Медицина средних веков и эпохи Возрождения

Зудгоф К

Развитие медицины во второй половине средних веков

 

 

Салернская школа

Салерно, расположенное у Пестийского залива, защищено с севера и востока высокими горными цепями; благодаря такому выгодному местоположению, оно уже в раннюю императорскую эпоху служило местом для отдыха, а, может быть, и своего рода климатическим курортом, о чем упоминается у Горация в 15-м послании его к Вале. Нет, однако, никаких сколько-нибудь серьезных исторических данных, которые говорили бы за то, что там уже в античную эпоху существовала высшая или даже медицинская школа.

Из рассказа Ричера, относящегося к последней четверти 10-го века, следует, что уже в 9-м веке в Салерно существовала врачебная корпорация, пользовавшаяся известным авторитетом и заботившаяся об обучении врачебному искусству. Можно думать, что эта корпорация существовала уже в течение всего 9-го века, хотя монашеская медицина и смотрела на нее косо.

В Салерно, несомненно, были налицо основные условия для развития медицинской науки и искусства. Прежде всего, как уже говорилось, роскошное местоположение города на берегу обширного морского залива; высокие горные цепи защищают его от северного и восточного ветров, в горах много зеленеющих лесных долин, по которым текут свежие родниковые ручьи; над всем — южное небо; в гавани — оживленное движение, которому много способствовал и старинный обычай ездить сюда на богомолье. Многочисленные больные приезжали морем или спускались с гор к местам, где можно было ожидать исцеления. Между духовенством и врачебной корпорацией существовали хорошие отношения; круг обязанностей тех и других был строго определен, и это являлось моментом, служившим на пользу обоим. Развивающаяся школа имела светский характер, но антиклерикальной она от этого не сделалась. Светские и духовные работали мирно рядом; нужно, однако, думать, что большая часть врачей были женаты; для гинекологической и (32/33) детской практики это являлось бросающимся в глаза преимуществом. Кое-какие внешние черты в «Civitas Hippocratica», как скоро стали называть Салерно, напоминают Кос; условия процветания в обоих случаях были во многих отношениях сходны.

О первых педагогических шагах Салернской медицинской школы ничего определенного мы не знаем; можно только допустить, что в первое время она довольствовалась латинизированным античным материалом, имевшимся тогда в южной Италии и в остальной Западной Европе. Но, сверх того, Салерно — и в отношении времени и в отношении пространства — было близко к тем стремлениям усвоить позднейшее греческое медицинское знание, которые проявились в 6–8 веках в тех областях юга Аппенинского полуострова, где говорили на двух языках. Где именно обнаружились эти стремления, мы в точности не знаем. Речь может идти и о Сицилии, и о Беневенте, и о Салерно, или, в особенности, об южнее расположенных областях полуострова. Можно говорить также об области Отранто и Торенто. В Отранто, например, жил и работал Саббатай бен Абраам, который получил прозвище donnolo («господинчик»), в 9-м или 10-м веке он составил сборник противоядий, написанный на еврейском языке.

Мы не знаем в точности, принимал ли Салерно участие в работе по переводу греческих авторов; во всяком случае там немного понимали по-гречески, так как этого требовала торговля с Востоком, а эта торговая деятельность в Салерно никогда не была особенно мала; с концом же 11-го века, когда начались крестовые походы (с 1096 г.), она значительно увеличилась. В это же время имел место и расцвет литературной деятельности в Салерно, начинающийся с опубликования сочинений Константина Африканского. Это совпадение расцвета медицинской школы в Салерно с временем крестовых походов не может иметь характера чистой случайности, и корни этого литературного богатства не только в крестовых походах, но и в других моментах. Если даже в раннюю эпоху 9, 10 и 11 в.в. Салерно и не принимало непосредственного участия в работе по усвоению греческой медицинской литературы путем ее перевода, то, во всяком случае, оно имело полную возможность воспользоваться плодами этой работы. Кажется, однако, что в эти ранние годы Салернская школа видела свою главную задачу в другом, именно в том, чтобы сохранять, культивировать и передавать далее в патриархальной форме ученикам и товарищам по корпорации все то, что оставалось живым во врачебном искусстве от дней старого Рима и Великой Греции и что передавалось путем семейной и корпоративной (33/34) традиции. В Салерно чувствовали себя наследниками античного врачебного искусства, античного умения и гордились почетными именем «Civitas Hippocratica»; для нас это название тотчас вызывает представление об академии Гиппократа «Academia Hippocratica» в Гондешапуре; тогда, однако, этой ассоциации не возникало, хотя Кассиодор свои идеи об университете привез из Сирии, и, руководясь ими, стремился в своем «Vivarium» снова соединить западную науку с восточной.

Ясно, что при преподавании нельзя было обойтись без начал диагностики, прогностики, физиологии и патологии, а также фармакологии и терапии; нужны были, следовательно, учебники. Об этом должна была позаботиться литературная традиция, которая дала переводную литературу. О возникновении одного необходимого очень хорошего пособия для ежедневных практических потребностей школы говорит нам одно смутное известие словами легенды о семи ученых; «tune temporis fecerunt et composuerunt librum, gui vocatur Antrorarium»; дело идет об антидотарии, т.е. о сборнике употребительных формул ходовых лекарственных средств, о книге, в которой содержались испробованные назначения школы, составлявшие весь лекарственный арсенал Салерно. Трудно предполагать, чтобы в нем было много собственного; нужны были еще столетия, чтобы это свое явилось. Ценностью пока же было то, что было унаследовано от предков; нужно было только усвоить его, сделать его своим. Процесс усвоения является наиболее важным; воля школы ясно высказывается в этом смысле. Небольшие собрания рецептов и отдельные указания просеивают и соединяют вместе и радуются успехам, достигнутым отдельными рецептами на приеме или у постели больного, — успехам, число которых ежедневный опыт быстро увеличивает. Совместное обсуждение увеличивает веру школы в свое искусство.

Рис. 8. Изображение Галена в инициале сочинения неизвестного автора «De pulsibus et urinis», бывшего еще в употреблении в раннем Салерно; из Бреславльского кодекса (около 1160 г.). (34/35)

В «Антидотарии Николая» перед нами более поздняя редакция этого «Антрорария», целиком или только частями заимствованного из древности. В рукописном списке, восходящем к 1100 г., он содержит не более 50-60 рецептных формул; позже их число дошло до 140-150; наряду с лекарственными формулами мы находим в книге указания и о способе действия лекарств и о способе их применения, с комментариями; этот отдел постоянно расширяется и дополняется предписаниями, в особенной обработке и сопоставлениях; во всяком случае ничего нового или оригинального в своем первом «Антидотарии» Салерно не создал. Подобные сборники употребительных рецептов были составлены во многих местах, где занимались врачебным искусством, т.е. прежде всего в некоторых монастырях; за время с 6-го до 10-го века нам известно уже более полудюжины таких сборников рецептов, причем все они античного происхождения, часто составные их части одни и те же, но распределение материала в каждом сборнике различное. Основной «Антидотарий» Салернской школы в течение продолжительного времени удовлетворял, очевидно, ежедневным потребностям врачебной практики до тех пор, пока в эпоху после Константина он не был переработан и окрещен именем Николая, — «ego Nicolaus rogatus а quibusdam» гласят вступительные слова в средневековом стиле, — быть может, напоминая о рецептной книге эмпирика Гераклеида из Тарента, которую автор назвал именем своего предшественника «Николая»; так, по крайней мере, рассказывает Целий в своей книге об острых болезнях.

Рис. 9. Начальная страница (стр. 113) Бреславльского Codex Salernitanus (Городская библиотека Ms. 1302), Liber de febribus magistris Ferraril.

В качестве руководства для распознавания болезней и определения плана лечения, в Салерно, как и всюду в ранние средние века, наряду с рецептарием, был в употреблении также пассионарий, причем, по-видимому, в качестве такового пользовались вышеупомянутым «Passionarius Galeni». В этом обстоятельстве позже увидели основание для утверждения того, что автором этого пассионария был один южно-итальянский лангобард. Об этом Гарриопонте или Варимпоте, которого привыкли считать автором, литературная деятельность которого относится к раннему Салерно, я уже высказался выше. По форме и содержанию пассионарий относится к 8-му веку, тогда как, по сообщению Петра Дамиана в его письмах, около 1050 г., т.е. к концу раннего Салерно, жил некто «Гуаримпотус Сенеке», ученый и врач, бывший современником Константина и принадлежавший, по-видимому, к духовному сословию (apprime literis eruditus ас medicus). Что он занимался литературной обработкой пассионария псевдо-Галена, это все-таки (35/36) очень правдоподобно, так как об этом свидетельствуют многочисленные надписи на рукописях; такова, например, запись, которая имеется в колледже Петра (Peterhouse-College) в Кембридже: «Iste liber ex diversis auctoribus scil. Paulo et Alexandra ceterisque a domno Warimpoto compositus», хотя авторы, послужившие источником для этих и других сведений, не одни и те же. Как мало следующий век, являвшийся веком расцвета Салернской школы, в полном смысле этого слова, ценил участие ученого лангобарда в замечательном руководстве медицинской практики, может считаться совершенно точно установленным, так как врач Архиматтей, переработавший Кофо и Иоганна Платеария в своем «Modus medendi», о Гваримпоте не упоминает, хотя цитирует «Galienum in Passionario» и других авторов Салернской школы в пору ее (36/37) расцвета; равным образом, неизвестный автор учения о лихорадке, которым открывается большое согласие (concordie) Бреславльского кодекса Салернских авторов и которое было составлено около 1150 г., говорит просто о «Пассионарии», как называлась эта книга уже около 4 веков. Впрочем, еще в начале 14-го века Джон из Гаддесдер говорит о книге, как о «Galienus in Passionario», а в Дрезденском латинском Галене, относящемся к середине 15-го века, «Passionarius Galeni» признается произведением великого Галена.

Кроме Варимпота, среди врачей ранней Салернской школы можно назвать еще целый ряд лиц, по-видимому лангобардов по происхождению; таковы Рагенифрид, Гримоальд и др.; в качестве писателей они — с полным основанием — имени себе не составили.

К старой литературе раннего переходного времени от древности к средневековью нужно отнести также «Practica Petrocelli, Petroncelli, Petricelli, или Petronii»; уже самое обилие имен призывает к осторожности, но, что это сочинение возникло в эпоху до Константина, следует из того, что оно уже очень рано было переведено на ранее среднеанглийское наречие. По-видимому, дело обстоит здесь таким образом, что старое произведение, редакция которого относится к переходному времени, было приписано какому-либо действительно существовавшему салернцу середины или конца 11-го века; случилось, одним словом, то же, что было с Варимпотом. В этом случае дело, однако, осложняется еще тем, что предполагаемый автор «Practicae Petrocelli» во второй половине 11-го века (после Константина или при жизни его), на самом деле выступил на литературное поприще и, по примеру более ранних авторов Салерно в эпоху расцвета, составил «Curae»; они, в различных местах и в неполном виде, наряду с Феррарием, Бартоломеем и Платеарием, сохранились в Бреславльском Салернском кодексе, относящемся к середине 12-го века: причем здесь им дается имя Петрония. Полностью, под названием «Curae Petroncelli», они содержатся в одной Амброзианской рукописи в Милане; эта рукопись еще ждет основательного исследования и опубликования. «Practica Petrocelli» в Парижской Национальной библиотеке представляет собой псевдонимное сочинение, но во всяком случае в ней мы имеем очень ценное произведение ранней средневековой медицинской литературы; с Салерно и его школой оно не стоит ни в каких отношениях, кроме того, что им пользовались, как в Салерно, в ранний период его истории, так и в других местах. (37/38)

«Варимпотом» и «Петронцеллем» не ограничиваются ранние литературные произведения древнего мира; наряду с ними существовали еще в большинстве случаев небольшие вещи, каковы, например, учение о четырех соках, о комплексиях и т.п. Были в употреблении в Салерно также небольшие по объему работы о болезнях четырех областей тела (соответственно псевдогиппократическим посланиям) и об учении о кровопусканиях; было, кроме того, сочинение о лихорадке, принадлежащее, по-видимому, пневматической школе и приписываемое Магносу, ученику Атеная из Атталеи. «Liber de agnoscendis febribus ex urinis», носящий имя Александра, быть может, Траллейского, входит (на латинском языке) в самый знаменитый кодекс литературы Салернской школы, в неоднократно уже упоминавшийся манускрипт Бреславльской «Magdalenen-Gymnasium»; базируясь на нем, открывший его Хеншель и его последователи сумели заново построить всю литературу как раннего Салерно, так и Салерно в эпоху расцвета, — литературу, которую нам предстоит еще изучить. Этот кодекс написан в Салерно в 1160—1170 г.г.; все вышеназванные небольшие сочинения мы знаем из него; он же дал нам возможность судить о том, что ими пользовались в Салерно. Варимпот, Петронцеллий и также так называемый Antidotarium Nicolai в кодекс не вошли, хотя составителям его они были безусловно известны.

Современником Константина, о котором сейчас будет речь, наконец, некий был Альфан. Сначала он работал в качестве врача в Салерно, а затем вместе с Дезидерием переселился в Монте-Кассино, где поступил в монахи; потом под именем Альфана 1-го (1058—1085) он сделался архиепископом Салернским. Во всяком случае он был ученым человеком, владевшим несколькими языками. Ему принадлежит перевод с греческого на латинский язык известного труда епископа Немезия «О природе человека» (380 год); труд этот издан Альфаном под заглавием «Premnon physicon». Альфан не вышел таким образом из круга своей церковной деятельности и служит оправданием совершенно необоснованного предложения о том, что Салерно и в ранний период своей истории принимал участие в переводе греческой медицинской литературы на латинский, так как Альфан, переводя Немезия, жил в Салерно. Нужно, однако, иметь в виду, что это произошло во второй половине 11-го века, т.е. тогда, когда в Италию прибыл (38/39) врач, который сумел влить в узкое литературное русло Салерно широкую струю греческой и арабской медицины; этим была создана новая эпоха для небольшого городка у Пестийского залива, а с тем вместе и для всего Запада. Таким врачом был Константин Африканский.

Константин родился около 1020 г.в Карфагене. Жажда знания привела его в Египет и Сирию, но вряд ли можно допустить, что он глубоко проник в культурные страны ислама, так как об Авиценне (сконч. 1037) он ничего, по-видимому, не знает. Сведения об его путешествиях по Востоку вне всякого сомнения преувеличены; в частности сомнительно, был ли он в Константинополе. Во всяком случае он довольно хорошо был знаком с арабским, латинским и греческим языками в той степени, в какой это знание было необходимо для деловых сношений Карфагена, Сицилии и южной Италии с Востоком. Познакомившись с арабскими медицинскими сочинениями, главным образом 10-го века, Константин в 50-х годах 11-го века вернулся в Карфаген, но подходящей обстановки для своих стремлений он здесь не нашел. Благодаря необыкновенной глубине его познаний, ему пришлось в Карфагене терпеть преследования, что во всяком случае является красивым вымыслом. Приблизительно около 1060 г. Константин переселился в Италию, вероятно, из Сицилии, где сарацины вели свои последние битвы за власть, и где они ее потеряли. Но еще в течение двух столетий арабская культура в Сицилии и в соседней южной Италии сохранила значение важного фактора, благодаря влиянию могущественных, очень склонных к ней властителей среди норманнов и Гогенштауфенов. Константин сделался первым крупным истолкователем старой медицины ислама для Запада; он является первым известным по имени переводчиком с арабского на латинский, причем переводил он исключительно медицинские сочинения. Ранняя медицина ислама, за время господства сарацинов, продолжавшегося в общем 200 лет, не могла, конечно, остаться совершенно неизвестной как в Сицилии, так и вне ее, но в латинской переработке Константина она действовала подобно откровению; один документ в La Cava от 1103 г. называет его прямо «Constantinus Siculus», т.е. Константин из Сицилии.

Константин поступил на службу норманнского герцога Роберта Гюискарда, с 1075 г. устроившего свою резиденцию в Салерно. С Салернской медицинской школой его могли связывать известные отношения, но не доказано и по существу мало вероятно, чтобы его педагогическая деятельность протекала там. В 1076 г. (39/40) Константин переселился на Монтекассино, который в то время, благодаря известному аббату Дезидерию, был своего рода центром научной жизни. Здесь Константин провел последние годы своей жизни (сконч. 1087), потратив их на то, чтобы выполнить свою литературную задачу; она состояла в латинской переработке сочинений, издание которых сделало «Monachum Casinenseni», кассинского монаха, вторым Гиппократом (Orientis et occidentis magister novusque effulgens Hippocrates), как с явным преувеличением называют его касинские хроники. Но если это и не так, если Константин не был Гиппократом, то во всяком случае он стал учителем всего медицинского Запада. Самым важным трудом Константина была отчасти очень вольная латинская переработка «Libri regalis» Али ибн ал Аббаса в ее 10 теоретических и 10 практических книгах; этот труд Константин очень удачно назвал Pantegni (Παντεχνη), т.е. «искусство во всем его объеме». Об имени автора Константин умолчал, и 40 лет спустя после его смерти Стефан из Антиохии в своем дословном переводе той же книги с полным правом упрекает его в этом; заслуга Константина, познакомившего Запад с лучшим арабским руководством по общей медицине, этим все-таки не умаляется.

Эти Pantegni произвели сильное впечатление и пользовались широким распространением; наряду с ними большой популярностью пользовался также краткий учебник врачебного искусства для путешественников Ибн ал Джазара, носивший название «Viaticus»; переводчиком его также является Константин, причем этот небольшой учебник, по-видимому, переведен им до «Pantechne» и частью вошел в их практический отдел. Что касается других его переводов с арабского, то дело идет главным образом о сочинениях Исаака-Иудея по диэтетике, исследованию мочи и лихорадке. Кроме того, Константин подарил Западу целый ряд арабских переработок, а частью и греческих (?) текстов Гиппократа и Галена; в частности им изданы Афоризмы с комментариями к ним Галена, Прогностика, Правила жизни при острых болезнях Гиппократа. Малое врачебное искусство и Терапевтический метод Галена (Tegni и Megategni); все эти сочинения, за исключением последних, более значительных по объему, вместе с латинской переработкой (также Константина) работ Теофила- Филарета о моче и пульсе, в течение веков служили руководствами врачебного искусства, концентрировавшими в себе всю античную медицинскую мудрость, а также служили основой для комментаторской деятельности схоластических учителей высших школ в (40/41) средние века. Это собрание Константиновских переводов древнегреческих и византийских сочинений, под именем Врачебное искусство (Ars medicinae), в Париже было обязательным руководством для преподавания в 13-м и 14-м веках; позже под именем «Articella» еще в течение многих столетий, уже в печатном виде, оно удовлетворяло потребностям врачей в кратком классическом руководстве. Потом к нему присоединилось еще много ходких печатных сочинений: «Isagogae Johannitii in artem parvam Galieni» к ним прибавил еще сам Константин.

Влияние Константиновских переработок арабских, древнеклассических и отдельных византийских сочинений было очень велико; известный французский историк медицины Шарль Даремберг хотел дать внешнее выражение этому значению Константина, предложив соорудить ему памятник в Салерно или на мысе Монте-Кассино, причем в этом сооружении, по его мысли, должен был принять участие Конгресс ученых со всех концов Европы. Наиболее значительно было непосредственное влияние Константина на Салернскую школу. От Константина ведет начало также полное господство одностороннего галенизма в латинской медицине Запада.

Сочинения Константина, писавшиеся в 70 и 80 годах одиннадцатого века в монастыре на вершине Кассино и проникшие оттуда в Салерно, дали повод к совершенно необоснованной легенде о том, будто медицинская школа в Салерно была основана Бенедиктинским монастырем в Кассино. В Салерно уже существовала скромная врачебная школа, известная под своим именем, в то время, когда в монастыре св. Бенедикта, расположенном на горе Кассино более чем в 150 километрах к северу от Салерно, о медицине и других науках еще и не думали. Легенде об основании Салернской школы Кассинским монастырем можно придавать только одно значение: она обязана своим происхождением стремлению разукрасить по возможности воспоминание о том большом влиянии, какое имели труды Константина, написанные им на Монте-Кассино.

До Константина у Пестийского залива врачебным искусством занимались усердно, и методы лечения, переданные классической древностью, постоянно передавались далее ревностным ученикам; но к услугам школы были только немногочисленные латинские отрывочные сочинения, причем некоторые из них вылились в окончательную форму только во времена готов и лангобардов в южной Италии. Теперь со времени Константина ученый мир узнал нечто иное и новое, во много раз превосходившее по полноте учения (41/42) и ясному методическому изложению весь тот учебный материал, которым до сих пор пользовались; этим новым была греческая мудрость, приведенная в систему и упорядоченная выдающимися учеными ислама, изложенная языком, понятным для всех. Ученые стали ревностно черпать из вновь открывшегося источника, и легкая латынь Константина развязала языки и опытным Салернским учителям. Содержание сочинений Константина ежедневно излагалось перед толпой жадных к знанию учеников и повело к возникновению молодого Салернского школьного стиля. Через немного десятилетий в Салерно возникла обширная собственная литература, имевшая преимущественно практический характер; эта литература вначале тесно примыкала к творениям Константина и лишь немного выходила за пределы того круга, который он очертил, причем ее отличительной чертой было то, что она тесно спаивала новое с благоговейно сохраненным старым; в этой литературе, в часто далеких друг от друга вариантах, легко можно заметить происхождение ее из лекций и записей слушателей.

Среди учеников Константина, бывших также и авторами сочинений, первым и быть может единственным, получившим образование непосредственно у Константина, является Иоанн Медик; в Бреславльском Салернском кодексе, столь скупом в отношении имен, он фигурирует под именем Иоанна Аффляция в качестве автора сочинения о моче, практического руководства и сочинения о лихорадке. После смерти Константина, Иоанн был распорядителем его литературного наследства; нет ничего удивительного поэтому, что как сочинение его о моче, так и его «Лечебник» (Curae) и все содержание того, что носит его имя, совпадают в подробностях в сборном руководстве Салернской терапии с сочинением, которое под именем «Золотой книги» фигурирует в Базельском издании трудов Константина. Во всяком случае к концу 11-го века учение Аффляция в общем мало отличалось от изложения его учителя.

В цветущую пору Салернской школы особенной славой пользовались в качестве практических врачей магистр Иоанн Платеарий, магистр Бартоломей, магистр Кофо и магистр Феррарий. Краткое практическое руководство Иоанна из Платеи пользовалось популярностью в течение весьма продолжительного времени и неоднократно перепечатывалось еще в 16-м веке. То обстоятельство, что труды Салернской школы в это время представляли собою соединение античных учений с тем новым, что принес Константин, находит внешнее выражение у Бартоломея, который (42/43) свое практическое руководство озаглавил «Introductiones et experimenta in practicam Hippocratis, Galieni, Constantini». Книга имела раньше очень большое распространение, хотя не все то, что среди немецких книг по фармации, начиная с 12-го и 13-го века носит имя Бартоломея, на самом деле связано с ним; их содержание в большинстве случаев заимствовано из рецептариев, которые восходят к эпохе Каролингов и раньше.

Крупным врачом был без всякого сомнения и Кофо; от него дошло практическое руководство, в котором, после подробного изложения патологии и терапии различных видов лихорадки, излагается местная патология от головы до нижнего конца туловища; в книге содержится и кое-что свое. Кофо, по-видимому, много занимался и фармацией; многие лекарственные формулы окрещены его именем, и позднейшие авторы охотно ссылаются на него, как на своего учителя и авторитетного руководителя. Меньшей известностью пользовался Феррарий, оставивший нам одно сочинение о лихорадке.

Все указанные выше сочинения послужили источником для составленного в середине 12-го века обширного трактата «De aegritudinum curatione», в котором рассматривается лечение всех болезней, начиная с головы и кончая ногами; в трактате излагается и учение о лихорадке; все вышеназванные авторы цитируются, причем приводятся их имена и целые отделы их сочинений, получается сборное руководство, обнимающее все терапевтические знания Салернской школы в эпоху ее процветания. Нужно указать, что этот сборный труд имеется только в известном Бреславльском Салернском кодексе; этот кодекс сразу так расширил наши литературные сведения о Салерно, что неаполитанский врач де Рензи с поддержкой Хеншеля и Дарембертга решился приступить к изданию «Салернского сборника» (Collectio Salernitana) в 5-ти томах. Следует отметить, что до тех пор пока сборник «De aegritudinum curatione» имеется только в Бреславльском Салернском кодексе, трудно отказаться от мысли, что это руководство было только сборным руководством одного человека для собственного употребления и не представляло собою книги, в которой отражалась бы работа всей школы.

Одновременно с Кофо некий Архиматтей также написал практическое руководство, знаменующее известный прогресс в том отношении, что в нем приводятся собственные методы лечения и содержится казуистика. Здесь перед нами таким образом тот род литературы, который в последующие века получил название (43/44) «Consilia medica»; эта книга местами составлена в виде клинических лекций. В оригинальной общей терапии, озаглавленной «De modo medendi», Архиматтей, как он указывает в начале своего труда, ссылается на Иоанна из Платеи и на Кофо. Такое изображение общих принципов лечения было в Салерно, по-видимому, излюбленным родом литературы, так как в нашем распоряжении имеется еще одно сочинение, появившееся раньше, одинаково озаглавленное и также принадлежащее к Салернскому литературному достоянию. Архиматтею принадлежит кроме того первое по времени в средние века введение в практику; оно появилось сперва в сокращенной форме под названием «De adventu medici ad aegrotum» и вызвало общий интерес, так как в нем в такую раннюю эпоху проводятся уже основные принципы здоровой врачебной политики и даются указания, касающиеся исследования больных, постановки прогноза и установления диэтетического и лекарственного плана лечения. Позже в Париже была найдена рукопись подробного оригинального сочинения, носящего заглавие «Liber de instructione medici secundum Archimatthaeum». Сочинение о моче некоего Маттея «de Archiepiscopo» с полным основанием приписывают тому же автору. Нужно отметить, что Салернская школа владеет целым рядом таких работ, посвященных исследованию, — или, вернее, — осмотру мочи; здесь сказалось влияние византийской работы о моче Теофила и раннего арабского сочинения на ту же темуИсаак бен Сулейман ал Израили. Ромуальду и другим принадлежат сочинения о пульсе.

Древний «Antidotarium» во времена расцвета Салернской школы комментировался и дополнялся. Дополнения сделаны по-видимому, Николаем; в качестве комментатора видное место занимает Маттей Платеарий, снабдивший книгу очень ценными примечаниями. Платеария считают также составителем очень важного дополнения к фармацевтической части Антидотария; оно представляет собой составленное в алфавитном порядке подробное руководство, содержащее учение о лекарственных веществах. Под именем «Circa instans» оно пользовалось известностью на протяжении всех средних веков и, подобно папским буллам, носило название по первым двум словам текста: распространение этой книги было очень велико, причем она была переведена на все главные европейские языки, как, например, на немецкий и французский.

В наиболее древней, дошедшей до нас форме это учение о лекарствах состоит в Бреславльском кодексе из 423 отделов, имя автора при том не называется. Подобно псевдогаленовым Dynamidi в (44/45) полной дошедшей до нас форме Бреславльский «Liber simplicium medicinarum» (Книга простейших лекарств) содержит не только лекарственные вещества в собственном смысле слова, но и все питательные вещества, являющиеся «Simplicia» диэтетической терапии. Об этих питательных веществах говорится особенно подробно. Это первое подробное руководство по лекарствоведению и диэтетике было позже сокращено, причем на первый план выдвинуты лекарства в собственном смысле слова, выбор последних был, кроме того, ограничен. Если Бреславльский кодекс верно передает первоначальное содержание руководства и не является расширенным изданием его, то спрашивается, принадлежит ли выбор лекарств, оставшихся в руководстве, Платеарию, — это мне пока представляется неправдоподобным, — или же его большое сборное руководство было сокращено и уже в этом сокращенном виде нашло общее распространение: определенного ответа на этот вопрос мы сейчас не можем дать. Всего вероятнее, что расширение «Circa instans» Платеария обработано кем-либо другим и перешло в сборный Бреславльский кодекс.

Дальнейшим дополнением к «Antidotarium Salernitanum» служили бывшие в ходу уже в половине 12-го века работы, касавшиеся составления (Confectio) рецептов, приготовления лекарственных вод, масел, сиропов, лекарств для наружного употребления, клизм, суппозиторий. Кроме большого «Circa instans», существовали также более краткие руководства, трактовавшие о том же предмете; одно из них приписывается Константину, но, надо думать, оно возникло после смерти Платеария, причем написано Иоанном (Johannes de Sancto Paulo); этому автору принадлежит также «Diatflorilegium», в котором вкратце излагается диэтетика Салернской школы в эпоху ее расцвета. В то же время, вскоре после середины 12-го века, Музандин составил книгу об изготовлении кушаний и напитков для больных.

В энтузиастическом порыве литература Салернской школы, в следующие 50 лет за смертью Константина, достигает очень большой высоты и выдвигает двух ученых, которые были одновременно и превосходными наблюдателями и блестящими врачами- мыслителями, — ими были Мавр и Урсо. Первому принадлежит «Regulae urinarum», представляющие собой лучшее и наиболее обстоятельное изложение учения. Салернской школы о моче, но с заметным уже уклоном в сторону схоластики; ему принадлежит далее небольшое сочинение о кровопускании, причем в нем впервые мысль врача поднимается выше того, что давало небольшое наставление (45/46) к производству кровопусканий, переданное античной древностью и бывшее в широком распространении в Салерно; это наставление (Epistola de flebotomia) приписывалось Гиппократу и в течение веков пользовалось большой известностью. Мавр является далее автором «Комментариев к Афоризмам»; эта книга не только показывает, как высоко ставили великого Гиппократа в «Civitas Hippocratica», но служит также показателем того, как серьезное медицинское мышление умело извлекать пользу из древнего наследства и совершенствовать его. Еще более высокий философский уровень мы находим у Урсо; в Бреславльском кодексе, из эпохи его составления, содержатся небольшие отрывки из Урсо, свидетельствующие об остроте его логического мышления и о понимании им общим естественно-научных вопросов. Его ученик Жилль де Корбейль, оставивший Салерно самое позднее в 1180 г., с удивлением говорит о глубине понимания им естественно-научных проблем:

«Strenuus ambiguos causarum solvere nodos».

Рис. 10. Изображение осмотра мочи (самое старое из до сих пор известных); инициал в трактате о моче Мауруса в Бреславльском кодексе.

Урсо в высокой степени обладал даром наблюдения. Его сочинение о моче, в семиотической части, дает целый ряд отличительных признаков, свидетельствующих о высоко развитой способности наблюдать. Еще ярче эта способность выступает в двух его сочинениях о действии качеств на процессы в природе вообще и на человеческий организм в частности (De effectibus qualitatum) и о действии лекарственных веществ, рассматриваемом с точки зрения учения о качествах (De effectibus medicinarum), а также об общих принципах лечения. Значение Урсо, как врача-мыслителя, станет еще более очевидным, когда будут напечатаны его «Афоризмы», представляющие собой собрание собственных руководящих мыслей о (46/47) врачебном искусстве, а также его обширный двойной Комментарий к ним.

Высшая ступень литературного развития Салерно была достигнута. Мощным порывом Салернская школа стремилась выявить основные принципы своего терапевтического мышления и искусства, — принципы, являвшиеся следствием многовекового культа врачебного искусства: она делает это в собственном обширном литературном творчестве, которое появляется с конца 11-го и до конца 12-го века. По образцу арабской медицины, с которой Салерно ознакомилась благодаря Константину и которая является в сущности лишь вторым изданием греческой, Салерно создает свою собственную литературу, в которой ранние арабские достижения соединяются с тем, что непосредственно перешло от греков, а с середины 12-го века к этому прибавляется стремление научно углубить достигнутое собственными усилиями и усвоенное со стороны. Последняя задача оказалась, однако, не по силам Салернской школе; до нее не доросли еще самые видные ее представители, так как в их распоряжении не было необходимых предпосылок и вспомогательных средств. Поскольку мы можем судить, Салернская школа создала еще следующее: словарь и таблицы, принадлежащие некоему Салерну и комментированные французом из Прованса Бернаром, а также дошедшие до нас медицинские «Consilia» Цезаря Коппуля, время жизни которого нам в точности неизвестно.

Нами дан общий очерк литературной деятельности Салерно в эпоху его расцвета и брошен взгляд на Салерно в более поздрие времена. Этим, однако, наш долг по отношению к самой древней медицинской школе Запада не выполнен; мы должны еще познакомиться с ее анатомией, хирургией и гинекологией, а также отдать себе отчет в ее влиянии, как высшего учебного заведения, на врачебный мир южной Италии и Европы и на врачебное сословие вообще.

 

Анатомия и хирургия Салернской школы

Салерно стремилась сделать своих учеников в медицинской школе «docti istius professions artifices», — этим подчеркивался практический характер медицинского образования, но признавалась также необходимость учености. В эпоху раннего Салерно, до Константина, эрудиция не была отличительной чертой тогдашнего врача; от него требовалось врачебное умение, искусство, или, по крайней мере, то, что тогда разумелось под понятием об искусстве. (47/48) Варбод-Гариопонт, как мы видели, в первой половине 11-го века пользовался званием: «literis eruditus ас medicus». После Константина положение меняется; стремление к учености, к научности мало-помалу растет, и в Урсо мы близки уже к экспериментальной медицине, к обоснованию тех или иных положений посредством опыта и к проверке путем опыта.

Впрочем, в Урсо нас более поражает логический анализ фактов и вопросов, которыми он занимался; благодаря этому о нем, а отчасти и о Мавре, мы находим частные упоминания в энциклопедии француза Радульфа из Лоншана (около 1216 г.), ученика и комментатора Алануса из Лилля; в этом мы можем видеть доказательство конечного вырождения Салернской школы в схоластику.

В Салерно серьезно думали о возможном научном углублении школьной медицины, развитие которой шло до сих пор только по практическому пути; об этом говорит скромная, правда, попытка разработки в «Civitas Hippocratica» анатомии, причем сначала в ней видели только практическое подсобное знание к врачебному искусству; роль здесь играло новое учение в Theorica Pantegni Константина. Перед нами — анатомия животных, которая в своей древнейшей форме представляет собой наивное перечисление и описание внутренностей, с постоянными экскурсиями в область физиологии, патологии и семиотики. В качестве самого древнего Салернского сочинения по анатомии долгое время считали анатомию свиней Кофо; нужно думать, однако, что имя этого крупного клинициста дано небольшой работе по анатомии без всякого основания. Практический учебный текст мы находим в Бреславльском кодексе; он представляет собой лекцию в школе, читанную на трупе животного, и основывается на Константине; нужно, однако, отметить, что в этой работе видно стремление дать живое, подкрепленное ссылками описание, которое временами приводит автора к небольшим вольностям на словах, как, например, в введении, часто совпадающем с мнениями Константина. Хеншель с полным основанием дал этому анонимному труду название «Demonstratio anatomica», и, быть может, в нем нужно видеть одну из ранних работ Мавра, который позже составил краткий очерк анатомии. Более ранние описания, из которых во втором видно уже стремление к систематизации, относятся, по-видимому, к концу 11-го и середине 12-го века; первое из них, может быть, еще старше. По времени и содержанию, а также и по форме, близко к этим работам небольшое анатомическое сочинение, взятое от Константина, но (48/49) переработанное самостоятельно; в отдельном виде оно имеется только в Мюнхене, в Вюрцбургском же кодексе содержится вместе с древнейшей, так называемой «Anatomia Cophonis». В этой анатомии тенденция к систематизации выражена еще резче, чем в предыдущих сочинениях. Во всех этих трудах бьет ключом живейший интерес к анатомо-физиологическому изучению и стремление взять от него все полезное для практики.