Медицина средних веков и эпохи Возрождения

Зудгоф К

Медицина в эпоху Возрождения и гуманизма

 

 

Борьба греческой и арабской медицины в XIV—XV веках

Схоластические средние века все время продолжали сохранять величайшее уважение к классической древности. Среди ввезенной через Толедо арабской литературы первое место занимали вновь открытые антики и преимущественно Аристотель. Из его произведений раньше была известна лишь малая часть, заменявшаяся, не вполне удовлетворительно, платонизмом Августина, Тимеем Халцидия, Макробием и Боэцием. Последователей Платона привлекала арабская наука о природе, главным образом, вследствие математического уклона, а врачей более соблазняли биологические элементы в учении Аристотеля и галенизма у Ибн Сина.

Однако, даже самые передовые умы среди ученых представителей схоластики, как, например, Роджер Бэкон, не шли далее античной и арабской науки и постоянно жаловались на недостаточное знание истинной древности, главным образом, вследствие незнакомства с греческим языком.

В этом отношении крупную роль для медицины сыграла Южная Италия, говорившая на двух и даже на трех языках. О ранних сицилианских переводах с греческого, как например, Генрика Аристиппа из Катании в 12 веке, вскользь уже говорилось выше. В эту же эпоху Бургундио из Пизы (1110—1194), благодаря своему знанию греческого языка, приобретенному при дипломатической и торговой деятельности, перевел физиологический труд Немезия, афоризмы Гиппократа и сочинения Галена о диэтетике, пульсе и терапии. К числу переводчиков Галена нужно отнести также жившего в начале 13 века в Пистойе Аккорсо. В продолжение 13-го столетия появилось много переводов с греческих подлинников на Севере, среди которых стали, наконец, появляться и медицинские работы. Правда, Роберт Гроссетесте, епископ в Линкольне, не (99/100) дал ничего для медицины, но зато много перевел фламандский доминиканец Вильгельм фон-Мербеке (1215—1286), бывший с 1277 г. архиепископом в Коринфе. В 1260 году в Фивах он перевел сочинение Аристотеля о частях тела животных, в 1277 году в Витербо — сочинение Галена о питательном значении пищевых вещества, в Коринфе — сочинение «De prognosticationibus aegritudinum secundum motum lunae», неправильно приписываемое Гиппократу. Таким образом, уже в первые дни господства медицинской схоластики переводились, например, в Болонье, греческие медицинские сочинения непосредственно с подлинников, и если Роджер Бэкон совершенно не признал этих переводов, то причиной такого отношения до известной степени являются раздоры между францисканским и доминиканским орденом; современная классическая филология лучше оценивает эти переводы.

Как видно, еще до начала 14-го столетия не было недостатка в переделках с греческого; мы должны это признать, считая бесспорным, что переводы греческих авторов, принадлежащие Константину, все были сделаны с арабского языка. Точно также не ощущалось нужды во времена схоластики и в комментариях к греческим медицинским книгам; существование их требовалось высшей школой, предписывавшей, как об этом уже говорилось, чтение лекций о Гиппократе и Галене. Нужно отметить, что эти лекции, читанные около середины 15-го столетия Уго Бенчи и Жаком Деспаром, ничем не отличались от читанных еще в 13-м веке.

Некоторое значение имеет то обстоятельство, что в начале 14 столетия снова устанавливается связь с Византией; появляются массовые переводы, сделанные Николо ди Деопрепио (сконч. около 1350 года) из Реджио в Калабрии с греческих рукописей; переводы эти появились в продолжение 1308—1343 г.г. и сделаны по поручению королевского анжуйского дома в Неаполе. Им были вновь переведены за это время, дословно и даже слитком дословно, из Гиппократа — афоризмы, прогностика, закон и правила жизни при острых заболеваниях, из Галена — комментарии к афоризмам, терапевтика к Главкону о пользе частей, об опухолях, о жидкой диете, о сохранении здоровья, о действии лечебных средств, Causae continentes, Subfiguratio empirica, Partes artis medicativae и другие и, наконец, византийский сборник о лекарственных средствах Николауса. Некоторые из этих новых переводов несомненно дошли идоГюи де Шолиака в Монпеллье, (100/101) вероятно, при посредстве его друга, глашатая возрождающейся античности — Франческо Петрарки (1304—1374).

Со смертью Николо да Реджио, Петрарка начал ожесточенную борьбу против современного ему врачебного мира; в 1352 году им были написаны «Invectivae in medicum quendam», одно из самых яростных из написанных когда-либо против врачей полемических сочинений. Во многий своих обвинениях он, несомненно, был прав, хотя личная ненависть автора дает себя слишком чувствовать, и этим действие полемики ослабляется. Петрарка боролся с арабской наукой во всем ее объеме, не ограничиваясь медициной; в последней он не признавал заслуг даже Гиппократа, а Галена называл болтуном, считая вообще греческих врачей неспособными понять сущность телесной конституции.

Невольно хочется противопоставить тому ожесточению, с каким он бичует чванство врачей, его собственную тщеславную манеру носиться с самим собою; этим тоже значительно ослабляется полемическая сила его сочинения. Вполне справедливо высмеивает Петрарка медицинскую астрологию с ее осмотром мочи, вечные пререкания у постели больного в ущерб лечению, и скудные, несоответствующие обещаниям результаты самого лечения. Зато он несомненно впадал в крайность, насмехаясь над строгими предписаниями диеты с их стеснениями и ограничениями для больного; он упрекал, и не без основания, врачей в том, что, признавая необходимость строгого воздержания в пище и питье для больного, они сами допускали для себя всевозможные излишества. Близко к истине было также утверждение, что притязания врачей на ученость не оправдывались ни медицинскими учениями, ни практической деятельностью.

Большого успеха эта суровая критика не имела, хотя многим и досталось по заслугам. Насмешек и ненависти было недостаточно, чтобы свергнуть господство арабской культуры. Лишь постепенно врачебный мир проникся сознанием недостаточности своих знаний, пустоты своих доктрин и мелочности их различий, а в самих университетах игра в силлогизмы и антитезы во многих случаях даже еще увеличилась.

В некоторых областях Италии, как например, в Тоскане, с самого начала и в течение продолжительного времени, упорно и успешно боролись против проникновения арабских учений в практику; этим итальянские врачи до известной степени противопоставляли себя испанским и еврейским врачам, которые повсюду были (101/102) пропагандистами арабской медицины. Еще до 1300 года генуэзец Симон де Кор до занял отрицательную позицию по отношению к арабам. В той же Тоскане, особенно во Флоренции, и Ренессанс и Гуманизм гораздо скорее нашли себе почву, чем в Болонье и Падуе.

Остается открытым вопрос, был ли ускорен этот процесс переводами с греческого? Как раз переводы Николо были настолько мало удовлетворительны по форме, что не могли возбудить интереса к классической древности. Больше значения имело постепенно распространявшееся знание греческого языка, в изучении которого врачи не отставали от других ученых. И итальянские ученые, в том числе и врачи, совершали удачные путешествия на Восток; эти поездки продолжались до тех пор, пока турки не сломили последнего оплота, взяв Константинополь, и не овладели всем Востоком (1453). Ауриспа, вывезший в 1423 году из своей поездки на Восток большую библиотеку кодексов, раньше под именем Джованни Ното Сичилиано преподавал медицину в Болонье и занимался там литературным трудом; это явствует из трактата о чуме от 1398 года, носящего его им. В то время шли с Востока также в большом числе рукописи греческих врачей; даже еще в 1495 году Яносу Ласкарису удалось достать и привезти во Флоренцию драгоценную иллюстрированную хирургическую Никетасскую рукопись.

В истории культуры, да и в самой медицине, было много «ренессансов». Разве не возрождением мусульманской медицины была арабская схоластика Запада? Во всяком случае, то, к чему стремился Гален, было в значительной степени возрождением медицины Гиппократа, и ренессансом же галенизма явилось то, что создал ислам в 9-12 веках. И то, что на Западе называют теперь каролингским ренессансом, представляется по сравнению с этим гораздо более скромным явлением, и не только в отношении медицины. Что касается деятельности Салернской школы, то едва ли она была ясно обдуманным ренессансом классической медицины, как это принято было обычно изображать.

Ну, а «Ренессанс медицины 15-го века», ренессанс kat’exochen? Было ли возможно, наравне с ренессансом древнего искусства, литературы, стиля и прочего, возрождение и античной медицины? Было ли оно действительно желательно или нужно, хотя бы в смысле неогаленизма? Возможно ли вообще допустить возрождение такой древней науки, как медицина, в связи с находкой литературных источников одно-двухтысячелетней давности? Возможно, что так, но нужно принять во внимание и перемены, происшедшие (102/103) в стране, которая обрела эти источники. И в этом отношении положение Италии и Запада было в 15-м столетии совершенно особенным. Там имелась значительная собственная работа, сделанная в течение большого промежутка времени, — работа, представляющая собой исчерпывающую разработку возрождающейся науки и искусства в совершенно другой общекультурной связи; литература обновленной науки была при этом в неожиданно большом для 15-го века количестве.

13-й и 14-й века, действительно, смотрели на великую древнюю греческую медицину через очки арабизма; но как раз арабы знали эту медицину с такою исчерпывающей полнотою, какую едва ли могли бы дать даже самые удачные находки рукописей. И если схоластической философии 13-го столетия удалось через все наслоения повторных переводов и комментариев, даже сквозь аверроизм, добраться до истинного Аристотеля, то разве было невозможно проделать то же самое в медицине с Гиппократом, Галеном и даже с Павлом? Ведь здесь в сущности нужно было дойти до фактического содержания, оставляя на втором плане форму. Идем же мы и теперь еще во многих случаях тем же самым путем, каким шел ломбардиец Гергард в 1170 году, и признаем Галеновыми те арабские рукописи, для которых, как например, для 7-ми последних томов анатомического «Encheiresen», исчезла всякая надежда на нахождение греческого подлинника.

Едва ли слишком много выиграла практика и теория медицины в 15-м и 16-м столетиях, когда стало возможным читать некоторые трактаты Галена по-гречески, известные до тех пор лишь в переводе на арабский. Не был ли дух Греции слишком тесно связан с формой, даже и во врачебной науки? Безусловно, улучшение формы и стиля нанесло большой ущерб схоластической медицине, вызвав в ней полный переворот. Не представлял ли в этом отношении Гален со своей чрезмерной растянутостью значительный прогресс по сравнению со словообильным Ибн Сина? Несомненно, что гораздо более важное значение имело в этом отношении открытие оригиналов «Corpus Hippocraticum» и трудов других греческих врачей, как Аретайя, Руфа, Александра и особенно Павла. Но самым важным пожалуй, было извлечение забытых (103/104) трудов Корн. Цельза, так как число врачей, которые владели бы греческим языком настолько, чтобы вполне усвоить найденные рукописи и извлечь из них пользу, оставалось незначительным, и большинство, как и раньше, продолжало пользоваться переводами.

Во всех изданиях и переводах особенно выделялись получившие гуманистическое образование немецкие врачи, прилежно сотрудничавшие в больших итальянских полных изданиях; по обе стороны Альп это были лучшие филологи в полном смысле слова. Но и их деятельность могла иметь лишь очень скромное значение для целей истинной реформы врачебной науки, которая все-таки должна была в конце концов вылиться в истинное возрождение античной медицины и в возврат к врачебному духу времени расцвета Александрии. При этом нельзя обойти молчанием опасность, которая вследствие слишком усердного обновления в духе греческой медицины могла грозить всему тому, что было достигнуто в средние века на Западе и рисковало теперь совершенно незаслуженно потерять всякую ценность.

Какие преимущества были в замене старых авторитетов новыми, даже если бы их удалось создать на самом деле? Могло ли это в каком-либо отношении послужить на пользу опытному знанию? Всякая схоластика, в том числе и медицинская, сводится к тому, что для нее построения собственной системы важнее фактов. Необходимо было вывести ее из заколдованного круга системы и разорвать кольцо которое «авторитет» (autoritas) сковал вокруг «разума» (ratio); лозунгами должны были стать не новые авторитеты и хитроумные рассуждения, а опыт и проницательное испытание наблюдаемого — experientia, experimenta ас ratio! Гогенхейм в 1525 году однажды очень точно высказался против филологической медицины своего времени, сказав, что руководящий идеей отныне должно быть не «perscrutamini scripturas», но «perscrutamini naturas rerum»!

Раньше чем перейти к сущности дальнейшего развития медицины, нам нужно сказать несколько слов о некоторых внешних обстоятельствах, имевших значение для этого развития.

 

Первые печатные медицинские книги

Подобно тому, как в конце четвертого и особенно в начале пятого столетия появление вместо свитка более удобного кодекса оказало значительное влияние на всю литературу, точно так же очень глубокое значение для развития медицины оказал новый (104/105) проникший из Германии способ размножения текста, книгопечатание при помощи подвижных литер, доставлявшее сразу сотни дешевых отдельных экземпляров. Благодаря такой легкой возможности размножения, литература сразу приобрела значительное распространение. Но даже независимо от этого медицинская литература ранних печатных изданий, вплоть до первых десятилетий 16-го столетия, представляет большое значение. Несмотря на продолжавшееся стремление, насколько это было возможно, оставаться по внешности ближе к рукописи, печатная литература дает нам исключительную возможность точного учета и полное представление относительно рода и распространения ее. Этого нельзя было сделать во времена размножения текста лишь рукописным способом, который, кстати сказать, далеко не прекратился и с появлением книгопечатания.

Рис. 30. Календарь кровопусканий и слабительных. Майнц 1456 г. (в уменьшенном виде).

Вначале, наряду с научными произведениями, видное место занимали сочинения популярного характера. Первое печатное произведение медицинского содержания, хотя и предназначенное для врачей, был, имеющий наполовину популярный характер, ежемесячный календарь кровопусканий и слабительных на 1457 год, напечатанный в Майнце в конце 1456 года литерами 36-строчной (105/106) библии и представляющий одно из самых ранних печатных произведений вообще. В нем на латинском языке перечислены дни недели для кровопусканий (Minutio, например, 2 и 3 января) и для слабительных (laxatio sumenda, например 9, 10, 11, 18, 20, 28 и 29 января). У этого календаря, отпечатанного черным и красным, появились бесчисленные подражания на немецком и латинском языках, числом более 200; они были напечатаны до 1501 г., большею частью в Германии, и являются иллюстрацией того, какую большую роль искусство кровопускания по месяцам (так как это является главным) играло в жизни врачей и народа, несмотря на появившиеся вскоре насмешки над ним. Хорошим примером того, как тщательно были обозначены места кровопускания, может служить январь одного немецкого Майнцского «кровопускательного» календаря на 1469 год (рис. 31).

Рис. 31. Январь и февраль. Из календаря кровопусканий на 1469 год.

Прославленный Ренессанс удержал эти недопустимые с медицинской точки зрения кровопускательные таблицы вплоть до 16-го века, и только Гогенхейм в 1527 году самым решительным образом выступил против этих «заблуждений кровопускательных календарей» (Irrung der Lasszet-telarzet, 1527).

Первые научные медицинские издания с указанием даты, после естественной истории Плиния (1409), были следующие: «Antidotarium» Mesue, «Conciliator» Пьетро д’Абано и «Antidotarium Nicolai» из Салерно; все эти три книги появились в 1471 году в Венеции, в том же году в Павии вышла «Practica» (примыкающая к Liber Mansuricus Разеса) жившего там Маттео Феррари да Гради, который еще раньше напечатал эту книгу без указания года. Три остальные книги представляют простые оттиски с рукописей и были выпущены издателями в свет, как наиболее (106/107) ходкий и требуемый товар в новой печатной форме. К числу таких высокоценимых публикой произведений и принадлежали схоластический «Antidotarium», труд выдающегося салернца, и книга Пьетро с курорта на Евганейских островах, «Conciliator» которого в 1472 году вновь был издан в Мантуе. Кроме того, в этом же году вышел в Болонье «Regimen sanitatis» Таддео Альдеротти, принадлежавший к числу наиболее ценных книг прошлого, а в Аугсбурге его немецкий двойник «Ordnung der Gesundheyt» или «nützlich Regiment». Далее, целым литературным событием было издание «Libellus de egritudinibus infantium» падунского профессора Паоло Бажелларди; этот труд тесно примыкает к книжечке о детских болезнях Рази и, по-видимому, издан самим Бажелларди. В 1473 году аугсбургский врач Бартоломеус Метлингер издал гораздо более самостоятельный «Regiment der jungen Kinder», вследствие настояний аугсбругского издателя Гюнтера Цайнера, ссылавшегося на книгу Бажелларди. Наиболее важным событием 1473 года, наряду с новым латинским изданием Mesue и Сера-

Рис. 32. Начало и конец первого издания «Режима для маленьких детей». Барт. Метлингера. Аугсбург, 1473 г. (107/108)