу.

— Прошу в машину, — улыбнулся он Джинни.

На Эркина и Андрея он не то, чтобы избегал смотреть, не такой уж он дурак, чтобы нарываться, но как-то это само получалось.

— А вот и мы! — Андрей подсадил Джинни и влетел в автобус, получив лёгкий пинок пониже спины от Эркина.

Их встретили общий смех и шутки. Все вместе, учителя и ученики, все в чём попроще: в лес ведь едут. Эркин даже не сразу узнавал учителей и был окончательно потрясён, увидев Громового Камня в кожаной рубашке, как у Маленького Филина.

— Ну, теперь все, — весело сказал Мирон Трофимович. — Поехали!

— Есть, сэр! — так же весело гаркнул по-английски Тим, трогая с места.

Вчера он весь вечер напряжённо думал, пытаясь решить. Что же ему делать? И уже ночью, лёжа рядом с Зиной, окончательно понял. Вариант только один: молчать. И жить дальше так, будто ничего не было, будто не видел он этого синего на белой коже номера, а если видел, то не понял. Как-то же этот парень прошёл через врачебные осмотры. И сказано было понятно. Будет молчать он, будут молчать и про него. Что ж, раз нет другого выхода… нет, любой другой вариант — это смерть. Или сначала арест, а потом смерть. А дети? Зина? Ему захотелось курить. Он осторожно встал с кровати — Зина теперь спала у стены, он настоял на этом, чтобы не беспокоить её. Встал аккуратно, ничего не задев, но Зина сонно спросила:

— Ты что, Тимочка?

— Покурить пойду, ты спи, — ответил он ей, нашаривая на стуле свои штаны.

Натянул их на голое тело и пошёл на кухню. Обычно он курил на кухонной лоджии. Вот там и решил. Надо поговорить. Один на один. Если бы ещё знать, за что именно парень угодил в лагерь. Вор, насильник, убийца? Таких всех можно купить цена, конечно, разная. Но если парень из тех, кто шёл по статье «враг Империи», а для пленного он слишком молод, то… то такого не купишь. Они потому и шли в лагеря, если выживали на допросах. Надо говорить. И если что… там же, в лесу…

Тим тряхнул головой. Вон они, только чуть поверни голову и видны оба в зеркале над лобовым стеклом. Смеются, шутят. Как все. И если б сам не видел номера, в жизни не заподозрил бы, не подумал, во сне бы не привиделось.

Джинни оказалась рядом с Полиной Степановной, а Андрей и Эркин сзади, между Артёмом и загорелым голубоглазым парнем — звали его вроде Родионом, вспомнил Эркин — из «А». Общий шумный и весёлый разговор, шутки, подначки… Андрей включился с ходу, охотно заводясь сам и заводя других, а Эркин сидел молча. Нет, он тоже отвечал на шутки, смеялся… но всё это шло как-то помимо него. Со вчерашнего вечера, когда они пришли домой, показали Жене и Алисе аттестаты, изобразили в лицах экзамены и вручение, восхитились пирожками… всё было хорошо, но вот сам он был каким-то не таким. Будто это всё не с ним, а с кем-то другим, а он только смотрит на это. Как… как в кино. И, когда уже легли спать, он осторожно сказал, сам не зная, что будет дальше.

— Женя, я…

Она не дала ему договорить, обняв и поцеловав в щёку.

— Всё хорошо, милый, ты молодец.

— Я… я как забыл про всё, — нашёл он нужные слова. — Про тебя, про Алису.

— Ну, всё понятно, у тебя же экзамены были. А теперь начинаются каникулы, — она снова его поцеловала. Всё хорошо, спи, милый.

Он послушно закрыл глаза и заснул, прижавшись щекой к её волосам…

Автобус шёл плавно, за окнами зелёные луга, желтеющие поля, деревья вдоль дороги и на холмах, и Эркин, глядя в окно, как-то забыл обо всём, ехал бы так и ехал, с бездумным интересом глазея по сторонам.

Заднее сиденье было выше остальных, и Андрей хорошо видел лобовое стекло и бегущую навстречу дорогу. И он уже понимал, что вести тяжёлый автобус по такой дороге очень даже не просто, а чтоб ещё такая плавность была… до чего же классный мастер! Может… может, он и там… — и тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Не хочет он сейчас ни вспоминать, ни думать о лагере.

Тим вёл автобус, изредка поглядывая на привычно лежащую на колене карту. Маршрут он прошёл по бумаге несколько раз, но опробовать его ещё и на машине не успел. Как бы не засесть на лесных разворотах, машина тяжёлая, длинная, с большой инерцией… Но эти сомнения и волнения были сейчас уже не важны: кипевшее за его спиной веселье захлёстывало его, и он, не отрываясь от руля, подпевал песням и смеялся шуткам, не выделяя из общего шума голоса лагерника.

Автобус свернул в лес, и толчки стали ощутимее. По стенам и окнам скребли ветки. Аристарх Владимирович перебрался на переднее сиденье.

— От кривой берёзы слева вторая развилка направо.

— Понял, — Тим напряжённо вглядывался в лес, решая, какую из берёз считать кривой.

— Есть дорога и короче, — сказала Агнесса Семёновна. — Но…

— Автобус там не пройдёт, — кивнула Полина Степановна.

Тим старался изо всех сил, но автобус мотало и подбрасывало всё сильнее. Правда, это только добавляло веселья пассажирам.

— Бутылки не побьются? — заволновался кто-то.

— Главное, чтоб пироги уцелели! — тут же ответил Андрей.

— Эй, гармошку держи!

— Ах ты-и-и…

— Крепко тряхнуло.

— Как на мине.

— Сравнил!

— Что б там от тебя осталось?

— Не, я вот в бомбёжку вот так же…

— Зубы береги!

— А ты язык!

Наконец автобус остановился.

— Что, приехали?

— Да, — Тим выключил мотор и встал. — выгружаемся, — и открыл дверь.

С шумом и смехом повалили наружу.

Место было выбрано удачно. На поляне, полого спускавшейся к быстрой прозрачной речушке и окружённой густым лесом. Залитые солнцем кроны и густая тень между стволами, пение птиц и журчание воды, высокая, чуть ли не пояс трава и плотные подушки мха и опавшей листвы…

Джинни вдохнула пропитанный запахами травы и листьев воздух и на мгновение словно захлебнулась им. Но тут же очнулась и кинулась хлопотать, разбирать привезённые продукты и… и надо же костёр…

Костром распоряжался Громовой Камень. Выбрал место, послал за камнями к речке — судя по шуму, там дно должно быть каменистыми — и аккуратно своим ножом снял круг дёрна вместе с травой.

— А это в тень и полейте как следует, чтобы трава не завяла.

— Зачем, кутойс? — изумился Эркин, бережно принимая на руки тяжёлый сырой круг.

— Чтобы не оставлять кострища, — объяснил Громовой Камень.

— Надо же! — Андрей покрутил головой. — Сколько раз костёр разводили, никогда такого не делали.

— Значит, не партизанил, — хмыкнул Аристарх Владимирович.

— Откуда? — искренне вздохнул Андрей.

— Так, камни сюда, — Громовой Камень выкладывал бортик по краю будущего кострища.

— Вот, — подошёл Эркин с охапкой сушняка. — Подойдёт?

— Да, правильно.

— Так нарубить же можно, — предложил Артём.

— Сушняк горит лучше, — объяснил Эркин. — Только его много нужно. Айда, малец.

— Айда, — охотно согласился Артём.

Никто вроде особо не распоряжался и не командовал, но обживалась поляна быстро. В наветренной стороне от костра расстелили плёнку, на ней скатерти и стали выкладывать посуду, запыхтели два больших самовара, озабоченно пересчитывались бутылки.

— А заваривать в чём?

— Вона, стоят.

— Цельная батарея!

— А нас-то сколько.

— Лапника бы набрать, чтоб на земле не сидеть.

— Зачем лапник? Лесины поищи.

— Ну да, обкорим малость и сойдёт.

Последнюю фразу Эркин не понял и потому остался на поляне.

Тим аккуратно развернул автобус на выезд, чтобы потом не тратить на это время — с ненагруженным-то намного проще управляться — и раскрыл мотор. И охладить, и посмотреть. Заметно припекало, он снял свою кожаную куртку и бросил её на сиденье — назло кому-то вышел сегодня в ней, а вот и не назло, а потому, что сегодня в работе, вот и пошёл в рабочей форме — и закатал рукава у рубашки. Он уже почти нырнул в горячий, устало пофыркивающий мотор, когда почувствовал взгляд. Не злой, но очень внимательный. Повернул голову и увидел в шаге от себя младшего Мороза, Андрея, лагерника. А кастет — чёрт, как же забыл о нём — остался в куртке, не переложил, дурак, хорошо, хоть нож при себе.

— Классно водишь, — сказал Андрей. — Где выучился?

Тон его был безмятежен, так, простое любопытство, не больше, а похвала звучала вполне искренне. Тим медленно выпрямился, оглядел Андрея.

— Выучили, — поправил он, переходя на английский. — Раб не выбирает.

— Знаю, — серьёзно кивнул Андрей. — Я тоже себе не выбирал.

— За что сел? — отк5рыто спросил Тим.

Губы Андрея дрогнули в злой улыбке.

— Посадили за что? А за отца. Он в Сопротивлении… был.

Тим почувствовал, как холодная волна поползла к сердцу. Вот оно, то, чего он и боялся.

— Мать с сестрёнками на допросах… погибли. А я, — и снова злая улыбка, — как видишь.

— Вижу, — глухо, через силу ответил Тим. — Ты… знаешь?

— Кто ты такой есть? Сообразил, не дурак. Зря ты к Эркину полез. Я бы не чухнулся, кабы не ты.

Тим досадливо поморщился. Он уже и сам думал об этом. Что поторопился, зря всполошил их.

— Ладно. Что было, то было, — с неожиданным для Тима миролюбием сказал Андрей. — А вот дальше что будет?

— Я про… твоего брата молчу, — твёрдо ответил Тим и усмехнулся. — И про мальца тоже. И про тебя.

— Ну, и мы молчим, — кивнул Андрей. — Ну что?

— Все своего хлебнули, и мало никому не было.

Они вздрогнули и обернулись. Занятые разговором, оба не заметили, когда подошё1л и вс тал рядом Эркин.

— Ты… — растерянно спросил Андрей. — Ты когда подошёл?

— А что? Это важно? — Эркин оглядел их блестящими глазами. — Ну, Тим, решай.

Тим насмешливо скривил губы.

— А не много меня на вас двоих будет?

— Не задирайся, — остановил его Эркин и требовательно спросил: — Есть вам что делить?

Андрей пожал плечами.

— Я его не помню. Из-под нар смотрел. А они все были… как отштампованы.

Эркин перевёл взгляд на Тима.

— А ты?

— Я их не рассматривал, — буркнул Тим.

Андрей насмешливо сощурил глаза, но промолчал.

— Тогда всё, — по-прежнему требовательно сказал Эркин. — И хватит, — и по-русски: — Что было, то быльём поросло, так?

— Так, — решительно кивнул Тим.

— Пусть будет так, — помедлив, сказал Андрей.

— Ну, — Эркин протянул руку и, когда Андрей и Тим положили на его ладонь свои, ловко переплёл их пальцы между собой и со своими и через секунду распустил рукопожатие. — Всё. Андрей, ты здесь? Я к костру.

— Не бойсь, — ухмыльнулся Андрей. — Не потеряюсь.

— Я пригляжу, — серьёзно пообещал Эркин, уходя к костру.

Они остались вдвоём. И после недолгого молчания Андрей повторил фразу, с которой начинал разговор.

— А водишь ты классно, — и предложил: — Помочь?

Тим медленно кивнул и ответил по-русски:

— А ты что-то умеешь?

Сидя у костра, Эркин изредка посматривал в сторону автобуса. Вроде, там всё было мирно. Он взял свежесрезанный гибкий прут, повертел.

— Зачем так, кутойс?

— Чтобы остался живым, — ответил на шауни Громовой Камень, нанизывая на свой прут кусочки мяса и продолжил по-русски: — И ставь наклонно, чтобы на них не огонь, а жар шёл, понимаешь?

— Да, кутойс, — ответил на шауни Эркин.

Артём удивлённо посмотрел на него и, когда Громовой Камень встал поправить огонь с другой стороны, присел рядом на корточки и спросил камерным шёпотом по-английски:

— Ты что, по-индейски знаешь? А говорил, что питомничный.

— Учусь, — так же тихо ответил Эркин.

Артём задумчиво кивнул, глядя на его работу и перешёл на русский.

— Так ты хочешь стать индейцем или русским?

Эркин вскинул на него глаза и ответил вопросом:

— А ты?

— Я русский, — с невольным вызовом ответил Артём. — Православный, вот!

— Угу, — Эркин кивнул и вернулся к работе. — Ну и будь им.

— А ты?

— А я, — Эркин озорно улыбнулся. — я уж останусь нехристем, — и громко: — Давай за сушняком, малец.

— Больше не надо, — остановил его Громовой Камень. — Да, правильно, вот здесь его ставь. Всё.

— Всё? — переспросил подошедший к ним Андрей. — Это что ж, по пруту на каждого?

— Не плачь, я поделюсь, — ответил Эркин.

Грохнул дружный хохот.

— Ну, братик, ну… — Андрей покрутил головой. — Ладно, пойду накрывать помогу.

— Там и без тебя тесно, — рассмеялся Эркин.

Весёлая толкотня и суета захватили Джинни. Она давно скинула и куда-то забросила свою курточку, оставшись в ковбойке с закатанными выше локтей рукавами. Её кексики так всем понравились. Конечно, основную работу сделала мама, она только помогала, но всё равно, очень приятно.

— Потом напишешь мне рецепт, хорошо? — улыбнулась Калерия Витальевна.

— Да! — засмеялась Джинни. — Да, конечно.

Засмеялась от удовольствия, от того, что всё так хорошо, что в небе стоят ярко-белые, круглые, как из взбитых сливок, облака, что поют птицы, а от костра тянет запахом поджаривающегося мяса, а от самоваров приятным дымом. Она подошла к костру. Как странно: костёр без дыма. Джинни повторила это вслух.

— Огонь есть, а дыма нет?

Громовой Камень встал, ещё раз оглядел своё хозяйство.

— А нам и нужен только огонь, — ответил он по-русски. — Невысокий, но жаркий. Это же не сигнальный костёр.

Два последних слова он произнёс на шауни, и Андрей сразу переспросил:

— Что, кутойс?

— Сигнальный костёр, — перевёл тот сам себя на русский. — Сигналят дымом и тогда костёр делают по=другому.

Эркин беззвучно шевельнул губами, повторяя новое слово.

— Пахнет как вкусно, — подошла к костру Полина Степановна, единственная из женщин не в брюках, а в длинной сборчатой юбке. — Ты его никак вымочил, Гриша?

Громовой Камень улыбнулся.

— Немного. Всех трав я не достал, так…

— А не пережарятся?

— Сырое мясо тяжёлое, сгибает прут, а гот овое легче, прут сам уберёт его от огня, — объяснил Громовой Камень. — Когда удачная охота, целых оленей так жарят.

— Это ж какие прутья нужны? — удивился белобрысый Никита из «Б».

Громовой Камень рассмеялся.

— Деревья молодые перевязывают сверху и на них подвешивают. Дерево само всё сделает.

— И живым останется, — кивнула Полина Степановна, откровенно любуясь Громовым Камнем.

Смотрела на него во все глаза и Джинни. Она впервые видела… настоящего индейца. В учительской и тогда, на вечеринке он был как все, ну, почти как все, а здесь…

И под этими взглядами Громовой Камень убедился, что поступил правильно, поехав в племенном. Здесь это уместно и даже…

— К столу, давайте, к столу!

— О, это дело!

— Эркин, — Андрей дёрнул брата за рубашку. — Айда к реке.

— Айда, — тряхнул головой Эркин.

Они сбежали к реке, вымыли руки и умылись холодной обжигающе чистой водой. Некоторые, в том числе Тим и Громовой Камень, последовали за ними.

— Кутойс…

— Да, — Громовой камень повернулся к Эркину.

— Этот узор, — Эркин, не касаясь, полосу тесьмы, нашитой поперёк кожаной рубашки. — Он что-то означает?

— Да, — кивнул Громовой камень и улыбнулся. — Потом расскажу. Уг?

— Уг, — ответно улыбнулся Эркин.

Он пропустил Громового Камня вперёд и пошёл следом, чтобы если что, подхватить и поддержать, но Громовой Камень шёл неуклюже, подволакивая ногу, но уверенно.

У скатертей рассаживались с шумным весельем. И так получилось, что расселись по классам. Эркин и Андрей сели рядом, и почти сразу рядом с Эркином остановился и нерешительно затоптался Артём. Он уже жалел, что сорвался. Ссориться с Эркином ему совсем не хотелось. Ведь как ни крути, а другой защиты у него нет и не будет.

— Садись, малец, — кивнул Эркин.

И Артём перевёл дыхание: кажется, обошлось.

Неизбежная, знакомая по беженским новосельям процедура разлива.

— Эркин, — Андрей показывает ему бутылку. — Водку будешь?

— Давай, — кивнул Эркин, подставляя стакан.

Артёму, не спрашивая, налили вина. Протестовать тот не посмел, да и не любил он водку, вино хоть сладкое.

Тим сам налил себе минералки.

— Я за рулём, — сказал он соседям.

Ему дружно посочувствовали. Машина — не лошадь, сама не довезёт, её вести надо. А на милицию нарваться, так прощай права — это все знали.

Мирон Трофимович оглядел застолье и поднял свой стакан с коньяком. Все почтительно затихли.

— За вас, — он широким жестом обвёл застолье, как бы чокаясь с каждым. — За ваше упорство и терпение, за вашу победу над собой.

— Спасибо, — нестройно, но очень искренне ответили ему.

Все выпили и дружно накинулись на еду. Эркин как обычно ограничился одним глотком, но Андрей выпил до дна.

— Не захмелеешь? — тихо спросил Эркин.

— Меня редко берёт, — отмахнулся Андрей, впиваясь зубами в бутерброд с толстым куском сала.

— Ну, как знаешь.

Эркин на секунду задумался: какой огурец — свежий или солёный — предпочтительнее, и взял оба.

Колбаса, рыба, огурцы, грибы, капуста, картофельные пирожки с грибами…

— Это загорыши, — объяснила Полина Степановна. — У нас их спокон веку стряпают.

— Вкуснота! — причмокнул Андрей.

С ним дружно и громко согласились. Решив, что первую достаточно плотно закусили, Андрей снова взялся за бутылку. Глядя куда-то в сторону и безмятежно жуя, Эркин ткнул его локтем под руку, и наполнить стакан доверху Андрею не удалось. Он удивлённо посмотрел на Эркина и кивнул.

— Понял.

— Строго ты брата держишь, — хмыкнул сидевшия напротив Трофимов.

— На то он и старший, — ответил Андрей, передавая ему бутылку с остатком водки.

Оглядев застолье и убедившись, что у всех налито, Андрей легко встал.

— А теперь главный тост, — звонко, перекрыв гомон и заставив всех смотреть на себя, начал он. — За учителей.

Продолжить он не смог: таким дружным одобрительным рёвом его поддержали. Все повскакали с мест, тянулись через скатерти, чтобы чокнуться. Андрей махнул рукой и присоединился к остальным.

После толкотни и суеты с чоканьем, все выпили и закусили. Эркин с удовольствием отметил про себя, что Женины пирожки с луком и яйцами всем понравились. Хотя и всё остальное тоже очень вкусно.

Дав всем немного отдохнуть после второй, Громовой Камень встал.

— Мясо готово, — и озорно улыбнулся. — Пошли к костру.

— Кутойс, — сразу откликнулся Андрей, — стаканы с собой?

— С собой, — рассмеялся Громовой Камень.

Подойдя к костру, увидели, что прутья почти выпрямились, а костёр уже подёрнулся серым пеплом, лишь чуть-чуть подсвеченным изнутри красным. Громовой Камень, готовя мясо, нарезал его маленькими кусками: ведь и ножи не у всех будут, а «по-индейски» есть тоже надо уметь, — и теперь опасался, что мясо пересохло. Но всем понравилось. Да и что могло не понравиться в лесу, среди запахов травы и листьев.

— Гриша, — Джинни смущённо тронула Громового Камня за рукав. — А почему тебя называют… кутойс? — с запинкой выговорила она.

— Кутойс — это учитель, — ответил Громовой Камень. — Вон те трое…

— Морозы и Чернов?

— Да. Они ходят ко мне на занятия.

Джинни кивнула.

— Они и у меня отлично учатся.

К их беседе не прислушивались, но незамеченной она не осталась.

— Смотри-ка, училка индея охмуряет.

— А тебе-то что?

— Сам виды имеешь?

— Куда нам. С суконным-то рылом да в калашный ряд.

— Тогда помалкивай.

Мясо всем понравилось. Учительницы наперебой расспрашивали Громового Камня, в чём и как замачивал и нельзя ли так на сковородке или костёр обязателен.

Опустошённые прутья аккуратно сложили, чтобы потом — если захочется — развести снова костёр уже просто так посидеть, и не спеша вернулись к скатертям. Последовал неизбежный, как давно убедился Эркин, тост за победу и воевавших, вернувшихся и не вернувшихся. На этом тосте Эркин допил свой стакан и, уже зная обычаи, поставил его перед собой вверх дном в знак, чтоб ему не наливали. Артём, пивший, как и он, глотками, тоже перевернул свой стакан.

— Вы чего это? — удивился Никонов.

Его круглое чёрное лицо мокро блестело от пота.

— Нам хватит, — спокойно ответил Эркин.

Да и остальные уже отваливалась от еды, сыто отдуваясь.

— Отдохнуть надо.

— Да уж, пройтись, растрястись.

— А то чай с пирогами не влезет.

— У меня-то?!

— Ну, ты бездонный, все знают.

— Эй, мужики, гармошки где?

— Споём, братцы.

— Моя в чехле была, куда положили?

Эркину все песни уже знакомы: не первый день он в Загорье, и застолье у него не первое. Пел с удовольствием, но не пытаясь взять песню на себя.

А как попели, так отчего ж не поплясать, надо же размяться. И начался тот весёлый разброд, когда каждый веселит себя сам и никто никому не мешает.

Поглазев на пляшущих, Эркин почувствовал, что и самому было бы совсем не плохо, скажем, потянуться. А вон и дерево подходящее. Эркин подошёл к к широкому развесистому дереву, выглядел подходящий сук, сбросил на траву рубашку и, подрыгнув, обхватил ладонями шершавую кору, подтянулся. И ещё раз…

— Здоровско! — Артём, как всегда, рядом. — А двоих выдержит?

— А хоть и больше, — засмеялся в ответ Эркин.

— Думаешь? — Тим, тоже без рубашки, с необидной лёгкостью отодвинул Артёма и ухватился за сук рядом с Эркином. — А ну-ка…

— Спорим! — услышал Эркин голос Андрея и усмехнулся.

— Ну, началось. Давай?

— В синхрон, — кивнул Тим. — Ну, одновременно.

— Понял, — ответил Эркин, ухватываясь поудобнее. — И раз!

— И два! — откликнулись из быстро собравшейся у дуба толпы.

Считали хором, заключали пари. Спорили на сигареты, щелбаны, деньги. Учителя с удивлением и даже некоторым испугом смотрели на это неистовство. Особенно азартно спорили цветные из «В». Громовой Камень знал, что Эркин работает грузчиком, так что слабаком быть не может, но никак не ожидал увидеть такое. Да, Тим не слабее, но у Эркина… Совсем другое. Джинни, совсем забыв, что она — учительница, а это — её ученики, с неменьшим, чем у них, азартом заключала пари. И никто не замечал, что все споры и пари заключались на английском.

— Пятьдесят семь… пятьдесят восемь… пятьдесят девять…

Сохраняя невозмутимое выражение лиц, Эркин и Тим как заведённые качались над землёй.

Уже расплачивались первые проигравшие, кто ставил на первый, второй, третий десятки… Громовой Камень уже хмурился, не понимая и желая принимать этот азарт, встретился глазами с Мироном Трофимовичем и решил вмешаться: всё же оба его ученики. А поглядев на исступлённо застывшие лица Эркина и Тима, понял: вмешиваться надо немедленно.

— Девяносто семь… девяносто восемь…

— Стоп! — резко, как выстрел, прозвучала ком анда.

Тим и Эркин послушно замерли, но пальцев не разжали. Все оглянулись на Громового Камня. И он с властной интонацией командира сказал:

— Ничья! — и уже мягче, с улыбкой: — Оба победили.

— Ну… до ста, кутойс, — в наступившей тишине попросил Андрей.

— До ста, — после секундной паузы согласился Громовой Камень.

— Девяносто девять… — возобновился счёт. — Сто!

Тим и Эркин одновременно разжали пальцы и спрыгнули. Звонкий голос Андрея подвёл итог:

— Ладно, ничья так ничья.

Эркин и Тима восхищённо шлёпали по плечам и спинам: ну, мужики, ну, сильны…

Приняв поздравления, Эркин спустился к речке охладить в воде намятые корой ладони. Плеснул себе в лицо и на плечи прохладной воды. Рядом так же умывался Тим.

— Не пей, сердце сорвёшь.

Эркин услышал камерный шёпот и ответил так же тихо по-английски.

— Знаю.

Они выпрямились, глядя друг на друга. И оба подумали: связал нас чёрт одной верёвочкой. И оба поняли несказанное.

Когда они поднялись наверх, там опять играла гармошка и плясали уже с припевками. Эркин подобрал под дубом свою рубашку, накинул на плечи, но надевать в рукава и тем более застёгивать не стал. Жарко. Он нашёл свой стакан, взял его и отправился на вдоль скатертей, отыскивая что-нибудь не спиртное. И опять столкнулся с Тимом, занятым такими же поисками.

— Минералку будешь?

— Плесни, — подставил свой стакан Эркин. — А ты ничего, в форме.

— Ты, смотрю, тоже. Где тренируешься?

— Нигде, — удивился Эркин. — сам дома тянусь понемногу, — и усмехнулся. — Ну, и на работе. А ты что, специально куда ходишь?

Тим нехотя кивнул.

— Да, хожу иногда.

Эркин понимающе кивнул и расспрашивать не стал. Не хочет говорить — так и не надо. Тим облегчённо перевёл дыхание. Никто его не обязывал молчать, но он сам решил, что знать о его походах в милицейские тир и спортзал никому лишнему не надо.

Эркин пил маленькими глотками приятно солоноватую пузырящуюся воду. Ни усталым, ни пьяным он себя не чувствовал. Допив воду, поставил свой стакан на место опять вверх дном, чтоб никто ему ничего туда не плеснул, и пошёл к пляшущим. Как бы Андрей не зарвался, а то выдаст ещё при учителях как тогда в коридоре…

Думал просто постоять посмотреть, а не вытерпел, вошёл в круг. Вон как малец выкаблучивается, а он чем хуже? И учителя все тоже…

Громовой Камень с улыбкой смотрел на пляшущих. Эх, кабы не нога… Голова как-то последнее время не мучает и даже не беспокоит, ни головокружений, ни обмороков, а вот нога… ну, до чего ж старший Мороз ловок. Эркин, да, настоящий. Самое красивое, самое гордое племя. Не бежали, не покорились, все полегли на родной земле. Только в легенде и остались. И этот мальчишка, да, Савельцев, Артём Савельцев, и тоже ведь метис, или на четверть, но нашей он крови, жалко, что на занятия не ходит, но до чего ж хорош…

Не выдержал, вошёл в круг и Тим. Да и чего отказываться, когда все. Ну, и будь как все. Не ломай компанию — не привлекай внимания. И усмехнулся получившейся рифме.

Полина Степановна, обмахиваясь платком, вышла из круга.

— Никак переплясали тебя, Поля? — улыбнулся ей Аристарх Владимирович.

— Да и ты на кругу не сильнее всех, — ответила она задиристым «девчоночьим» голосом, рассмеявшись, кивнула подбежавшей к ним Джинни. — Иди пляши, девонька, теперь твоё время.

Джинни вернулась к пляшущим, но в круг входить не стала. Посмотрев немного, она незаметно отошла и углубилась в лес.

Здесь было сразу и прохладно от густой тени, и душно от запахов. Настоящий русский лес, о котором она столько читала ещё в колледже. Джинни шла, рассеянно трогая, гладя стволы, за её спиной глухо шумело, всё более удаляясь и затихая, веселье. Поваленные ветром стволы с осыпающейся трухлявой корой, внезапно возникающие перед лицом толстые и одновременно гибкие ветви в густой плотной листве. Она отводила их, с удовольствием слушая свист, с которым рассекала воздух возвращавшаяся на своё место ветка, перелезала через стволы, совершенно не думая, куда и зачем идёт. Ей ещё никогда не было так весело и так хорошо. И выпила она совсем немного, гораздо меньше, чем на той вечеринке в колледже, когда она была действительно пьяной. Лес всё гуще, человеческих голосов уже не слышно, а ей весело и не страшно. Да, она в любой момент повернётся и пойдёт обратно, а зверей диких тут нет, а если и есть, то днём они не опасны.

Впереди громоздился целый заслон из упавших деревьев. Джинни попробовала его обойти и… и оказалась сырой и тёмной ямы, даже не успев понять, как это получилось. И сильно ударившись головой о корень вывороченного дерева. И испугаться она не успела, потеряв сознание…

Отдуваясь, Андрей вышел из круга, шлёпнув по плечу Артёма.

— Здоровско пляшешь, малец.

— Ага, — выдохнул Артём.

Что Эркин — и чего до сих пор имя не поменял, за индейство своё цепляется? — называет этого беляка своим братом, Артём знал и потому не опасался.

— Андрюха, выпьем, — окликнул Трофимов.

— Не всё сразу, — улыбнулся Андрей.

Поискал взглядом Эркина — пляшет ещё. Ну, и пусть. А пить сейчас — это сердце сорвать. Огурец, что ли, схрумкать? Ага, а вон и помидоры лежат, скучают. Он взял огурец и помидор и, понемногу откусывая то от одного, то от другого, вернулся к пляшущим.

Но гармонисту тоже захотелось отдохнуть, да и плясуны, наконец, уморились.

Эркин вытер рукавом лоб, отобрал у Андрея остаток огурца и засунул его в рот.

— Смотри, лопнешь.

— До чего братик у меня заботливый! — восхитился Андрей, торопливо доедая помидор.

Кто пошёл ещё поесть, кто спустился к воде умыться…

— Ну, чего там? С самоварами?

— Пыхтят.

— Заваривать?

— Успеешь. Выпивка ещё есть?

— Н-ну!

— Не все, как ты, без оглядки хлещут.

— Запас иметь — великое дело.