Карантин

Иган Грег

ЧАСТЬ 2

 

 

Глава 5

Когда Хуан уходит, я еще несколько минут слоняюсь по комнате, мысленно составляя список необходимых покупок. Одежда, в которой я проник в МБР, уничтожена, но кошелек мне вернули в полной сохранности. Затем я вспоминаю, что у меня есть одежда в «Ренессансе» и, кстати, не мешало бы рассчитаться за номер. Я кладу ключ от подъезда в карман, спускаюсь по лестнице, нахожу табличку с названием улицы, определяюсь на местности. Оказывается, я всего в нескольких километрах к югу от отеля, и я иду туда пешком.

Я не могу удержаться от фантазий на тему о том, что я стал бы делать, если бы мои прежние приоритеты имели надо мной прежнюю власть. Новый мод не препятствует этим фантазиям. В голове непроизвольно проносятся самые невероятные сценарии, вплоть до того, чтобы героическим усилием воли подавить действие мода хотя бы настолько, чтобы успеть добежать до ближайшего нейротехника, который и освободит меня. Я не сомневаюсь, что именно этого я захотел бы раньше, но мне так же очевидно, что сейчас я этого совершенно не хочу. В этом неприятном раздвоении сознания есть нечто, напоминающее настойчивые, но не вполне искренние уколы совести.

На улицах полно народу, влажность такая, что можно задохнуться. С почти механической настойчивостью я пробираюсь сквозь субботнюю вечернюю толпу. Прохожу через большую группу из примерно шестидесяти подростков обоего пола, чьи совершенно идентичные ухмыляющиеся лица скопированы с какой-то поп-звезды. Одинаковые люминесцентные татуировки синхронно мигают, воспроизводя серию психоделических узоров. «Они не ищут приключений, – говорит «Дежа Вю». – Просто хотят, чтобы их видели».

Придя в отель, я быстро собираю вещи и рассчитываюсь. На обратном пути делаю крюк и иду мимо аэропорта. В основном из любопытства – хочу выяснить, следят ли за мной, или МБР отныне полностью мне доверяет. Я хочу войти в зал, попытаться купить билет и посмотреть, станет ли кто-нибудь мне препятствовать, но эта мысль кажется настолько ребяческой, что я тут же забываю о ней и иду дальше.

Подсознательно я ожидаю услышать какие-нибудь внутренние голоса или увидеть галлюцинации, хотя прекрасно знаю, что такие грубые методы больше не используются. Моды верности ничего не нашептывают вам прямо в черепную коробку. Они не забрасывают вас изображениями объекта преданности, одновременно возбуждая центры удовольствия в мозгу, и не скручивают болями и тошнотой, если ваши мысли отклоняются от правильного курса. Они не затуманивают ваши мозги блаженной эйфорией или лихорадочным фанатизмом, не пытаются перехитрить, заставляя поверить в противоречивую, но изящную казуистику. Никакого промывания мозгов, никакой дрессировки, никакого внушения. Мод верности не инструмент, призванный что-то изменить, он сам является конечным продуктом, свершившимся фактом. Не обоснование веры, а сама вера, вера во плоти, или скорее плоть, превращенная в веру.

Более того, нейроны, на которые воздействует мод, перекоммутируются жестко, так что последующие манипуляции невозможны физически. Поколебать такую веру невозможно.

Не знаю, усиливают или ослабляют все эти сведения раздвоенность моего сознания. Мод никак не препятствует мне думать об этих вещах. По-видимому, тот факт, что я понимаю» что со мной произошло, дает такие преимущества, которые перевешивают любые конфликты между искренностью чувств и осознанием их истинной природы. В конце концов, если бы я не знал, почему я испытываю такие чувства к Ансамблю, то, наверное, сошел бы с ума, пытаясь это понять. Мод, конечно, можно было сконструировать так, чтобы он никак не проявлял своего существования. Можно было бы позаботиться и о том, чтобы не возникали вопросы о причинах произошедших перемен. Однако такую цензуру было бы очень трудно реализовать, не низводя пользователя до состояния почти полного идиотизма. Вместо этого мой разум и память остались нетронутыми (насколько я могу судить), чтобы я мог самостоятельно все осмыслить и принять новую ситуацию.

Ансамбль, как объяснил Хуан, – это международный союз исследовательских групп. МБР возглавляет этот союз. Работа, которой они занимаются, должна совершить переворот в науке, и я призван сыграть свою скромную роль в том, чтобы эта работа велась без помех. Я все еще несколько заторможен после легкого шока, но это постепенно проходит, и я начинаю сознавать, в какой восторг приводит меня эта перспектива. Ведь служить Ансамблю действительно очень важно для меня, и то, что это результат действия наномашин, а не более традиционных факторов, ничуть не умаляет этой важности.

Разумеется, залезать без разрешения в чужой мозг – гнусность, но в данном случае, когда речь идет о таких жизненно важных вопросах, как безопасность Ансамбля, такое вмешательство было совершенно оправданно. Да, сутки назад я считал МБР своим противником, но не это было фактором, определяющим всю мою личность. Я тот же человек, что раньше, только у меня другая работа и другие приверженности, вот и все.

Я захожу перекусить в небольшую, битком набитую забегаловку – больше для того, чтобы отвлечься. Я обнаруживаю, что чем дольше я удерживаюсь от того, чтобы заниматься бессмысленным анализом положения, в котором я оказался, тем больше оно мне нравится. Я буду работать на Ансамбль! Чего же мне еще надо? Может быть, это в конечном счете все-таки дрессировка – мод вознаграждает меня за правильный образ мыслей? По-моему, нет. Просто человек быстро устает от раздумий о том, что именно делает его таким счастливым.

Я возвращаюсь на квартиру чуть позже полуночи. «Карен» говорит: «Скажи мне – ты влюбился? Или стал религиозным?»

Я отсылаю ее прочь.

Лежа в темноте, я не могу удержаться от того, чтобы обдумать все это еще раз.

Мод верности – это отвратительно. Но Ансамбль занят важнейшим делом, он должен был как-то защитить себя, и я не хотел бы, чтобы это было сделано иначе.

Почему я уверен, что они заняты важным делом, хотя даже не знаю, что это за дело? Конечно, потому, что мне поставили мод верности.

Я знаю, что мои чувства вызваны техническим путем, но это не делает их слабее. Одна часть моего сознания считает это парадоксальным, другая – вполне естественным. Это противоречие можно обдумывать, пока не сойдешь с ума или пока оно не покажется чем-то вполне житейским. Но устранить само противоречие невозможно.

А я уверен, что не сойду с ума. Я привык к «Н3». Я привык к «Карен». Мне никогда не ставили моды насильно, но принцип-то тот же. В глубине души я, конечно, уже давно смирился с тем фактом, что мои переживания, мои желания, ценности – не более чем детали анатомии. На этом уровне не существует парадоксов, противоречий, нет вообще никаких проблем. Кусок мяса в моем черепе немного переделали, вот и все.

А если говорить о ценностях и желаниях, никогда в жизни я не хотел ничего так сильно, как сейчас хочу служить Ансамблю. Единственное, что мне нужно сделать – как-то согласовать это с моим представлением о том, кто я есть.

Утром приходит Хуан, чтобы помочь мне привести в порядок мои дела. Имея таких спонсоров, как МБР, иммиграцию можно считать простой формальностью. Я заказываю перевозчиков, которые упакуют и доставят сюда содержимое моей квартиры в Перте. Лишь несколько секунд уходит на то, чтобы изменить национальную принадлежность моих банковских счетов и физический адрес моего телефонного номера.

Мой клиент должен звонить двенадцатого, чтобы получить отчет за две недели. Я оставляю на «Ночном коммутаторе» сообщение. Оно будет передано абоненту, который введет условленный пароль (известный моду, но не мне). Сообщение гласит, что я прекращаю работу над делом из-за болезни и прошу указать номер счета, на который можно возвратить полученный аванс.

Пока я навожу порядок в делах своей прежней жизни, я думаю о том, насколько разумнее было завербовать меня, чем убивать. Не надо возиться с трупом, подделывать компьютерные файлы, сбивать со следа полицию. Придется всего лишь пару раз соврать, вполне невинным образом. Жертва добровольно помогает преступнику – наверное, это и есть идеальное преступление.

Днем Хуан показывает мне МБР.

Сотрудников около ста, в основном ученые и техники. Мне объясняют только небольшую часть организационной структуры. Службой безопасности руководит Чень Я Пинь, та женщина, которая меня допрашивала. Но у нее есть и другие, административные и научные обязанности, ее официальная должность – менеджер по организационно-техническим вопросам. Она опять расспрашивает меня, уже не под дулом пистолета, и, кажется, разочарована тем, что мои ответы почти не изменились. Единственный обман, в котором я признаюсь, – это две гипотезы о мотивах похищения, которые я утаил в прошлый раз. Когда я рассказываю о них, по ее лицу невозможно понять, насколько я близок к истине. Я огорчен этим, но не подаю виду. Ансамбль для меня – все, и я хочу знать о нем все, но понимаю, что это надо заслужить.

Позже она показывает мне красиво отпечатанный рекламный проспект новейшей системы электронной защиты от инфохамелеонов. Со всей возможной деликатностью я сообщаю неприятную новость – хамелеоны последней модификации, которые поступят в продажу в конце месяца, сделают эту дорогую систему совершенно бесполезной. Без дотошной предварительной проверки изготовители хамелеонов не станут иметь дело с Чень Я Пинь, но я обещаю держать ее в курсе всех новостей.

Служба безопасности состоит из четырех человек, с которыми я уже знаком. Кроме Хуан Киня, это Ли Со Лунь (которая вколола мне наркотик в подвале), а также Янь Вен Ли и Лю Хуа (который сторожил меня в квартире). Ли, самая старшая, ведет все текущие дела. Она рассказывает мне о предстоящей работе. На дежурстве всегда двое, дежурство ведется круглосуточно семь дней в неделю. Нас теперь пятеро, так что смена будет длиться девять часов тридцать шесть минут. Я заступаю сегодня вечером и дежурю с 19:12 до 04:48.

Перед вечером я звоню родителям, которые путешествуют по Европе. Я нахожу их в Потсдаме. Они, кажется, довольны, что я наконец нашел постоянную работу. Против моего переезда на север они тоже ничего не имеют. «В НГ столько возможностей...» – неопределенно говорит мать. Они рассказывают, что в Германии стало намного хуже. Фронт независимости Саксонии снова взрывает поезда.

До полуночи со мной дежурит Хуан. На службе я под настройкой. У четырех моих коллег есть «Страж» – коммерческая версия «Н3». Несмотря на любопытство, я не спрашиваю – из деликатности, – стоит ли у кого-нибудь из них мод верности. Хуан говорит, что после моего вторжения режим безопасности усилен. Это выражается в том, что мы время от времени обходим этажи и территорию. Все остальное, даже наблюдение за экранами видеокамер, делают компьютеры. Наше присутствие совершенно необходимо, ведь никакие компьютеры не помешали бы мне в ту ночь скрыться вместе с Лаурой, но заняться все равно нечем. В промежутках между обходами мы коротаем время за картами или шахматами. Необходимости в этом нет, ведь моды подавляют скуку, но у Хуана, несмотря на то что он моложе меня на пятнадцать лет, весьма старомодные взгляды:

– Когда ты чем-то занят, бдительность повышается. Кроме того, провести в трансе и оцепенении полжизни – все равно что вдвое сократить свою жизнь.

Некоторые сотрудники работают ночью, но мы с ними почти не общаемся. Одно я угадал точно – за комнатой Лауры ведется особое наблюдение, а группа, изучающая ее, работает круглосуточно. Им выделена половина этажа, набитая вычислительной техникой. Во время обходов некоторые здороваются с Хуаном, но большинство не обращает на нас внимания. Я поглядываю на экраны рабочих станций: нейронные карты, ряды формул. На одном экране мелькает схема подвальной комнаты, но пользователь тут же переключается на другую задачу. Любопытно, как обернулось бы дело, если бы Culex случайно сфотографировал как раз этот экран? Впрочем, что об этом думать.

В полночь Хуана сменяет Ли. Она куда менее разговорчива, из-за этого «Н3» погружает меня еще глубже в режим наблюдения. Я не теряю ощущения времени, просто это меня не отвлекает. Когда Янь приходит, чтобы сменить меня, я не испытываю ни радости, ни облегчения – вообще никаких чувств.

По дороге к метро я снимаю настройку. Когда установки «Н3» рассеиваются, я на мгновение теряю ориентацию и останавливаюсь, чтобы осмотреться и понять, где нахожусь. Пустая кривая улица. Приземистые бетонные корпуса лабораторий и цехов. Предрассветное серое небо. Чудесный прохладный воздух. Я замечаю, что буквально дрожу от радости.

***

Мой клиент звонит двенадцатого, как и условленно, но не оставляет никакого сообщения. Возможно, он или она так боятся, что их вычислят по номеру счета, что предпочитают потерять деньги, забывая о том, что, переводя мне аванс, они подвергались почти такому же риску.

Моя мебель доставлена. Вид на жительство утвержден. В свободное время я исследую город, ориентируясь по карте «Дежа Вю» (комментарий для туристов я отключаю). Храмы и музеи меня не интересуют, я иду куда глаза глядят, мимо жилых кварталов и деловых небоскребов, универсамов и уличных рынков. Жара и давка на улицах все так же угнетают, муссонные дожди всегда застают меня врасплох, но я замечаю, что с некоторых пор ругаю погоду как-то по-приятельски.

Хуан Кинь живет километрах в двух западнее, вместе со своей подругой Тео Чу. Она звукооператор и музыкант. Как-то утром они приглашают меня к себе, мы слушаем последнюю запись Чу – гипнотически красивое сочинение, наполненное странными рваными ритмами, где неожиданно нарастающее звучание сменяется точно выверенными паузами. Она рассказывает мне, что в этой работе ее вдохновляла традиционная камбоджийская музыка.

Оба прибыли сюда в качестве беженцев, но не из старого Гонконга. Хуан родился на Тайване. Почти все его родственники были госслужащими при правительстве националистов, и даже спустя одиннадцать лет после оккупации почти все работы были для них закрыты. Когда Хуану было пять, они бежали на юг. Корабль захватили пираты, несколько человек было убито.

– Нам повезло, – говорит он. – Они забрали все приборы и поломали двигатели, но не заметили запасов пресной воды. Через несколько дней на нас наткнулся патрульный катер из Минданао. Они отбуксировали нас в док для ремонта. Филиппины тогда вели антикитайскую политику, нас встречали как героев.

Чу родилась в Сингапуре. Ее мать, журналист, вот уже восемь лет находится в тюрьме – ей ни разу не сказали, за что именно. Когда мать арестовали, Чу училась в университете в Сеуле. С тех пор ей не разрешают возвращаться в Сингапур. Отца у нее нет – она родилась в результате девственного зачатия. Она посылает Деньги родителям своей матери на ведение бесконечного судебного процесса, но пока что суд, как часы, каждые восемнадцать месяцев продлевает решение о содержании под стражей.

Я не думаю, что Чу в курсе истории с похищением, и рассказываю ей о моем переходе в МБР в очень общих выражениях. Хуан опускает глаза и пристально разглядывает ковер, пока я говорю о том, как шесть лет служил офицером тюремной охраны в «Реа-Корп» и как меня сократили, когда у них началась реорганизация. Без «Стража» он часто чувствует себя со мной неловко, и это понятно – у него, по-моему, нет мода верности, и поэтому моя преданность Ансамблю должна вызывать у него некоторое смущение. Ведь в отличие от меня он знает лишь причину такой преданности, но не знает, насколько глубоко она оправданна. Кроме того, я уверен, что он получил указание подружиться со мной, и это еще больше затрудняет общение.

Идут недели, и моя новая жизнь все больше входит в колею. Мне по-прежнему любопытно, как изучают Лауру и чем вообще занимается Ансамбль, но я сознаю, что мое неведение отвечает высшим интересам Ансамбля. Несмотря на это, мне хотелось бы приносить больше пользы, чем проводить по девять с половиной часов в день в качестве сторожа-зомби. Я даже не знаю, от кого мы, собственно, охраняем МБР – ведь я был единственным, кто всерьез пытался разыскать Лауру. Даже если мой бывший клиент нанял другого сыщика, тому вряд ли повезет так же, как мне, – записи о заказах на лекарства уничтожены. Так кто же враг?

Я быстро понял, что лучше не включать «Карен». Ее саркастические комментарии только смущают и злят меня. Я пытаюсь управлять ею, стараюсь представить, что она разделяет мой восторг от новой жизни, но память можно обмануть только до определенного предела – я физически не могу вообразить радость Карен по поводу того, чем я стал. Однако даже без мода она иногда снится мне. Я просыпаюсь в холодном поту от еретических ночных кошмаров, а гневные диатрибы Карен стучат в моем мозгу. Я приказываю «Боссу» не допускать ее в мои сны. Мне очень тяжело без нее, но Ансамбль придает мне силы.

То и дело, когда шумным жарким утром я пытаюсь заставить себя включить сон, я вновь возвращаюсь к противоречию» лежащему в основе моего нового «я». Оно не меняется, никуда не исчезает. Я прекрасно понимаю, что моя судьба должна казаться мне ужасной – но не испытываю никакого ужаса. Я не чувствую себя в ловушке. Я не ощущаю себя жертвой насилия. Умом я понимаю, что мое чувство удовлетворения нелепо, иррационально, противоречиво. С другой стороны, разве то, что делало меня счастливым раньше, было основано на безупречном логическое и философском фундаменте?

У меня бывают минуты одиночества, уныния, смятения – мод верности не вмешивается напрямую в мое настроение. Тогда я слушаю Музыку, смотрю ГВ – есть много способов заглушить боль.

Но и самая прекрасная музыка, и самые увлекательные зрелища когда-нибудь кончаются, и тогда мне остается только вглядываться в собственную душу и задавать себе один вопрос – ради чего я живу? Никогда раньше я не мог ответить на этот вопрос, а теперь могу.

Я живу, чтобы служить Ансамблю.

 

Глава 6

Когда Чень Я Пинь вызывает меня в свой кабинет, впервые за шесть месяцев, я не могу справиться с волнением. Ежедневный распорядок уже настолько въелся мне в плоть и кровь, что любое отклонение от него – например, такой пустяк, как поехать на метро позже или раньше обычного – меня нервирует. Я подытоживаю все огрехи в служении Ансамблю, которые накопились у меня на совести, и прихожу в ужас. Их так много, что меня следовало наказать уже давным-давно. Что меня ждет – выговор? понижение? увольнение?

Чень немногословна:

– Вы переводитесь на другую работу. В другое здание. Будете охранять одного из добровольцев.

Добровольцев? В первую минуту мне приходит в голову, что это эвфемизм для обозначения таких, как Лаура, похищенных умственно неполноценных людей, но Чень показывает мне фотографию Чунь По Квай, сделанную на церемонии вручения университетского диплома, и становится ясно, что речь идет совсем о другом.

– Вы будете работать в учреждении под названием ПСИ – «Перспективные системные исследования». Там никто не знает, чем мы занимаемся здесь, и на это есть веские причины – в высших интересах Ансамбля, чтобы отдельные части проекта разрабатывались независимо. Так что вы не должны ни при каких обстоятельствах обсуждать с сотрудниками ПСИ то, что вы видели и узнали здесь, в МБР. Точно так же вы не должны никому из сотрудников МБР, кроме меня, рассказывать о работе ПСИ. Все ясно?

– Да.

Меня охватывает головокружительный восторг – я не наказан, не отстранен от работы. Перевод в ПСИ означает доверие. Меня повысили.

Но почему именно меня? Не Ли Со Лунь? Не Хуан Киня?

Конечно, все дело в моде верности. Чего я без него стою?

– У вас есть вопросы?

– От чего конкретно я буду охранять мисс Чунь?

Помедлив, Чень сухо отвечает:

– От непредвиденных обстоятельств.

***

Я увольняюсь из МБР. Чень снабжает меня блестящим отзывом и дает номер агентства по трудоустройству, специализирующегося на охране. Я звоню туда. Оказывается, у них как раз есть место, которое мне очень, подходит. Они беседуют со мной по видеофону. Я отсылаю им биографию и отзыв с прежней работы. Через сорок восемь часов я зачислен в штат.

***

«Перспективные системные исследования» располагаются в черной как смоль башне, чей фасад, похожий по фактуре на толченый древесный уголь, оплетен пятиметровым слоем сверхтонкой серебряной паутины – ее присутствие выдают только вспышки солнечного света на полированной поверхности нитей. Слишком броская архитектура поначалу удивляет меня, но я понимаю, что в этой части города иной стиль был бы неуместен. К тому же у ПСИ, возможно, нет причин стараться не привлекать внимания – скорее всего они не замешаны ни в какой нелегальной деятельности, а формальных связей с МБР не имеют.

Охрана здесь серьезная, не то что в МБР. На каждом этаже охранники, а при входе проверка, как бывает в хорошей тюрьме. Чунь По Квай и другие добровольцы размещаются в квартирах на тридцатом этаже. Непонятно, зачем им еще и личные телохранители. Наверное, на то есть серьезные причины, а это означает, что у Ансамбля есть враги. При этой мысли меня охватывает ярость и одновременно решимость не жалеть сил, выполняя свою задачу. Под настройкой я, разумеется, не испытываю ярости, но приоритеты, определяемые моим внешним «я», остаются в силе.

Тонг Хой Ман, руководитель службы безопасности, рассказывает мне о моих обязанностях. Мне будут предоставлены дополнительные моды для взаимодействия со сложными информационными потоками охраны ПСИ. Смена будет длиться двенадцать часов, с шести вечера до шести утра. Режим работы мисс Чунь будет гибким – иногда она будет допоздна находиться в лабораториях, иногда отдыхать день-два. Но выходить из здания она не будет, что значительно упрощает мою работу.

Перед первым дежурством я волнуюсь, но настроение приподнятое. Скоро тайна Ансамбля станет еще на шаг ближе. Наверное, слишком самонадеянно считать, что я когда-нибудь узнаю об Ансамбле все. Хотя Чень, например, знает все, не так ли? А ведь у нее нет мода верности, я в этом убежден.

Поколебавшись, я извлекаю на поверхность сознания мои старые версии, касающиеся похищения Лауры. За последние месяцы Ансамбль превратился для меня в совершенно отвлеченное понятие, и даже неловко связывать его с какими-то конкретными, реальными, земными проблемами. Однако бояться нечего – какой бы ни оказалась правда, она не сможет обесценить идеал. Чем бы ни занимался Ансамбль, каким бы обыденным, суетным это ни выглядело, это все равно будет работа Ансамбля, и тем самым – самая важная работа на свете.

Большинство моих тогдашних идей теперь выглядят абсурдом. Не могу поверить, что международная организация, ведущая исследования во многих областях, была создана исключительно для того, чтобы изучить врожденное повреждение мозга, вызванное приемом какого-то неизвестного лекарства. Даже если потенциальный размер причитавшейся компенсации достигал миллиардов долларов, было бы нелепо тратить сравнимую сумму на исследования – куда дешевле и надежнее использовать другие пути для саботажа предстоящей тяжбы.

Только одна гипотеза пока сохраняет какой-то смысл – Лаура-эскейпер. Если я по-прежнему не могу представить, как ее предполагаемый талант может работать на практике, мне остается признать, что я просто слишком глуп для этого. Ведь она же действительно сбежала из Института Хильгеманна. Она же вышла из запертой комнаты в подвале. Другие объяснения выглядят уж слишком надуманными. Например, вдруг в ту ночь, когда я проник в МБР, кто-то забыл запереть дверь внутренней комнаты, а Лаура вышла и захлопнула ее за собой? Но ведь захлопнуть дверь с таким замком невозможно, закрыть ее без ключа ничуть не легче, чем открыть.

Короче говоря, ясно одно – если телекинез все-таки существует, то ради его изучения и использования стоило бы создать научный концерн таких масштабов, как Ансамбль.

А что, если МБР удалось создать мод, реализующий способности Лауры? Тогда этот мод надо испытать.

На добровольцах.

***

«Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх».

В комнате 619 слышен только этот спокойный ровный голос. Почти наверняка говорит человек – несмотря на все антропоморфные причиндалы, которыми снабжены системы генерации речи, ни один научный прибор пока не способен охрипнуть от усталости.

Комната уставлена электронными блоками, закрепленными на стойках. От блока к блоку тянутся змеи оптических кабелей. Среди этого хаоса за главным пультом сидит пожилая женщина. Она внимательно смотрит на большой экран, покрытый разноцветными гистограммами. Рядом стоят двое молодых мужчин, они смотрят туда же. «Метадосье» (фирма «Майндволтс», 3950 долларов) мгновенно находит имена всех троих в списке сотрудников, имеющих доступ в комнату: Люнь Лай Хань, Лу Кью Чунь, Цзе Юнь Хон. Обращаясь к каждому из них, надо прибавлять «доктор». Когда я подхожу ближе, доктор Лу бросает на меня взгляд, затем снова поворачивается к экрану. Его коллеги меня не замечают. Чунь По Квай нигде не видно, но я предполагаю, что это ее голос доносится из динамика.

«Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз».

Я замечаю ее второго телохранителя, Ли Хинь Чуня, стоящего у соединительной двери, перед которой в воздухе висит ярко-красная голограмма «НЕ ПОДХОДИТЬ». Мы пожимаем друг другу руки, и в этот момент моя копия «Метадосье» через «Красную Сеть» и мои ИК-чувствительные клетки вступают в стремительный, зашифрованный диалог с копией «Метадосье» в его мозгу, давая нам обоим окончательное подтверждение «подлинности» каждого из нас.

Он шепчет:

– Рад тебя видеть. От этой ерунды я уже готов на стенку лезть.

«Вниз. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз».

– У тебя что, «Страж» не включен?

– Включен. Не помогает.

Я ошарашено смотрю на него, он, кажется, хочет что-то объяснить, но вместо этого лишь уныло качает головой:

– Сам увидишь.

«Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх».

Ли говорит:

– Ты знаешь, что она там делает?

– Нет.

– Сидит в темноте, смотрит на флюоресцентный экран и объявляет, в каком направлении отклоняются ионы серебра, влетающие в магнитное поле.

В голову не приходит ничего умного, и я просто киваю в ответ головой.

– Ну пока, до встречи через двенадцать часов.

– Ну давай.

Я принимаю пост у двери, но не удерживаюсь и украдкой бросаю взгляд на дисплей, которым так поглощены ученые. Гистограммы дергаются, покачиваются, но в целом все они мало отклоняются от своей первоначальной формы. То есть в среднем все флуктуации гасятся. Это означает, как я понимаю, что процесс разлета частиц серебра является случайным по всем возможным показателям.

Если я угадал насчет телекинеза, то Чунь По Квай, наверное, старается как-то повлиять на этот процесс, заставить частицы чаще отклоняться в одном направлении, чем в другом. Учится применять свои новые способности, начиная с малого. Но я не понимаю, почему она сама объявляет результат. Компьютеры наверняка отслеживают показания датчиков, зачем же заставлять добровольца читать их вслух?

Гистограммы гипнотически мигают, но я здесь не для того, чтобы развлекаться, наблюдая за экспериментами. Я отворачиваюсь от экрана и скоро убеждаюсь, что слова отвлекают не меньше.

«Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх».

Какая-то часть моего мозга ухватывает любой ритм, едва намечающийся в случайных сочетаниях слов, а когда он распадается, с еще большим нетерпением принимается искать новый.

«Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз».

Под настройкой я должен был бы просто не замечать ничего подобного. Невероятно, но это у меня не получается. Ли был прав, и «Н3» в этом отношении ничуть не лучше «Стража». Я слушаю и не могу оторваться.

«Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вниз».

Самое страшное, что я, невольно и: безотчетно, не могу удержаться и пытаюсь угадать каждый ответ за мгновение до того, как он будет объявлен. Даже хуже – я пытаюсь повлиять на ответ. Пытаюсь внести какой-то порядок. Раз уж я не могу прекратить это бессмысленное бормотание, надо попробовать придать ему какой-то смысл.

Мне кажется, что Чунь По Квай ощущает то же самое.

***

Каждый сеанс длится пятнадцать минут, затем следует десятиминутный перерыв. Мисс Чунь выходит из ионной комнаты. На ней огромные солнечные очки – чтобы глаза не отвыкли от темноты. Она выпивает глоток чая, разминает затекшие ноги, отстукивает странные ритмы ногтями на корпусе какого-то прибора. В первый перерыв она перекидывается со мной парой слов, потом молчит – бережет голосовые связки. Ученые игнорируют и меня и ее, деловито просматривая данные и запуская немыслимые статистические тесты.

Каждый раз, когда эксперимент возобновляется, я твердо решаю не слушать эту коварную и бессвязную песенку. Пусть «Н3» меня подвела, но ведь должны же оставаться хоть какие-то следы естественной способности к самоконтролю! Я стремлюсь к привычному состоянию полной отрешенности от всего, кроме службы, – но тщетно. По-видимому, это невозможно. Когда я смиряюсь с таким выводом, мне становится значительно спокойнее.

Похоже, что ученых монотонное бормотание совершенно не раздражает. Впрочем, для них это не шум, который они обязаны игнорировать, а важная информация.

Насколько я понимаю, результаты по ходу эксперимента не улучшаются. Однако я обращаю внимание на одну странность – гистограммы изменяются лишь после того, как объявляется очередное направление разлета. Это легко заметить, когда встречается сплошная серия ионов, улетающих в одном и том же направлении, – гистограммы становятся все более однобокими, и такая их форма сохраняется до тех пор, пека не объявляется ион, улетевший в противоположную сторону. Но ведь если компьютеры получают информацию прямо от приборов, гистограммы должны меняться до, а не после объявления – обработка очередного события занимает не более нескольких микросекунд, за это время человек едва ли успеет даже отреагировать на вспышку света на экране. Что это значит? Компьютеры получают информацию не от датчиков, а со слов По Квай – из вторых рук? Бред какой-то. Наверное, ученым удобнее смотреть на данные именно в таком порядке, и задержка просто запрограммирована.

В 20:35 доктор Люнь наконец-то объявляет, что на сегодня работа окончена. Трое экспериментаторов, склонившись над пультом, обсуждают чувствительность шестого момента биномиального распределения. Мисс Чунь подталкивает меня локтем и шепчет:

– Есть хочется. Давайте удерем отсюда.

***

В лифте она достает маленький пульверизатор и брызгает себе в горло.

– Во время работы мне не разрешают этим пользоваться, – говорит она. – Здесь слишком много обезболивающих и противовоспалительных, боятся нарушить чистоту эксперимента.

Откашлявшись, она добавляет:

– А кто я такая, чтобы спорить?

В башне ПСИ есть собственный ресторан, на восемнадцатом этаже. Мисс Чунь торжествующе оповещает меня, что в ее контракте оговорено бесплатное питание – в неограниченном количестве! Она вставляет свой пропуск в специальную щель, и на поверхности стола загорается иллюстрированное меню. Быстро сделав заказ, она удивленно смотрит на меня:

– А вы не будете есть?

– На дежурстве – нет.

Она недоверчиво смеется:

– Будете голодать двенадцать часов? Да бросьте! Ли Хинь Чунь ел на дежурстве, а вам что, нельзя?

Я пожимаю плечами:

– Полагаю, у нас с ним разные моды. Мод, управляющий моим обменом веществ, устроен так, что ему даже проще поддерживать оптимальный уровень сахара в крови, пока я ничего не ем.

– Что значит, «проще»?

– После еды уровень инсулина обычно повышается, от этого возникает такая, знаете, легкая сонливость. Мод может подавить и ее, но я больше полагаюсь на устойчивую конверсию гликогена.

Она качает головой, с улыбкой, но недоверчиво. Оглядев переполненный ресторан, где над каждым столом поднимается столб пара, бесшумно исчезающего в вентиляционных отверстиях на потолке, она говорит:

– Ну а эти запахи – они не пробуждают в вас хищные инстинкты?

– Связь в данный момент отключена.

– То есть у вас сейчас нет обоняния?

– Есть, но оно не связано с появлением аппетита. Все обычные сенсорные и биохимические сигналы не действуют – я физически не способен ощутить голод.

– Вот как. – Подъехавшая тележка-робот ловко выгружает на стол ее первое блюдо. Она берет порцию каких-то головоногих, быстро жует. – А это не опасно?

– Нисколько. Если запасы гликогена в моем организме упадут ниже определенного уровня, я получу сообщение об этом. И дальше решение будет зависеть от меня. По-моему, куда удобнее, чем неотвязные муки голода, которые могут отвлечь от чего-то более важного.

Она кивает:

– Получается, вы заставили свое тело обращаться с вами, как со взрослым. Отменили политику кнута и пряника – она хороша, чтобы добиться правильного поведения от животных, но у людей свои приоритеты. – Она снова кивает завистливо. – Я понимаю, эти очень соблазнительно. Но где граница?

– Какая граница?

– Граница между «вами» и «вашим телом».., между влечениями, которые вы считаете «своими» и такими, которые вы рассматриваете как навязанные извне. Действительно, зачем терпеть неприятные ощущения, когда хочется есть? Но тогда зачем отвлекаться на секс? Или поддаваться стремлению иметь детей? Зачем страдать от горя? От чувства вины? Сопереживать кому-то? Прислушиваться к обычной логике? Вы хотите сами себе установить жизненные приоритеты, но кто-то другой предпочтет иметь свои, естественные.

Она смотрит на меня язвительно, как бы ожидая, что я сейчас вскочу на стол и публично отрекусь на веки вечные от подавления аппетита, ибо предупрежден о тех ужасных последствиях, которые оно может иметь. У меня не хватает духа сказать ей, что ее предупреждения запоздали – по всем пунктам.

Я говорю:

– Все, что вы делаете, вас изменяет. Вы поели – и стали уже другим человеком. Вы не поели – и тоже стали другим человеком. Брызгание лекарством в горло делает вас другой. Какая разница, применять мод, чтобы отключить голод, или применять лекарство, чтобы отключить боль? Это одно и то же.

Она качает головой:

– Так можно все упростить до абсурда. Все имеет свои "крайние и умеренные формы, и вы всегда можете сказать, что это, в сущности, «одно и то же». Но нейронные моды и анальгин – не одно и то же. Потому что моды изменяют главные человеческие ценности...

– А пока не было модов, они не менялись?

– Медленно. И только по серьезным причинам.

– Иногда и по несерьезным. Или вообще без причин. Разве обыкновенный человек разрабатывает для себя во всех деталях некую этическую систему, а потом живет строго по ней, по ходу дела исправляя замеченные ошибки? Так не бывает. Большинство людей просто действуют, по обстановке, а их характер формируется вообще без их участия. Так почему они не имеют права себя изменить – если это сделает их счастливее?

– Но кто становится счастливее? Тот, кто прибег к моду, превращается в другого человека.

– Это старо. Изменение равно самоубийству.

– Что ж, может быть, так оно и есть. – Она неожиданно смеется. – Наверное, то, что я говорю, звучит жутко лицемерно. Если маленькая нравственная хирургия создает новую личность, то я, с моим единственным и неповторимым модом, вообще отношусь к другому биологическому виду...

Я быстро прерываю ее:

– Здесь вы не должны об этом говорить.

Она хмурится:

– Почему? Ведь это ресторан нашей фирмы, здесь только сотрудники ПСИ.

– В здании идет работа по двадцати трем проектам. У разных сотрудников допуск к разным проектам. Вы должны иметь это в виду.

– Я только сказала, что...

– Я знаю, что вы сказали. Я прошу прощения, но моя работа заключается и в обеспечении секретности.

Она, кажется, собирается не на шутку рассердиться, но затем говорит:

– Ну что ж, мне так даже удобнее.

– В каком смысле?

– Лучше я буду считать, что вы здесь для того, чтобы я не болтала лишнего, чем думать, что мне действительно необходим телохранитель.

***

Ее квартира находится в самой сердцевине здания. В ней нет окон (большой плюс с точки зрения безопасности), их заменяют голограммы реального времени с таким реалистичным изображением, что от настоящих окон не отличишь. Я быстро обыскиваю комнаты и убеждаюсь, что в них никто не прячется. Тщательный поиск микророботов занял бы неделю и обошелся бы в сотни тысяч долларов. О вирусах и наномашинах и говорить нечего.

Пожелав мисс Чунь спокойной ночи, я сижу в прихожей и наблюдаю за входом. Внутри тишина – наверное, она читает. Если в соседних квартирах что-то и происходит, изоляция гасит все звуки. Даже кондиционер работает бесшумно. Доносится только слабое жужжание каких-то насекомых – наверняка синтезированное. Из каких-то псевдопсихологических соображений его транслируют по всему зданию – чтобы мы могли в душе слиться с первозданной природой Арнемленда. Вроде бы беспорядочный шум, но на самом деле тщательно подобранный так, чтобы никого не раздражать. «Н3» отсекает его без всяких усилий. Я глубже погружаюсь в режим наблюдения. Часы идут за часами, а потом приходит Ли, чтобы сменить меня.

***

Речитатив Чунь По Квай вторгается в мои сны. Я приказываю «Боссу» отфильтровать его, но он все просачивается, меняя обличья. Беспорядочная телеграфия точек и тире пронизывает каждый звук, каждое движение, каждый ритм. Вот я, еще мальчишка, веду баскетбольный мяч по площадке, меняя руки – правая, левая, правая, правая, левая, правая, левая, правая, левая, левая, левая... Вот шахтный робот на складе (о нем вообще вспоминать запрещено), то выезжает из контейнера, то вкатывается обратно...

Отказывает «Н3», отказывает «Босс»... Может, у меня опухоль мозга? Я тестирую все моды, которые сидят у меня в черепе. Все докладывают, что полностью исправны.

Эксперимент продолжается, день за днем, без видимого прогресса. По Квай объявляет результаты так же спокойно, как раньше, но вне комнаты 619 ее обычная жизнерадостность начинает приобретать оттенок защитной реакции. Я быстро прихожу к выводу, что лучше не обсуждать с ней ход работы. Что касается Люнь, Лу и Цзе, для меня остается загадкой, что они думают, – они все время спорят друг с другом, говоря при этом по-английски, но на недоступном мне научном жаргоне. Не может быть и речи, чтобы поинтересоваться у них, как успехи, – для них я не более чем элемент охранной сигнализации, что-то вроде камеры на потолке, а ведь никому не приходит в голову держать ее в курсе дела. Это правильно. Так и должно быть.

Тем не менее однажды, придя вечером на дежурство, я оказываюсь в лифте вдвоем с доктором Лу. Он кивает мне и с заметной неловкостью спрашивает:

– Ну, как тебе нравится работа. Ник?

Я потрясен тем, что он, оказывается, знает мое имя:

– Все в порядке.

– Это хорошо. Я слышал, тебя завербовали.., не как других.

Я не отвечаю. Раз мне нельзя даже упоминать о МБР, то уж болтать о моде верности и о том, как его установили, – тем более.

Мы быстро доезжаем до шестого этажа. Прежде чем двери открываются, он тихо говорит:

– Меня тоже.

Он выходит первым, не оглядываясь, идет через проходную. Я молча иду в нескольких шагах позади него по коридору и почему-то чувствую себя заговорщиком.

 

Глава 7

«Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вниз. Вверх».

Десять «вверх» подряд попадается довольно редко, но это еще ничего не значит. Подбросьте монету десять раз – вероятность того, что все десять раз выпадет орел, меньше одной тысячной. Но если вы подбросите монету девятьсот раз, то уже с вероятностью одна треть хотя бы раз получите десять орлов подряд. При девяти тысячах бросаний вероятность этого возрастет почти до девяноста девяти процентов.

Я смотрю на гистограммы. После серии из десяти успешных отклонений некоторые из них отчетливо исказились, но уже видно, как они постепенно возвращаются к своей обычной форме.

Я уже давно перестал делать вид, что не обращаю внимания на ход экспериментов. Чем больше стараешься о них не думать, тем сильнее искушение. В конце концов, если произойдет немыслимое, и кто-то, проникнув сквозь все внешние контрольные пункты, ворвется в комнату 619, я среагирую ничуть не медленнее, чем обычно, даже если позволю себе уловить еще один иллюзорный ритм в напевном бормотании По Квай. В подобных компромиссах есть что-то еретическое, ведь моды настройки для того и нужны, чтобы поддерживать именно оптимальную, а не какую-то другую бдительность. Но раз в конструкции «Н3» есть явная ошибка, понятие оптимальности приобретает несколько иной смысл, и мне остается только смириться с этим. Ли и я доложили Тонгу о возникшей проблеме с модом, но ничего не изменилось. Ни «Аксон» (производитель «Н3» и «Стража»), ни ПСИ с ее огромным опытом создания нейромодов не станут тратить кучу времени и денег на поиск такого странного дефекта.

«Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вниз. Вверх. Вверх. Вниз».

Шестнадцать! Новый рекорд. Я подставляю числа в маленькую программку, которую написал для «Фон Неймана». Я присутствовал при сорока одном пятнадцатиминутном сеансе, что составляет тридцать шесть тысяч девятьсот испытаний, то есть вероятность случайного выпадения серии из шестнадцати успешных испытаний примерно двадцать пять процентов. Но обдумывать этот результат уже некогда:

«Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх...»

Я не выдерживаю и сбиваюсь со счета. Снова смотрю на гистограммы. Знакомые зазубренные очертания исчезли, сменившись острыми пиками, становящимися все уже и уже...

«Вверх. Вверх. Вверх; Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх. Вверх...»

Доктор Люнь говорит, смеясь:

– По выжала десять в минус четырнадцатой! По-моему, эффект налицо.

Доктор Лу резко отворачивается от экрана, он явно в смятении. Доктор Цзе бросает на Лу хмурый взгляд.

Странное дело, в голосе По Квай нет ни намека на торжество. Она продолжает объявлять результаты так же спокойно, как раньше. И ее голос гипнотизирует все так же, хотя хаос сменился идеальным порядком.

Через три минуты серия успешных испытаний кончается, и до конца сеанса идет обычный шум. Когда появляется По Квай, на ней нет ее черных очков, она на минуту застывает в дверях, заслоняясь локтем от света, затем, прищурившись, оглядывает комнату.

Обведя всех ошеломленным взглядом, она угрюмо опускает глаза.

– Поздравляем, – говорит доктор Цзе.

Она кивает и хрипло шепчет: «Спасибо». Обхватив себя руками, она вздрагивает, и ее подавленность вдруг сменяется неподдельной радостью:

– У меня получилось, да? – поворачивается она ко мне.

Я киваю.

– Так что же вы стоите? Где шампанское?!

Импровизированный праздник продолжается не более часа – ведь участников всего четверо, плюс наблюдатель-зомби. Из «Метадосье» я знаю, что в том же проекте работают еще двенадцать ученых и девять добровольцев, но доктор Люнь явно не жаждет поделиться новостью о своем успехе с конкурирующими группами.

Ученые говорят о работе, обсуждают план напихать в голову подопытной побольше позитронных трассеров, чтобы уточнить некоторые аспекты «эффекта» – но из того, что они говорят, я не могу извлечь даже намека на то, каким образом возникает сам «эффект». По Квай, счастливая и усталая, сидит рядом, время от времени вступая в разговор. Ее научный жаргон еще похлеще, чем у остальных.

В лифте она говорит:

– Ну, по крайней мере теперь ясно, что я настоящая.

– Не понял.

– Не контрольный экземпляр. А разве вы не знали, что по утрам другой доброволец занимался тем, что точно так же считал ионы на той же машине Штерна-Герлаха? Но у одной из нас был плацебо-мод, у другой – настоящий, и только компьютеры знали, у кого что. Бедняжка! На месте этой женщины я бы, наверное, была в бешенстве – представляете, пройти через такие мучения, и впустую. – Она смеется. – Может быть, именно это и нарушило равновесие? Может быть, поэтому я и не контрольный экземпляр?

Я отвечаю ей недоуменным взглядом, в ответ она улыбается, ясно, что она шутит, но смысл шутки от меня ускользает.

Мы высаживаемся на тридцатом этаже. По Квай говорит, что она слишком устала и не хочет есть. Как обычно, я тщательно обыскиваю квартиру. Она вздыхает:

– Послушайте: допустим, что какой-нибудь конкурент ПСИ узнал о нашем проекте и даже сумел добраться до файлов, в которых записано, у кого из добровольцев настоящий мод, – неужели вы всерьез думаете, что одного из нас могут попытаться похитить? Ведь с этим будет столько хлопот...

Ну, положим, МБР не испугалась хлопот по похищению Лауры, и как раз для того, чтобы заполучить те самые способности, которыми теперь владеет По Квай. Но упоминать МБР запрещено, а По Квай не знает ничего о Лауре – судя по некоторым ее замечаниям, она думает, что мод был от начала до конца разработан с помощью компьютера.

Я пожимаю плечами:

– Я почти уверен, что они скорее стали бы охотиться за описанием самого мода, но...

– Вот именно! Ведь это в тысячу раз проще, чем кого-то похищать, потом сканировать...

– Не думайте, что это описание никто не сторожит. Поэтому нельзя делать вариант с похищением слишком заманчивой альтернативой, понимаете? Так что я считаю, что усиленная охрана здесь очень к месту. Никто не знает, как далеко могут зайти конкуренты. Не знаю, каков будет долгосрочный коммерческий эффект от этой штуки, но.., посчитайте, сколько вы могли бы, например, выиграть в казино – всего за один вечер.

Она смеется:

– Вы знаете, сколько атомов в паре игральных костей? Вы хотите, чтобы я усилила сегодняшний результат примерно на двадцать три порядка!

– А электронные устройства? Покерные автоматы?

Она весело мотает головой:

– Исключено.

А как с открыванием замков? Может быть, и на это нет шансов. Может быть, Лаура научилась совершать такие подвиги лишь после тридцати лет тренировок. Мод, который стоит у По Квай, – это только прототип, с которым можно сделать первые шаги. У Лауры огромный опыт, которого нет у По Квай. Но тем не менее По Квай имеет право знать правду о таланте, который ей достался, – ведь чем больше она знает, тем большего сможет достичь. Не может быть, чтобы высшие интересы Ансамбля требовали скрывать от нее происхождение и потенциальные возможности мода. Впрочем, это приказ, а приказы не обсуждаются. Но мне совершенно ясно, что это глупый приказ.

Она плюхается на кушетку, потягивается, потом смотрит на меня с укором:

– Мы только что совершили величайший за сто лет прорыв в науке, а вы толкуете о каких-то покерных автоматах.

– Простите. Азартные игры – первое, что пришло в голову. Я как-то не задумывался о более благородных применениях телекинеза.

– Телекинеза? – Она вздрагивает. Затем нерешительно добавляет:

– Ну да, наверное, пресса именно так это и назовет. Если, конечно, мы когда-нибудь избавимся от этой дурацкой секретности и опубликуем наши результаты.

– А как полагается называть ваше открытие?

– Ну, скажем, «нейронное линейное разложение вектора состояния с последующим сдвигом фаз и целенаправленным усилением заранее выбранных чистых состояний». – Она смеется. – Вы правы, надо придумать что-нибудь более броское, а то журналисты исказят смысл до неузнаваемости.

– «Чистые состояния»? Это что-то из квантовой механики?

Она кивает:

– Вы правы.

Мне кажется, она думает, как бы объяснить мне это подробнее, но я ошибся, она просто собиралась зевнуть. Тем не менее я уверен, что, стоит мне только спросить, и она с радостью все расскажет. Просто спросить: а как все-таки работает этот мод? В чем тут фокус? Какой такой секрет составляет самую суть Ансамбля? Короче говоря, для чего же я живу на свете?

Она говорит:

– Ник, я так устала...

– О, простите. Конечно. Спокойной ночи, до завтра.

– Спокойной ночи.

***

Я сижу в прихожей, исправно наблюдаю за входной дверью.., и в три пятьдесят две ловлю себя на том, что прислушиваюсь к непрекращающемуся писку псевдонасекомых, и этот писк меня раздражает. Совсем чуть-чуть, но определенно раздражает.

Я пытаюсь снова погрузиться в сторожевой режим. Вместо этого я замечаю, что мне скучно. Потом добавляется еще и беспокойство. В двадцатый раз за эту неделю я запускаю диагностику «Н3» и получаю все тот же результат:

ОШИБКИ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ

Что со мной творится?

Это не болезнь. Все моды заявляют, что они исправны, и даже если системы проверки сами испорчены, трудно представить, что случайное повреждение нейронов могло привести к такому осмысленному результату, как генерация ошибочных отчетов об исправности.

А что, если повреждения не случайны? Что, если враги Ансамбля заражают службу безопасности наномашинами? Но такая тактика была бы абсурдной. Зачем медленно разрушать наши моды, давая нам время обдумать симптомы? Несравненно разумнее было бы встроить нам марионеточные моды, сначала – в пассивном состоянии, чтобы избежать субъективных ощущений, а потом включить их, дистанционно, все вместе и, в нужный момент.

Тогда что это?

Прямо передо мной появляется «Карен». Я пытаюсь отключить ее, но безуспешно. Она просто стоит – молча, нахмурившись, так же мало умея объяснить свое появление, как и я. Я умоляю ее исчезнуть:

– Я под настройкой Тебе же так неприятно видеть меня, когда я под настройкой.

Этот аргумент на нее не действует, и неудивительно – ясно, что я не под настройкой, что бы на этот счет ни думала «Н3».

Кому нужен телохранитель, чьи моды оптимизации перестали работать? Который к тому же страдает неконтролируемыми галлюцинациями?

Я закрываю глаза, начинаю себя успокаивать. Все просто: завтра я пойду в санчасть ПСИ, расскажу о своих симптомах, и пусть врачи разбираются. Что бы со мной ни было, они должны знать, как с этим справиться.

Унизительно думать, что в моем мозгу будут копаться посторонние люди, но дальше терпеть невозможно. Но тогда придется рассказывать о «Карен» и о моде верности... Ничего, что-нибудь выдумаю, им не обязательно знать все. В конечном счете главное – служить Ансамблю, а именно этого я не смогу делать, если заболею.

Я открываю глаза. «Карен» на месте.

Я говорю:

– Ладно, если хочешь здесь торчать, оставайся. Что ты будешь делать? Стоять вместе со мной на часах?

– Нет.

– А что?

Наклонившись, она касается моей щеки рукой. Я беру другую ее руку в свою, острее, чем обычно, чувствуя, как мод отчаянно старается, чтобы мои пальцы не прошли сквозь ее воображаемую плоть. Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее руки, где я так хорошо помню каждый бугорок:

– Мне плохо без тебя. Ты же знаешь.

Она не отвечает.

Должен быть способ вернуть ее. Может быть, я сумею удерживать ее от насмешек по поводу Ансамбля. Надо научиться контролировать ее более жестко, не разрушая при этом иллюзию ее самостоятельности. А может быть, я могу заказать для нее мод – мод верности? Как я раньше об этом не подумал! Ведь моды можно адаптировать. Все можно сделать.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Спокойная, безмятежная любовь, которую она всегда пробуждает во мне, на этот раз чем-то замутнена, словно гладкая поверхность озера, подернувшаяся рябью от невидимых глубинных течений. Подступает холодок ужасного предчувствия. Я не испытываю запретных эмоций – гнева, горя, вины. Но одна мысль о том, что и этот мод тоже может сломаться, и тогда все, что он сдерживает, от чего меня защищает, снова вернется к жизни, – одна мысль об этом повергает меня в панический ужас.

Я выпускаю ее руку, и...

И «Карен» заполняет комнату.

Она распространяется, расплывается по комнате, бесконечно повторяясь, будто включился какой-то обезумевший голографический проектор. Опрокидывая стул, я вскакиваю, а пространство вокруг меня густеет от все новых изображений ее иллюзорного тела. Я заслоняю лицо, но чувствую, как она касается меня одновременно с разных сторон. Нарастает доносящееся отовсюду гудение, нестройное, неразборчивое, но это, несомненно, ее голос.

Я кричу изо всех сил...

...она мгновенно и полностью исчезает.

Во внезапно наступившей тишине память эхом воспроизводит последнее, что прозвучало, – и я слышу, что мой вопль почти заглушил другой крик.

Крик По Квай.

Выхватив оружие, я вхожу в квартиру. Сверкающая реклама за фальшивым окном – голограмма голограммы – освещает путь. «Н2» не может установить источник звука – данные противоречивы, – но я каким-то образом знаю, что кричали в спальне. В любом случае спальню надо проверить в первую очередь. Дверь приоткрыта. Ударом ноги я распахиваю ее. По Квай стоит в дальнем углу комнаты. Она испуганно поворачивается на месте, лицом ко мне. На мгновение я застываю, пытаясь по выражению ее лица понять, нет ли в комнате кого-нибудь еще; ее глаза могут невольно указать, где этот человек. Но она, похоже, просто ошеломлена и напугана моим появлением. Я вхожу в комнату.

– Вы одна?

Она кивает и выдавливает нервный, сердитый смешок:

– А вы что здесь делаете? Хотите напугать меня до смерти?

– Разве вы не звали?

Она мрачнеет и явно собирается ответить резко, но берет себя в руки и осматривается вокруг, словно вдруг забыла, где находится:

– По-моему.., мне приснился страшный сон. Возможно, я вскрикнула во сне. Не знаю. – Она вдруг зажимает рот рукой. – Ой, простите. Вы, наверное, подумали...

– Ничего. – Я засовываю пистолет в кобуру, он явно нервирует ее.

– Ник, мне очень жаль, что так получилось.

– Ничего страшного. Все нормально. Это я виноват, что напугал вас. – Напряжение немного отпустило, и я замечаю, что снова настроен. «Н3» работает нормально. Это хорошо, но так же необъяснимо, как и все остальное.

Она продолжает виновато качать головой:

– Я даже не помню, как встала с постели.

– Вы ходите во сне?

– Никогда. Может быть, во сне меня что-то так потрясло, что я выпрыгнула из постели, закричала.., и только потом проснулась. Честное слово, ничего не помню.

Я бросаю взгляд на постель. Непохоже, что из нее выпрыгнули. Я не собираюсь спорить. Полезно знать, что она иногда ходит во сне, но смущать ее, заставляя в этом признаться, ни к чему.

– Ясно. Ладно, извините за вторжение. Не буду вам мешать.

Она кивает.

Сидя в прихожей, я слышу, как она беспокойно ходит по квартире. Я жду, когда «Н3» снова откажет, когда появится «Карен» и снова обезумеет, но ничего такого не происходит. Надеяться, что каким-то чудом все прошло само собой, не стоит – это может повториться когда угодно. Будет даже лучше, если я предстану перед врачами в виде трясущегося от страха психопата, которого чуть не задушил призрак его умершей жены – иначе они просто проведут стандартные тесты, которые, как и самопроверка модов, доложат, что ошибка не обнаружена.

Через десять минут появляется По Квай:

– Не возражаете, если я посижу здесь немного?

– Конечно, пожалуйста.

– Спать уже слишком поздно, завтракать слишком рано – не знаю, куда себя деть.

Она приносит стул и садится, наклонившись вперед. Она все еще заметно взволнована.

Я говорю:

– Может быть, вызвать вам врача?

– Ах, бросьте.

– Дать вам успокоительное?

– Ничего мне не нужно! Я себя прекрасно чувствую. Просто еще не привыкла к тому, что вооруженные охранники врываются ко мне в комнату, размахивая пистолетом. – Я начинаю извиняться, но она меня прерывает:

– Перестаньте, я не к тому. Наоборот, я рада, что вы серьезно относитесь к вашей работе. Просто я начинаю наконец понимать, что ваша работа действительно мне необходима. На предварительном собеседовании мне откровенно сказали, что охрана будет очень жесткой, но я пропустила это мимо ушей, не придала значения.

– Но почему вы теперь относитесь к этому иначе? Из-за меня? Мне, конечно, надо было реагировать спокойнее. Но вы не должны чувствовать себя как в осаде – вполне возможно, вне ПСИ никто даже не знает о существовании проекта...

– Все правильно. Но вы знаете, я как подумаю, сколько денег вложено в то, что я в данный момент э.., воплощаю... – и ведь все это уже работает. А я теперь знаю, что я не контрольный экземпляр... – Она качает головой. – Я, собственно, влезла в это дело ради физики, думала, что буду полноправным сотрудником, а не только подопытным кроликом. Люнь обращается со мной, как с идиоткой. Цзе на самом деле идиот. А вот Лу относится ко мне как к хрупкому божеству местного значения, не понимаю, что с ним такое. И ведь еще несколько лет ничего не опубликуешь! А надо бы – крупными буквами, на обложке завтрашнего номера «Нэйчур»: РОЛЬ НАБЛЮДАТЕЛЯ В КМ ПОДТВЕРЖДЕНА – И ИЗМЕНЕНА!

– Роль – кого?

– Наблюдателя. В квантовой механике. – Она смотрит на меня так, будто я уж слишком неуклюже притворяюсь, потом до нее доходит. – Так они вам даже ничего не рассказали? – Ее хмыканье выражает недоверие и отвращение одновременно. – Ну правильно, какой-то там Ник, телохранитель, простой работяга, зачем ему знать, ради чего он рискует своей жизнью!

Я качаю головой:

– Я не рискую жизнью. А если мне не положено этого знать, то, наверное...

– А, чепуха!

– Я серьезно.

Благодаря «Н3» я спокоен. И я бесстрастно наблюдаю, как во мне нарастает некое душевное головокружение. Я не хочу говорить о заветных тайнах Ансамбля. Это не тема для вульгарной болтовни. Я не хочу, чтобы рухнула священная завеса!

Под настройкой эта паника воспринимается как далекая и несерьезная, как чужая. Под настройкой я запрограммирован на буквальное выполнение приказов – а мне никто не приказывал пребывать в почтительном неведении. Полумистические регалии, которыми я мысленно наделил Ансамбль, не продиктованы мне модом верности, а бойскаут-зомби в них не нуждается.

Так или иначе, выбора у меня нет. По Квай твердо говорит:

– Вы слушайте. Технически все это очень запутанно, но суть проста. Вы слышали о проблеме измерения в квантовой механике?

– Нет.

– А о кошке Шредингера?

– Что-то слышал.

– Так вот, кошка Шредингера – это иллюстрация проблемы измерения в квантовой механике. Квантовая механика описывает микроскопические системы – субатомные частицы, атомы, молекулы – при помощи математического формализма под названием «волновая функция». По волновой функции можно предсказать, какова вероятность получить те или иные результаты при измерениях над вашей системой.

Например, представьте себе приготовленный особым образом ион серебра, проходящий через магнитное поле и после этого налетающий на флуоресцентный экран. Квантовая механика предсказывает, что в половине случаев вы будете видеть на экране вспышку, указывающую, что ион отклонился вверх в магнитном поле, а в половине случаев – такую вспышку, как будто он отклонился вниз. Это можно объяснить тем, что у иона есть спин, из-за которого он и взаимодействует с полем.

Ион получает толчок вверх или вниз в зависимости от того, как направлен спин относительно поля. Значит, наблюдая вспышки на экране, вы измеряете спин иона.

Теперь допустим, что у вас есть радиоактивный атом с периодом полураспада в один час. Наведите на него детектор частиц, который соединен с механизмом, разбивающим бутылку с ядовитым газом. Если атом распадается, детектор это фиксирует, бутылка разбивается, и кошка умирает. Заключите все это хозяйство в черный ящик, а через час загляните туда. Если вы будете повторять эксперимент снова и снова, каждый раз с новым атомом и новой кошкой, квантовая механика предсказывает, что в половине случаев вы найдете кошку живой, а в половине случаев – мертвой. Увидев, жива ли кошка, вы произвели измерение того, распался ли атом.

– Ну и в чем проблема?

– Проблема вот в чем. До того, как вы произвели измерение, волновая функция не говорит вам, каким будет его исход. Она говорит только, что один из двух исходов реализуется с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. Но после того, как вы произвели измерение, любое последующее измерение над этой системой даст тот же результат. Если кошка была мертва, когда вы ее увидели, она так и останется мертвой. С точки зрения волновых функций акт измерения каким-то образом превращает исходную смесь двух волн, представлявших смесь двух возможностей, в чистую волну – так называемое чистое состояние, – которая уже представляет только одну возможность. Это и называется «стягиванием» волновой функции – или «схлопыванием» системы.

Но почему процесс измерения должен отличаться от других процессов? Почему он обязан стягивать волновую функцию? Почему измерительное устройство, состоящее из отдельных атомов, каждый из которых сам подчиняется тем же законам квантовой механики, заставляет смесь возможностей свестись к одной из них? Если считать измерительное устройство еще одной частью системы, уравнение Шредингера утверждает, что после акта измерения это устройство тоже будет находиться в смешанном состоянии – так же как и любой объект, с которым оно взаимодействует. Волновая функция бутылки с газом будет смесью «разбитого» и «целого» состояний. Волновая функция кошки будет смесью «живого» и «мертвого» состояний. Но почему же мы всегда видим кошку в одном из двух чистых состояний – живой или мертвой?

– Может быть, вся теория неверна?

– Не так все просто. Квантовая механика – самая продуктивная научная теория из когда-либо созданных, но она невозможна без постулата о стягивании волновой функции. Если бы теория была ошибочна, не было бы микроэлектроники, лазеров, оптроники, наномашин, девяноста процентов химической и фармацевтической промышленности. Квантовая механика подтверждается всеми экспериментами, которые когда-либо проводились, но только если принять допущение, что существует вот такой особый процесс под названием «измерение» и он подчиняется не тем законам, что другие процессы.

Цель исследований проблемы измерения в квантовой механике и состоит в том, чтобы точно установить, что же такое измерение и почему оно так отличается от других явлений. Когда именно стягивается волновая функция – когда срабатывает детектор частиц, или когда разбивается бутылка, или когда умирает кошка? Или в тот момент, когда кто-то заглядывает в ящик?

Можно махнуть на все это рукой и сказать – квантовая механика правильно предсказывает вероятности конечных, видимых результатов, так чего же еще можно требовать? Атомы обнаруживают себя только при взаимодействии с научными приборами, так что если квантовая механика дает возможность правильно подсчитать, каков будет процент вспышек в определенном месте экрана или процент смертности кошек в ящике, то ничего большего ожидать нельзя.

Некоторые люди пытались доказать, что волновая функция обязана стягиваться, если система достигает определенных – критических – размеров, или критической энергии, или критической степени сложности, а все мыслимые измерительные устройства должны далеко превосходить эти критические пределы. Пытались учитывать термодинамические эффекты, квантовую гравитацию, гипотетические нелинейности в уравнениях.., все что угодно. Но исчерпывающего объяснения фактов так и не получилось. И есть еще теория множественных миров...

– А, альтернативные истории, параллельные вселенные...

– Именно. В теории множественных миров волновая функция не стягивается. Вся вселенная расщепляется на отдельные версии, по одной на каждое возможное измерение. В одной вселенной кошка жива, и экспериментатор видит живую кошку. В другой вселенной кошка мертва, и экспериментатор видит мертвую кошку. Беда в том, что теория умалчивает о том, почему все это произошло именно так, и даже о том, в какой именно момент расщепляется вселенная. Что к этому приводит – детектор, бутылка, кошка, человек? Ответа нет.

– А если ответа вообще не может быть? Что, если все это метафизические софизмы?

– Эта метафизика стала экспериментальной наукой еще в восьмидесятых годах двадцатого века. Хотя лично я считаю, что всерьез о ней можно говорить только с сегодняшнего дня, – глянув на часы, она поправляется. – То есть со вчерашнего. Со вторника, двадцать четвертого июля две тысячи шестьдесят восьмого года.

Она терпеливо ждет, улыбаясь с легким оттенком самодовольства, и тут до меня вдруг доходит:

– Мозг? Вам что, удалось установить, что стягивание волновой функции происходит в мозгу?

– Да.

– Но.., как? И какое отношение это имеет к воздействию на ионы, чтобы заставить их все поворачивать в одну сторону? Вы что, используете какой-то электромагнитный эффект...

– О нет! Биологические поля безнадежно слабы для этого...

– Я так и думал. Но тогда – что?

– Мод делает две вещи. Во-первых, он не дает мне стягивать волновую функцию – он отключает ту часть мозга, которая этим занимается. Но этого мало, иначе ионы так и летели бы с равной вероятностью то вверх, то вниз – просто вы, Люнь, Лу, Цзе, кто угодно схлопывал бы систему вместо меня.

Так вот, во-вторых, мод позволяет мне манипулировать чистыми состояниями. Теперь я не разрушаю, наугад и неуклюже, их все, кроме случайно выбранного одного. Мод дает возможность менять их относительную силу, а значит, менять вероятность того или иного исхода эксперимента.

Теоретически я могла бы изменить вероятности, а после этого сама стягивать волновую функцию, но эксперимент стал бы куда менее изящным. Поэтому волновую функцию системы стягивают люди, находящиеся в комнате управления, – я имею в виду систему, которая включает атом серебра, экран и меня. Но они делают это уже после того, как я подправила вероятности.

– Так... Значит, все, кто находится в комнате управления, тем самым участвуют в эксперименте? Вот почему гистограммы не меняются, пока вы не объявите результат – если бы мы знали результат до того, как вы успеете поменять вероятности, мы бы схлопывали ионы в обычном случайном порядке?

– Правильно.

Некоторое время я обдумываю это:

– Вы говорите, что мы схлопываем всю систему в целом. Значит, и вы существуете в виде смеси состояний, пока, мы не услышим ваш голос?

– Да.

– И что же вы.., при этом испытываете?

Она смеется:

– Представьте себе – не знаю! Это меня ужасно злит. Я просто ничего не помню. Когда я схлопываюсь, у меня остается одна-единственная память, я могу вспомнить, как видела только одну вспышку на экране. Я даже не помню, как я работаю с той частью мода, которая меняет вероятности чистых состояний. Вот из-за чего потребовалось так много времени! Я не знаю, «вижу» ли я когда-нибудь вообще две вспышки одновременно, хоть на миг. Подозреваю, что нет, из-за того, что мои два состояния живут слишком независимо друг от друга. Это напоминает модель множественных миров, только в очень небольшом масштабе. Пока я не схлопнула волновую функцию, могут существовать две совершенно различные «версии меня», пусть даже в течение лишь какой-то доли секунды. Но, что бы ни происходило в других областях моего мозга, два состояния мода обязательно взаимодействуют между собой, их волновые функции накладываются друг на друга, усиливая одно чистое состояние и ослабляя другое. Если бы этого не было, эксперимент действительно превратился бы в метафизическую болтовню.

Я ошеломлен. Некоторое время я молчу, стараясь мысленно проследить, с какого места разговор приобрел оттенок ирреальности. Наконец я спрашиваю:

– Вы говорите все это серьезно? Или просто морочите мне голову, шутки ради, за то, что я вломился к вам в комнату? Если так, то я признаю свое поражение – я не могу понять, где в вашем рассказе кончается наука и начинается выдумка.

Она почти оскорблена:

– За кого вы меня принимаете? Я говорю вам правду.

– Просто.., это напоминает бред, который с важным видом несут все эти квантовые мистики...

Она яростно мотает головой:

– Ничего подобного! У них все построено на том, что существует некая нефизическая компонента сознания, какое-то «духовное» нечто, которое и стягивает волновую функцию. Вчерашний эксперимент как раз и доказывает, что ничего такого нет. Те участки мозга, которые отключает наш мод, не делают ничего мистического – их функции весьма сложны, но вполне постижимы и физически полностью объяснимы. Понимаете, то, о чем я говорю, похоже на экзотику только на первый взгляд. На самом деле это самая обыденная вещь на свете. Каждый из нас всю жизнь занимается тем, что схлопывает системы, с которыми взаимодействует. Сама идея не нова – еще пионеры квантовой механики считали ключевой роль наблюдателя, а не прибора, в акте стягивания волновой функции. Но для того, чтобы точно выяснить, где именно это происходит, потребовалось более ста лет.

Я все еще не понял, надо ли верить хоть одному ее слову, но она говорит так убежденно, что есть смысл разобраться, в чем же именно она так убеждена:

– Хорошо, значит, измерительного устройства недостаточно, нужен еще наблюдатель. Но что такое наблюдатель? Компьютер может быть наблюдателем? Кошка может быть наблюдателем?

– А-а... Те компьютеры, которыми мы сегодня пользуемся, определенно не могут. Стягивание волновой функции – это особый физический процесс, который не связан с достижением достаточно высокой степени интеллекта или самосознания. Компьютеры просто устроены не так, чтобы вызывать этот процесс, хотя в будущем наверняка появятся и такие, которые смогут это делать.

Что касается кошек.., можно предположить, что они это делают, но я не специалист по сравнительной нейрофизиологии, так что ничего утверждать не берусь. Могут потребоваться годы, чтобы окончательно разобраться, какие виды делают это, а какие – нет. Еще один большой вопрос – эволюционное развитие этого свойства, и что вообще означала такая эволюция во Вселенной, где волновые функции первоначально не стягивались... Чтобы разобраться во всех следствиях нашего открытия, понадобятся десятки лет работы многих людей.

Я тупо киваю в надежде, что она умолкнет хоть на минуту, чтобы я мог сам разобраться хотя бы в некоторых следствиях. Если все это правда, то какой свет это проливает на дело Лауры? Могла ли «манипуляция чистыми состояниями» помочь ей открывать замки и избегать видеокамер? Наверное, могла. Но возможно ли, чтобы случайная мутация или случайный порок развития привели к появлению таких нетривиальных умений? Можно еще представить, что какое-то повреждение разрушило у нее аппарат стягивания волновой функции. Но как могло это повреждение породить новый сложный механизм, который реализован в моде По Квай? А между тем эти умения у Лауры есть – иначе как она могла бы сбежать из Института Хильгеманна? Да и откуда иначе МБР могла бы получить сам мод – невозможно представить, что они разработали его с нуля, за шесть месяцев, просто изучая нормальный человеческий мозг.

Что же более неправдоподобно – что МБР смогла изобрести и реализовать способ нейронной манипуляции чистыми состояниями за такое время, которое обычно занимает выпуск нового игрового мода, или что сама природа по чистой случайности преподнесла уже готовое устройство Лауре (и МБР) на серебряном подносе?

По Квай продолжает:

– А между прочим, до тех пор, пока один из наших предков не научился этому фокусу со схлопыванием, Вселенная выглядела совершенно иначе, чем сейчас. Там происходило все и одновременно, все возможности сосуществовали друг с другом. Волновая функция не стягивалась никогда, она только становилась все сложнее и сложнее. Это звучит дико, я понимаю.., какой-то грандиозный антропо-или геоцентризм – думать, что жизнь на одной нашей планете могла так повлиять на всю Вселенную, но при таком немыслимом богатстве возможностей, при такой колоссальной сложности было, быть может, неизбежно, что где-то зародится существо, которое положит конец многообразию, породившему его самое.

Она смеется, но в ее смехе чувствуется неловкость, даже смущение. С такой интонацией некоторые рассказывают о зверствах или катастрофах.

– Со всем этим трудно свыкнуться, но вот так мы устроены. Мы – это не просто «вселенная, познающая себя». Мы – это вселенная, которая себя опустошает в процессе самопознания.

Мне трудно в это поверить:

– Получается, первое же животное на Земле, у которого появился этот аппарат, схлопнуло.., всю Вселенную?

Она пожимает плечами:

– Это могло произойти и не на Земле, а в остальном так и было. Кто-то должен был быть первым. И конечно, речь не может идти о всей Вселенной. Одного взгляда, брошенного на ночное небо, еще мало, чтобы все-все измерить. Но это должно было очень сильно сузить спектр возможностей – в первую очередь зафиксировать Землю и Солнце, сконденсировать их из смеси всех мыслимых распределений материи, которая должна была занимать пространство Солнечной системы. Кроме того – зафиксировать наиболее яркие звезды с точностью, определявшейся остротой зрения этого существа. Тем самым все остальные возможные конфигурации были уничтожены. Только подумайте, какие звезды, созвездия, миры исчезли навсегда в тот момент, когда один из наших предков впервые открыл глаза!

Я качаю головой:

– Неужели вы говорите серьезно?

– Да.

– Я вам не верю. На основании одного скромного опыта с ионами серебра вы утверждаете, что этот предполагаемый предок людей – а может быть, и кошек тоже – преобразил великую, грандиозную мешанину всех Вселенных, которые имели шанс появиться после Большого Взрыва, в ту крошечную частичку этого невообразимого целого, которую это существо смогло увидеть, посмотрев на ночное небо? А все остальное было мгновенно уничтожено? Это уже какой-то.., космологический геноцид!

– Именно так. Возможно, геноцид в буквальном смысле слова. Жизнь – разумная жизнь – не обязательно должна стягивать волновую функцию. Если до нас существовала жизнь, которая не схлопывала волну, то мы должны были схлопнуть эту жизнь. Мы могли уничтожить целые цивилизации.

– И вы думаете, мы продолжаем этим заниматься? Схлопываем то, что находится за световые годы от нас? Другие звезды? Галактики? Другие формы жизни? «Сужаем спектр возможностей», да? Просто смотрим в телескоп, а при этом крушим Вселенную направо и налево?

Со смехом я продолжаю:

– То есть крушили до тех пор, пока...

И, осекшись на полуслове, зажмуриваюсь, ощутив приступ клаустрофобии и головокружения. А недоговоренное тем временем раскручивается в моем сознании, и никакие моды не способны представить его чем-то безобидным. По Квай тихо говорит:

– Вот именно. До Пузыря.

 

Глава 8

С утра в ионной комнате проводится контрольный тест, подтверждающий, что вчерашнее не было просто случайной удачей. После него По Квай получает перерыв на две недели для отдыха, пока будет готовиться следующая фаза эксперимента. Все это время она будет находиться в здании, но это ее не смущает – кроме чтения, ей ничего не нужно.

– Все прекрасно, особенно если забыть о том, что нет выбора, – говорит она. – Тишина, покой и надежный кондиционер – это моя формула счастья.

Ее несмолкающий речитатив исчезает из моих снов. «Н3» работает отлично. «Карен» не возвращается. Окольными путями я выведываю у Ли Хинь Чуня, что у него установлены только «Страж», «Метадосье» и «Красная Сеть». Никаких проблем с модами, кроме как во время экспериментов, у него не было. Моя решимость докопаться до причин сбоев моих модов тает. Какой смысл идти к врачу или нейротехнику, если нет никаких симптомов? Тем более, что при этом посторонние лица могут узнать о моем моде верности. Я даю себе слово обратиться за помощью при первых признаках неисправности, но дни идут за днями, и я все больше утверждаюсь в мысли, что все наладилось само собой.

Я очень боялся, что подлинная деятельность Ансамбля окажется уж слишком приземленной, боялся, что мне будет мучительно трудно смириться с противоречием между моими возвышенными чувствами и грубой правдой – и, уж конечно, не смел даже надеяться на такое счастье, которое испытал, услышав рассказ По Квай. Теперь мне ужасно стыдно, что я мог всерьез подозревать Ансамбль в намерении грубо и примитивно эксплуатировать эскейперский дар Лауры, в то время как его цель – постижение глубочайших законов мироздания, самой сути реальности, сути человеческой природы. А также, быть может, и причин создания Пузыря.

Ну а если бы и подтвердились худшие предположения – что с того? Служение Ансамблю все равно осталось бы единственным смыслом моей жизни. Мне приходит в голову, что бояться разочарования и радоваться подтверждению лучших надежд в моем положении одинаково абсурдно. Допустим. И что дальше? Повертев эту мысль в голове, я вскоре забываю о ней.

В такой же тупик я захожу, вспоминая ночной разговор с По Квай. Предположим, она права, и жизнь на Земле губительна для всей остальной Вселенной. Предположим, что человечество есть своего рода космический некроз, лишающий мироздание многовариантности, постоянно ведущий истребление неведомых нам миров в непостижимых разумом масштабах. Ну и что отсюда следует? Эти ошеломляющие утверждения совершенно абстрактны, их легко понять, но ничего конкретного, осязаемого я не могу из них вывести. Возникает ощущение, что рассуждения По Квай – вроде тех математических фокусов, когда вам «доказывают», что единица равна нулю. Я начинаю искать замаскированные подвохи, и когда вечером я заступаю на дежурство, мы с По Квай продолжаем наш спор. Я говорю:

– Вы ведь сами признали, что эта теория геоцентрична до нелепости.

Она пожимает плечами:

– Да – в том случае, если утверждать, что мы были первыми. Но может быть, то же самое произошло на тысячах других планет и на миллиард лет раньше. Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, так это или нет. Но теперь, когда мы выявили тот аппарат в мозгу человека, который стягивает волновую функцию, геоцентризм заключается в том, чтобы утверждать, что любое существо, наделенное чувствами, где бы во Вселенной оно ни обитало, обладает точно таким же аппаратом в мозгу.

– Но я не уверен, что вы действительно выявили этот аппарат. Вы ведь не продемонстрировали, что не стягиваете волну, – вы показали только, что мод воздействует на явление прежде, чем волна стянется. А что, если верна старая теория и волна стягивается только при условии, что система достаточно велика? Допустим, что мод работает на масштабе, который чуть меньше критического, сжимаясь в последний момент, когда он проделывает свой трюк с интерференцией двух состояний?

– Допустим. А что же тогда происходит в тех участках мозга, которые мод отключает?

– Не знаю. Но если эти участки специально созданы для воздействия на квантовые процессы, может быть, они частично реализуют и функции той части мода, которая управляет чистыми состояниями? Возможно, эволюция дала нам средство немного подправлять вероятности – согласитесь, что такая способность была бы полезна в борьбе за выживание. И если волновая функция достаточно большой системы всегда, с самого рождения Вселенной, стягивалась случайным образом, то вся наша вина состоит в том, что у нас начала вырабатываться способность влиять на этот процесс.

Она слушает с интересом, но стоит на своем:

– Видите ли, если я не включаю первую часть мода – ту, которая блокирует некие естественные связи в мозгу, – весь эффект пропадает, и ионы разлетаются как попало. Это мы проверили на следующее же утро после нашего первого успеха. Согласна, вы можете сказать, что эти естественные связи не стягивают волну, а просто мешают моду управлять чистыми состояниями. Но я думаю, что если бы у людей была природная способность «подправлять вероятности», ее бы уже давно заметили. Впрочем, можно придумать много разных объяснений нашему эксперименту, но что вы скажете насчет Пузыря?

– Вот уж где версий хватает. Я слышал не меньше тысячи за последние тридцать лет.

– А сколько из них вы считаете разумными?

– Честно говоря, ни одной. Но и ваша ничем не лучше. Допустим, создатели Пузыря гибнут под действием наших наблюдений. Как же им в таком случае все-таки удалось выжить? Помните, на какое расстояние заглядывали самые мощные телескопы? Миллиарды световых лет!

– Верно, но мы не знаем, какие повреждения – или, если угодно, сколь детальное наблюдение – способны выдержать предполагаемые жители других миров. В то время, когда во Вселенной еще ничто не схлопнулось, могли существовать формы жизни, полностью зависящие от всего спектра возможных состояний. Каждый индивидуум включал в себя почти весь этот спектр, в том числе множество состояний, которые мы бы назвали взаимоисключающими. Представьте, что от вашего тела остался только тончайший срез – вот чем для них было схлопывание!

– А создатели Пузыря были с самого начала очень тонкими, потому и уцелели?

– Именно так! Им требовался совсем небольшой диапазон состояний. Может быть, с их точки зрения это выглядело так, как если бы глубокий океан стал вдруг мелеть. Мы наблюдали галактики в миллиардах световых лет от Земли, но даже в Солнечной системе мы еще не схлопнули все, вплоть до последней крупинки метеорной пыли. А у планетных систем далеких звезд оставалось еще очень много степеней свободы. Возможно, что индивидуум из тех, кто создал Пузырь, способен выдержать практически любое наблюдение, за исключением лишь встречи с человеком лицом к лицу. И вот когда наша астрономия начала становиться все точнее, их волновая функция стала быстро худеть, и создание Пузыря было для них единственной возможностью спасти свою цивилизацию.

– Ну, не знаю...

Она смеется:

– Я тоже не знаю. И весь смысл Пузыря в том, чтобы мы никогда этого не узнали. Впрочем, если вам не нравится эта теория, у меня есть другие. Например, что создатели Пузыря состоят из темной холодной материи – из аксионов или других слабовзаимодействующих частиц, которые нам всегда было трудно обнаружить. В этом случае мы могли задеть их совсем чуть-чуть, но они пришли к выводу, что наша технология быстро прогрессирует и скоро станет для них опасной. В двадцатых и начале тридцатых многие астрономы занимались поиском темной холодной материи, чувствительность их приборов мало-помалу росла – может быть, из-за них все и случилось...

Итак, абстракции в сторону. Когда я проталкиваюсь сквозь уличную толпу, мысль о том, что благодаря этим людям город не расплывается туманом бесчисленных всевозможностей, не кажется абсурдной – просто она о другом. Реальность упрямо остается прежней, какие бы парадоксальные теории ее ни объясняли. Когда Резерфорд открыл, что атомы практически полностью состоят из пустоты, земля не стала менее твердой. Истина как таковая не меняет ничего.

Не имеет значения, верна ли теория По Квай. Важно только одно – Ансамбль занимается наукой о Пузыре. А значит, бесчисленные посты, телохранители, приставленные к добровольцам, хранят не коммерческую тайну.

Потому что враг у Ансамбля один – Дети Бездны.

***

При стуке в дверь «Босс» мягко будит меня. Голова патентованно ясная, но бешенство закипает мгновенно – ведь я спал каких-нибудь два часа! Я смотрю по ГВ, кто стоит за дверью. Оказывается, пришел доктор Лу. Ничего не понимая, я быстро одеваюсь. Если бы меня хотели срочно вызвать на службу, Тонг или Ли просто позвонили бы.

Я приглашаю его войти. Он осматривает комнату с таким видом, будто никогда не представлял, что можно жить так убого – а теперь, когда он в этом убедился, он выражает мне свое глубокое соболезнование. Я предлагаю ему чай, но он энергично отказывается. Мы обмениваемся ничего не значащими любезностями, потом наступает неловкая тишина. Долгие полминуты он мучительно улыбается, потом наконец говорит:

– Я живу для Ансамбля, Ник.

Не могу понять, чего больше в его словах – воодушевления или самоуничижения.

Я киваю и бормочу:

– Я тоже.

Это правда, и стыдиться тут нечего, но двусмысленность тона Лу почему-то передается мне. Он говорит:

– Я знаю, каково тебе приходится. Борьба с самим собой, парадоксы. Я-то знаю, что это за муки.

Он говорит искренне, и я чувствую себя виноватым и недостойным его признаний – ведь муки, которым его подверг мод верности, наверняка были куда сильнее тех, что испытал я.

– И я знаю, что ты не скажешь мне спасибо за то, что я причиню тебе еще одну боль. Но правда никогда не дается легко.

Пока я тупо киваю, выслушивая эти банальности, в моем сознании повисает вопрос: что это, следующая стадия? Мазохистское смакование внутреннего конфликта, порожденного модом верности? Вновь и вновь напоминать себе о беспомощности своего разума романтизировать мое страдание, придавая ему мистический оттенок? В этом есть какой-то, хотя и извращенный, смысл: если я не хочу ни в чем обвинять свой мод, то почему бы не рассматривать вызванное им душевное смятение как шаг к более глубокому прозрению и более крепкой вере?

Лу продолжает:

– Мы оба хотим служить Ансамблю – но что значит служить Ансамблю? День за днем мы работаем, выполняем приказы, играем свои роли, веря, что те, кто выше нас по служебной лестнице, думают только об интересах Ансамбля. Но мы обязаны спросить себя – заслуживают ли они нашего доверия? Служат ли они Ансамблю с той абсолютной преданностью, которая для тебя и для меня стала второй натурой? Может быть, они служат своим собственным интересам? Откуда нам это знать?

Я качаю головой:

– Они сами часть Ансамбля, и мы должны быть верны им...

– Именно часть. А мы верны не части, а целому.

Я не знаю, что на это сказать. Он, конечно, прав, в том смысле, что мод обеспечивает верность Ансамблю, а не какому-то конкретному лицу. Но зачем вдаваться в такие подробности, что это меняет практически?

Я инстинктивно отодвигаюсь от него вместе со стулом, но Лу подается ближе ко мне, его молодое, искреннее лицо буквально излучает энергию убеждения. Мы верны целому. У меня появляется опасение, что на основе мода верности он выстроил целую этическую систему. В истории не раз случалось, что сумасшедшие превращали свою болезнь в предмет поклонения, но лично я впервые слушаю безумного пророка, чье безумие тождественно моему собственному – до последнего нейрона.

Я резонно замечаю:

– Мы должны получать указания от кого-то. Мы должны верить, что иерархия работает исправно. Этому нет реальной альтернативы. Я не знаю, как действует даже командное звено ПСИ, не говоря уж об Ансамбле. А если бы и знал, что тогда? Исполнять только указания, исходящие с самого верха? Да ведь вся машина заскрипит и остановится.

Лу мотает головой:

– Я ничего подобного не говорил. Исполнять указания с самого верха? Но «верх» не один, их много. Скажем, Вей Бай Линь является владельцем МБР. – Я начинаю озабоченно бормотать что-то насчет того, что не знаю никакого Вея и никакой МБР, но Лу нетерпеливо перебивает:

– Мне точно известно, как тебя завербовали, так что давай не будем терять время зря. Итак, Вей владеет МБР, но почему ты думаешь, что он управляет всем? У него есть некоторое влияние на участников проекта здесь, в НГ, но не более того. Ты думаешь, это МБР нашла Лауру Эндрюс?

– Я полагаю, что...

– Ее «нашла» группа хакеров из Сеула, которые работали с банком украденных данных о побегах из учреждений Международной Помощи, причем по заказу совершенно другого клиента. Но они знали, что Ансамбль предлагает хорошие деньги за сведения о событиях определенного рода, и передали информацию нам.

– Что значит «события определенного рода»?

– Этого я пока не смог выяснить.

– Имеются в виду необъяснимые побеги из-под стражи? Послушай, я думал, что Ансамбль был создан после того, как МБР наткнулась на Лауру, а ты говоришь, что он уже существовал и активно искал кого-нибудь вроде нее?

– Да.

– Но как они могли предположить, что...

– Не знаю, но сейчас это не важно. Вопрос заключается в том, к чему должна относиться наша преданность? В глобальном масштабе фракция Вея составляет меньшинство. Ему пришлось многим пожертвовать, чтобы сканирование Лауры было проведено в МБР. В конечном счете решающую роль сыграло то, что в НГ очень мягкие законы – в большинстве других стран государство очень жестко контролирует предприятия с подобной технологией. Так что если бы где-нибудь в Аргентине оказался подходящий пробел в законодательстве, мы бы с тобой здесь не работали.

Я трясу головой:

– Ну и что? Я никогда не считал, что Вей самый главный в Ансамбле. Ансамбль – союз различных фракций, но почему это должно меня волновать? Если они могут уживаться друг с другом, то я тем более могу ужиться с ними.

– Пойми, что ты должен быть верен Ансамблю, а не той фракции, которая путем интриг сумела его возглавить. Что ты будешь делать, если какие-нибудь фракции выйдут из союза, если союз реформируется, поставит себе новые задачи, новые приоритеты? Или вообще расколется? За какой из обломков ты будешь сражаться, если до этого дойдет?

Я хочу отделаться ничего не значащей фразой, но вовремя спохватываюсь. Важнее Ансамбля нет ничего в моей жизни, и я не могу отмахиваться от таких вопросов, как будто это меня не касается. Но...

Я говорю:

– Что еще может означать верность Ансамблю как целому, как не верность той его фракции, которая находится у власти? Здесь то же самое, что с правительством страны...

Лу насмешливо фыркает.

Я говорю:

– Ну ладно, я же не предлагаю опускаться до такого цинизма. Но что предлагаешь ты? Ты пока ничего конкретного не сказал.

Он кивает:

– Ты прав, не сказал. Я хотел сначала убедить тебя.

Я не уверен, что он меня убедил, но молчу. Он говорит:

– Есть только одна группа людей, которая имеет право решать, какая из фракций представляет – и представляет ли хоть какая-нибудь – подлинный Ансамбль. Этот вопрос должен решаться со всей тщательностью, и его решение не должно зависеть от случайных обстоятельств, вроде того, кто в данный момент возглавляет Ансамбль. С этим ты, конечно, не будешь спорить?

Я нерешительно киваю:

– А что это за «группа людей»?

– Разумеется, те из нас, у кого есть мод верности.

Я смеюсь:

– То есть мы с тобой? Ты шутишь!

– Не только мы. Есть и другие.

– Но...

– Подумай сам, кому еще мы можем доверять? На что можем положиться, кроме мода верности? Любой, у кого его нет, какие бы высокие посты он ни занимал в организации, всегда рискует спутать подлинное предназначение Ансамбля со своими личными целями. С нами такого случиться не может – чисто физически. Поэтому задача определения истинных интересов Ансамбля должна быть возложена на нас.

Вытаращив глаза, я смотрю на него:

– Но это ведь...

А собственно, что? Мятеж? Ересь? Исключено! Если у Лу действительно есть мод верности, а я не могу себе представить, что он все это разыграл, он не может пойти ни на то, ни на другое. Все, что бы он ни делал, есть, по определению, акт верности Ансамблю, ибо...

От внезапно наступившей ясности у меня кружится голова...

...ибо Ансамбль есть, по определению, то, верными чему делает нас наш мод.

Порочный круг, кровосмешение какое-то, на грани солипсистского бреда. Однако так и должно быть. Ведь мод верности – не что иное, как совокупность нейронов в наших головах, причем вполне самодостаточная. Если Ансамбль – самое важное, что есть в моей жизни, то самое важное в моей жизни, чем бы оно ни было, должно быть Ансамблем. В этом я не способен «ошибиться» или что-то «не так понять».

Это не делает меня свободным от мода – я понимаю, что не в моей власти менять определение «Ансамбля». И все же то, что мне открылось, несет с собой мощный импульс свободы. Раньше я был скован цепями по рукам и ногам, да еще и цепи были обмотаны вокруг чего-то вроде громадного якоря. И вот мне удалось сорвать цепи – пусть не с рук и ног, но по крайней мере с неподъемного якоря.

Лу, как мой брат по безумию, понимает, о чем я думаю – или догадывается по выражению лица. Он сдержанно кивает, и я замечаю, что мое лицо расплылось в счастливой до идиотизма улыбке, но ничего не могу с этим поделать.

– Неспособность ошибиться – наше главное утешение, – говорит он.

***

К тому времени, когда Лу уходит, голова у меня идет кругом. Хочу я того или нет, но я вступил в заговор.

Помешанные толкователи природы «истинного Ансамбля» называют свое общество Каноном. Все они имеют мод верности, и все сумели убедить себя в том, что «истинный Ансамбль», которому они верны, не есть организация, носящая это название.

Что же тогда такое «истинный Ансамбль»?

У каждого члена Канона свой ответ на этот вопрос.

Все они согласны только в одном – научно-исследовательский альянс, называющий себя Ансамблем, не что иное, как подделка и мистификация.

Сейчас, когда рядом нет Лу, виртуоза этой причудливой логики, я не уверен, что понял умственные извороты, подтверждающие такой вывод. Ансамбль не есть истинный Ансамбль – что за дурацкая казуистика?

И все же, если я почему-то смогу в это поверить, это тем самым станет правдой. Здравый смысл тут не помеха, ведь у меня нет определенной причины быть верным Ансамблю. Все что у меня есть – анатомический факт наличия в моей голове мода верности, а значит, подлинный Ансамбль – то, что я считаю подлинным Ансамблем...

Но это просто смешно, чистый вздор...

Я хожу взад и вперед по комнате, отчаянно пытаясь нащупать какую-нибудь аналогию, метафору, найти модель, которая поможет навести хоть подобие порядка в моей несчастной голове. Ансамбль не есть истинный Ансамбль. Но что такое истинный Ансамбль? То, что искренне считаю таковым.

Но это безумие! Если каждый член Канона будет решать этот вопрос, исходя из своих личных убеждений, наступит анархия.

И вот тут меня осеняет. Я замираю на полушаге, не успев поставить ногу на пол, и говорю сам себе вслух:

– Да здравствует Реформация!

Все встало на свои места.

***

В ряды Канона я вливаюсь постепенно. Время от времени Лу устраивает мне встречи в разных концах города с одним-двумя членами организации. Некоторые работают в МБР, некоторые в ПСИ, остальные не говорят, где они работают. Поначалу я не понимаю, зачем так рисковать, ведь на этих встречах мне не сообщают ничего нового. Лишь постепенно я осознаю, что все члены Канона обязательно должны знать друг друга лично – только так можно убедиться в том, что у всех нас есть мод верности.

Вообще это парадокс, что члены Канона могут по доброй воле встречаться, сотрудничать, даже просто беседовать друг с другом. Мы должны бежать от всякого единомыслия, как черт от ладана – у каждого в голове есть свой Ансамбль, и чужое мнение о, нем никого не может интересовать. Мы освободились от наваждения фальшивого Ансамбля, почему же теперь каждый не идет своим путем?

Потому что фальшивый Ансамбль не переделать в одиночку. Только все вместе мы можем надеяться что-то изменить.

В моей работе ничего не изменилось. Искушение открыться По Квай, рассказать ей о своих переживаниях и обо всем, что от нее скрывают, иногда становится почти непреодолимым – но только не на дежурстве, когда «Н3» наделяет меня неограниченным самообладанием. Приказы Чен теперь не властны удержать меня от рассказа о Лауре и МБР, но преданность Канону заставляет быть еще более сдержанным. Сначала это удивляет По Квай, но вскоре она теряет интерес к происшедшей со мной перемене и погружается в свое любимое чтение. Нашим вечерним спорам о квантовой метафизике и невидимых создателях Пузыря приходит конец. Когда я под настройкой, мне это безразлично, но каждое утро, придя домой, я чувствую странную глухую боль в груди, когда вспоминаю о пустоте пролетевших в сторожевом трансе часов, и никак не могу решиться включить сон.

***

Начинается вторая фаза эксперимента. По Квай снова в ионной комнате, но теперь она окружена со всех сторон кольцами гамма-камер высокого разрешения, а ее голова напичкана радиоактивной глюкозой и сигнализаторами нейропередачи. Приборы будут получать гигантское количество информации, но экспериментаторы увидят лишь некоторые ее фрагменты, наудачу выбранные компьютером.

– Нечто подобное делалось в эксперименте «Аспект» в восьмидесятых годах прошлого века – у них был задержанный выбор фотонов. Люнь получила что-то вроде усиленного неравенства Белла, которое утверждает, что корреляция между срабатыванием различных нейронов должна быть ниже определенного уровня, если наши предположения справедливы.

Технические подробности выше моего понимания, но суть дела я улавливаю сразу. Эксперимент не должен оставить камня на камне от моих надежд на то, что структуры, охлопывающие волну, могут играть и иную роль.

Выходит, мне придется смириться с ролью наследника тех, кто беспощадно истреблял все и вся во Вселенной? Я снова и снова раздумываю об этом, пытаясь как-то себя успокоить. Эволюция есть эволюция; взять, к примеру, динозавров – разве я когда-нибудь чувствовал себя виновным в их гибели? Кстати, если По Квай права, динозавры, возможно, никогда не существовали в привычном для нас смысле. Просто однажды появилось некое млекопитающее и сделало наше прошлое определенным и единственным, схлопнув все бесчисленные версии в уникальный путь эволюционного развития. Все это звучит столь же обнадеживающе, как и принципиально непроверяемые метафизические гипотезы типа: «А что, если Вселенная была создана сегодня утром, вместе с фальшивыми воспоминаниями в голове у каждого, а также с отлично подделанными археологическими, палеонтологическими, геологическими и космологическими свидетельствами всех событий, происходивших в течение пятнадцати миллиардов лет?»

Вот только гипотеза По Квай вполне поддается проверке. Поэтому мысль, которую страшно додумать до конца, все не идет у меня из головы.

На этот раз комната По Квай звукоизолирована. Даже если ей будет удобно вслух повторять получаемые результаты, мы избавлены от мучения их выслушивать. С помощью главного пульта управления Люнь, Лу и Цзе будут схлопывать состояние различных частей ее мозга. Я то и дело поглядываю на дисплеи, но все эти красочные гистограммы, нейронные карты, карты потенциалов понять совершенно невозможно, поэтому они меня нисколько не отвлекают.

По наивности я ожидал немедленных результатов, но поначалу все время уходит на вылавливание ошибок в программах, настройку приборов, восстановление навыков По Квай в управлении модом. На меня не обрушивается, как раньше, сплошной поток информации, и мне легко отключиться от всего, даже от разговора экспериментаторов между собой. Вот так и должна работать настройка. Я не знаю, какое решение примет Канон но поводу ценности этих экспериментов, пока что моя задача – служить фальшивому Ансамблю с прежним усердием, чтобы не вызвать ничьих подозрений.

Сменившись со службы и сняв настройку, я начинаю раздумывать над тем, не является ли Канон такой же абстракцией по отношению к реальной жизни, как Пузырь или как откровения квантовой онтологии. Может быть, на практике истинный и фальшивый Ансамбли так и будут неразделимы, а принципиальная разница между ними, столь очевидная для членов Канона, никак себя не проявит на практике? Ни Лу, ни кто-либо другой пока не говорили мне, что конкретно сделает Канон, если ему удастся установить контроль над фальшивым Ансамблем: У меня же пока слишком смутные представления об этих вещах, чтобы составить собственное мнение. В одном я уверен – По Квай следует знать о Лауре и о том, каким путем был создан ее мод. Меня удерживает только то, что я не могу предвидеть последствия такого шага.

Возможно, единственная задача Канона в том, чтобы сделать наше бесплодное диссидентство более ощутимым для нас самих. Возможно, мы будем строить заговоры лишь для того, чтобы убедиться, что мы на это способны, но на деле все сведется к одному – заговору послушания.

***

После ритуального ежевечернего осмотра квартиры я выхожу из спальни. По Квай говорит мне:

– Сегодня мы получили, в сущности, решающие результаты. Можно было бы их смело публиковать. Видите, как я научилась держать язык за зубами – ничего не сказала вам в ресторане.

– Поздравляю.

– С чем? Что я научилась молчать?

– С результатом.

Она мрачнеет:

– Не будьте таким сдержанным, мне это противно. Я же знаю, вы не хотите, чтобы наши предположения подтвердились. Разумеется, я не думаю, что вы будете резать себе вены, но хоть немного огорчиться вы можете?

– На службе – нет.

Прислонившись к дверному косяку, она вздыхает:

– Иногда я задумываюсь о том, в ком из нас остается меньше человеческого – в вас на службе или во мне, когда я размазана.

– Размазаны?

– Ну, когда волновая функция не стянута. Когда я нахожусь во множестве различных состояний одновременно. Это наш жаргон. – Она смеется. – Я войду в историю как первый человек, размазанный по собственной воле.

Я мог бы возразить ей, рассказав о Лауре. Молча я борюсь с искушением, и через мгновение оно проходит – слишком велик риск. Но можно попробовать осторожно закинуть удочку:

– По собственной воле – да. Но не могло ли подобное произойти с кем-нибудь из-за повреждения мозга?

Она кивает:

– Очень здравая мысль. Конечно, могло. Но дело в том, что человек не может вспомнить, что с ним произошло такое странное событие. При первом же контакте с кем-то, кто стягивает волну, остается единственный набор воспоминаний. Единственное прошлое.

– Но пока этот человек в одиночестве?..

Она пожимает плечами:

– Не знаю, как придать этому вопросу точный смысл. Я вам говорила, что сама всегда выхожу из этого состояния, имея единственное прошлое, а то, что я была размазана, подтверждается результатами наблюдений. Впрочем, человек с повреждением мозга не обладает модом, который подправляет вероятности. Поэтому не имеет значения, сам он схлопывает свое состояние или это делает кто-то другой – распределение вероятностей останется прежним. – Она смеется. – Думаю, что Нильс Бор сказал бы, что такой человек на самом деле ничем не отличается от других: если никто, включая и самого этого человека, не может знать, что он испытал, пока был вне наблюдения, можно ли считать, что с ним вообще что-то происходило? И я бы, пожалуй, согласилась с ним: ведь сколько бы времени ни прошло с момента размазывания до контакта с другими людьми, в момент контакта все «параллельные» мысли и действия, как бы невероятно они ни выглядели, охлопываются во вполне обыденную, линейную последовательность.

– А если человек с таким дефектом мозга почти все время один? Если за ним, как правило, никто не наблюдает? Смог бы он научиться пользоваться своей особенностью, как вы пользуетесь своим модом?

Она уже открывает рот, чтобы с ходу отвергнуть мое предположение, но задумывается, потом вдруг улыбается:

– Я вот о чем подумала. Насколько мала вероятность случайно получить конфигурацию нейронов, образующую такой мод, как у меня? Если кто-то находится в размазанном состоянии достаточно долго, у его многочисленных версий возникнут не только высоковероятные, но и самые причудливые нейронные конфигурации. При схлопывании будут выбираться, конечно, конфигурации, имеющие наибольшую вероятность, а все прочие исчезнут бесследно. Однако, если одна из причудливых конфигураций окажется в состоянии подправлять вероятности, не исключено, что она поможет себе «выбиться в люди».

– И если такая конфигурация однажды реализуется, то...

– ..то человек, о котором мы, говорим, получит двойное преимущество. Когда он снова перейдет в размазанное состояние, он не только будет изначально обладать способностью подправлять вероятности, но состояния с еще большими возможностями станут куда легче реализуемыми. Возникнет лавинообразный процесс! – Она качает головой, завороженная этой идеей. – Вот уж поистине эмерджентная эволюция – эволюция в течение одного поколения! Послушайте, это просто великолепно!

– Значит, такое могло произойти?

– Очень сомневаюсь.

– Как? Вы же сами сказали...

Она сочувственно похлопывает меня по плечу:

– Это очень красивая идея. Настолько красивая, что опровергает сама себя. Если что-нибудь произошло, то где результаты? Где истории болезни умственно неполноценных людей, умевших жонглировать чистыми состояниями? Увы, начальной стадии невозможно достичь в разумные сроки. Я уверена, что кто-нибудь подсчитает, сколько именно времени понадобится версии, имеющей зачатки мода, чтобы реализоваться в первый раз, – и очень может быть, что это время будет составлять месяцы, годы, десятки лет?.. Можно ли быть в полном одиночестве так долго?

– По-видимому, вы правы.

– Что поделаешь, приходится бороться за место в истории! Какое-никакое, а свое.

***

«Карен» говорит:

– Она мне нравится. Умна, цинична, разве что чуть-чуть наивна. Лучшая из всех, с кем ты подружился за эти годы. Мне кажется, она может тебе помочь.

Хлопая глазами, я гляжу на нее, и у меня вырывается тихий стон. Странное дело, я не ощущаю, что внезапно потерял контроль над собой. Просто три последних часа, которые я провел в сторожевом режиме, растаяли в памяти, как наваждение.

Я говорю:

– Что ты от меня хочешь?

Она смеется:

– А ты сам чего хочешь?

– Я хочу, чтобы все шло нормально.

– Нормально! Сначала ты был рабом у шайки похитителей, а теперь ты, похоже, обожествляешь то, что поработило тебя. Ансамбль в голове! Что за чушь!

Я пожимаю плечами:

– У меня нет выбора. Мод верности никуда не денется. Что я, по-твоему, должен делать? Бороться с модом, пока не сойду с ума? Да не хочу я с ним бороться! Я прекрасно знаю, что со мной произошло. Не отрицаю, что без мода я хотел бы вырваться на свободу. То есть если бы я был свободен, то хотел бы быть свободным. А если бы я был совсем другим человеком, то хотел бы совсем других вещей. Ну и что дальше? Это тупик.

– Не обязательно.

– На что ты намекаешь?

Она не отвечает. Она оборачивается к окну и глядит «наружу», на город, потом поднимает руку и – невероятно! – дает окну сигнал увеличить контрастность голограммы, отсекая легкий ореол, окружающий рекламные огни, доводя темноту неба до глубокой черноты.

«Карен» отдает команды «Красной Сети»? Или галлюцинаторный процесс, создающий изображение ее тела, захватил все мое зрительное поле? Обе гипотезы одинаково невероятны, я обдумываю их с тупой покорностью судьбе. Итак, неисправность никуда не делась, и нейротехникам придется разобрать меня на запчасти.

Я смотрю, не в силах отвести взгляд, на абсолютную тьму Пузыря, зачарованный этим зрелищем настолько, что мне не важно, что я в действительности «вижу» – контрастную голограмму «ли просто галлюцинацию.

На черном фоне появляется еле заметная светлая точка. Я трясу головой, моргаю, но она не исчезает. Спутник на высокой орбите, который только что вышел из тени Земли? Точка становится ярче, рядом с ней появляется еще одна.

Я оборачиваюсь к «Карен»:

– Что ты делаешь?

– Ш-ш-ш! – Она берет меня за руку. – Просто смотри.

Звезды продолжают появляться, словно размножающиеся делением фосфоресцирующие небесные бактерии, и вскоре небо становится таким, каким я видел его в самые темные ночи своего детства. Я ищу знакомые созвездия, и через краткий миг уже вижу знакомую кастрюлю Ориона, но она быстро пропадает, утонув в бесчисленных звездах, возникающих вокруг.

Мои глаза выискивают новые, необычные узоры, но они тут же исчезают, словно текучие ритмы в речитативах По Квай. Таких звезд не было ни в спутниковых съемках в День Пузыря, ни в самых пышных космических операх сороковых...

Дрожащая светлая полоса, похожая на Млечный Путь, но куда роскошнее, постепенно становится сплошной и начинает делаться все ярче и ярче.

Я шепчу:

– Ты хочешь сказать, что можно.., восстановить то, что мы разрушили? Объясни.

Сияющая полоса взрывается, растекается по всему небу, и абсолютная тьма превращается в слепящую белизну. Я отворачиваюсь. Раздается крик По Квай. «Карен» исчезает. Обернувшись к окну, я вижу пустое серое небо над небоскребами Нью-Гонконга.

У двери в квартиру я некоторое время стою, молча прислушиваясь. Не хочется опять пугать ее, но излишняя любезность тоже ни к чему. Никто не мог войти к ней, минуя меня, но ведь я созерцал космические видения, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Очень странный эпизод; если бы не образ сияющего неба, который по-прежнему стоит у меня перед глазами, я бы мог поклясться, что ни на секунду не выходил из сторожевого режима с того момента, как пожелал По Квай спокойной ночи, и вплоть до ее ночного крика.

Открыв дверь, я вижу, что она входит в гостиную, обхватив себя руками. Она сухо говорит:

– Ну, толку от тебя не много. За это время меня десять раз могли убить прямо в постели.

Несмотря на то, что она пытается шутить, видно, что она потрясена куда сильнее, чем в прошлый раз.

– Снова что-то приснилось?

Она кивает:

– На этот раз я помню.., хотя бы что-то.

Я не отвечаю.

Она рявкает на меня:

– Да ты что, и правда робот?! Ну спроси ты меня, что мне такое приснилось?

– Что тебе приснилось?

– А приснилось мне, что я потеряла управление модом. Мне приснилось, что я перешла в размазанное состояние. Мне приснилось» что я.., заполнила собой.., всю комнату, всю квартиру. А во сне я, видишь ли, не хожу...

Ее вдруг начинает бить крупная дрожь.

– Что?...

Она хватает меня за руку и ведет по коридору к двери в спальню. Дверь закрыта. Она стремительно подтаскивает меня к двери, секунду переводит дыхание, потом говорит:

– Открой.

Я пытаюсь повернуть ручку, но мне это не удается.

– Дверь заперта. Я так боюсь, что теперь запираю ее каждую ночь.

– Значит, ты проснулась?..

– Снаружи. В середине коридора. – Она встает на то самое место. – Но сначала я должна была набрать комбинацию из восьми цифр, чтобы открыть замок, и еще одну комбинацию, чтобы закрыть.

– Ты видела во сне, как открываешь замок?

– Нет, нет. Во сне я не прикасалась к замку. Во сне я уже была снаружи. Внутри и снаружи одновременно. Для этого не надо было двигаться, надо было только усилить нужное состояние.

Я нерешительно говорю:

– И ты думаешь, что...

Ее голос тверд:

– Я думаю, что мое подсознание имеет на меня зуб, вот и все, что я могу сказать. Как ни трудно в это поверить, но я должна была набрать эти коды во сне. А если ты думаешь, что это мод перенес меня сюда сквозь запертую дверь, то ты ошибаешься. Я, видишь ли, не электрон. Даже если бы это было теоретически возможно, этот мод не предназначен для таких задач. Он был сконструирован специально для работы с микроскопическими системами, для демонстрации простейших эффектов, не более.

Я почти наяву слышу свой ответ, который застревает у меня в горле:

– Да этот мод вообще никто не конструировал!

Но механизмы в моей голове не дают выговорить эти слова. Вместо этого я киваю:

– Я тебе верю, ты специалист. И сон видела ты, а не я.

 

Глава 9

Лу говорит:

– Мы можем извлечь из этого пользу.

– Пользу? Я не собираюсь извлекать из этого пользу, я хочу положить этому конец. Я прошу согласия Канона на то, чтобы рассказать По Квай, что происходит. Я хочу, чтобы все встало на свои места.

Он хмурится:

– Это прекрасно, но ты не можешь рассказывать По Квай о Лауре. Представь, что об этом узнает Чен – что тогда будет с нами? В настоящее время, как мне кажется, никто не подозревает о существовании Канона. Они слишком полагаются на мод верности – или сильно недооценивают его. Они, по-видимому, не понимают, какой мощной может быть комбинация интеллекта и его противоположности. Знаешь, в формальной логике с помощью несовместной системы аксиом можно обосновать все что угодно. Имея единственное противоречие типа «А не есть А», ты можешь вывести из него любые следствия, какие пожелаешь. Мне кажется, это хорошая метафора нашей своеобразной свободы. Забудь о гегелевском синтезе, вместо него мы имеем оруэлловское двоемыслие в чистом виде.

Я раздраженно смотрю по сторонам, на запруженные людьми газоны парка Коулун, на сверкающие под солнцем цветочные клумбы. Он меня явно не понимает, а больше апеллировать мне не к кому.

Я говорю:

– По Квай заслуживает того, чтобы знать правду.

– Что значит заслуживает? Речь не об этом, а о том, каковы могут быть последствия. Поверь мне, я ее очень уважаю, я восхищаюсь ею. Но неужели ты хочешь пожертвовать Каноном только ради того, чтобы По Квай узнала, что ее обманули? Если это случится, фальшивый Ансамбль не будет ставить нам более жесткие моды – нас просто спишут в расход. Убьют. А как ты думаешь, что сделают с ней, если она захочет выйти из игры?

– Значит, мы должны защитить ее и себя. Мы должны разрушить фальшивый Ансамбль.

Говоря это, я осознаю всю смехотворность такого предложения, но Лу серьезно отвечает:

– В конечном счете – да. Но по щучьему велению это не произойдет. Нам необходимо действовать с позиции силы. Нам следует использовать все имеющиеся возможности. – Он делает паузу, ровно настолько, чтобы мое нерешительное молчание можно было считать знаком согласия, и добавляет:

– Такие, как эта.

– Какая же тут «возможность», если По Квай теряет управление модом, а я схожу с ума?

Он качает головой:

– Ты отнюдь не «сходишь с ума». Отказывают некоторые из твоих модов, вот и все. Тебя интересует, почему это происходит? «Н3» представляет собой барьер, рассчитанный на то, чтобы удерживать тебя в определенных, целесообразных состояниях сознания. Тем не менее ты каким-то образом проникаешь сквозь этот барьер, попадаешь в практически недостижимые состояния вроде скуки, рассеянности, эмоционального возбуждения. Это событие имеет крайне малую вероятность, но тем не менее происходит именно оно. Диагностика сообщает, что мод физически невредим. Однако изменилось распределение вероятностей в системе. Это тебе что-нибудь напоминает?

У меня мороз подирает по коже:

– Ты хочешь сказать, что По Квай манипулирует мной, как ионами? Но разве это возможно? Допустим, она умеет менять распределение вероятностей в размазанной системе, такой как ион серебра, когда его спин еще представляет собой смесь из «вверх» и «вниз». Но я-то ведь не нахожусь в размазанном состоянии, я же, наоборот, схлопываю волну!

– Конечно, охлопываешь. Но как часто?

– Все время.

– Что значит «все время»? Думаешь, ты постоянно находишься в схлопнутом состоянии? Ведь схлопывание – это процесс – процесс, который происходит с размазанной системой. По-твоему, размазывание – это нечто необычное, что бывает только в лаборатории?

– Разве нет?

– Конечно, нет. Ведь твое тело состоит из атомов. Атомы – это квантово-механические системы. Предположим, что типичный атом твоего тела, не схлопнутый в течение миллисекунды, может сделать одну из десяти разных вещей (это очень заниженная оценка). Значит, в течение миллисекунды он размажется в смесь десяти чистых состояний. Некоторые из них более вероятны, чем другие, но пока система не схлопнута, они все сосуществуют.

Через две миллисекунды будет уже сто возможных вариантов того, что мог бы сделать этот атом, что означает размазывание в смесь ста состояний, через три миллисекунды – в смесь тысячи состояний, и так далее.

Возьми другой атом. Каждое состояние первого атома может комбинироваться с одним из возможных состояний второго. Значит, надо перемножить два числа. Если один атом размазывается на тысячу состояний, то два – на миллион. Система из трех атомов – на миллиард. Если так считать, пока не дойдешь до размеров, скажем, песчинки, числа станут астрономическими. И будут возрастать со временем.

Я тупо мотаю головой:

– И как же это остановить?

– Я к этому перехожу. Когда одна размазанная система взаимодействует с другой, они превращаются в единое целое. Квантовая механика говорит, что ты не можешь дотронуться до одной части такой системы, не повлияв на все вместе. Когда По Квай наблюдает размазанный ион серебра, образуется новая система – По Квай плюс ион серебра, у которой вдвое больше состояний, чем у самой По Квай. Когда ты наблюдаешь травинку, возникает система, у которой столько состоянии, сколько было у тебя, да еще умножить на число состоянии травинки.

Но система, которая содержит тебя в качестве своей части, содержит и охлопывающий аппарат в твоем мозгу. И этот аппарат тоже размазан по бесчисленным состояниям, отвечающим остальной части твоего мозга, остальной части твоего тела, травинке и всему остальному, что ты наблюдаешь. Когда этот аппарат схлопывает себя самого, при этом делая реальной только одну из своих версий, он автоматически схлопывает и всю систему в целом – остальную часть твоего мозга, остальную часть твоего тела, травинку и так далее. И все это охлопывается в единственное состояние, которое выбрано из несчетных миллиардов возможностей. После этого, разумеется, опять начинается размазывание...

Я говорю:

– Ладно, я понял: чтобы схлопнуться, люди должны сначала размазаться. Чтобы можно было выбрать одну возможность, надо в каком-то смысле иметь их все. Схлопывание напоминает подстригание дерева, которому сначала дают немного подрасти во всех направлениях, а потом срезают все ветки, кроме одной. Но мы должны схлопываться очень часто, чтобы не сознавать того, что в промежутках мы находимся в размазанном состоянии. Не меньше, чем раз сто в секунду, я думаю.

Лу хмурится:

– Что ты такое говоришь? Как мы можем «сознавать, что мы размазаны»? Сознание кажется плавным потоком, но это лишь результат того, как мозг организует наше восприятие, а действительность развивается толчками, спазмами. Опыт неизбежно создается лишь в ретроспективе. Настоящего как такового не существует, настоящее – это то прошлое, которое мы смогли сделать единственным. Единственный вопрос – на каком масштабе времени все это происходит. Ты говоришь, что, если бы размазанное состояние продолжалось дольше нескольких миллисекунд, мы бы не могли не замечать его – но это просто неверно. Речь идет о нашем субъективном времени, о том, как будущее превращается в прошлое с нашей точки зрения. Мы не в состоянии заметить, как или когда это происходит.

Вне всякого сомнения, в экспериментах с По Квай было установлено, что без использования той части мода, которая блокирует схлопывание, она не может влиять на вероятности состояний – но это не доказывает решительно ничего. Даже если она не могла этого делать потому, что схлопывала систему «По Квай-Плюс-Ион» прежде, чем успевала изменить вероятности – а это далеко не единственно возможное объяснение, – нельзя переносить этот вывод с отдельного человека в лабораторных условиях на все человечество в целом. В зависимости от того, находятся люди в группе или в одиночестве, в зависимости от состояния их сознания промежуток между схлопываниями может достигать секунд и даже минут. Выяснить, происходит ли это в действительности, невозможно.

Мне хочется схватить его за шиворот и вытрясти всю эту метафизическую труху. Вместо этого я говорю ровным голосом:

– Я обращаюсь к тебе за помощью. Меня не интересует, как создается опыт. Мне безразлично, является время иллюзией или нет. Пусть ничто не реально, если оно существует меньше пяти минут. Все это совершенно нормально – по крайней мере так было всегда и так должно быть всегда. А что касается того, что каждый размазывается по сто раз на дню, так ведь не каждый же страдает от галлюцинаций, от неполадок модов...

– Возможно, каждый. Возможно, эти «страдания» – и многое другое – есть часть того опыта, который не остается в памяти. А он и не может оставаться – мозги людей, их тела, окружающий их мир не несут и намека на то, что подобное когда-либо происходило. Эти события так и не становятся реальностью для человека, ибо каждый раз, когда этот человек охлопывается, его уникальное прошлое хранит нечто куда более вероятное.

– Но если никто не помнит, почему же помню я?

– Ты сам знаешь почему. Здесь дело в По Квай и ее способности воздействовать на вероятности.

– Но зачем ей снимать с меня настройку? Зачем она стала бы вызывать «Карен»? Она даже не знает о существовании «Карен»!

Лу пожимает плечами:

– Я сказал «дело в По Квай», а точнее было бы сказать – «дело в нейронном моде, который есть у По Квай».

Я издевательски смеюсь:

– Значит, наш мод уже стал самостоятельным? У него свои интересы в жизни, он зачем-то решил снять с меня настройку...

– Нет, конечно, нет. – Он терпеливо ждет, пока молодая влюбленная парочка, то смеясь, то целуясь, проходит мимо нас. Забавная предосторожность – если бы Ансамбль хотел выяснить, о чем мы говорим, он бы не стал подсылать мнимых любовников слоняться рядом с нами. Меня охватывает смятение – я считал, что меня не посвящают в меры конспирации, к которым прибегает Канон, но теперь я начинаю думать, что никакой конспирации просто нет.

Лу продолжает:

– Если кто и совершает осознанный выбор, так это ты. Строго говоря, не ты, а система, состоящая из По Квай и тебя, но так как По Квай в это время преимущественно спит, мотивы надо искать у тебя.

– Преимущественно спит?

– Да.

Я останавливаюсь и ошеломленно говорю:

– Мод у нее, но использую его я?

– Грубо говоря, да. Когда ты и По Квай размазываетесь, вы размазываетесь по всем возможным состояниям, в которых любой из вас мог бы находиться, сколь бы невероятными они ни были. Почему бы среди них не оказаться таким, где модом чистых состояний управляешь ты?

У меня просто нет сил спорить с этим абсурдным утверждением. Опереться не на что – простой здравый смысл объявлен наивным, не относящимся к делу и ничем не обоснованным. Меня хватает только на то, чтобы умоляюще воскликнуть:

– Но ведь я же не хочу, чтобы все эти вещи происходили!

Лу хмурится немного озадаченно и вдруг улыбается, что бывает с ним редко:

– Конечно, не хочешь. Но вполне мог бы хотеть. Твои версии, которые этого хотят, могли быть изначально крайне маловероятными, но когда они получили доступ к моду чистых состояний, понятие о вероятности приобрело совсем другой смысл.

Я хочу сказать ему: «Вот именно с этим я и хочу покончить», но тут он добавляет:

– Если ты считаешь, что с тобой происходят поразительные вещи, имей в виду – ты легко мог бы сделать нечто куда более значительное. Во имя истинного Ансамбля.

***

Канон не пытается давить на меня. То, что мне говорят, всего лишь рекомендация, окончательное решение остается за мной. Оно, как известно, не может быть неправильным. Но ведь и мнением других обладателей мода верности не следует пренебрегать, не так ли?

Ясно, что абсурдна сама идея голосования по поводу истинных интересов Ансамбля. В то же время перспектива определять эти интересы в одиночку приводит меня в ужас. Как ни странно, с этим противоречием я примиряюсь без особого труда и, кажется, начинаю понимать, что имел в виду Лу, говоря о нашей своеобразной свободе. Тот узел, который мод верности завязал в моем сознании, невозможно развязать, но его можно растягивать до бесконечности.

Целую неделю в свое свободное время я встречаюсь с теми членами Канона, которые в это время не на службе, причем у каждого нового делегата график работы все ближе к моему собственному. По Квай отдыхает после своих очередных успехов, и поэтому ее мод пока что дает передышку и мне.

В девять утра трудно почувствовать себя заговорщиком. Квартиру для встречи предоставил нам некто, не имеющий, по словам Лу, ни малейшего отношения ни к Ансамблю, ни к Канону. Все настолько обыденно и невинно, что нас можно принять за собрание жильцов-активистов или участников какого-нибудь общественно-политического движения низкооплачиваемых служащих. Сидя вшестером в крошечной гостиной, забитой всевозможным китчем с претензией на буддистский стиль, мы мирно пьем чай и обсуждаем, как взять под свой контроль международный альянс, который считает нас своими рабами, Ли Сю Вай – техник по обработке медицинских снимков. Она часто встречала меня, когда работала в ночную смену, мы много раз обменивались с ней любезностями, не догадываясь, разумеется, о том, что нас объединяет.

Чан Куок Хун – физик из МБР и работает в такой же группе, как Лу, но экспериментирует не со спином ионов серебра, а со спектроскопией отдельных атомов. Их группа еще не добилась успеха, и поэтому они не знают, кто из их добровольцев имеет настоящий мод. Вспомнив, как По Квай говорила когда-то, что она не оказалась контрольным экземпляром потому, что иначе бы просто ужас как разозлилась, я с беспокойством замечаю, что теперь мог бы принять это и всерьез.

Юэн Тинь Фу и Юэн Ло Чинь – брат и сестра, оба математики (точнее, топологи, хотя, как я понимаю, и это название еще слишком общо), университетские преподаватели, которые необдуманно отклонили выгодное предложение добровольно поработать на фальшивый Ансамбль.

Начинает Лу:

– У меня уже достаточно данных, чтобы построить мод, подавляющий схлопывание волны на неопределенное время. Сам по себе он, конечно, бесполезен. Нам необходимо добраться до второй половины – селектора чистых состояний. Его описание хранится в МБР, в сейфе. Никакое хакерство здесь не поможет – описанием уже никто не пользуется, тем более на компьютерах, подключенных к сети. Но Ник мог бы...

Я говорю:

– Минутку. Предположим, что описание мы получили – пока не важно, каким путем. Предположим, ты уже изготовил весь мод целиком. Что дальше?

– В первую очередь мы постараемся как можно быстрее научиться использовать мод с максимальной эффективностью. Научные команды ПСИ действуют очень осторожно, они будут заниматься только микроскопическими системами до тех пор, пока не выработают прочную основу квантовой онтологии. С точки зрения научной строгости это весьма похвально, но для практических целей нужен совсем другой подход. Если Чунь По Квай во сне проходит сквозь запертые двери, то можете себе представить, чего способен добиться опытный пользователь, овладевший всем потенциалом мода.

Чан Куок Хун спрашивает:

– А в более далекой перспективе?

Лу пожимает плечами:

– Преждевременно говорить о долговременной стратегии овладения фальшивым Ансамблем, пока у нас нет мода и мы не знаем всех его возможностей и недостатков.

Ли Сю Вай тихо, но твердо говорит:

– Зачем пытаться реформировать фальшивый Ансамбль? По-моему, нам лучше действовать независимо.

Юэн Ло Чинь возмущена:

– Эта жалкая пародия не имеет права на существование! Фальшивый Ансамбль надо вырвать с корнем, стереть с лица земли!

Ее брат добавляет:

– Вы что же, думаете, они позволят нам спокойно делать свое дело после того, как мы завладеем их тайной?

Ли Сю Вай говорит:

– Нет, но я думаю, что с помощью мода мы сможем оградить себя...

– Будет лучше, если этого не потребуется.

Чан Куок Хун качает головой:

– Фальшивый Ансамбль плох, но в какой-то степени он может быть прототипом истинного, к которому мы стремимся. Мы должны не разрушать его, а настойчиво работать над реформированием, шаг за шагом, год за годом. В конечном счете эта задача неразрешима, но мы должны взять ее на себя, ради мира в наших сердцах.

Лу мягко говорит:

– В свое время мы обсудим все эти альтернативы. Но ни одна из них не достижима, пока у нас нет мода чистых состояний. И здесь все зависит от Ника.

Он смотрит на меня. Остальные тоже.

Я неуверенно начинаю:

– Вы, видимо, в курсе того, что предлагает Лу Кью Чунь. Насколько я понимаю, его план обсуждался и с другими членами Канона. Мы все согласны, что необходимо добыть описание мода, вопрос в том, как это лучше сделать. Хочу знать ваше мнение о плане Лу. Не могут ли на этом пути возникнуть непредвиденные препятствия, опасности? Есть ли вообще уверенность, что этот способ можно реализовать?

Лу прерывает меня:

– В этом сомнении нет. Вспомни, что сделала Лаура Эндрюс, при ее-то тяжелейшей умственной отсталости. Вспомни, что сделала По Квай – во сне! Если Ник «одолжит» мод у По Квай, пока та будет спать, ему ничто не помешает выйти из здания ПСИ, добраться до МБР, незамеченным проникнуть в здание, открыть сейф и вернуться обратно – каким бы невероятным ни был такой ход событий.

Слушая эти слова, я чувствую, как в моей душе закипает смятение. Лаура Эндрюс за тридцать лет научилась лишь тому, как обмануть охрану Института Хильгеманна, да и то прошла не более двух километров, прежде чем ее волновая функция вновь стянулась. Мне же надо будет пересечь многолюдный город и похитить ценнейшее достояние Ансамбля – и при этом мод чистых состояний даже не: будет находиться в моей собственной голове!

Чан Куок Хун говорит:

– Вы уверены в том, что Ник сможет все время оставаться в размазанном состоянии?

Лу отвечает:

– Мод, блокирующий схлопывание, будет готов через считанные дни.

– А как вы объясняете странные явления, происходившие с Ником? – спрашивает Юэн Ло Чинь.

Лу пожимает плечами:

– Возможно, что в этих случаях схлопывание не происходило по каким-то естественным причинам. Или же дело было в «Н3», под действием которой Ник в то время находился.

Настройка стремится поддерживать оптимальное состояние сознания, и размазывание она должна считать чем-то совершенно противоположным – но забавно, что она же могла блокировать и попытку схлопывания, рассматривая ее как «отвлекающий фактор». Все это не имело бы никаких видимых последствий, если бы в дело не вступил мод чистых состояний.

Эту его теорию я слышу впервые. Выходит, «Н3» вроде как сама себя отключила? Странно.., хотя, когда все кончилось, мне ведь казалось, что я не выходил из сторожевого режима ни на секунду. А может быть, после схлопывания в моей памяти остались следы и того прошлого, где я был под настройкой, и того, где не был? При нормальных условиях у меня может остаться память только одной из моих версий. Но на меня тогда воздействовал мод По Квай, он комбинировал «взаимоисключающие возможности», и две памяти перемешались. Ведь я же помню, как «Карен» заполнила собой всю прихожую! Что это было? Безумная галлюцинация, вызванная испорченным модом? Или воспоминание о тысячах одновременных и независимых воплощений?

Сама по себе перспектива провести несколько часов в размазанном состоянии достаточно неприятна, даже если Лу прав и это происходит со всеми и постоянно. Даже если я могу не сомневаться, что после схлопывания в одном-единственном чистом состоянии воспоминания об остальных исчезнут. Но если все-таки есть риск, что несколько различных состояний оставят неразделимую память о себе, то размазывание станет для меня совсем не отвлеченным понятием – и кто знает, какие физические последствия, какие несовместимости возникнут в этом случае? Если я попытаюсь похитить описание мода, а потом окажется, что я помню и успех, и неудачу, какой же странный гибрид этих двух исходов увидит весь остальной мир?

Лу говорит:

– Следует действовать как можно быстрее. Никто не знает, как скоро По Квай начнет понимать, что происходит. Чем быстрее Ник приступит к тренировкам в управлении модом чистых состояний, тем больше наши шансы держать По Квай в неведении столько времени, сколько нам потребуется, чтобы максимально использовать эту выгодную ситуацию, – для моего успокоения он добавляет:

– Это не только для нашей, но и для ее пользы. Если она обнаружит, что ее обманывают, то вполне может оказаться в опасности. Если же Ник возьмет мод полностью под свой контроль, у нее исчезнет даже этот неприятный «сомнамбулизм» – ведь он может выбрать их совместное состояние так, что она будет просто спокойно спать в своей постели, пока он путешествует по городу.

Ну правильно! Чудом больше, чудом меньше – это уже мелочи.

Ли Сю Вай говорит:

– А если что-то случится с Ником на полпути?..

– Если схлопывание произойдет, когда Ник будет идти по улицам, то он потеряет связь с По Квай и модом чистых состояний. Неприятно, но не смертельно. Собственно, единственное, что от него потребуется в этом случае – выдумать какое-нибудь объяснение для охраны, почему он не на посту. В худшем случае получит служебное взыскание. Кстати, ему будет не так трудно замять это дело – ведь если начнется расследование, другим охранникам придется объяснять, как Ник незамеченным вышел из здания...

Этот сценарий не очень меня воодушевляет. На людей, у которых установлен «Страж», подобный шантаж не подействует.

– Если схлопывание случится в МБР, это уже гораздо хуже, – продолжает Лу. – В этом случае мы все, разумеется, сразу попадем под подозрение. Каждый, у кого есть мод верности, будет подвергнут самой тщательной проверке. Канон придется закрыть как минимум на несколько лет, а возможно – и навсегда. В худшем случае, – он пожимает плечами, – мы рискуем.., всем. Но ведь то же самое будет, если мы воспользуемся другими средствами для того, чтобы добыть описание. Так что решать надо сейчас. Или мы продолжаем вести привычную трусливую жизнь, что равносильно служению фальшивому Ансамблю, или делаем наконец первый шаг к тому, что является Ансамблем в нашем, истинном понимании этого слова.

Это уже полный сюр. Ведь у каждого из собравшихся здесь «истинное понимание» свое, не такое, как у других. Но, по-видимому, такие пустяки их не беспокоят. Фальшивый Ансамбль плох тем, что может состоять из враждующих фракций – забавно, что это был главный аргумент Лу, когда он убеждал меня примкнуть к Канону. Но Канон в этом отношении еще хуже, ибо он совершенно открыто и бесстыдно делится на куда большее число фракций. На что же надеются эти люди? Неужели каждый из них верит, что его точка зрения в конце концов чудесным образом восторжествует?

Не знаю. Да и как в этом разобраться, если я не могу четко сформулировать свое собственное «истинное понимание» Ансамбля? Я пробую вообразить себя свободным от ПСИ и МБР, но, по-прежнему верным.., чему?

Чан Куок Хун что-то говорит, но я не могу сосредоточиться на его словах. Мне вдруг становится ясно, что главный вопрос надо решить для себя немедленно. Так что же такое Ансамбль для меня лично? Необходимо срочно найти – или выдумать – четкий ответ. Что включает в себя это понятие? До каких пределов можно распускать тот узел, что сплетен в моем сознании?

И меня осеняет, что существует одна вещь, без которой я не могу представить себе Ансамбль: чем бы он ни был, он обязан заниматься изучением и использованием необычных способностей Лауры. Комната с двойными стенами в подвале. Опыты По Квай с ионами. Мои непонятные приключения с модом чистых состояний. Значит, единственный доступный мне путь служения истинному Ансамблю – посвятить все свои силы изучению талантов Лауры.

Это звучит так недвусмысленно, что я испытываю некоторое замешательство. Но логика неумолима, отступать поздно. То, что одна мысль о переходе в размазанное состояние внушает мне ужас, только укрепляет мою уверенность в том, что я нашел единственно верный ответ. Ведь если бы бояться было нечего, чего стоила бы моя верность?

Я обвожу взглядом лица собравшихся, одно за другим. Теперь ясно, что не нужно заставлять себя поверить в донкихотские планы этих людей – они и сами не стараются понять мотивы друг друга. Я украду для них описание мода чистых состояний. Не потому, что это нужно им, а потому, что я считаю, что так надо.

Чан Куок Хун заканчивает:

– ..так что, по-моему, риск оправдан. Мое мнение – пора действовать.

Лу кивает Юэн Ло Чинь. Ее глаза оживают, она принимается за обоснование вывода, который ей давно ясен. Затем то же самое по очереди проделывают Юэн Тинь Фу и Ли Сю Вай. Я внимательно слушаю, пытаясь понять, каким образом глубоко личное понимание Ансамбля, откровенно несовместимое со взглядами всех остальных, приводит к одному и тому же заключению: «необходимо действовать».

Кажется, один только Лу находится в полном согласии с самим собой. Он говорит просто:

– Моя позиция вам известна. Дело за тобой, Ник. Решай.

Я подробно излагаю свои соображения. Члены Канона с каменными лицами выслушивают еще одно подтверждение того, что их точки зрения невозможно примирить друг с другом. Я ни в малейшей степени не затрагиваю ничьих взглядов, не оспариваю никаких аргументов, но тем не менее ясно даю понять, что все они несостоятельны. Я объявляю, что истинный Ансамбль и есть не что иное, как тайна таланта Лауры, а все остальное имеет второстепенное значение.

– Стало быть, несмотря на любой риск, мы не имеем права упустить такую возможность завладеть модом чистых состояний – но отнюдь не ради того, чтобы добиться тактических преимуществ в никому не нужной борьбе за власть. Мод нужен нам потому, что он воплощает самую суть Ансамбля. И не может быть более правильного пути к этой цели, чем использование именно того процесса, который лежит в основе Ансамбля. Я сделаю все, чтобы достичь этой цели – с вашей помощью или без нее.

Когда все расходятся, мы с Лу остаемся вдвоем. Некоторое время я сижу молча, усталый и немного растерянный. Не могу понять, способен ли все-таки Канон действовать как единое целое или наше согласие не более чем иллюзия? Согласие без компромисса – отличный оксюморон в духе Оруэлла.

По крайней мере теперь я знаю, что означает для меня заложенное в мой мозг понятие Ансамбля. Впрочем, остается неприятное ощущение, что через неделю, месяц или год это понятие может наполниться совсем другим смыслом.

Я говорю:

– Скажи мне честно: допустим, я утащу описание; допустим, ты построишь мод чистых состояний. – Показав рукой на ряд пустых стульев, я спрашиваю:

– Сколько еще времени после этого мы будем вместе?

Лу пожимает плечами:

– Достаточно долго.

– Достаточно – для чего?

– Чтобы каждый получил то, чего он хочет.

Я смеюсь:

– Наверное, ты прав, так может продолжаться бесконечно – все будут поддерживать одни и те же решения, хотя и по совершенно разным причинам. Есть только две вещи, по которым мы никогда не согласимся – теория и долгосрочная перспектива. – Удивляясь, почему я никогда не спрашивал его об этом раньше, я говорю:

– Послушай, все держится на тебе одном, но ради чего ты этим занимаешься?

Он, как обычно, немного удивленно хмурится:

– Я же тебе только что сказал.

– Когда?

– Пять секунд назад.

– Я, наверное, прослушал.

– Лично я хочу только одного, – говорит он. – Я хочу, чтобы все были довольны. Вот и все. Очень просто.

***

Спустя три дня после собрания, идя от метро домой, я делаю небольшой крюк. Я захожу в лавку, торгующую всякими сомнительными препаратами и нанотехникой: здесь есть интеллектуальная косметика, активные татуировки, естественные половые стимуляторы (те, что воздействуют на нервные окончания в половых органах, а не в мозгу), корректоры мускулатуры (быстро и безболезненно наращивают мышцы, но не увеличивают силу), а также нейромоды из тех, что иногда бесплатно прилагаются к пакетам с кукурузными хлопьями. Уж не знаю, какому кустарю-одиночке заказал Лу изготовление мода, блокирующего схлопывание, раз его приходится покупать в таком ненадежном месте.

Лу сообщил мне номер заказа. Я называю его хозяину и получаю маленький пластиковый флакон.

Перед сном я впрыскиваю содержимое флакона в правую ноздрю, и генетически перестроенные Еndamoeba histolytica – одноклеточные, в своем естественном состоянии вызывающие, среди прочих прелестей, амебный менингит – отправляются в путь к моему мозгу с грузом наномашин. Некоторое время я лежу и думаю о том, какие подвиги навигации и строительства предстоит совершить этим роботам величиной с вирус. Наверное, все-таки стоило предварительно поинтересоваться, много ли модов сконструировал Лу в своей жизни. Если в конструкции есть ошибки, то даже самые лучшие наномашины могут изрубить в лапшу жизненно важные центры мозга.

Но постепенно беспокойство проходит. Я делаю все, что могу, чтобы послужить истинному Ансамблю, а остальное мне безразлично...

Я наблюдаю за тем, как на потолке, пробившись сквозь жалюзи, появляется тонкая полоска утреннего света.

Я включаю сон.

***

«Босс», как я и заказывал, будит меня на три часа раньше, чем обычно. Итак, я жив, не парализован, не глух, не нем и не слеп. Пока. Запускаю тесты на исправность своих модов. Повреждений нет. Впрочем, такая ошибка наименее вероятна. Нейроны, являющиеся частью мода, помечены поверхностными белками, которых не может не заметить ни одна исправная наномашина. Кроме этого, у них есть и другие уровни защиты.

Лу не сообщил имени мода, и я вызываю «Мыслемеханизмы» («Аксон», 249 долларов), чтобы составить список всех модов в моей голове. Конечно, просканировать весь мой мозг эта система не может, но она посылает запрос «НАЗОВИ СЕБЯ» на общую для всех модов шину и показывает мне список полученных ответов. Из всех модов только мод верности хранит молчание, отказываясь себя назвать и вообще никак не обнаруживая своего присутствия.

Оказывается, блокировщик схлопывания замаскирован внутри дешевенького игрового мода по имени «Гипернова» («Виртуальная Аркада», 99 долларов). Когда я был маленьким, существовали игровые приставки к персональным компьютерам. «Гипернова» играет ту же роль по отношению к «Фон Нейману». Я пробегаю ее меню и справочные файлы. Чтобы загрузить в нее игровые программы, можно использовать инфракрасный мод, вроде моей «Красной Сети», или грубый старинный способ – модулированный видимый свет.

Так или иначе, маскировке надо придать правдоподобие – никто не хранит у себя в голове игровой мод без единой игры. Я звоню в библиотеку «Виртуальной Аркады». Их главный бестселлер на сегодня – историческая военная игра для отмороженных фанатиков всяческого оружия. Она называется «Басра 91» и знаменита тем, что демонстрирует картины массового уничтожения в подлинной записи с датчиков наведения ракет. Это не для меня. Я останавливаюсь на хите прошлой недели – «Меташахматах», где «каждое расположение фигур порождает уникальный набор правил».

Некоторое время я играю, катастрофически проигрывая даже на уровне для новичков. При этом я по очереди пробую все команды, но той, которая ведет в потайную дверь – к вызову мода блокировки схлопывания, – среди них нет. Я уже начинаю думать, что придется угадывать не просто команду, а целую серию, но вдруг вспоминаю еще об одной функции. Я вхожу в меню загрузки и вызываю архаическую опцию «ЗАГРУЗКА ЧЕРЕЗ МОДУЛИРОВАННЫЙ СВЕТ». Вместо ожидаемого сообщения о том, что я смотрю на неподходящий источник информации, появляется новое меню, в котором всего два раздела – «ВКЛЮЧИТЬ» и «ВЫКЛЮЧИТЬ». Маленькая стрелка показывает на «ВЫКЛЮЧИТЬ».

Сразу решиться трудно. С другой стороны, рано или поздно испытать эту чертову машину придется. И если она пойдет вразнос, лучше узнать об этом здесь, чем в прихожей квартиры По Квай.

Различие между воображаемой и истинной командой, отдаваемой моду, примерно такое же, как между воображаемым и реальным движением собственного тела.. Выдачу истинной команды трудно описать словами, но овладеть этой операцией несложно, и она очень скоро начинает выполняться бессознательно. Однако в стрессовом состоянии все меняется. Воображая, как стрелка перескакивает на слово «ВКЛЮЧИТЬ», я остро ощущаю, что тот мысленный образ, которым я манипулирую, и есть само меню.

Ничего не происходит, ничто не меняется – но ничто и не должно меняться. Я поднимаю руку к глазам, но она упрямо не, расплывается в облако бесчисленных состояний. Комната тоже остается, как всегда, отчетливой. Насколько я могу судить, состояние моего сознания не изменилось, если не считать вполне объяснимой радости, что я не ослеп, не парализован и вроде бы не сошел с ума. Есть надежда, что Лу не так уж сильно напутал. Нельзя даже исключить, что мод работает.

Но если так, то я в данный момент размазан, хотя видимых последствий не заметно. Единственность, четкость, совершенная нормальность всего вокруг есть следствие того факта, что когда-нибудь в будущем я схлопнусь. Только на этот раз мод По Квай не будет перемешивать альтернативы.

Что значит «я схлопнусь»? Может быть, разумнее считать, что я «уже схлопываюсь», и это происходит в момент времени, который лишь кажется будущим, а все, что я сейчас испытываю, «ретроспективно» порождается этим процессом? По Квай уверяла меня, что спин иона становится определенным лишь в сам момент измерения, и никак не раньше.

Я вслух смеюсь. Несмотря на эскейперские чудеса Лауры, манипуляции По Квай с ионами и необъяснимые отказы моих собственных модов, в глубине души я воспринимаю все эти теории периодического размазывания и схлопывания как претенциозный и не очень связный бред какого-нибудь философа-недоучки. Но в то же время я не сомневаюсь – именно здесь скрыта сущность истинного Ансамбля, а я, возможно, установил себе эдакий «новый мод Императора»! Я снова вызываю меню, перевожу стрелку на «ВЫКЛЮЧИТЬ» – и задумываюсь: а что же будет с теми виртуальными «я», которые этого не сделали? Уничтожены ли они охлопывающими нейронными сетями в моем мозгу – несмотря на то, что половина из них могла быть уже на другом конце города?

Несомненно, они уничтожены – мной или каким-либо другим наблюдателем.

Но все ли?

Положим, мод – блокировщик схлопывания тут ничего принципиально не меняет, он может только задержать схлопывание или ускорить его. Главное, что обычный ход событий должен привести все в норму. Часто ли, редко ли мозг производит схлопывание, но этого должно хватать, чтобы добраться и до самых невероятных состояний, которые «отлетели» дальше всех. Потому что иначе эти невероятные состояния продолжали бы существовать неопределенно долго. Причем другие наблюдатели тоже не все и не всегда могли бы вычистить до конца. Если бы само схлопывание не поглощало абсолютно все версии, то наша единственная и четкая реальность совсем не была бы единственной. Она росла бы, словно одинокое дерево посреди громадной пустыни исчерпанных альтернатив, но эту пустыню окружали бы бесконечные заросли тонких побегов – призраки версий, слишком далеких от реальности, чтобы быть ею уничтоженными.

А это, разумеется, не так.

***

Я приступаю к своим собственным опытам, не дожидаясь начала следующей серии экспериментов По Квай. Неизвестно, есть ли в этом смысл – ведь до сих пор самые яркие эффекты наблюдались именно в те дни, когда она успешно работала с модом чистых состоянии. Но попробовать не мешает. Если я не научусь подключаться к ее моду без ее участия, то у меня уйдут годы на освоение даже простейших фокусов, не говоря уж о дерзких взломах сейфов на другом конце города.

По Квай тренировалась на простейшей системе: смесь ионов серебра была тщательно подготовлена, чтобы сделать два возможных состояния равновероятными. Я буду работать совсем в других условиях, но по тому же принципу: взяв систему, которая обычно охлопывается в соответствии с хорошо известными вероятностями, попытаться повлиять на эти вероятности. «Гипернова» и «Фон Нейман» оснащены генераторами случайных чисел – действительно случайных, а не алгоритмических псевдослучайных. Это группы нейронов, балансирующих на фрактальном лезвии между срабатыванием и не-срабатыванием, беспорядочно замыкающихся, подчиняясь одним лишь межклеточным химическим флуктуациям, то есть, в конечном счете тепловому шуму. Если мне удастся нарушить равномерность распределения, внести в него любой сдвиг, перекос, это будет означать такой же успех, как в опыте По Квай с ионами.

Три ночи подряд я провожу, пытаясь воздействовать на случайные числа «Фон Неймана». Тщетно. Но этого и следовало ожидать, ведь кроме благих пожеланий, никаких средств управления модом у меня нет. Первая попытка победить физику оканчивается неудачей. От Лу помощи ждать не приходится, он и в глаза не видел описания интерфейса мода чистых состояний. Я принимаюсь усердно переводить разговоры с По Квай на интересующий меня предмет. Боюсь, что мой тон при этом подозрительно неестествен – не лучше ли было спросить напрямик? Она говорит:

– Ты же знаешь, что я не помню, как управляю этой частью мода. Я включаю блокировку схлопывания, а потом просто сижу и смотрю на ионы. Блокировка и выбор состояний работают независимо друг от друга, это две совершенно разные функции, хотя и реализованные в одном моде. Мод чистых состояний работает, только когда он размазан. А когда я тоже размазана, я, видимо, могу управлять этим размазанным модом. Но после схлопывания я забываю все.

– Но.., как же ты училась им управлять, если ничего не помнишь?

– Не все умения основаны на ситуативной памяти. Ты помнишь, как учился ходить? Конечно, мое умение воплотилось в какую-то нейронную структуру, но скорее всего в такой форме, которая недоступна сознанию в схлопнутом состоянии. Понимаешь, мод чистых состояний может работать только после размазывания, поэтому и нейронные структуры, образовавшиеся в ходе экспериментов, тоже, я думаю, в схлопнутом виде не работают.

– То есть когда ты размазана, ты знаешь, как управлять модом, но это знание недоступно тебе после схлопывания?

– Именно. Если знание записано в мозг в размазанном состоянии, то логично предположить, что и прочитать его можно только в таком же состоянии.

– Но как же информация о том, что происходит в размазанном состоянии, может сохраняться после схлопывания, если схлопывание уничтожает малейшие следы всех состояний, кроме одного-единственного?

– Не уничтожает! Это было бы так, если бы реализованные при размазывании состояния не взаимодействовали между собой – но мод как раз и позволяет им взаимодействовать. В этом нет ничего нового, половина решающих экспериментов на заре квантовой механики основывалась на том, что размазанная система сохраняет следы того, что она была размазана. Уже сто лет назад были известны неопровержимые свидетельства сосуществования множества различных состояний – дифракция электронов, голограммы. Вообще – любые эффекты интерференции. Например, старые фотографические голограммы получали так: луч лазера расщеплялся на два луча, один из них отражался от объекта, и картина интерференции фотографировалась.

– А какое отношение это имеет к размазыванию?

– Ты знаешь, как расщепляют один луч на два? Его направляют на лист стекла, покрытый тонким слоем серебра, под углом в сорок пять градусов. Половина света отражается вбок, а половина проходит насквозь. Но это не значит, что каждый второй фотон отражается – это значит, что каждый фотон размазывается в смесь двух состояний; в одном из них он проходит, в другом – отражается, и вероятности этих состояний одинаковы.

И если ты пытаешься проследить траекторию отдельного фотона, ты охлопываешь систему в одно из состояний и разрушаешь картину интерференции, то есть портишь голограмму. Но если дать лучам спокойно рекомбинировать, позволяя двум состояниям взаимодействовать, то получается голограмма – как ощутимое доказательство того, что оба состояния существовали одновременно.

Вот так же и взаимодействие между разными версиями моего мозга может оставлять какие-то записи о том, что происходило в период их сосуществования. Лазерная голограмма, если посмотреть на нее невооруженным глазом, выглядит как бессмысленная мешанина, никак не связанная с объектом, который она изображает. Такое изображение надо восстанавливать специальным образом. Точно так же и записи в моем мозгу непонятны мне, но размазанная По Квай способна их использовать.

Переварив это, я говорю:

– Хорошо. Но если «размазанная По Квай» может учиться чему-то, о чем ты и не подозреваешь, как тебе удается побудить ее узнавать именно то, что нужно тебе?

– Может быть, дело в том, что я вслух говорю, куда отклонился ион. Но скорее всего главное – просто очень сильно, отчаянно захотеть, чтобы опыт удался. Чем сильнее я этого хочу, тем больше версий По Квай в размазанном состоянии тоже будут этого хотеть – и в конце концов все они этого захотят. Иначе где же демократия? – Она говорит это шутливо, но лишь отчасти.

Я говорю:

– Наконец-то найден научный способ проверки серьезности намерений. Просто надо сосчитать, сколько твоих версий разделяют данную цель и сколько от нее отказываются.

По Квай смеется:

– Правильно. Так можно все свести к числам. «Я вас люблю так сильно, что.., минутку, сейчас подсчитаю чистые состояния...»

Дома, сняв настройку, я задумываюсь, насколько серьезны мои собственные намерения. Я категорически не желал ничего, что со мной происходило во время тех двух памятных переходов в размазанное состояние. А что сейчас? Лично я только о том и мечтаю, чтобы, украв описание мода, послужить истинному Ансамблю. Но как распределяются голоса после размазывания?

Я не занимаюсь самообманом; я сознаю, что мод верности сделал меня другим человеком. Но из слов По Квай следует, что вероятность тех квантовых состояний, где мод верности продолжает работать, велика». Размазывание может порождать десяток-другой виртуальных «я», у которых мод верности отказал, но у многих миллиардов он в полном порядке.

С другой стороны, я терял настройку при включенном «Н3», и мне являлась «Карен», хотя я ее не вызывал. В обоих случаях большинство должно было быть за поддержание статус-кво – тем не менее статус-кво был нарушен.

Что же все-таки происходит, когда я сижу в прихожей, размазываюсь и пытаюсь – или думаю, что пытаюсь – подчинить себе поток случайных чисел, которые выдает «Фон Нейман»? Ничего не происходит? А может, вспыхивает невидимая война между миллиардами возможных версий того, кем я мог бы стать? Генеральные сражения за мод чистых состояний – за супероружие, дающее власть над действительностью? После схлопывания я вижу одну и ту же ситуацию – патовую, но баланс сил может меняться незаметно, и «голограммы» в моей голове записывают все новые ходы...

Мысль о том, что я вызываю к жизни такие варианты себя самого, которые действуют вопреки моему желанию и ненавидят то, ради чего живу я, невыносима. Я стараюсь прогнать эту мысль, высмеять, счесть абсурдной. Но даже если она справедлива – что из того? Как я могу повлиять на исход этих битв? Как мне поддержать те отряды, которые остаются в тисках мода верности – то есть остаются верными мне?

Понятия не имею.

Я бросаю возиться с «Фон Нейманом». Есть что-то в высшей степени двусмысленное в том, чтобы воздействовать на нейроны в собственной голове. На барахолке рядом с моим домом я отыскиваю электронный имитатор игральных костей. Вся машинка размером с небольшую игральную карту, ее сердце – крошечный резервуар с несколькими микрограммами изотопа, излучающего позитроны, окруженный двумя слоями детекторов. Все это заключено в герметическую коробочку и абсолютно нечувствительно, как уверяет меня говорливый голографический информатор, к природным и искусственным помехам – дело в том, что ни одно внешнее явление не может быть спутано с характерной парой гамма-лучей, возникающей, когда позитрон аннигилирует внутри устройства. «Но если джентльмен предпочитает модель, более восприимчивую к разумным аргументам...»

Я покупаю модель, защищенную от всяческих аргументов. Кости можно запрограммировать в форме любых многогранников. Я выбираю традиционную пару кубиков и трачу целый час на испытание машины. Ни малейшего отклонения от случайности нет.

На дежурстве, в прихожей, когда По Квай спит, я то размазываюсь, то схлопываюсь, стараясь заставить моих виртуальных двойников проникнуться общей целью, способной выдержать безжалостное расщепление на миллиарды версий. Настройку я снимаю, несмотря на мучительное ощущение вины перед По Квай. Слишком велик риск – неизвестно, какие осложнения может давать «Н3» при схлопывании. Пытаюсь утешить себя тем, что если Дети когда-нибудь разузнают о кощунственных исследованиях ПСИ, они просто взорвут здание, и никакая настройка тут не поможет.

Однако кости остаются скрупулезно честными.

По Квай начинает третью стадию эксперимента, новые измерения корреляций в ее мозгу. Понятно, почему Лу так раздражают все эти интроспекции, но, по-моему, ПСИ действует совершенно правильно. Я знаю, каких фантастических результатов могу – в принципе – достичь, но тем не менее бесплодно блуждаю в потемках, да еще подвергаюсь огромной опасности. А ПСИ перейдет к таким задачам, лишь полностью поняв устройство мода. Пусть это займет хоть десять лет, зато они будут действовать наверняка.

Мелькает мысль: может быть, именно такие люди и призваны разгадывать тайны истинного Ансамбля. Те, кто работает медленно, тщательно, строго, уважительно...

По Квай добивается успеха уже на второй день. Она довольна, но принимает это почти как должное. Она все увереннее обращается с модом, хотя механизм его работы по-прежнему неясен. Скоро ли это растущее чувство уверенности, чувство власти проникнет в ее сны – и отсечет все мои притязания?..

Я сижу в прихожей, глядя на взлетающие и падающие кости. Час за часом, десять раз в минуту. Перед моим мысленным взором постоянно находятся два меню – «Гиперновы» и программы анализа результатов, которую передал мне Лу через «Красную Сеть» при мимолетном рукопожатии. Это модификация той программы, которая использовалась в экспериментах с ионами.

Размазывание ВКЛЮЧИТЬ.

Кости брошены.

Размазывание ВЫКЛЮЧИТЬ.

Записать результаты испытания.

Под настройкой я мог бы без малейшего волнения повторять этот цикл до бесконечности. Но сейчас мое настроение скачет от взрывов энтузиазма к унынию, переходящему в отчаянную тоску, а после редких периодов блаженного автоматизма меня, охватывает особенно сильная ярость. Впрочем, может это и на пользу – как бы ни разнились между собой взгляды виртуальных «я», они должны быть единодушны в стремлении положить конец самоистязанию. А выход один – добиться успеха.

Впрочем, один ли? Чтобы принудить свои виртуальные «я» к повиновению, управление после каждого схлопывания должно переходить ко мне – такому, как я есть в данный момент. Но мод может с равным успехом воздействовать как на кости, так и на мое сознание. Как знать, не будет ли при очередном схлопывании выбрана та версия меня, которая просто махнула рукой на эксперимент. Или на истинный Ансамбль... При каждом размазывании, вместе с костями в воздух подбрасываются и правила игры. Надежда только на то, что с костями справиться легче.

Я прячу игральную машинку в карман за несколько секунд до того, как Ли Хинь Чунь приходит меня сменить. Пока я еду домой на метро, тестовые программы прочесывают данные, накопленные в моей голове, в поисках хоть каких-то намеков на отклонение от случайности. Под управлением «Фон Неймана» это занимает массу времени, и лишь когда я выхожу на своей станции, заключение готово:

ОТКЛОНЕНИЕ ОТ СЛУЧАЙНОСТИ: НОЛЬ

Как всегда.

***

Вопреки моим ожиданиям, на следующий день По Квай снова работает, и я должен дежурить в комнате 619. Ли объясняет:

– Она говорит, что теперь это ее не утомляет. Так что опыты можно не прерывать.

Стоя на часах, я предельно собран, будто пытаюсь загладить свои ночные грехи. Разговоры ученых выведены за рамки восприятия, я равнодушен и к успехам, и к промахам. «Н3» затаилась, готовая в любой момент отсечь непредвиденные отвлекающие факторы. Мое сознание отфильтровано до чистейшей созерцательности.

Через час По Квай выходит из ионной комнаты. Оказывается, вся сегодняшняя программа выполнена. В лифте я спрашиваю ее:

– Ну как дела?

– Хорошо. Сразу пошла полезная информация.

– Так быстро?

Она кивает с довольным видом:

– Мне кажется, я преодолела какой-то барьер. Теперь с каждым разом все легче и легче. Собственно, я-то ничего не делаю, как и раньше. Но впечатление такое, что размазанная По Квай освоила-таки «Ансамбль».

Освоила... Переспросить?! Незачем. Я прекрасно слышал, что она сказала, ошибки быть не может. Почему название мода никогда не упоминалось раньше? Наверняка запретила Люнь, причем так жестко, что это действительно запало в сознание.

Не вижу смысла отчитывать По Квай за ее промах.

За обедом она говорит только о том, какой однообразной стала еда. Я вежливо киваю в ответ. Мое терпение бесконечно.

Я сижу в прихожей. Слышно, как за стенкой ходит По Квай. Я раздумываю о том, что узнал, и о том, меняет ли что-нибудь это знание.

В час ночи я снимаю настройку, и моя радость вырывается на свободу. Истинный Ансамбль есть мод под названием «Ансамбль»! Это уравнение идеально, его восхитительная симметрия служит последним и окончательным обоснованием того, во что я верую. На первый взгляд мне открылось нечто сокровенное, но, если вдуматься, иначе и быть не могло. И главное, ничто не могло бы сильнее вдохновить меня на сплочение виртуальных двойников, стремящихся к одной, заветной цели!

Я вынимаю игральную машинку, включаю моды и начинаю. Кости по-прежнему падают без всякой системы, но меня это не обескураживает. Мое размазанное «я» не может творить чудеса, как бы сильно ни было его стремление к победе. К тому же я, схлопываясь, разрушаю его каждые шесть секунд, и ему приходится начинать все сначала, наугад отыскивая «голографические» следы своего прежнего опыта, сохранившиеся в моем мозгу.

А надо ли мне схлопываться после каждого бросания костей? Да, По Квай делала так, и она добилась успеха, но у нас с ней разные задачи. Ей надо было усилить одно из всего лишь двух возможных состояний. И «Ансамбль» находится в ее голове, а не в моей. Может быть, чтобы породить виртуальные «я», способные воздействовать на мод, я должен дольше оставаться размазанным? Как долго я был размазан к тому времени, когда, незваная, явилась «Карен»? Не знаю и никогда не узнаю – все происходило тогда помимо моей воли.

Тогда – но не сейчас.

Я нажимаю кнопку «ВКЛЮЧИТЬ».

На столе передо мной генератор игральных костей раз за разом подбрасывает изображения кубиков в воздух. Все выглядит очень реалистично, моделируются даже блики света на гранях и легкий стук падающих на стол костей.

Выпадают змеиные глаза. Одно очко на каждом кубике. То, чего я хотел.

Сделав над собой усилие, я вместо привычного до автоматизма «ВЫКЛЮЧИТЬ» сразу выполняю четвертый шаг своей программы – «Записать результаты испытания». Каждый раз, когда я буду повторять эту операцию, «Фон Нейман» будет размазываться на бесчисленное множество своих копий, в которые записаны все возможные комбинации результатов. И мне не надо думать о бросании костей; все что от меня требуется – выбрать то состояние, в котором программа анализа в конечном счете объявляет успешный исход. Вот как просто! (Еще бы, ведь мне помогает истинный «Ансамбль».) Опять змеиные глаза.

И в третий раз тоже.

Что, если я схлопнусь прямо сейчас, пока программа еще не дала окончательного ответа? Как тогда будет истолковано это совпадение – как случайный успех, не влияющий на общую картину? Или же я как раз и наблюдаю доказательство того, что я не схлопнусь прямо сейчас?

В четвертый раз змеиные глаза. Любое сочетание выпадает с вероятностью одна тридцать шестая. Четырехкратное повторение – при тридцати тысячах бросаний, которые я успел сделать за прошедшие десять ночей – имеет вероятность всего 1,7 процента.

Пятый раз. Это уже 0,048 процента. Преодолен наугад назначенный однопроцентный барьер, и программа начинает посылать сообщения об успехе.

Шесть. 0,0013%.

Семь. 0,000037%.

Восемь. 0,0000010%.

Я больше не ввожу данные в программу анализа. Просто сижу и смотрю, как вновь и вновь выпадает одна и та же комбинация. Это похоже на дешевую, бесконечно повторяющуюся рекламку. Может, генератор испортился, вот и все. Но как он мог испортиться? И почему он вдруг испортился? Значит, я своей волей вмешался в работу электронных схем – старый добрый телекинез? Но я ведь даже не стараюсь воздействовать на игрушку – просто сижу и смотрю. По Квай была права – размытое «я» делает все за меня.

И мне никуда не деться от того факта, что я проживаю сейчас ту последовательность событий, которая будет (или была) выхвачена из нескольких квадриллионов таких последовательностей общими усилиями нескольких квадриллионов моих версий, а я сейчас убью (если уже не убил) их все. Кроме одной.

Я нажимаю «ВЫКЛЮЧИТЬ.

Кости продолжают падать. Три и четыре. Два и один. Две шестерки.

Я утираю пот с лица. Я весь дрожу, голова кружится от счастья и ужаса.

Опустив руки, я сжимаю металлический каркас стула. Холодное, прочное железо. Все как всегда. Это ощущение помогает быстро успокоиться. Выходит, я добился успеха, и со мной ничего не случилось. А теперь уже нечего бояться – не будет больше ни галлюцинаций, ни испорченных модов. Все подвластно мне.

И несмотря на хитрые метафизические выверты, с которыми еще предстоит разобраться, ясно главное – когда я отключаю рубильник (жму на «ВЫКЛЮЧИТЬ», схлопываю волну...), все сразу приходит в норму.

 

Глава 10

Лу составляет для меня программу овладения модом, совершенно игнорируя – в полном соответствии с духом Канона – тот факт, что в этом деле нет лучшего советчика, чем мой собственный инстинкт. По его указаниям я осваиваю все более сложные фокусы – циклы из двух, трех или четырех различных комбинаций, выпадение только простого числа очков, выпадение всегда одинаковых очков на обоих кубиках. С точки зрения вероятности эти задачи ничуть не сложнее, а иногда и проще той, где я впервые добился успеха. Но здесь сложнее сам критерий успеха, а значит, выделить соответствующие ему чистые состояния тоже может оказаться не так просто.

Возможно к тому же, что во всех случаях критерием является не сам успех, а моя вера в успех, и отбирается то состояние, в котором одно из виртуальных «я» полагает, что успех достигнут. А если это «я» по рассеянности решит, что три плюс пять – простое число, оно вполне может в качестве награды обрести реальное воплощение. (Возможно, такое уже не раз случалось, и я медленно, но верно эволюционирую по направлению к повышенной рассеянности и склонности к самообману. На этом пути мой мозг может измениться очень сильно, ведь не исключено, что Лаура именно так «вырастила» свои нейронные сети, положенные в основу «Ансамбля».) Неплохо бы купить карманную ГВ-камеру и записывать все, что со мной происходит, а просматривать запись только после схлопывания – но не хочется нелегально проносить на пост слишком много подозрительной аппаратуры. Если меня застанут играющим в кости, это можно списать на неполадки в «Н3» – мол, старался отвлечься, чтобы не уснуть. Но едва ли кто-нибудь поверит, что я прогоняю сон, снимая любительские фильмы.

Эксперименты продолжаются. Решимость довести их до победного конца не оставляет меня, хотя порой ослабевает. Я твердо убежден, что действую во имя истинного Ансамбля. Всю свою жизнь я стремился к одному – к власти над собой и развитием своей личности. Да, размазывание по сути своей есть антитеза строго управляемого развития – но ведь «Ансамбль» дает мне такую полноту власти над этим процессом, которая оправдывает любой риск. Конечно, оправдывает лишь до тех пор, пока именно я, пусть и косвенно, управляю «Ансамблем». Пока именно мои желания диктуют свою волю моему размазанному «я».

Я нет-нет да и задумываюсь: если я не знаю, как подключиться к «Ансамблю», то кто же это делает? Какой из моих виртуальных двойников овладевает этим секретом? И почему он не использует это умение для того, чтобы не погибнуть при схлопывании? Почему помогает выжить не себе, а другому?

Но чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что По Квай права: «Ансамблем» управляет мое размазанное «я» целиком, а отдельные версии, входящие в него, секрета не знают. Любой, кто реализуется после коллапса, сможет точно так же, как я, расписаться в своем невежестве. Речь идет о знании, хранящемся в распределенной форме, как это происходит в нейронной сети. Ни один нейрон в моем мозгу не обладает никакими из моих знаний, почему же отдельные виртуальные «я» должны знать секреты, принадлежащие всему размазанному «я»? Открывает ли размазанный Ник Ставрианос секрет доступа к моду каждый раз заново, или же считывает его с некоей «голограммы» в моей голове – в любом случае нет никaкиx виртуальных мучеников, alter ego, жертвующих собой, чтобы заставить мод выполнить мое желание.

А как же сам размазанный Ник? Его нельзя назвать мучеником – у него нет выбора, ибо он должен схлопнуться в любом случае.

Но он совсем не обязан схлопываться именно в меня.

***

В тот самый момент, когда недавнее чудо становится почти обыденностью (хочу, чтобы сумма очков всегда равнялась семи – нет ничего проще!), Лу вручает мне пачку запечатанных конвертов:

– Здесь списки результатов серий из ста случайных испытаний. Попробуй заставить кости воспроизвести эти серии.

– То есть я должен читать список и заставлять кости ложиться в соответствии с ним?

Он качает головой:

– Нет, это было бы бессмысленно. Ты должен просмотреть список лишь после того, как проведешь серию и запишешь результаты – но, разумеется, до того, как схлопнешься.

Задача вызывает у меня инстинктивную неприязнь. В течение четырех ночей подряд ничего не получается, и, по правде говоря, я этому рад. Более того, меня охватывает настоящее ликование – дерзкое, кощунственное и с явным привкусом самодовольства. Выходит, здравый смысл еще на что-то годится. Ну как, скажите на милость, можно заставить кости повторять какой-то список, если я и в глаза-то не видел этого списка?!

В то же время я прекрасно понимаю, что ничего особенного по сравнению с предыдущими в этой задаче нет. Она требует не больше «ясновидения», чем прежние опыты – способности к «телекинезу». Надо всего лишь выбрать подходящее состояние. Надо заставить нужную мне версию настоящего стать прошлым.

Наступает пятая ночь. Как обычно, я записываю результаты серии бросаний в файл «Мыслемеханизмов», потом наугад вытаскиваю из кармана конверт и вскрываю его. Увидев, что первые три результата совпали, я уже знаю, что совпадут и остальные девяносто семь, но тем не менее прилежно проверяю весь список до конца.

Как ни странно, я не испытываю никакого удивления и ни малейшей обиды – до тех пор, пока не нажимаю «ВЫКЛЮЧИТЬ» и не схлопываюсь.

А собственно, какой прок и в том и в другом?

***

Как бы между делом Лу дает мне цифровой замок и небрежно говорит:

– Может быть, попробуешь открыть? С первой попытки.

– Выбросить комбинацию на костях?

– Нет. Самостоятельно.

– При помощи «Фон Неймана»?

– Нет. При помощи угадывания.

Сидя в прихожей, я жду, пока заснет По Квай. Интересно, что ей снится, когда я одалживаю мод? Если мое размазанное «я» правильно выбирает состояние, ничего сниться не должно. Но чтобы выбрать правильно, он должен разбудить ее и спросить. А как же иначе?

Наверное, некоторые виртуальные «я» действительно будят ее и спрашивают.

Я снимаю настройку, размазываюсь, жду пять минут. Надо размазаться «получше», чтобы уверенно управлять «Ансамблем». Ожидание куда проще вытерпеть до начала работы. После выполнения задания – зная, что выбора нет – оттягивать схлопывание будет слишком мучительно.

Вообще вопрос о длительности периода размазывания продолжает меня беспокоить. По Квай легче – ей выбирать не из чего. А у меня должны быть состояния, которые решают схлопнуться раньше или позже, чем то, которое в конце концов реализуется. Но это им, конечно, не удается, ведь схлопывание реально только тогда, когда его выбирает действительно реализовавшееся состояние. Похоже на порочный круг, но на самом деле все логично – волновая функция стягивается в тот самый момент, когда выбранное состояние делает нечто, вызывающее ее стягивание. Точнее, это логично с точки зрения той версии, которая реализуется. А что происходит с версиями, которые пытаются схлопнуться, но терпят неудачу? Знают ли они, что потерпели неудачу? Если да, то что отсюда следует? Или это просто математические абстракции, которые ничего не знают, не помнят, не чувствуют?

Я достаю из кармана замок, смотрю на него, и меня охватывает тревога. Известно, что человеку очень трудно назвать действительно случайное число. Надо было плюнуть на приказ Лу и бросить кости. Но; уже поздно. Так, а если верная комбинация – 9999999999? Или, скажем, 0123456789? Мне ничего не стоит набрать любую последовательность цифр, но смогу ли я, чисто/ психологически, заставить себя ввести такую «неслучайную» последовательность?

Пожалуй, стоит постараться. Иначе мое размазанное «я» при помощи «Ансамбля» найдет кого-нибудь другого, кто сможет это сделать.

Смешно! Стать другим человеком равносильно самоубийству? Так считает По Квай, но я с ней не согласен. В любом случае эти сомнения запоздали, ведь если до схлопывания ничто не реально, значит, я наверняка «уже схлопнулся». Весь ход событий, который я сейчас переживаю, уже был однажды выбран, и я уже стал тем, кем должен был стать, чтобы суметь открыть замок. И пока не замечаю в себе особых перемен.

Но когда я подношу указательный палец к кнопкам замка, ситуация вдруг предстает в совсем иной, ошеломляющей перспективе.

Я один из десяти миллиардов человек, которые сидят в десяти миллиардах комнат, глядя на десять миллиардов замков. Если я наберу правильную комбинацию, я буду жить. Если нет – умру. Все очень просто.

Почему я так уверен, что «уже выполнил» задание? Потому что комната выглядит как всегда? Потому что я вообще хоть что-то ощущаю? Но схлопывание не изготавливает последовательность событий, а просто отбирает один из ее возможных вариантов. Различные виртуальные «я» вполне могут находиться в сходной обстановке. Стать реальным выпадет лишь одному состоянию, но казаться реальными могут очень и очень многие.

Я начинаю было опускать замок на стол – в конце концов, никто не может заставить меня провести этот опыт. Но меня тут же осеняет, что это худшее, что я могу сделать. Размазанное «я» выберет того, кто откроет замок, а не того, кто просто откажется от эксперимента. Если я сдамся, мои шансы выжить равны нулю.

Не отводя глаз от замка, я стараюсь разогнать эти абсурдные страхи. Я уже много раз размазывался, и всегда это кончалось благополучно. Да, благополучно – иначе меня бы здесь просто не было. Но в данной ситуации это ничего не значит. Я мотаю головой. Бред какой-то. Даже смешно. Каждый человек ежесекундно охлопывается, но отсюда не следует, что повседневная жизнь зиждется на непрерывных массовых убийствах?! Такое невозможно себе представить, даже если иметь в виду каких-то мифических инопланетян, не говоря уж об обыкновенных людях!

Мифических? Кто же, в таком случае, построил Пузырь?

Так. Что же делать? Сидеть и ждать, пока Ли придет сменить меня и все решится само собой? Или я надеюсь всю оставшуюся жизнь прожить незамеченным? Впрочем, даже это меня не спасет – когда та версия, которая реализуется, примет решение схлопнуться, я исчезну.., если только та версия – не я. А можно поставить десять миллиардов против одного, что это уже не я.

Неожиданно – не знаю почему – ко мне возвращается прежний скептицизм. В сознании неторопливо проплывает: «Если квадриллионы виртуальных личностей каждую секунду умирают, то смерти нечего бояться...» Впрочем, это из области отвлеченных размышлений. Главное – я просто не верю, что могу сейчас умереть. Я поднимаю замок и нажимаю десять кнопок наугад, почти не глядя, и лишь потом внимательно гляжу на маленький светящийся индикатор: 1450045409.

Слишком упорядоченная комбинация? Или слишком случайная?

Поздно. Я тяну за кольцо.

***

Лу стоит на берегу центрального пруда в парке Коулун, бросая уткам крошки хлеба. Похоже, насмотрелся плохих детективов. Я останавливаюсь совсем рядом с ним, но он не удостаивает меня даже мимолетным взглядом.

Я говорю:

– Какой смысл скрывать, что мы знакомы? Наш наниматель наверняка уже об этом знает.

Он пропускает мои слова мимо ушей:

– Как прошло вчера ночью?

– Успешно.

– С первого раза?

– Да, с первого раза. – Я смотрю на воду и не могу понять, чего мне больше хочется – убить его или заключить в объятия.

После короткой паузы я говорю:

– Это была хорошая идея. С замком, я имею в виду. Пять минут помучился, но надо признать, дело того стоило. – Я пытаюсь рассмеяться, но выходит не очень убедительно. – Честное слово, когда эта дрянь щелкнула и открылась, я был счастлив, как никогда в жизни. Такое резкое облегчение вдруг наступило, что я чуть сознание не потерял. И.., сам не знаю почему, но после этого я абсолютно уверен, что со мной ничего плохого уже не будет.

Он важно кивает:

– Научиться управлять модом нетрудно. Трудно заставить свое сознание свыкнуться с тем, что делает мод. Нельзя допустить, чтобы у ворот МБР тебя парализовал метафизический ужас.

– Это верно. – На этот раз мне удается рассмеяться по-настоящему. – Но имей в виду, вряд ли в МБР стоят замки с такими простыми комбинациями. Десять девяток! Такого на свете не бывает.

Лу качает головой:

– Что значит – простые комбинации? Для тебя они все теперь одинаково просты.

***

Еще неделя уходит у меня на то, чтобы научиться справляться с замками, которые открываются ключом. Лу показывает мне свои расчеты. Вероятность того, что пара-тройка крошечных транзисторов в микропроцессоре замка облагодетельствует меня, в нужный момент перегорев, не меньше, чем вероятность выпадения змеиных глаз сто раз подряд. То, что подобных событий обычно приходится ждать дольше, чем существует вся Вселенная, к делу не относится. (Не стоит, впрочем, всуе поминать такие гигантские интервалы времени. Ибо возможно, что практически вся история Вселенной прошла без всяких «событий» – в человеческом понимании этого слова.) Главное, я убедил себя, что задание выполнить можно, а размазанный Ник Ставрианос сумел этим воспользоваться.

Однако видеокамеры наблюдения меня по-прежнему беспокоят:

– Если меня заметят, я схлопнусь, причем наугад. Меня схлопнет тот, кто будет сидеть у монитора.

Лу говорит:

– Нет, не наугад. Ты по-прежнему управляешь модом чистых состояний. И ты не схлопываешься, если сделал вероятность этого события достаточно малой. Ведь ты же не схлопываешь сам себя, когда не хочешь этого, правда? Хотя такое событие, безусловно, возможно. Перестань думать о своем размазанном «я» как о хрупкой, беззащитной, ненадежной системе, которую может разрушить единственный случайный взгляд.

– Но ведь этот взгляд действительно разрушит...

– Нет. Он может это сделать, только и всего. Кости тоже могут падать, как им вздумается – но ведь они падают так, как хочешь ты. Наблюдение как таковое не охлопывает волну. Ведь ты же не слепнешь, когда размазываешься, верно? Схлопывание – это особый процесс. Если кто-нибудь наблюдает тебя, две волновые функции вступают во взаимодействие и превращаются в единое целое. Это дает наблюдателю возможность схлопнуть тебя, но это же дает и тебе возможность воздействовать на наблюдателя и избежать схлопывания.

– То есть мы с наблюдателем вступим в бой за судьбу волновой функции? А я только-только перестал переживать по поводу битвы против сразу всех моих виртуальных версий! Теперь выясняется, что придется заняться перетягиванием каната, да еще не с виртуальным, а с реальным противником!

– Придется. Но это будет игра в одни ворота. Твои «противники» даже не знают, что такое волновая функция, не говоря уж о возможностях ею управлять.

– Тем не менее миллиарды людей схлопывают волну тысячу раз на дню.

– Да, схлопывают – самих себя, неодушевленные предметы и таких же невежественных и беспомощных людей, как они сами. Они же никогда не сталкивались с такими, как ты.

– С Лаурой Эндрюс некоторые сталкивались.

Лу улыбается:

– Вот именно. И все же ей удалось дважды вырваться из Хильгеманна, так? Разве это не лучшее доказательство?

***

В первую ночь, когда я покидаю свой пост, я остаюсь на своем этаже и хожу только по тем комнатам и коридорам, которые должны быть в этот час пусты. Я брожу под объективами десятков камер наблюдения и детекторов движения. Мои коллеги на центральном посту охраны должны как минимум немедленно связаться со мной и выяснить, в чем дело. Но инфракрасные приемопередатчики на потолке молчат. Что отсюда следует? Что я «заставил» камеры и датчики вежливо отвернуться? Или «сделал» дежурных ротозеями? А может быть, вытеснил поднятую охраной тревогу за пределы своего сознания и буду разоблачен немедленно после схлопывания?

Проходя мимо квартир других добровольцев я – ревниво! – думаю о том, что некоторые из них, возможно, тоже начинают осваивать «Ансамбль». Лу думает, что это не так, но до конца не уверен. То, что я оперирую «Ансамблем» при бессознательном посредничестве По Квай, меня не слишком смущает. Однако мысль о том, что кто-то другой приближается к овладению тайнами истинного Ансамбля, просто невыносима. Благодаря моду верности я достиг такого глубокого понимания сути Ансамбля, как никто в целом свете, и никто, кроме меня, не смеет ступить на этот путь. Я верю в это так же искренне, как и в то, что нет для меня дела важней, чем передать «Ансамбль» в распоряжение Канона. Вопиющее противоречие! Но мое сознание воспринимает его как не относящуюся к делу абстракцию.

Вернувшись в прихожую, я схлопываюсь. Скоро выяснится, сумел я стать невидимкой, или спрятал голову в песок наподобие страуса. Способно ли мое размазанное «я» отличать состояния, где меня действительно не заметили, от тех, где я обманул только себя самого? Иначе говоря, что менее вероятно: пройти перед камерой незамеченным или не заметить, что ты обнаружен?

Этого я не знаю. Пока ясно одно – в течение часа никто не обвинил меня в самовольной отлучке с поста. В принципе возможен и такой вариант: я уже давно обездвижен и валяюсь где-нибудь в подвале, а сегодняшний успех мне лишь пригрезился. Просто мое размазанное «я» схлопнулось в версию, подверженную очень реалистичным галлюцинациям. Да, это маловероятно. Но я уже столько раз реализовывал абсолютно невероятные варианты выигрыша; значит, я могу и проиграть самым фантастическим образом?

Ли Хинь Чунь заступает на дежурство вместо меня. В поезде, по дороге домой, я внимательно гляжу на пассажиров. Если это иллюзия, пусть она скорее рассыплется, превратится в сюрреалистический хаос! Но вагон по-прежнему цел, станции сменяют друг друга согласно расписанию, я встречаю равнодушные, как всегда, взгляды и начинаю думать, что подделка, пожалуй, слишком уж смахивает на правду.

Дома все сомнения окончательно развеиваются. Если это галлюцинация, то вся моя жизнь тоже галлюцинация. Лежа в постели, я вслушиваюсь в знакомый уличный шум, и обыденность, обыкновенность мира непривычно ласково обволакивает меня. Каждая трещинка на потолке, каждый луч солнца на шторах упорно остаются самими собой, и это чудо стойкости сильнее любых логических аргументов. Можно ли назвать все это иллюзией и обманом, если никаких признаков другой, «настоящей» реальности не высмотришь и за миллиард лет?

Свет солнца меркнет, и в окно ударяют струи внезапно налетевшего дождя. Мне вдруг приходит в голову: а что, если мы, люди, на самом деле создали не осязаемый, отчетливый мир нашего житейского опыта, а наоборот – размытый и многозначный квантовый фундамент для него? По Квай считает, что наши предки схлопывали Вселенную. А может быть, те, кто в двадцатом веке создавал квантовую механику, не столько открыли ее законы, сколько вызвали их к жизни? И если так, то меняет ли это хоть что-нибудь? Что же создал человеческий мозг – квантовый мир из классического или классический из квантового? Во что легче поверить? И есть ли надежда, что наши, неизбежно антропоцентрические, эксперименты способны установить объективную, внечеловеческую истину?

Наверное, это невозможно. Но лично я пока не сомневаюсь в том, какой вариант ближе человеческой природе.

Под окном визжит компания детей, которых дождь застиг на пути в школу.

Я включаю сон.

***

Следующий этап подготовки – спуститься с тридцатого этажа здания ПСИ. Я вооружаюсь дюжиной оправданий на случай, если меня заметят. Двое охранников на пункте проверки документов при моем приближении четко и слаженно отводят взгляд в сторону. Но что это на самом деле – блестящий успех или первоклассная галлюцинация? Я на мгновение зажмуриваюсь и уверенно говорю себе, что выбросить змеиные глаза сто раз подряд не более фантастично. Увы, звучит не слишком убедительно.

Я решаю спускаться по лестнице. Она, как и лифт, находится под наблюдением, но я боюсь, что спуск на лифте может «связать» меня с кем-нибудь, кто тоже захочет им воспользоваться.

Я решаю спускаться по лестнице. А есть ли у меня выбор? Может быть, мои мысли и действия уже расписаны до мельчайших деталей моим размазанным «я»? Однако иллюзия свободной воли остается, как всегда, убедительной, и я не могу (не способен?) отказаться от мысли, что выбор за мной.

Я спускаюсь на шестой этаж. В это время он должен быть наглухо запечатан, однако дверь легко открывается, как будто она не заперта. На посту охраны нет никого, проход закрыт тяжелыми стальными створками, которые начинают скользить в разные стороны даже прежде, чем я успеваю посмотреть на пульт управления. А ведь чтобы их открыть, нужны два магнитных ключа и команда с центрального поста.

Вхожу на этаж. Голова кружится от приступа мании величия, смешанной с паническим страхом. Я ощущаю себя то всемогущим, то беспомощной марионеткой. Мне удается все, чего я ни пожелаю, но это происходит как бы помимо моей воли. Начиная с первого трюка с игральными костями, мое размазанное «я» послушно исполняет все распоряжения. Страхи, что оно может взбунтоваться, оказались неосновательными. Отказы модов, видения «Карен» были, конечно, не более чем аберрацией. Это и понятно, ведь я абсолютно не сознавал, что происходит, и поэтому не мог ничем управлять.

Передо мной открываются все лаборатории, все кладовые. Я наугад захожу то в одну, то в другую комнату, не обращая внимания на замки и телекамеры. Я ни на минуту не допускаю мысли, что все происходящее на самом деле сон, но ощущение нереальности нарастает, и после недолгой борьбы я покоряюсь ему. Нет больше сил сражаться с впитавшимся в плоть и кровь житейским опытом, яростно восстающим против всех этих чудес. Лу прав: самое трудное не научиться управлять модом, а сохранить рассудок, управляя им.

Все действительно подчиняется логике сна – двери открываются, потому что они должны открываться, я остаюсь невидимкой, потому что меня не должны видеть. И, как герой любого сна, я лишен свободной воли, я ничем не управляю. В комнате 619 мне почему-то приходит в голову пожелать, хотя и без всякой настойчивости: хорошо бы вон тот стул поднялся в воздух или подъехал ко мне по полу. Ничего не происходит, но я не удивлен – дело не в том, что это невозможно, просто это было бы неправильно.

Как бывает в снах, мне вдруг становится ясно, что с шестого этажа пора уходить. Подъем по лестнице на двадцать четыре пролета требует совершенно реальных физических усилий, отчего я постепенно выхожу из оцепенения. Былые страхи тут же возвращаются: а как же все эти двери, замки, камеры?.. Прикинув вероятности, я вновь ужасаюсь от того, насколько безнадежным выглядит мое предприятие.

У входа на тридцатый этаж я резко останавливаюсь, охваченный мучительным предчувствием. Не ударят ли мои сомнения рикошетом, карая за маловерие? Потакая почти забытому инстинкту самосохранения, я дожидаюсь, пока дыхание немного успокоится.

Собрав всю волю, я открываю дверь, и это скромное чудо, еще одна немыслимая удача, что легла на вершину шаткой башни ей подобных, свидетельствует – все идет как надо.

Охранники ухитряются меня не заметить так же ловко, как в прошлый раз (а я-то все переживаю из-за своей свободы воли!). Глядя прямо перед собой, я прохожу мимо них, не оглядываясь, поворачиваю за угол, и в тот же миг меня охватывает неудержимое желание схлопнуться. О, как я хочу скорее превратить свою бредовую ночную удачу в надежное, необратимое прошлое! Меню «Гиперновы» уже вспыхивает перед моим мысленным взглядом, но я вовремя вспоминаю, что этот участок коридора просматривают еще как минимум две камеры.

В качестве реверанса нормальной реальности я открываю дверь в прихожую обычным путем: кодовый импульс через «Красную Сеть», затем сличение отпечатка большого пальца, затем магнитный ключ. Проделав все это, я соображаю – увы, слишком поздно, – что эти действия скорее всего будут зафиксированы в центральном компьютере. С досадой захлопывая за собой дверь, я бормочу:

– Ну нельзя же так расслабляться! Внимание, внимание и еще раз внимание.

– По-моему, ты даже слишком внимателен, – смеется По Квай. – А где ты был? – Ее лицо мрачнеет. – Случилось что-нибудь?

Я качаю головой:

– Нет, ничего. Просто показалось, что в коридоре кто-то ходит. Ложная тревога.

– В коридоре? А как же датчики, камеры?.. Значит, все-таки можно...

– В принципе и датчики можно обмануть. Теоретически. Но ты не думай об этом, там никого не было.

– У тебя такой вид, будто ты гнался за этим «никем» до самой крыши и обратно.

Я замечаю, что на моем лице выступила испарина. После подъема по лестнице ее не было. С виноватым видом вытираю лоб платком:

– Да нет, проверил пару пролетов вверх и вниз, и все. Теряю форму, видимо.

– Странно, что твои моды позволяют тебе по-настоящему потеть.

Я выдавливаю смешок:

– Знаешь, одно дело – подавить аппетит, а совсем другое – отключить терморегуляцию. Это уже попахивает самоубийством.

Она кивает и молчит. Вид у нее подавленный. Наверное, решила, что от нее хотят скрыть какой-то опасный инцидент. Возьмет и спросит завтра у Ли: «Ну, что там у вас ночью случилось?» А что я могу сделать? Предупредить: «Ты только никому не рассказывай, потому что...» – что? Потому что меня будут дразнить, что я гоняюсь за привидениями? Но она знает, что два охранника на выходе не могли меня не видеть...

Ладно, это не так страшно. Главное: давно ли она проснулась? Ясно, что раньше, чем я прошел через контрольный пункт на этаже – потому что оттуда я дошел до прихожей секунд за двадцать. Но тогда как же я прошел мимо охраны? Либо она схлопнулась, схлопнув тем самым меня и лишив связи с «Ансамблем», либо.., либо мы оба до сих пор размазаны! Так, а что будет, если я схлопнусь прямо сейчас? Останется ли неизменным то прошлое, которое я помню? Вдруг его заменит другая цепь событий – случайная или выбранная размазанным «я» По Квай?

Я должен оставаться размазанным до тех пор, пока она опять не уснет. Я должен быть уверен, что выбор чистого состояния останется за мной.

Я делаю несколько шагов в глубь прихожей. Надо сохранять спокойствие, говорить о пустяках, ждать, пока она устанет:

– От чего ты проснулась?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. Подумав, робко добавляет:

– Опять приснился дурацкий сон.

– Какой сон? Впрочем, прости, это не мое дело...

– Да ничего особенного. Будто я брожу по лабораториям шестого этажа – из комнаты в комнату, как какой-то взломщик, но ничего не краду. Просто чтобы убедиться, что могу войти, куда я захочу. – Она смеется. – Наверное, подсознательная реакция на то, как меня не допускали к научной стороне проекта. Мои сны всегда очень легко разгадать.

– И произошло что-то, отчего ты проснулась?

Ее лицо становится серьезным:

– Точно не помню. Я поднималась по лестнице и.., вроде бы чего-то боялась. Боялась, что меня поймают. Я шла сюда и почему-то страшно боялась, что меня кто-нибудь увидит. – Помолчав, она с непроницаемым видом добавляет:

– Может, это ты и слышал в коридоре? Как я возвращалась.

Она, конечно, шутит, но у меня пробегает мороз по коже. Кто выбирает этот разговор? Мое размазанное «я»? Ее размазанное «я»? Наша с ней совместная волновая функция?

– Ясно, значит, опять квантовые переходы сквозь стены? И сквозь перекрытия заодно? Зачем же ты шла по лестнице, лучше перенеслась бы прямо из пункта А в пункт Б!

– Почему бы и нет – это же сон? Ты знаешь, наверное, моему подсознанию не хватает воображения, чтобы понять квантовую физику до конца. Воображения и смелости.

– Смелости?

Она пожимает плечами:

– Может быть, даже не смелости, а честности. Не знаю. Понимаешь, я в последнее время много думаю о том.., о той части меня, которая исчезает, когда я схлопываюсь. Глупо, конечно, но когда я представляю себе, что есть какие-то женщины, почти неотличимые от меня, что они существуют две-три секунды, с ними происходит что-то совсем другое, чем со мной, а потом они исчезают... – Она почти сердито встряхивает головой, отгоняя эти мысли. – Трогательно, не правда ли? Переживать за судьбу своих виртуальных версий! Где взять столько жизней?

– Сколько?

– Лично мне хватит и одной. Но каждая из моих версий тоже не отказалась бы от одной – своей. – Она опять решительно качает головой. – Так рассуждать нельзя, это безумие. Это все равно что.., проливать слезы над сброшенной кожей. Мы так устроены, вот и все. Делая выбор, люди «убивают» тех, кем могли бы стать. Моя работа слишком наглядно показала это, но по сути ничего не изменила – существовать как-то иначе мы не способны. Пузырь защищает от нас Вселенную, и нам осталось только примириться с самими собой.

Вспомнив свои прежние сомнения, я запоздало добавляю:

– Прежде чем примиряться, надо еще убедиться, что эта теория верна.

Она закатывает глаза к потолку:

– Слушай, да не паникуй ты раньше времени. ПСИ не собирается завтра оповещать весь мир о том, что Пузырь создан для того, чтобы защитить Вселенную от истребления людьми ее альтернатив. Люди потихоньку свихиваются от Пузыря и без таких объяснений. А если мы докопались до правды, то это очень тяжелая правда. Она может так взорваться, что.., я даже не знаю, что будет опаснее – если нас не поймут или если поймут. Ты представь, какие секты могут вырасти вокруг идей типа «человеческое восприятие опустошило Вселенную» или «жизнь человека есть бойня себе подобных»! А подумай, как на это посмотрят нынешние секты. Те, которым уже давно все ясно.

– Догадываюсь. Между прочим, от них-то я тебя и стерегу.

По Квай все ниже клонит голову, затем потягивается, подавляя зевоту, но я удерживаюсь от вопроса, не устала ли она.

– Ох, и надоела я тебе, наверное, своей болтовней, – говорит она. – То сны рассказываю, то начальство ругаю, то выплескиваю на тебя свои страхи по поводу других цивилизаций, виртуальных двойников...

– Ну что ты. Мне все это интересно.

– Неужели? – Она испытующе смотрит на меня, потом качает головой в шутливом отчаянии. – Загадочный ты какой-то. Не могу понять, искренне ты говоришь или нет. Ничего не поделаешь, придется поверить на слово. – Она бросает взгляд на наручные часы, нарочитый символ того, что в ее голове нет модов (хотя теперь это уже не так). – Господи, три часа ночи. Я, пожалуй, пойду. – Сделав несколько шагов к двери, она останавливается. – Слушай, я понимаю, что ты физически не можешь разлюбить свою работу, но как твоя семья все это терпит? Ты же работаешь каждую ночь!

– У меня нет семьи.

– Как? Неужели у тебя нет детей? Я всегда представляла тебя с...

– Ни жены, ни детей.

– Но у тебя кто-нибудь есть?

– Что значит «кто-нибудь»?

– Ну, подруга. Или друг.

– Нет. С тех пор как умерла жена, никого нет.

Она вся съеживается:

– Ой, Ник, прости. Господи, вечно я ляпну что-нибудь. А когда это случилось? Уже.., здесь? Мне никто не говорил, понимаешь...

– Нет, нет. Семь лет назад.

– Семь лет... И ты до сих пор в трауре?

Я качаю головой:

– Я никогда не был «в трауре».

– Что это значит?

– У меня есть мод, который.., контролирует мои реакции. Я не горюю о ней, не скучаю. Просто помню ее, вот и все. И никто другой мне не нужен. Не может быть нужен.

Она колеблется, прежде чем задать следующий вопрос. Любопытство борется со старомодными представлениями о такте. Наконец до нее доходит, что раз я не испытываю горя, то бестактности быть не может.

– Но ты что-то испытывал тогда... Пока еще не установил мод?

– Тогда я был полицейским. Когда она умерла, я был.., можно сказать, на службе. Так что. – Я пожимаю плечами. – Так что ничего не испытывал.

Говоря это, я с ужасом осознаю, что в обычной жизни мне и в голову бы не пришло рассказывать о таких вещах. Значит, размазанная система «Ник-плюс-По Квай» помимо моей воли проникла в мир, где я способен на подобные признания, в такие же тончайшие сферы на грани мыслимого и немыслимого, как те, откуда до этого были извлечены мои ночные триумфы над запертыми дверьми и бдительными часовыми. Эта мысль приводит меня в состояние, близкое к шоку, но оно длится не более секунды, затем все встает на свои места, и я продолжаю с прежней бесстрастностью:

– В момент ее смерти я ничего не почувствовал. Но я знал, что как только сниму настройку, горе обрушится на меня. И это будет страшно. Поэтому я, естественно, принял меры, чтобы этого не случилось. Точнее, мое настроенное «я» приняло меры, чтобы защитить ненастроенное «я». В общем, бойскаут-зомби поспешил на помощь.

Она хорошо умеет скрывать свои чувства, но догадаться о них нетрудно. Это смесь жалости и отвращения:

– И твои начальники даже не пытались тебя остановить?

– Пытались – это мягко сказано. Мне просто пришлось уйти в отставку – управление хотело отдать меня на съедение всем этим шакалам: терапевтам горя, профессиональным советчикам, специалистам по душевным травмам... – Усмехаясь, я говорю:

– Такие вещи, знаешь ли, на самотек не пускают. Есть специальный свод наставлений длиной в пару мегабайт, куча сотрудников, которые работают по этим наставлениям... Честно говоря, мне их не в чем обвинить – на меня не давили, предлагали самые различные варианты. Но на такой вариант, чтобы оставаться под настройкой, пока проблема не решится путем нейронной модификации, они не соглашались. И не потому, что это отразилось бы на моих служебных показателях. Просто боялись создать себе антирекламу. Приходите, мол, служить в полицию – получите такой мод, что вам будет наплевать на смерть ваших близких. Наверное, если бы я стал судиться, меня бы не уволили. По закону я могу иметь какие угодно моды, если только это не мешает службе. Но какой смысл поднимать шум, если я и так был вполне счастлив?

– Как то есть счастлив?

– Конечно. Мод сделал меня таким же счастливым, каким я был с Карен. Это не восторг, не эйфория, обычное тихое счастье.

– Счастье?!

– Ну конечно! Пойми, я не просто испытывал счастье – я был счастлив. Это происходит на уровне нейронной анатомии.

– Значит, она умерла, а у тебя было легко и весело на душе?

– Я понимаю, так может сказать только абсолютно бесчувственный человек. Разумеется, я хотел, чтобы она была жива. Но ее уже не воскресишь. Вот я и сделал так, что ее смерть.., как бы ничего не изменила.

Помолчав, она спрашивает:

– А ты никогда не думал, что лучше было бы...

– Что? Пережить нормальное человеческое горе и спустя какое-то время вернуться к нормальной человеческой жизни, с нормальными чувствами, эмоциями?.. А то, что у меня есть – всего лишь подделка, да? – Я качаю головой. – Ты знаешь, не думал. Дело в том, что мод исключает всякую непоследовательность в этом вопросе. Ненужные сомнения просто не могут возникнуть, в том числе и по поводу уместности самого мода. Бойскаут-зомби знал, что делал. Я не способен жалеть о том, что у меня есть этот мод. Я хочу, чтобы он у меня был, и всегда буду хотеть.

– Но разве ты никогда не пытаешься себе представить, что ты думал и чувствовал бы без мода?

– А зачем? Какая мне разница? Я такой, какой я есть, вот и все. Ты, например, часто воображаешь, о чем бы ты думала, если бы была совершенно другим человеком?

– Но ведь ты сделал себя таким искусственно...

Я вздыхаю:

– Ну и что? Каждый так или иначе искусственно воздействует на свое сознание. Каждый старается сам сформировать себя как личность. Нейронные моды просто делают это эффективно, помогают людям действительно изменить себя так, как им этого хочется. Что в этом ужасного? Ты что, считаешь, что естественное происхождение структур твоего мозга гарантирует их совершенство? Конечно, уже много тысячелетий люди ищут – и находят! – религиозные или наукообразные «объяснения» того, почему наш мир есть лучший из миров, а значит, пытаться поправить Бога (если угодно – эволюцию) – кощунство! Но если честно взглянуть фактам в глаза, все это служит одной цели – не дать людям захотеть того, что они не в силах получить. Остальное – шелуха, от которой давно пора избавиться, но наша культура еще не скоро до этого дозреет.

Вот ты считаешь, что такое счастье, как мое – трагедия, верно? Но заметь, что я хотя бы точно знаю, почему я счастлив. И мне не нужно внушать себе, что случайный результат триллионов случайных совпадений есть венец, творения и недостижимый идеал.

После того как По Квай уходит, я жду ровно час, затем схлопываюсь. Ничего, разумеется, не происходит. Прошлое (естественно) «остается» таким же, каким я его помню. Я прекрасно сознаю, что это ничего не доказывает, ведь мне и не могло показаться, что в прошлом что-то изменилось. Однако тот запредельный опыт, который связан с первым открыванием цифрового замка, получил новое развитие. Как и тогда, я боялся, что для реализации будет выбрано какое-нибудь «другое» из моих «я». Как и тогда, реализовался именно я, и на первый взгляд это кажется чудом, хотя на самом деле это просто тавтология. Я все больше укрепляюсь в убеждении, что из всех виртуальных «я» только одно – «настоящее». Возможно, это самообман. Но без такого самообмана я просто не смогу жить дальше.

При воспоминании о моей вынужденной откровенности я чувствую себя слегка униженным, но это быстро проходит. Что ж, теперь По Квай знает о «Карен», ей это не нравится, ей меня жалко. Ничего, переживу.

Меня беспокоит другое.

Что, если размазанная По Квай опять перехватит управление модом? Просто так, из любопытства, она заставила меня открыть тайну, которую я ни за что в жизни не открыл бы ей по своей воле. Для этого надо было очень сильно изменить меня.

Теперь она вооружена знанием этой тайны. Она вооружена жалостью. Она вооружена неодобрением.

Что она изменит во мне в следующий раз?

 

Глава 11

Лу согласен, что из-за усиливающегося влияния По Квай операцию надо проводить как можно скорее. С одной стороны, я рад этому, с другой – меня терзает неуверенность в своих силах, я рассчитывал постепенно оттачивать мастерство на многочисленных тренировках. Теоретически взлом сейфов МБР сводится к длинной цепочке действий, которые я уже выполнял по отдельности. Однако я все еще не могу избавиться от мучительного чувства, что каждый новый фокус, совершаемый мной, – это еще одна карта, которая ложится на и без того шаткий карточный домик. Когда я в прошлый раз пробирался в МБР, я по крайней мере представлял себе, что за опасности могут меня ожидать. Теперь я должен полностью положиться на готовность моего размазанного «я» схлопнуться – а для него это сродни самоубийству – в желательном для меня состоянии. Но почему он обязан поступить именно так? Потому что так решили, большинством голосов, мои виртуальные двойники? Это не более чем мои домыслы, а каковы истинные мотивы его действий, неизвестно.

Сначала я превращаюсь в него, потом он становится мной, но его натура по-прежнему скрыта от меня. Приятно думать, что он разделяет мои стремления, сочувствует моим тревогам, но это лишь благие пожелания. Весьма вероятно, что у него гораздо больше общего с создателями Пузыря, чем с любым из жителей нашей планеты, включая меня.

Разумеется, я в любой момент могу отказаться от операции. Канон никоим образом не намерен меня принуждать. Но я не думаю о том, чтобы сдаться или отступить. Я знаю, что для меня это единственный путь служения истинному Ансамблю. Это убеждение, конечно, не гарантирует успеха, но по крайней мере оправдывает риск.

В парке Коулун, за тридцать шесть часов до начала прорыва в МБР, Лу вручает мне устройство, размером и формой напоминающее спичечный коробок. Совершенно черный ящичек, наглухо запечатанный, на его поверхности видна единственная маленькая лампочка – светоизлучающий диод.

– Еще один, самый последний фокус, – говорит он. – Попробуй зажечь эту лампочку.

– Что это такое? – спрашиваю я, пытаясь скрыть раздражение. Мне хочется добавить, что сейчас не время заниматься опытами, непосредственно не связанными с предстоящей работой, но я вспоминаю, что все его прежние задания в конечном счете помогали двигаться к главной цели:

Он качает головой:

– Пока не хочу рассказывать. До сих пор ты всегда точно знал, с чем имеешь дело. Реши эту задачу, и ты убедишься, что даже знать это совсем не обязательно. И тогда тебе будут не страшны любые сюрпризы, с которыми ты можешь столкнуться в МБР.

Я пытаюсь понять его мысль, но, честно говоря, не очень-то получается.

– Я и так не боюсь никаких сюрпризов. Не беспокойся, я давно забыл миф о «телекинезе», и прекрасно понимаю, что ни на что не воздействую, а просто выбираю оптимальный исход. Генератор игральных костей, замки, телекамеры были для меня такими же черными ящиками, как эта коробочка – ведь я же не знал их схем.

Я пытаюсь вернуть ему устройство, но он не берет.

– Это совсем другое, Ник. Куда меньше шансов угадать, чем в твоих предыдущих опытах. По сложности сравнимо со всей операцией прорыва в МБР. Если ты добьешься успеха, это будет означать, что даже такие слабые состояния все-таки достижимы.

Я подкидываю коробочку на ладони. Лу врет, но зачем – не понимаю. Я решительно говорю:

– Давай-ка разберемся. Это тест на сюрпризы или тест на невероятные состояния?

– И то и другое. – Пожав плечами, он прибавляет подчеркнуто любезно:

– Если угодно, я готов объяснить подробнее...

Прочитав в моем взгляде, что я не верю ни единому его слову, Лу умолкает.

Коробочка настолько мала, что даже «Н5» не может точно определить ее вес. Но ясно, что, кроме стандартного чипа величиной с булавочную головку и батарейки, в ней есть что-то еще. Лу усиленно пытается выглядеть равнодушным, глядя, как я подбрасываю коробочку в воздух. Судя по тому, как она вращается, в ней нет пустот, она равномерно заполнена – но чем? Какое электронное устройство может иметь такие громадные размеры?

Я говорю:

– Там, наверное, графит, который надо превратить в алмаз. Потому что для свинца, который надо превратить в золото, легковато, – продолжаю я с угрюмым видом. – Ладно, не хочешь – не говори. Я просто вскрою корпус и посмотрю, что внутри.

Лу спокойно говорит:

– Не надо ничего вскрывать. Это оптический суперкомпьютер. Он пытается разложить на множители миллионозначное число. Работает методом случайного поиска, ибо систематический подход занял бы примерно десять в тридцатой степени лет. Но шансы, что случайный поиск даст ответ за несколько часов, почти так же малы. Однако в твоих руках...

Я, что называется, шокирован. Вот тебе и честный страдалец Лу Кью Чунь! Как грязный сутенер, он нагло продает мой талант (заимствованный у По Квай, украденный у Лауры...). Впрочем, шок очень скоро, хотя и неохотно, уступает место восхищению его идеей. В самом деле, достаточно как следует размазать компьютер, и вы получаете параллельную машину с астрономическим числом процессоров. Каждый процессор выполняет одну и ту же программу, но с разными данными. Все что вам нужно – схлопнуть систему именно в тот процессор, который найдет иголку в математическом стоге сена. Вот и первая в мире служба по взламыванию сверхнадежных кодов, ведь они все построены на разложении на множители гигантских чисел. Ох какое состояние можно на этом сделать! От клиентов отбоя не будет – во всяком случае, пока об этом не узнает слишком много народа и люди не перестанут доверять таким кодам.

Я спрашиваю:

– Откуда ты знаешь, что я просто не заставлю машину сделать ошибку? Ведь с замками я поступал именно так. Возьму и выберу состояние, где что-то портится и свет загорается при неверном ответе.

Он пожимает плечами:

– В принципе это возможно, но я принял меры, чтобы минимизировать относительную вероятность такого варианта. В любом случае ничего не стоит проверить полученный ответ. Если он окажется неверным, мы можем попробовать еще раз.

Со смехом я спрашиваю:

– И сколько же тебе заплатят за это? И кто? Правительство или частная компания?

Он с важным видом качает головой:

– Мне это неизвестно. Видишь ли, есть еще третья сторона, некий брокер.., который тоже не склонен афишировать свое участие, не говоря уж о...

– Ладно, все ясно. Но ты сам сколько получишь?

– Миллион.

– Всего-то?

– Есть, э-э-э, определенный скептицизм, что вполне понятно. Когда метод будет апробирован, мы сможем поднять цену.

Ухмыльнувшись, я подбрасываю коробочку высоко в воздух:

– А какова моя доля? Мне кажется, девяносто процентов будет справедливо.

Он не улыбается в ответ:

– Канон понес существенные расходы. Мы еще полностью не расплатились за мод, который позволяет тебе размазываться.

– Вот как? А когда у тебя будет мод чистых состояний, я тебе вообще не буду нужен, верно? Вот я и хочу извлечь выгоду из своего положения. – Я начинал говорить это в шутку, но заканчиваю совершенно серьезно. – Выходит, это и есть истинный Ансамбль в твоем понимании? Взламывать коды для любого, кто готов заплатить?

Он ничего не отрицает. Просто молчит и смотрит на меня со своим обычным выражением затаенной душевной муки в глазах.

Мне бы следовало разозлиться, ведь он не только хотел меня надуть, но еще и совершил кощунство по отношению к Ансамблю. Однако на фоне патологического фанатизма других членов Канона его мелкое предательство выглядит просто умилительно человечным. Я очень стараюсь впасть в ярость, но – безуспешно. Единственное, что я чувствую, – укол зависти к человеку, который сумел так распутать свои цепи, что уже почти не замечает их. Похоже, что он практически полностью сумел восстановить свою личность, какой она была до того, как – если только он не был в то время ангелом, не допускавшим и мысли об обогащении за счет Ансамбля.

Моя зависть к нему, мое восхищение его ловкостью ведут к очевидному выводу – но, увы, сделать этот вывод не в моих силах. Я хорошо знаю, что за штука мод верности, и не могу не порадоваться, что Лу сумел от него освободиться. Однако это отнюдь не значит, что я способен пожелать такой же свободы для себя.

Он говорит:

– Предлагаю тебе тридцать процентов.

– Шестьдесят.

– Пятьдесят.

– Согласен. – На самом деле деньги для меня ничто, мне важен принцип. Мне хочется, чтобы он понял, что и меня можно считать почти полноценным человеком. – Кто еще в Каноне знает об этом?

– Никто. Пока никто. Я хочу поставить их перед свершившимся фактом. Уверен, они все согласились бы, что наши финансовые ресурсы следует пополнить, но мне не хотелось увязать в обсуждении деталей.

– Очень мудро.

Он устало кивает.

Он, как всегда, напряжен, исполнен чувства вины, терзаем мучительными сомнениями. Но теперь все это предстает в совершенно другом свете – наполовину как чистое притворство, наполовину как результат понятной усталости от тяжкого нагромождения множества слоев лжи. Впрочем, я не чувствую себя обманутым и одураченным. То, что я так долго заблуждался относительно его истинных мотивов, лишь придает добавочную прелесть неожиданной нормальности его рассудка.

***

Я размазываюсь за десять минут до того, как достать из кармана черный ящичек. Обычная предосторожность против некоторой дезориентации, наступающей после потери иллюзии свободы воли. Лампочка не горит. Я пристально смотрю на нее, но ничего не происходит. Любопытно, почему мое размазанное «я» до сих пор не выбрало то состояние, в котором лампочка загорается из-за неисправности? Видимо, оно выжидает, чтобы начали появляться состояния, где компьютер исправен и получен правильный ответ, чтобы с их помощью подавить ложный сигнал.

Я начинаю скучать, потом злиться, потом снова скучать. Как хочется включить «Н3»! Наверняка можно имитировать ее действие, выбрав состояние, где я «случайно» чувствую себя в точности так же, как под настройкой. Но моему размазанному «я» такие мелочи, видимо, нипочем. Подсознательно я жду, что в любую минуту могу услышать крик проснувшейся По Квай, и тогда придется все бросить. Правда, раньше такое случалось только при сильных эмоциональных потрясениях. А какие могут быть потрясения, если просто сидеть и смотреть на черную коробочку? Вот завтра – другое дело. Если мне завтра удастся сохранять спокойствие, может, я и уцелею. Хотя что значит «удастся сохранять спокойствие»? Ведь сам факт, что я мог разбудить По Квай и тем самым частично передать ей управление ходом событий, тоже надо учитывать при попытке узнать, разбудил ли я ее на самом деле. Бессмысленно пытаться выстроить цепочку причин и следствий. Самое большее, чего я могу добиться, это логической последовательности наступления событий в процессе работы и, до некоторой степени, их непротиворечивости post factum.

В четыре семнадцать лампочка наконец вспыхивает пронзительным синим светом. Я медлю, прежде чем схлопнуться. Такой невероятности я еще не достигал никогда. Сколько же виртуальных «я» погибнут на этот раз? Кажется, предшествующая «селекция» дает свои плоды – подобные угрызения теперь почти не мучают меня. Я по-прежнему не знаю, что происходит на самом деле. Но каждый раз, когда «я» выживаю после очередной предполагаемой гекатомбы, мне все легче поверить в свою неуязвимость. Я нажимаю «ВЫКЛЮЧИТЬ» и...

...и кто-то остается жив. Мои воспоминания непротиворечивы, память хранит лишь одну последовательность событий. Чего еще я могу желать? А если секунду назад десять в тридцатой степени живых человеческих существ действительно сидели здесь, гадая, когда же для них наконец загорится лампочка.., что ж, они погибли мгновенно и без мучений.

В любом случае По Квай права. Быть человеком – значит непрерывно истреблять бесчисленное множество тех, кем мы могли бы стать. Будь это квантово-мистическая метафора или кровавая и осязаемая правда, лично я ничего не могу в этом изменить.

***

Неожиданно легко справившись с летаргией Зенона, я включаю сон и сплю почти до полудня. Потом я отношу компьютер в тот же магазин дешевой нанотехники, где покупал «Гипернову». (Знакомый стиль Лу. До чего же дикие у него представления о конспирации! Я даю себе клятву навести в этом деле порядок – если сегодня ночью все обойдется.) Лампочка на крышке до сих пор горит – хороший признак. Видимо, программа бесконечно повторяет перемножение найденных чисел и получает правильный ответ. Одно из двух – либо я вызвал такую неисправность, которая заставляет машину убедительно врать, либо наша нахальная попытка привела к желаемой цели, и независимая проверка скоро это подтвердит. Понятия не имею, как отнесутся наши недоверчивые клиенты к этому непостижимому подвигу. На их месте я бы заподозрил, что меня пытаются сбить с толку мощным потоком дезинформации. Наверное, расшифруют кучу настоящих секретных данных, а потом решат, что их специально подсунули им, чтобы окончательно запутать.

Бросив взгляд на квадратик безоблачного синего неба над головой, я громко хохочу.

У По Квай сегодня выходной, но не беда, я трижды успешно работал с «Ансамблем» при таких же условиях. Размазанные «Ник-плюс-(спящая)По Квай» уже освоили это искусство в совершенстве, и все нужные навыки надежно записаны в одной из наших голов (или в обеих сразу).

Я сижу в прихожей, под настройкой, но тем не менее полный томительного ожидания. Не слишком томительного, конечно, но достаточного для того, чтобы не погрузиться полностью в сторожевой транс. Я лениво играю с идеей, которая уже не впервые посещает меня: можно ли «украсть» «Ансамбль» прямо из головы По Квай, заказав моему размазанному «я» найти виртуальное «я», у которого «случайно» возникает конфигурация нейронов, в точности повторяющая «Ансамбль»? Единственное что непонятно – как размазанное «я» может убедиться в успехе, ведь для этого необходимо будет схлопнуться...

За обедом По Квай в отвратительном настроении. Я спрашиваю у нее, в чем дело.

– Да ни в чем. Просто осточертело, что все кому не лень командуют, грубят, затыкают рот.

– Опять Люнь?

– Да при чем тут Люнь! Все как всегда, ничего нового. Только сегодня это как-то особенно мерзко. Утром читала статью в «Физикл ревю» – совершенно новый подход к проблеме измерения! Добавили пространству-времени несколько измерений, вставили в уравнения пару нелинейностей, пару асимметрий, домножили на что нужно и делают революционный вывод – волна схлопывается!

Согласно инструкции, я обязан следить, чтобы слово «измерение» вообще не произносилось. Но не хочется даже делать вид, что я следую инструкции, уж очень это было бы лицемерно.

Она говорит:

– Люди тратят драгоценное время, они ищут новые пути, но я-то знаю, что на самом деле это тупики. Значит, мое молчание равносильно лжи. Я не требую, чтобы Люнь раскрывала коммерческие тайны – нейронные карты, конструкцию мода, – но я не понимаю, почему мы не можем опубликовать хотя бы результаты экспериментов. – Она почти плачет от отчаяния. – Я никого не обвиняю, я сама, добровольно, дала подписку о неразглашении. Конечно, без этого меня бы не взяли на работу, так что выбора, можно сказать, не было. Только от этого не легче.

Я мягко говорю:

– Ничего, придет время, и МБР разрешит напечатать все, что ты захочешь. Ты когда получила первые результаты? Всего три месяца назад? Ну вот видишь. Ньютон, например, несколько лет не публиковал свои работы.

– Работа Ньютона, – горько говорит она, – не была настолько важна.

***

Я снимаю настройку, размазываюсь, жду – знакомая процедура. Сначала я стараюсь успокоиться, но вскоре понимаю, что испытываю не страх, а просто возбуждение. Я совсем отвык от таких эмоций, уже очень давно я не начинал ничего серьезного (а тем более опасного) без «Н3». От этой мысли в душе мгновенно вспыхивает негодование: бойскаут-зомби украл у меня полжизни! Он просто делал за меня нужные движения, как лунатик, не давая прожить все это по-настоящему... Этот сентиментальный бред я подавляю без труда. Я сам решил жить так, как живу. А бойскаут-зомби тысячу раз спасал мне жизнь. Никогда я не хотел снова превратиться в идиота, обезумевшего от адреналина. Если у меня что-то и «украли», так это преждевременную смерть.

Да и о какой опасности сейчас можно говорить? Я уверен, что обману любую аппаратуру. Я уже делал это десятки раз. Я могу выбирать сколь угодно невероятные состояния. Чего же бояться?

Только одного – что я могу стать другим.

Глядя в «окно» на сгрудившиеся башни небоскребов, окутанные облаком золотистых огоньков, я думаю: а ведь это совсем не тот город, который я знаю. В настоящем Нью-Гонконге запертые двери не отворяются сами собой, охранники не отводят бдительного взгляда. Я выйду в город сновидений, где возможно все.

Я тихо смеюсь. Возможно-то все, но из этого бесконечного многообразия я выберу не что иное, как самое ловкое похищение в истории. Выберу только успех, без всяких осложнений – и без всяких подмен.

***

Для начала самое простое – выйти за проходную тридцатого этажа. Если в этот момент все схлопнется, я скажу, что хотел попросить коллегу подменить меня на минутку – мол, живот схватило, а мод не справляется. Так делать не положено, но, во всяком случае, за это не убьют.

Я мельком смотрю на охранников, молодого мужчину и женщину средних лет. Они застенчиво отворачиваются. Интересно, кажется ли им, что ими манипулируют? Или они считают все свои действия совершенно нормальными? Ведь в самом факте того, что они отвернулись, нет ничего неестественного. Просто это произошло в удобный для меня момент. Если размазанное «я» выбирает состояние, в котором охранники невнимательны, но не заботится об их мыслях, есть надежда, что они сами находят себе хорошее оправдание. А если мозг способен на такие чудеса, причем в наугад выбранных состояниях, то мне беспокоиться не о чем.

Между двенадцатым и одиннадцатым этажом я слышу, что внизу открывается дверь. Я замираю, оценивая возможность отступления, но в следующее мгновение мимо меня вверх по лестнице пробегает техник, нестройно насвистывая на ходу.

Я вжимаюсь в стену. Через несколько секунд на тринадцатом этаже хлопает дверь. Видел ли он меня? Неизвестно, ведь он так спешил, что в любом случае не стал бы смотреть на меня. А вдруг мое размазанное «я» не смогло отличить состояние, где он просто на меня не смотрит, от состояния, где он меня действительно не замечает? Ну что ему стоило подержать этого чертова техника в коридоре, пока я пройду по лестнице?!

Схлопнулся я или нет?

Я вынимаю электронные игральные кости, бросаю кубики. Змеиные глаза. Еще раз. И еще, и еще...

Я вздыхаю с облегчением. Правда, в такой проверке есть что-то противоестественное, на грани безумия. Если бы я схлопнулся, то шансов на выпадение этой последовательности практически не было бы. Но если я размазан, то возможны любые варианты. Подбрасывая кости, я понижаю вероятность состояния, которое добивается успеха, увеличивая тем самым нагрузку на размазанное «я», да еще порождаю множество версий, которые знают, что не будут реализованы.

...что доказывает, что окончательное схлопывание переживу именно я? Или хотя бы мой «потомок», «сын», некто, кто появится из нынешнего меня? Вовсе не доказывает. Каждая версия, бросавшая кости, размазалась на версии, которые получили все возможные результаты. Если миллиард версий бросали кости, то миллиард их «отпрысков» получили змеиные глаза четырежды подряд.

У меня нет другого выбора – я должен принять на веру, что в конце реализуюсь именно я.

Я иду дальше.

Итак, теперь я связан еще и с техником и удерживаю его от схлопывания системы «Ник-плюс-По Квай-плюс-охранники». А может быть, я связан и с другими людьми из его смены? Я продолжаю спускаться, хотя мое сознание этому противится. Даже «если бы он не вышел» на лестницу – что бы это ни означало, пока мы еще не схлопнулись – разве того факта, что он мог бы выйти на лестницу, недостаточно, чтобы связать наши с ним волновые функции? Ведь я-то связан с По Квай, не так ли? Хотя данная версия меня не видела ее с тех пор, как произошло размазывание.

Я выхожу в фойе на первом этаже и иду к двери, пристально глядя на охранников, которые пристально глядят в потолок. Я «делаю все, что могу», чтобы понять, заметили меня или нет, чтобы «облегчить» моему размазанному «я» выбор нужного состояния.

Двери на улицу скользят в разные стороны, и я выхожу в передний двор, отделенный рядом продовольственных магазинчиков, которые в этот час закрыты. Невдалеке слышится громкий говор, смех, издали доносится жужжание велосипедных колес. В поле зрения, слава богу, никого. Обогнув здание, я подхожу к припаркованному автоматическому фургону-доставщику. По пути я успеваю оглянуться, готовый в душе к тому, что увижу бегущего за мной охранника, который вышел из транса секундой раньше, чем нужно. Наверняка это происходит с кем-то из виртуальных «я». Но не со мной.

График составлен с большим запасом – сейчас 1:07, а фургон отправится только в 1:20. Я забираюсь в кузов и сижу в темноте. Мое присутствие никак не отразится на работе фургона. Его маршрут и расписание запрограммированы заранее, и те, кто увидят его в пути, не будут наблюдать меня – то есть «измерять», внутри я или снаружи. Но они будут схлопывать сам фургон, удерживая его тем самым на единственной, нормальной «классической» траектории отсюда до МБР. Приятно думать, что хотя бы фургон не может выбрать наугад любой возможный путь по городу. Не знаю, впрочем, облегчает ли это мою задачу. Однако мне почему-то кажется, что для моих виртуальных «я» не может быть ничего страшнее, чем приехать совсем не туда.

Фургон почти неощутимо трогается с места. Мотор работает бесшумно, скорость нарастает очень плавно. Когда сидишь на холодном металлическом полу, вдыхая легкий запах пластиковых мешков, в которых недавно везли какой-то груз, от подчеркнутой обыденности обстановки возникает некоторое замешательство. Оно усиливается, когда я обнаруживаю, что совершенно нечем занять время. О предстоящих опасностях думать не хочется – что пользы бесконечно размышлять об исчезающе малой вероятности успеха? Чтобы отвлечься, я начинаю угадывать, где сейчас проезжает фургон, не обращаясь при этом ни к «Н5», ни даже к карте из «Дежа Вю». Я чувствую, когда машина поворачивает на перекрестках, и отмечаю эти места на воображаемом плане маршрута в своей обычной памяти. Время от времени фургон притормаживает, пропуская другой транспорт, но это всего лишь случайные малые отклонения от расписания, и главное, никак не связанные со мной. Я был не прав – за стенками фургона не город снов, а обыкновенный Нью-Гонконг.

А внутри?

Я не могу удержаться. Я снова достаю игральную машинку. Оказывается, она работает слишком хорошо – точно имитирует, как выглядели бы кости в темноте фургона, то есть делает их почти невидимыми. Итак, есть возможность отказаться от бросания костей.., рискуя оказаться не выбранным для реализации? Я зажигаю фонарик и вижу, что выпадают змеиные глаза. Это здорово успокаивает, несмотря на все логические построения. После шести выпадений подряд (что понижает вероятность моего состояния примерно в два миллиарда раз!) я выключаю генератор костей.

Судя по тому, что плавные повороты все учащаются, фургон въехал в сумасшедший лабиринт разветвляющихся улочек и приближается к МБР. Здесь уже совершенно невозможно мысленно следить за маршрутом. Наконец фургон останавливается. Я выжидаю тридцать секунд, чтобы убедиться, что он не просто наткнулся на какое-то неожиданное препятствие. Потом выбираюсь наружу и оказываюсь почти на том же месте, с которого тогда, в январе, я запустил в здание Culex'a. В памяти с кристальной ясностью оживают воспоминания той ночи, но это больше похоже на подсматривание за кем-то другим, чем на ностальгию. Я не вправе так бесцеремонно копаться в прошлом этого незнакомца, который давно мертв.

Сейчас три минуты третьего. У меня в запасе пятьдесят семь минут. Я смотрю на серое небо – на Пузырь, давящий, как нависшая грозовая туча. Откуда-то всплывает неприятная мысль: надо было дождаться, пока Лу мне заплатит. Все-таки пятьсот тысяч долларов. Получить деньги, а уже потом решать, входит ли безумство, которое я сейчас совершаю, в мои обязательства перед истинным Ансамблем.

Можно ведь и залезть обратно в фургон.

Однако я не залезаю. А все версии, которые залезли, могут считать себя покойниками, и они это знают. Интересно, какая логика толкает их поступить именно так?

Я направляюсь к забору.

Перебираюсь через него тем же способом, что в прошлый раз. Не хочется лишний раз творить чудеса, особенно на открытой местности. Размазанное «я», как всегда, не обманывает моих ожидании. Или я – его ожиданий.

Я представляю себе, что сегодня дежурят Хуан Кинь и Ли Со Лунь. Причем они играют в карты вместо того, чтобы следить за монитором. По-прежнему не знаю, что конкретно не срабатывает, чтобы я мог обмануть наблюдателей, – микропроцессор телекамеры, кабель, дисплей, или же сетчатка или мозг дежурного. Я выбираю только исход, и неизвестно, какой механизм оказывается наиболее вероятным.

Я залезаю в то же самое окно, что в прошлый раз. Только теперь вскрывать его не требуется – при моем прикосновении створки сами скользят в стороны. Забравшись внутрь, я медленно двигаюсь по лаборатории, вытянув руки и думая о том, как хорошо было бы иметь в голове план расположения предметов. Я натыкаюсь на табурет, потом на скамейку, но ничего стеклянного не разбиваю. Те «я», которые разбили, могли здорово порезаться. Я выхожу в холл и иду к лестнице. Если верить Ли Сю Вай, хранилище находится на четвертом этаже, в задней комнате кабинета Чень Я Пинь. Мне кажется, что я до сих пор помню синий квадрат «Данных нет» именно в этом месте схемы, составленной Culex'ом.

На полпути вверх по лестнице я резко останавливаюсь, как от удара в грудь. По Квай в двадцати километрах отсюда. Она крепко спит. Мы с ней не «связаны», не «размазаны», и она не помогает мне «выбирать реальность». Да как я вообще мог поверить в эту квантово-мистическую галиматью? Лу просто подставил меня, это же ясно. Он выдумал Канон, чтобы проверить мою лояльность. Он выводил из строя мои моды. Он подбросил обманный генератор игральных костей в магазинчик возле моего дома. Он договорился и с По Квай, и с охраной ПСИ, и с охраной МБР.

Допустим. А цифровой замок? Откуда он знал, что я с первой же попытки выберу такую дурацкую комбинацию, как 9999999999?

Господи, да если он добрался до моих модов, он мог сделать со мной все что угодно. «Гипернова» вполне может обеспечить ему полный контроль над всем, что я делаю и даже думаю. Ему ничего не стоило заставить меня угадать верную комбинацию.

Привалившись к стене, я лихорадочно пытаюсь решить, что является большим безумием: верить в этот бессмысленный, комичный, неправдоподобный заговор всех против меня или всерьез полагать, что я могу открывать запертые двери, распадаясь для этого на десять миллиардов независимых личностей?

Я гляжу вниз, в темноту лестничного пролета. А как же истинный Ансамбль? Тайна, во имя которой я живу на свете? Неужели тоже обман? Конечно, тут дело в моде верности, и ни в чем другом, но все же...

Я обшариваю карманы в поисках монетки или чего-нибудь в этом роде, до чего не мог бы добраться Лу. Кроме плоской круглой батарейки, ничего подходящего нет. На одной стороне ее выгравирован знак «плюс», на другой – «минус». Присев на корточки на лестничной площадке, я включаю фонарик. Его луч высекает освещенный клин на бетонном полу.

– Пусть выпадет пять плюсов подряд, – шепчу я. – Только это, и больше ничего.

Вероятность – одна тридцать вторая. Не бог весть о каком чуде я прошу.

Плюс.

Плюс.

Я улыбаюсь. Могло ли быть иначе? Истинный Ансамбль никогда не предаст меня.

Минус.

Меня начинает охватывать странное оцепенение, но я сразу же подбрасываю батарейку снова, как будто новый результат может каким-то образом отменить предыдущий – если только делать все очень быстро.

Плюс.

Минус.

Я тупо гляжу на окончательный приговор и постепенно осознаю, что и он ничего не решает. Все, ради чего я жил до сих пор, по-прежнему может оказаться либо правдой, либо обманом.

Впрочем, в любом случае двигаться дальше не имеет смысла.

***

Последние два лестничных пролета я пробегаю на одном дыхании. Я ликую. Я неуязвим. Если пять плюсов подряд не вытравили последние страхи из моей души, то на эти страхи просто не надо обращать внимания.

В кабинете Чень я включаю фонарик. Не знаю, почему я не «рискнул» сделать это в лаборатории на первом этаже – сейчас я твердо знаю, что это мне ничем не грозит. Я могу включить хоть все освещение в здании, могу орать во все горло – все равно никто не заметит, что я здесь.

За обычной дверью в маленькую внутреннюю комнату находится само хранилище – неприметное сооружение из серого полимерного композита, который труднее прорезать, сточить, расплавить или прожечь, чем метр-два сплошной стали, хотя он и легче стали раз в тысячу. На панели управления – окошко для сканирования подушечки большого пальца, числовая клавиатура и три скважины для ключей. Я не спешу, словно давая замку время «получше размазаться», но зеленый свет зажигается на панели почти сразу же. Все правильно, замок же неодушевленный предмет. Значит, он находился в размазанном состоянии с момента последнего наблюдения. Я же всего лишь пронаблюдал его без схлопывания, отчего мое размазанное «я» вызвало к жизни новые бесчисленные ветви моего «рода», по одной на каждое состояние замка, и выбрало нужную из них.

Я сильно дергаю за ручку – куда сильнее, чем нужно. Дверь с легким щелчком распахивается, едва не ударяя меня в лицо. Обогнув ее, я вхожу в хранилище.

Помещение размером шесть на шесть метров почти пусто. Лучом фонарика я веду по дальней стене. Там стеллажи от пола до потолка. Восемь полок, на каждой – двадцать аккуратных пластиковых коробок с носителями информации. В каждой такой коробке хранится двести чипов памяти.

Я подхожу ближе. Почти на всех коробках цифры – диапазоны серийных номеров, к примеру, «с 019200 по 019399», и так далее. Коробки на двух нижних полках и две крайние коробки справа на третьей полке пусты, и на них нет номеров. Остальные, похоже, заполнены. Стало быть, всего в них находится двадцать три тысячи шестьсот чипов.

Я вынимаю из кармана генератор игральных костей – почему бы не облегчить себе жизнь, – но сразу передумываю и прячу его обратно. Уцелеет ли хоть один из моих «сыновей» или «племянников», кто все-таки бросил кости? И у тех и у других есть шансы. Я быстро протягиваю руку и хватаю с полки коробку. Она закрыта простеньким, чисто механическим замком. Наверное, я мог бы и его заставить самопроизвольно открыться. Это был бы мой первый успех в непосредственном квантовом воздействии на макрообъекты. Но я открываю его отмычкой, что занимает примерно минуту. Вытаскивая чип из гнезда в литом лотке, я подавляю искушение зажмуриться. Когда я замечаю, что выбрал чип из самого крайнего гнезда, мне хочется положить его обратно и взять другой. Но я справляюсь и с этим искушением.

Я вставляю чип в считыватель, снабженный инфракрасным приемопередатчиком. Потом включаю «Красную Сеть» и «Шифроклерка» и обращаюсь к считывателю. Я говорю ему:

– Покажи мне титульный лист. На английском языке.

Тени в хранилище сгущаются до абсолютной черноты, а в середине моего поля зрения вспыхивает квадрат с текстом белыми буквами на ярко-синем фоне:

«АНСАМБЛЬ»

Алгоритм нейронной модификации.

Международные биомедицинские разработки, 2068.

Авторские права защищены.

Несанкционированное воспроизведение данного программного продукта на любом носителе является нарушением Конвенции об интеллектуальной собственности от 2045 года и преследуется по законам Республики Нью-Гонконг, а также других стран, подписавших Конвенцию.

Я на ощупь вставляю чистый чип во второй порт считывателя и говорю:

– Скопировать все, убирая только защиту и кодировку. Проверить результат одну тысячу раз.

На фоне текстового окна появляется изображение часового. Оно произносит:

– Пароль?

Я закрываю глаза (зачем?), отключаюсь от всех мыслей и слышу, как в моей голове кто-то шепчет что-то на кантонском диалекте. Это не осмысленное слово, и я не прошу «Дежа Вю» перевести. Часовой кланяется и исчезает. На его месте появляется средневековый монах, с комичной быстротой переписывающий свой манускрипт.

Легонько покачиваясь, я стою посреди хранилища. Нет способа узнать, переживаю я успех или некую комбинацию ошибок аппаратуры, мода и собственного мозга, которая внешне неотличима от успеха. Судя по промежуточным этапам, шансы на подлинный успех неплохие. Если я действительно нахожусь в хранилище в здании МБР, то состояний, где я наугад выбираю нужный чип из всего лишь двадцати трех тысяч шестисот, неизмеримо больше, чем тех, где считыватель или/и «Шифроклерк» врут, выдавая за «Ансамбль» что-то совсем другое. Но как оценить, какая вероятность выше: того, что все события сегодняшней ночи пригрезились мне от начала до конца, или того, что все эти запертые двери действительно открывались передо мной? Вот после схлопывания все сразу станет ясно – либо у меня в кармане будет лежать копия «Ансамбля», либо нет.

Тысячекратная проверка – это, пожалуй, слишком. Если размазанное «я» не стремится внести ошибку специально, то ее вероятность можно не принимать в расчет. Но я не жалею, что заказал такую проверку – после всех этих фокусов с отказом камер и замков трудно поверить, что существует аппаратура, на которую по-прежнему можно положиться.

Через несколько минут монах заканчивает работу, кланяется и исчезает. Я отключаю «Шифроклерка», вытаскиваю чип из считывателя, кладу его на место в коробку, прячу считыватель в карман, запираю коробку и ставлю ее обратно на полку. Смешно, но я проделываю все это с большим облегчением. Лучом фонарика я шарю по стеллажам, высматривая, не перепутал ли что-нибудь – нет, все выглядит в точности так же, как до моего появления.

Я поворачиваюсь к выходу. В дверном проеме стоит женщина в ночной рубашке. Худощавая, тридцати с небольшим лет. Тип лица англосаксонский, кожа, как и у меня, черная.

Лаура Эндрюс, но не та, которую я видел в подвале, преображенной в Хань Сю Лиен. Лаура Эндрюе с фотографии в Институте Хильгеманна.

Как же она выбралась из подвала? Глупый вопрос. Но почему ей не удавалось это раньше, а удалось именно в эту ночь? Может быть, я нечаянно заблокировал систему наблюдения за ней? И почему, выбравшись из подвала, она направилась сюда?

Я тянусь за баллончиком усыпляющего газа. Зачем мое размазанное «я» позволяет ей мешать мне? Не значит ли это, что я не буду выбран? Что я уже все равно что мертв?..

Она говорит:

– Ты получил то, за чем пришел?

Вытаращившись на нее, я киваю.

– Что конкретно ты собираешься с этим делать?

– Кто ты? Лаура? Ты реальна?

Она смеется:

– Нет. Но твое восприятие меня будет реальным. Я говорю от имени Лауры – или от имени Лауры-плюс-размазанные-Ник-плюс-По Квай и так далее. Но в основном от имени Лауры.

– Что значит «от имени»? Ты Лаура или не Лаура?

– Лаура находится в размазанном состоянии, она не может говорить с тобой сама. Она говорит с размазанными «Ником-плюс-По Квай», но чтобы говорить с тобой, она создала меня.

– Я не...

– Ее личность распределена по чистым состояниям. Вы с ней не могли бы непосредственно взаимодействовать. Но она перевела в режим единственного состояния достаточно информации, чтобы передать тебе главное. Она установила контакт с размазанными Ником-плюс-По Квай, но они как дети, на них нельзя положиться. Именно поэтому я говорю с тобой.

– Я не...

– Ты похитил «Ансамбль». Лаура не собирается этому препятствовать. Но она хочет, чтобы ты до конца понимал, что может делать «Ансамбль».

Я по-прежнему растерян, и от этого говорю слишком резким тоном:

– Я и так знаю, что он может делать. Ведь я же сумел проникнуть сюда? Я же открыл хранилище? – Наверное, не следует удивляться тому, что у размазанной Лауры нет и следа идиотизма, ведь у нее было тридцать четыре года на то, чтобы постоянно улучшать работу своего мозга в этом режиме. Но как она научилась создавать призраки, которые читают мне лекции по работе с «Ансамблем»?..

Она качает головой:

– Ты не понимаешь меня. Но обязательно поймешь. Лаура усилит состояние, в котором ты сможешь понять.

– Она что же, управляет мной?..

– Она поддерживает с тобой связь единственным доступным ей способом. Я обещаю, что ее действия не помешают действиям размазанных Ника-плюс-По Квай. А при вашей физиологии мозга лучший путь к пониманию – беседа, такая, как у нас с тобой.

«Такая, как у нас?» Ну конечно, значит, есть другие, и не обязательно, что успешной будет именно эта. Но до сих пор все, что я делал, было успешным, и теперь трусить уже просто нелепо.

– Продолжай.

Женщина – посланец Лауры говорит:

– Первое, что ты должен понять: сфера действия схлопывания конечна. Человеческий мозг имеет определенную степень сложности, и конечное число людей, имеющих мозги конечной сложности, не способны разрушить бесконечное число состояний. Более того, есть такие состояния, в которых структуры мозга, производящие схлопывание, вышли из строя. А без таких структур эти состояния недосягаемы. Схлопывание – явление локальное. Оно разрушает часть суперпространства – пространства всех чистых состояний, – но всего лишь часть. Бесконечно много состояний остается нетронутыми.

Единственная ветвь реальности среди гигантской пустыни, окруженной бесконечными зарослями. Ведь именно такую картину мира я себе представлял, когда размазался и схлопнулся в первый раз! Но...

– Как же мы можем жить в окружении всего этого.., и ничего не замечать?

– Чтобы обнаружить состояние, вы должны схлопнуть его, перенести в реальность. А эти состояния не участвуют в схлопывании.

– В таком случае откуда о них знаешь ты?

– О них знает Лаура.

– Откуда?

– Несхлопнутые области суперпространства обитаемы. В них есть разумная жизнь, рассеянная по состояниям. Когда одна из цивилизаций обнаружила опустошенный район, который населяете вы, она осторожно обследовала его границы, а потом приняла меры, чтобы изолировать этот район.

– При помощи Пузыря?

– Да. Но до того, как Пузырь был установлен, один индивидуум решил провести дальнейшие исследования. Решил проникнуть в глубь района.

– И... Лаура видела это существо? Оно разыскало ее и вошло с ней в контакт – потому что она не схлопывает волну?

Женщина-посланец улыбается:

– Нет. Лаура и есть тот исследователь. По крайней мере, исследователь сделал ее строение близким, насколько возможно, к своему собственному. Исследователь пересек опустошенный район и вступил во взаимодействие с вашей реальностью. При этом он схлопнулся, то есть погиб, но он устроил схлопывание так, что часть его сложности закодировалась в генах Лауры. Когда Лаура схлопнута, она едва способна поддерживать физиологические процессы, ибо почти весь ее мозг занимают структуры, работающие лишь в размазанном состоянии. Но когда она размазывается, то превращается, в сущности, в того самого исследователя.

– Что?! Лаура – это инкарнация одного из создателей Пузыря? – Далекий голос шепчет: «верь в это, не то обязательно погибнешь». – Зачем же она жила у Хильгеманна? Зачем она жила здесь? Она могла сбежать, и...

– Она так и поступила. Она изучила почти всю планету.

– Почти всю планету? Но ее дважды поймали...

– Да, ее ловили рядом с Институтом, но не потому, что она пыталась скрыться из него навсегда. Она хотела схлопываться только в своей комнате, но было два путешествия, когда ей это не удалось. Институт Хильгеманна – спокойное, безопасное место, удобная база, где она могла подолгу оставаться без наблюдения. Это давало ей возможность размазываться до такой степени сложности, чтобы можно было устраивать экспедиции. Достигнув этой сложности, она уже могла избегать схлопывания. Тебе это знакомо.

– А зачем вообще было возвращаться в Институт? Почему не остаться размазанной навсегда?

– Размазывание идет экспоненциально быстро. Через пару дней ей пришлось бы подавить схлопывание всех жителей Земли. А еще через пару дней... – Она запинается.

– Что?

– Еще через пару дней опустошенный район был бы вновь заполнен. Человечество проникло бы сквозь Пузырь и вошло бы в контакт с остальной частью Вселенной. Трудно предсказать, к чему бы это привело. Но есть вероятность, что волновую функцию этого района больше не удалось бы стянуть никогда.

Я напряженно пытаюсь понять это. Мир был бы размазан целиком и навсегда? Каким образом? Ведь все сосуществующие варианты должны включать состояния, которые вызывают схлопывание? Правда.., срабатывает только то схлопывание, которое делает само себя реальным. Мир, где схлопывание никогда не делает себя реальным, так же непротиворечив, как и тот, где существует единственная реальность.

– Так... Значит, Лаура не оставалась размазанной, чтобы не ввергнуть нас всех в катастрофу?

– Совершенно верно. И именно это тебе следует понять – каждый, кто использует «Ансамбль», может сделать то же самое.

– Ты имеешь в виду, что я мог бы...

– Это может любой, кто достаточно долго остается в размазанном состоянии. Потребуется всего несколько дней. Лаура не хочет лишать вас возможности покинуть Пузырь – но она не хочет и навязывать вам это. А ваши размазанные «я» могут оказаться не столь деликатными.

– Мое размазанное «я» всегда делало только то, чего я хотел.

– Разумеется – ведь ты держишь его в качестве заложника. Ваш мир ему враждебен. Без тебя оно пропадет. Но каждый раз, когда ты размазываешься и схлопываешься, оно способно не только выбирать нужные тебе исходы, но и совершенствовать само себя. Оно выбирает те изменения в структуре твоего мозга, которые делают его более изощренным и сложным. Оно развивается, набирает силу.

По моей спине пробегает холодок:

– Но.., позволит ли оно мне хотя бы вспомнить то, что ты сейчас говоришь?

– Лаура это гарантирует.

Я качаю головой:

– Лаура то, Лаура се... А почему я вообще должен верить тому, что ты говоришь? Откуда я знаю, что ты та, за кого себя выдаешь?

Она пожимает плечами:

– Так или иначе, ты в это поверишь – должны быть чистые состояния, в которых ты веришь. Что касается меня, то я набор ощущений, и достаточно убедительных. Не больше, но и не меньше.

Я брызгаю в нее из баллончика. Пока облачко оседает на ее кожу, она улыбается, затем округляет губы и легонько дует. Облако крошечных капелек опять появляется перед ней, затем оно несется ко мне, сжимается и, раньше, чем я успеваю заслониться рукой в перчатке, втягивается обратно в сопло баллончика.

Я оседаю, опускаюсь на колени. Она исчезает.

Через некоторое время я с трудом поднимаюсь на ноги и направляюсь прочь из здания.

***

На полпути фургон резко останавливается. Я слышу, как машина сигналит, затем кто-то отчаянно кричит:

– Ник! Выходи! Случилось что-то серьезное! – Я узнаю голос Лу.

Я не спешу выходить. Я зол и растерян. Он что, с ума сошел? Или в самом деле хочет, чтобы все пошло насмарку? Если я останусь в фургоне, может быть, мне удастся успешно вернуться в ПСИ. Но тут до меня доходит, что без важной причины он бы здесь не появился. Наверняка я уже схлопнулся.

Я вылезаю наружу. Он стоит на пути грузовика, расставив руки в стороны. Мимо нас, оглядываясь, проезжает группа велосипедистов. Я стою посреди улицы, чувствуя себя совершенно голым. Я снова доступен наблюдению, снова подвержен тем же неожиданностям, что и все.

Машина остановилась недалеко от центра. Мигая, я смотрю вперед, где, окруженные сиянием, угадываются контуры небоскребов. Трудно свыкнуться с мыслью, что я снова выброшен в обычный мир, не ощутив при этом ровно ничего.

Лу говорит:

– Они знают, что ты ушел с дежурства.

– В чем дело? Почему я не смог это скрыть?

Он сердито трясет головой:

– Откуда я знаю почему? Может, участников было слишком много. Теперь это не имеет значения – знают, и все.

– Что значит – слишком много участников?

– Они нашли бомбу. Минут двадцать назад.

– О, черт. Это Дети. Что с По Квай?..

– С ней все хорошо. Бомбу удалось обезвредить. Никто не пострадал. Но всю охрану подняли по тревоге, обыскали каждый уголок – в общем, представляешь. Нашли еще три бомбы. И обнаружилось, что тебя нигде нет. Наверное, ты был просто не в состоянии перетасовать все возможные варианты – сделать так, чтобы бомбы не взорвались и чтобы их не нашли. Не знаю. В любом случае тебе необходимо уехать из города.

– А ты? А остальные?

– Я остаюсь. Канону придется на время затаиться, хотя они до сих пор не знают о нашем существовании. Думаю, ПСИ решит, что Дети каким-то образом добрались до тебя. Марионеточный мод или что-то в этом духе...

– Если бы Дети поставили мне марионеточный мод, они бы заставили меня остаться в здании и проследить, чтобы бомбы взорвались.

Он бросает на меня свирепый взгляд. Он явно спешит:

– Ладно, допустим. Что подумает ПСИ, я не знаю. Это не важно. Тебе надо бежать. Остальные члены Канона смогут позаботиться о себе сами. – Он отходит в сторону с пути грузовика, и тот, набирая скорость, уносится во тьму. Затем он достает из кармана рубашки карточку и вручает ее мне. – Пятьсот тысяч долларов. Чистый кредит на предъявителя, взятый с орбитального счета. Поезжай в морской порт, а не в аэропорт. Там ПСИ будет труднее использовать свои связи. А с этим ты сможешь подкупить кого угодно.

Я качаю головой:

– Я не могу уехать.

– Не делай глупостей. Если останешься, ты погиб. Но имея мод чистых состояний, Канон сможет предвидеть все их шаги. Мод у тебя?

Я киваю:

– Да. Но пользоваться им нельзя – риск слишком велик.

– Что ты имеешь в виду?

Я рассказываю, что случилось со мной в хранилище. Он выслушивает это откровение с замечательным равнодушием. Сомневаюсь, что он поверил хоть одному слову. Когда я заканчиваю, он говорит:

– Мы будем осторожны – будем использовать его только в течение короткого времени. Ты оставался размазанным четыре часа, и ничего не случилось.

Я ошарашено смотрю на него:

– Ты что, собираешься играть судьбой... – Не могу найти подходящее слово. Планеты? Человечества? Нет, ни то ни другое ведь не исчезнет. Просто станет частью чего-то большего. Но дело не в этом.

– Ник, ты же на своем опыте доказал, что это безопасно. Час-другой не причинит вреда никому. Что ты предлагаешь – закопать эти данные в землю? Сделать вид, что ничего не было? Невозможно. У фальшивого «Ансамбля» по-прежнему есть описание. Ты хочешь сохранить превосходство за ними – после всего, что они с тобой сделали? Так или иначе, любой вопрос, связанный с модом, должен быть исследован. Я думал, что для тебя это важно.

Механически я отвечаю:

– Конечно, важно.

И тут же осознаю, что это неправда. Мне и на хрен не нужна тайна истинного Ансамбля. Ошеломленный, я жду, что сознание нанесет ответный удар – но его нет.

Тишина. Так, значит, мод верности исчез. Я выскользнул прямо из его лап. Я закрываю глаза. Мне кажется, что душа, лишившись своей единственной цели, сейчас отлетит прочь, растворится в воздухе.

– Ник, что с тобой?

Я трясу головой, открываю глаза:

– Ничего, прости. Голова закружилась. Наверное, реакция на схлопывание.

Я снимаю перчатки и засовываю руку в карман, туда, где в считывателе находится чип с копией «Ансамбля». Не вынимая устройства из кармана, я вызываю «Красную Сеть» и «Шифроклерка» и начинаю копировать информацию с чипа в буферы «Шифроклерка».

Лу говорит:

– Нельзя терять время на споры. Отдай мне чип и срочно уходи.

– Я же сказал тебе, мод слишком опасен. – Зачем же тогда я копирую его, прежде чем стереть? Вполне ли я уверен, что буду обращаться с ним разумно – сколочу небольшое состояние на взламывании шифров, не подвергая угрозе Жизнь, какой мы ее знаем? У меня дух захватывает от самонадеянности. Но я не останавливаю копирование.

Лу тихо говорит:

– Позвони в банк, проверь карту. Полмиллиона долларов. Как договорились.

Я качаю головой:

– Дело не в деньгах. – Я хочу отдать ему карточку, но если я сделаю это свободной левой рукой, он обратит внимание на то, что правая осталась в кармане.

Лу отворачивается со своим обычным печальным, страдальческим выражением. Я думаю: «Наверное, он очень хотел бы делать деньги при помощи этого мода. А люди обычно становятся невыносимыми, когда вы посягаете на то, что для них свято». Я включаю настройку и тянусь за пистолетом. Тянусь левой рукой – и не успеваю. Ощутив луч лазера у себя на лбу, я застываю. Через мгновение две вооруженные женщины появляются из аллеи напротив. Ни одна из них нe целится в меня, значит, кто-то третий прикрывает их из засады.

Лу говорит:

– Положи руки на голову.

Копирование на девяносто процентов окончено. Я начинаю валять дурака:

– Послушай, я не ожидал подобного...

Он хватает меня за руки и рывком поднимает их в нужное положение. Бойскаут-зомби очень к месту замечает: надо было стирать исходные данные по мере их копирования.

Лу забирает мой пистолет, обыскивает меня и быстро находит считыватель. В тот момент, когда он вынимает его из моего кармана, я даю команду стереть данные с чипа, но руки слишком далеко, команда не воспринимается, перед моими глазами возникает инструкция, и начинается лекция о том, как найти неполадку в устройствах инфракрасной связи. Я отключаю систему.

Лу говорит:

– Карточка настоящая. Полмиллиона долларов. Я тебя не обманул. Отправляйся на пристань, и к рассвету ты будешь уже далеко от этого кошмара.

Я говорю:

– Значит, ты не поверил тому, что я рассказал о Лауре, о создателях Пузыря, обо всем?

Он смотрит мне прямо в глаза и тихо говорит:

– Разумеется, поверил. Ведь я сам выяснил почти все это еще шесть месяцев назад. Почему, ты думаешь, фальшивый Ансамбль искал следы таких событий, которые в конце концов привели их к Лауре? Потому, что они догадались, зачем был создан Пузырь, и надеялись, что его создатели могли оставить нам ключ – пример того, чем нам надо было бы стать, чтобы покинуть построенную ими вокруг нас тюрьму.

Он делает шаг в сторону, и ко мне подходит одна из его охранниц. Возникает отчетливое ощущение, что все это уже было, и я жду знакомого усыпляющего баллончика или подкожной инъекции в шею.

Вместо этого женщина извлекает универсальную дубинку и круговым движением бьет меня сбоку по голове.

 

Глава 12

Когда я прихожу в себя, «H1» сообщает об ушибах и легком сотрясении мозга. Лечение не требуется. Никаких неприятных ощущений – боль преобразуется в информацию о боли. Шатаясь, я отхожу на обочину и снимаю настройку, но по-прежнему ничего не чувствую – в стандартном режиме «Босс» берет анестезию на себя.

Я вызываю службу проверки «Пан Пасифик Бэнк» и вставляю карточку в свой спутниковый телефон Сэтфон. Кажется, все обстоит так, как и говорил Лу – полмиллиона долларов в транснациональных ликвидных фондах, полностью очищенные, без всяких ненужных концов. Я заказываю серию переводных операций, в результате которых деньги должны промчаться несколько сот раз вокруг земного шара, чуть-чуть теряя в весе при каждом витке. Вся процедура длится минут десять. За это время деньги проходят около тысячи тщательных проверок в различных финансовых организациях и становятся неоспоримо реальными и теперь уже по-настоящему моими. Сумма, правда, уменьшается процентов на пять, но это пустяки.

Зачем ему было мне платить – он же все подготовил для того, чтобы отнять у меня описание мода силой? Конечно, на «Ансамбле» он будет зарабатывать столько, что полмиллиона для него ничего не значат, а заплатив мне, он может надеяться, что я не стану ему мешать этим заниматься. Дал мне взятку, чтобы убрать с дороги. А мог ведь и просто убить – получается, мне повезло.

Надо последовать его совету. Отправиться в порт. Подкупить кого надо. Бежать из страны. Здесь мне больше делать нечего.

Нечего? Я перебираю в памяти события последних нескольких часов, пытаясь нащупать точный момент освобождения от мода верности, но не нахожу ничего похожего ни на мучительную борьбу за свое подлинное «я», ни на восторг от ловкого мысленного кульбита, позволившего наконец-то выскользнуть из пут. Но ведь и установка мода тоже не вызвала в моей душе никакого смятения. Все это касается лишь физиологии, а отнюдь не логики или силы воли. И я никогда не узнаю, что же в конечном счете повлияло на эту физиологию. Может быть, те немногочисленные виртуальные «я», которые сумели проскочить сквозь воздвигнутую модом стену запретов, как-то заставили мое размазанное «я» выбрать для реализации одного из них (а точнее, меня самого...). Возможно, из-за чрезвычайных происшествий в ПСИ размазанному «я» пришлось утрясать столько разнообразных конфликтов, что оно забыло о таком пустяке, как идол, которому должно поклоняться реализовавшееся «я». Не исключено, что вмешалась По Квай. Короче говоря, дело сделано...

А сделано ли? Ли утверждал, что я схлопнулся и, кажется, сам в это верил. Но реально лишь то схлопывание, которое само себя реализует. Может быть, до сих пор размазаны и мы с Лу, и вся охрана ПСИ, а все случившееся – бомбы, встреча с Лу, и так далее, вплоть до этой самой секунды включительно – часть чистого состояния, которое в конце концов будет отброшено; часть невероятной платы, которая полагается за невероятный успех этой ночи.

Подавляя панику, я вызываю «Гипернову» и жму на «ВЫКЛЮЧИТЬ», но тут же соображаю, что это ничего не меняет. Миллиарды моих виртуальных «я» делали, несомненно, то же самое не один раз за эту ночь – но безуспешно. На мгновение меня охватывает ужас: а вдруг вообще невозможно установить, реализовался я или нет?

Глупости, это очень легко сделать. График, график! Сейчас 4:07, и если бы все шло по плану, я уже был бы сейчас схлопнут и находился бы на посту. От облегчения я разражаюсь нервным смехом. А меня там нет, и это неотъемлемая часть моего единственного прошлого, как и освобождение от мода. Сколько бы виртуальных «я» ни осталось в тисках мода верности, все они уже мертвы, а я жив.

Итак, нет причин задерживаться. Ансамбль, истинный или какой-нибудь другой, не значит для меня ровным счетом ничего.

А что касается опасностей, связанных с применением «Ансамбля», то Лу хотя и жаден, но ни в коем случае не глуп. Если он действительно все это время знал о потенциальном риске, он будет действовать предельно осторожно. Не хотелось бы доверять судьбу планеты его сомнительной ловкости – но у меня нет выбора. Если я обращусь к властям, ПСИ тут же объявит меня главным подозреваемым в установке бомб в здании; скорее всего они искренне в это верят. Что же делать? Может, послать в полицию НГ анонимное письмо: предупреждаю, что технология, способная разрушить основы нашей реальности, попала в нечистые руки...

Допустим, что Лу можно доверить мод. Но где гарантия, что никто другой не получит доступа к моду? Предположим, один из его клиентов – тех, для кого он взламывает шифры – заинтересуется его методикой, захочет работать с ним без посредников или исключить конкуренцию? Имея дело с таким крупным конспиратором, как Лу, этот клиент уже через неделю будет знать все. «Ансамбль» в руках гангстеров.., или, еще хуже, «Ансамбль» в руках разведок КНР или США... Допустим даже, что они осознают меру ответственности, и планета не скатится в необратимое размазывание. Но жить в реальности, конструируемой в Пекине или в Вашингтоне? Зачем тогда вообще жить?

Рядом со мной появляется «Карен». Я в замешательстве, мне страшно, что от одного моего слова она может исчезнуть – или взорваться, распадаясь на бесчисленные воплощения. Наконец я набираюсь мужества и говорю:

– Как я рад тебя видеть. Без тебя мне было плохо.

Было ли? Память не подсказывает ничего подходящего к случаю. Ладно, главное, что без мода верности обязательно было бы плохо.

Она мрачно говорит:

– Ты завалил все дело.

– Угу.

– И что дальше?

– А что дальше? Меня ищут как террориста. Жить мне негде, у меня ничего не осталось...

– У тебя есть полмиллиона долларов.

Я качаю головой:

– Да, конечно, но...

– И ты скопировал девяносто пять процентов «Ансамбля».

– Девяносто пять процентов в данном случае все равно что ничего, – с горькой усмешкой говорю я. – Наномашины не построят ничего хорошего по девяноста пяти процентам описания мода.

– У тебя описание не одного, а двух модов.

– Как это двух?

И до меня доходит. «Ансамбль» выполняет две совершенно независимые функции – блокировку схлопывания и выбор чистого состояния. Две части мода, отвечающие этим двум функциям, могут не иметь ни единого общего нейрона. Если так, каждая часть может работать независимо от другой. Осталось только выяснить...

Я вызываю «Шифроклерка» и начинаю перерывать массивы данных. Пролистав пару десятков страниц предисловия, я вижу заголовок:

«УПРАВЛЕНИЕ ЧИСТЫМИ СОСТОЯНИЯМИ»:

НАЧАЛО РАЗДЕЛА

Я ищу следующее вхождение фразы «УПРАВЛЕНИЕ ЧИСТЫМИ СОСТОЯНИЯМИ». Пролистав несколько сот тысяч страниц, система выдает:

«УПРАВЛЕНИЕ ЧИСТЫМИ СОСТОЯНИЯМИ»: КОНЕЦ РАЗДЕЛА

(контрольная сумма: 4956841039)

/*****************************************************************/

«БЛОКИРОВКА СХЛОПЫВАНИЯ»:

НАЧАЛО РАЗДЕЛА

«Карен» говорит:

– У тебя есть полмиллиона долларов. У тебя есть половина «Ансамбля» – в «Гипернове» – и описание второй его половины. А твой опыт работы в размазанном состоянии больше, чем у любого на этой планете, не считая Лауры. И ты говоришь, что ничего не осталось?

Я качаю головой:

– Я не могу доверять своему размазанному «я» – Лаура предупреждала меня и об этом тоже. До сих пор оно играло на моей стороне, но неизвестно, как оно поступит, когда наберет достаточно сил.

– Вот как? А кому ты больше доверяешь – ему или размазанным «я» Лу и его клиентов?

Я замечаю, что меня бьет озноб:

– Неужели ты не понимаешь, что мне просто страшно? – со смехом спрашиваю я. – Ведь я мог превратиться в кого угодно. Только что я потерял то, что составляло суть всей моей жизни. Потерял мгновенно, незаметно. А мог бы потерять все что угодно. Даже тебя.

– Мое описание хранится в архиве «Аксона», – резко говорит она. – Ты всегда сможешь восстановить меня.

– Да, – говорю я и отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей в глаза. – Да. Но я боюсь, что если потеряю тебя, то уже не захочу восстанавливать.

***

Многие мелкие магазинчики открываются почти с восходом солнца, и я успеваю купить себе комплект косметических наномашин и новую одежду еще до того, как улицы заполняет обычная утренняя толпа. Запершись в кабинке общественного туалета, я наблюдаю, как моя кожа постепенно светлеет от того, что наномашины разрушают почти весь защитный слой меланина. Руки и предплечья на глазах приобретают оливковый цвет, вызывающий в памяти юношеские фотографии моего дедушки, сделанные еще в двадцатом веке. Спустя час мои почки выделяют накопившиеся метаболита, и я мочусь сюрреалистической черной струей, расставаясь тем самым со своим прежним цветом кожи. Странно, но это приводит меня в такое же смятение, как и самые невероятные события последних двенадцати часов. Наверное, дело в том, что до сих пор все изменения происходили только в моем мозгу, и хотя бы внешне я выглядел так же, как всегда.

Разглядывая себя в зеркале, я стараюсь сосредоточиться на практических вопросах. Опознающие программы узнают мое лицо независимо от его цвета, но теперь по крайней мере на меня не обратит внимания насмотревшийся криминальной хроники случайный прохожий.

Однако, заглянув в «НГ Тайме», я не нахожу там упоминания о неудавшейся попытке взрыва, предпринятой Детьми или кем-нибудь другим. Нет ничего похожего и в глобальных системах новостей. Похоже, ПСИ решила не посвящать никого в случившееся. Наверное, не захотели, чтобы полиция НГ ломала себе голову, почему Дети напали именно на них.

Это меня немного успокаивает. Я по-прежнему в опасности, ПСИ наверняка пустила по моему следу десяток частных агентств, но все-таки приятно сознавать, что я не окончу свою жизнь за решеткой в качестве террориста из группы «Дети Бездны».

Я сижу в парке на скамейке, залитой – отраженным! – утренним солнцем. При помощи «Шифроклерка», «Красной Сети» и Сэтфона я общаюсь с внешним миром. Подключаюсь к экспертной системе по наномашинам, чтобы она проверила, все ли в порядке с моим описанием «Ансамбля». Очень вовремя – оказывается, что надо не только выбросить весь второй раздел, но и поправить кое-что в предисловии, чтобы наномашины поняли, что речь идет не о двух модах, а об одном. Нанотехника – дело непростое.

Стерев напоследок раздел об охране авторских прав, я копирую готовую спецификацию из буферов «Шифроклерка» на чип, который уже можно отдавать в работу. По справочнику нахожу ближайшего изготовителя модов. Фирма называется «Третье полушарие» и находится в каком-нибудь километре отсюда.

Здание в конце унылого тупика доверия не внушает, но, войдя внутрь, я сразу замечаю синтезатор – настоящий «Аксон», во всяком случае, фирменный знак разрешения на производство выглядит правдоподобно. Женщина, которая принимает заказы, вставляет чип в оценивающую машину:

– Тридцать тысяч долларов, – говорит она. – Наномашины для вашего мода будут готовы через две недели.

От экспертной системы я узнал, что синтез мода потребует не более восьми часов. Значит, остальное время приходится на ожидание в очереди. Я говорю:

– Пятьдесят тысяч. Но выполните заказ сегодня, к десяти вечера.

Подумав, она говорит:

– Восемьдесят тысяч – и к девяти.

– Согласен.

***

Я покупаю пистолет. Точно такой же лазер, как тот, что отобрали у меня сегодня утром. Оружие – одна из вещей, за которыми в НГ следят серьезно. Это отражают цены черного рынка – мне приходится выложить пятьдесят семь тысяч, тройной тариф. Щедрость Лу смущает меня по-прежнему, но теперь я понимаю, что ему было выгоднее помочь мне как можно быстрее покинуть город, чем рисковать, что я выдам его Ансамблю. А сумму гонорара за взламывание кода он, разумеется, преуменьшил раз в десять, если не в сто.

Мне надо где-нибудь остановиться, но отели слишком пронизаны компьютерными сетями. В поисках жилья я провожу почти весь день, но в конце концов снимаю маленькую квартирку в не слишком зачуханном районе на юго-западе. Соответствующая доплата снимает проблему с паспортом. Когда агент вручает мне ключи и уходит, я валюсь в постель. Сотрясение мозга начинает давать знать о себе – бороться со сном все труднее.

«Карен» говорит:

– Итак, с чего начнем? Какую опасность надо предотвратить в первую очередь?

Я вздыхаю:

– Ты сама понимаешь, что это безнадежно. Лу наверняка уже имеет не меньше десяти копий описания.

– Конечно. Но доверит ли он их кому-нибудь, или предпочтет спрятать? – Комната постепенно расплывается у меня перед глазами, но образ Карен остается совершенно четким. Зажмурив глаза, я пробую сосредоточиться:

– Не знаю. Во всяком случае, он не отдаст их членам Канона. Скорее всего он скажет им, что операция сорвалась – если вообще увидится с ними.

– Значит, не исключено, что он по-прежнему единственный, кто имеет доступ к описанию?

– Да. Конечно, если не считать той фирмы, которой он заказал изготовление мода для себя. Если он планирует самостоятельно заниматься взламыванием шифров за деньги, ему надо установить «Ансамбль» в своей голове и научиться с ним обращаться.

– Как называется фирма?

– Не знаю. – Я заставляю себя снова подняться на ноги. Пол подо мной покачивается, но через секунду приходит в равновесие. – Но кажется, я знаю, как это выяснить.

***

Мне везет. Лу поддерживает связь со второсортными фирмами нанотехники через своего прежнего, известного мне посредника. Это владелец лавки, где я когда-то получил «Гипернову». Для вида поломавшись, он быстро сдается перед все теми же неотразимыми аргументами. При таких расходах я через пару дней останусь без гроша, но ничего не поделаешь, надо ловить попутный ветер. Он говорит:

– Сегодня утром я отправил оба пакета с курьером в «Неомод». Примерно в семь утра. Клиент заплатил за срочность – заказ должен был быть выполнен к двум часам. Но работу ко мне не присылали, клиент позвонил в двенадцать и сказал, что сам заберет ее прямо с фабрики.

– Что значит «оба» пакета? Сколько модов он заказал?

– Только один мод, но он приложил к заказу свой собственный носитель для наномашин. Это очень необычно, но... – Он пожимает плечами.

«Необычно» – это мягко сказано. Стандартная Еndamoeba не способна жить дольше нескольких минут вне специальной культуры, в которой она поставляется. Строение амеб намеренно сделано таким, что они не могут существовать без определенного энзима, который в природе не встречается. Это свойство вместе с некоторыми другими конструктивными особенностями гарантирует, что амеба погибнет, едва успев проникнуть сквозь слизистую оболочку носа пользователя. Шансы «заразиться» модом не больше, чем шансы забеременеть от мужчины, который спит со свой подругой в соседней комнате.

Нестандартный носитель может понадобиться только для одного – чтобы можно было установить мод тому, кто этого не хочет.

Но это абсурд! Если Лу хочет заняться взламыванием шифров, зачем ему устанавливать мод своим сообщникам, да еще против их воли?

– А что это за нестандартный носитель?

Он качает головой:

– Не знаю. Он купил его в другом месте, а я только отослал на фабрику вместе с чипом.

– На флаконе было что-нибудь написано? Фирменный знак? Название?

– Флакона я не видел. Он был запечатан в маленькую черную коробочку, а на ней ничего не было.

– Маленькая черная коробочка?

– Да. Без маркировки.., только крошечная синяя лампочка на крышке. – Он пожимает плечами: странная деталь, конечно, но ему-то какое дело... – Коробочку принесли отдельно, раньше, чем описание мода. Вчера днем.

Порывшись в карманах, я вынимаю и показываю ему свой пропуск в ПСИ. Прищурившись, продавец рассматривает мою фотографию, потом говорит:

– Да, это он принес. Южанин. По-моему, он.

Обесцвеченный оригинал, находящийся перед ним, явно не вызывает у него никаких ассоциаций.

Я пробираюсь сквозь толпу, запрудившую улицы в час пик. Иду куда глаза глядят. Endamoeba должна была размазаться в совокупность всех возможных мутаций, как бы трудно ни было их получить обычным путем. В коробочке должно было быть достаточно биоэлектроники для того, чтобы проверять полученную породу на необычные свойства, которых хотел добиться Лу, и дать сигнал в случае, если простейшие выдрессированы так, как он того желает. А я-то клюнул на его вранье о шифрах и суперкомпьютерах, и в блаженном неведении выбрал состояние, где загорелась лампочка. Но что же за порода получилась в результате? И зачем она ему? Какую выгоду можно отсюда извлечь?

Впрочем, почему я считаю, что истинный Ансамбль в понимании Лу имеет какое-то отношение к деньгам? Потому, что он заплатил мне полмиллиона долларов? Потому, что он покорно «признался», что в коробочке – суперкомпьютер для взламывания кодов? Что ж, без денег тут не обошлось, ведь он должен был каким-то образом оплачивать все расходы. Но если деньги не цель, а только средство, то средство для чего? Допустим, что он все-таки не сумел вывернуть затянутый у него в сознании узел так, чтобы превратить его в простую человеческую жадность. Тогда какую же квазирелигию он выстроил для себя на самом деле?

Если он с самого начала знал, что представляет собой Лаура, зачем был создан Пузырь, чем именно грозит размазывание...

Я резко останавливаюсь посреди улицы, не обращая внимания на толкающих меня пешеходов. Это так просто – представить себе, что делал бы я, если бы события происходили в другом порядке. Если бы мне пришлось решать для себя, что такое подлинный Ансамбль, уже зная всю правду о Лауре.

Прародитель Лауры умер – схлопнулся – в акте сотворения ее, словно некое божество, жертвующее собой, становясь женщиной. Она же, размазываясь, становясь из женщины – божеством, со всей ясностью показала нам, как можем и мы прекратить схлопывание и вновь обрести нашу божественность, вновь войти в суперпространство.

Я не знаю, какое воспитание получил Лу. Если он вырос в НГ, он может быть даосом, буддистом, христианином или таким же атеистом, как я. Но это скорее всего не имеет значения. Мощное впечатление от истории Лауры в сочетании с безусловным приказом мода верности рассматривать работу Ансамбля как важнейшее дело на свете привело бы любое сознание в тот же грозный резонанс.

И любому сознанию с ослепительной очевидностью открылось бы, в чем именно должна состоять работа Ансамбля.

Я беспомощно озираюсь по сторонам. На город спускаются сумерки. Мимо меня протискиваются люди, усталые, напряженные, полные собственных забот. Мне хочется схватить их за плечи, встряхнуть хорошенько, заставить оглянуться вокруг.

Если я прав, то Лу мог придать своему носителю наномашин нечувствительность к внешним условиям, способность заражать через воздух и стремительно размножаться – как раз те свойства, которых изо всех сил старались избежать, конструируя стандартный носитель. Он мог бы сделать его идеальным средством, чтобы осчастливить все человечество тем бесценным даром, который принесла ему Лаура.

Но кого я могу предупредить?

Кто поверит мне? В здравом уме – никто. Нейромодовая чума – явный продукт фантазии параноика. Сами по себе наномашины хрупки и не способны никого «заразить». Более того, их работа невозможна без теснейшей связи с многочисленными и весьма специфическими механизмами изуродованной биохимии носителя. Из-за этого даже самые изощренные нелегальные носители способны существовать не более часа – достаточно для инфицирования отдельных индивидуумов, но отнюдь не для эпидемии. Специалисты всегда были едины в том, что мало-мальски «заразный» носитель потребовал бы создания специально приспособленных к нему наномашин, а это уже работа, сравнимая по объему с созданием самой нанотехнологии. Никакие террористы и религиозные секты на такое не способны, и даже правительство не могло бы вести эти работы в полной тайне.

А что касается того, чтобы некий одиночка у себя в гараже получил острозаразный штамм носителя, совместимый со стандартными наномашинами, то вероятность этого, конечно же, не больше, чем вероятность.., наугад разложить на простые сомножители миллионозначное число.

Толпа вокруг меня постепенно тает, небо становится совсем темным. Все в мире идет, как всегда. В конечном счете все всегда приходит в норму. С двух часов мод находится в распоряжении Лу. Вполне возможно, что он уже начал распространять его. Сколько времени на это уйдет? Ему придется сделать одну небольшую коррекцию по сравнению с модом, установленным у По Квай: подавление схлопывания будет выполняться автоматически, а не по желанию пользователя. У ничего не подозревающих пользователей выбора не будет. Много ли времени понадобится размазанным «я» десяти тысяч или ста тысяч человек, чтобы научиться подавлять схлопывание остальных жителей города? И размазанных «я» сразу станет двенадцать миллионов, а тогда...

Взглянув на небо, я вдруг замечаю крошечную светлую точку над последними отсветами заката. Добрых десять секунд я не могу отвести от нее взгляд, пока не соображаю, что это всего лишь Венера.

***

Женщина в «Третьем полушарии» недовольно смотрит на меня и говорит:

– Еще рано. Приходите через два часа.

– Ускорьте работу. Я заплачу.

Она смеется:

– Процесс ускорить невозможно, сколько бы вы ни заплатили. Синтезатор уже запрограммирован и строит ваши наномашины.

«Невозможно?» А если я заплачу ей, чтобы она оставила меня один на один с синтезатором, потом размажусь и не буду схлопываться до тех пор, пока не окажется, что «Ансамбль» установлен у меня в голове, что и даст мне в конечном счете возможность выбрать всю эту последовательность событий так, чтобы она занимала «невозможно короткое» время? При этом нет опасности, что машина в спешке сделает неисправный мод: ведь если бы он оказался неисправным, чудесное ускорение просто не состоялось бы.

Или все-таки могло бы состояться? Например, при совсем незначительном дефекте, который сразу не проявится? Глядя на бесшумно работающую машину, чем-то удивительно похожую на автомат по продаже газированной воды, я склоняюсь к мысли, что лучше подождать. Она оперирует на молекулярном уровне, где уже действуют квантовые неопределенности, и я не хочу усиливать их до такой степени, чтобы на выходе мог получиться любой мыслимый результат. «Ансамбль» – мой единственный шанс найти Лу вовремя, и я не могу рисковать этим шансом.

– Я подожду на улице, – говорю я. – Позовите меня немедленно, как только...

Женщина озадаченно пожимает плечами:

– Вы прямо как молодой папаша в роддоме.

***

Надо бы включить настройку, войти в сторожевой режим, и время пройдет незаметно. Но что-то в душе отчаянно противится этому как безответственному, эскапистскому шагу, как чему-то крайне неестественному...

Эти доводы настолько чужды мне, что я прислушиваюсь к ним как будто со стороны, скорее ошеломленный, чем испуганный. Последнее схлопывание непостижимым образом избавило меня от мода верности – легко допустить, что во мне изменилось и многое другое. Вероятно, усиливающееся отвращение к нейронным модам неизбежно или почти неизбежно при стремлении вырваться на свободу.

Так что я жду, как обычный человек, мучимый бессмысленными страхами. Жду, пытаясь вообразить невообразимое. Что будет происходить с людьми, если вся планета необратимо размажется? Ничего – потому что не будет схлопывания, которое только и делает некоторые события реальными? Или все – потому что не будет схлопывания, которое только и лишает некоторые события возможности реализоваться? Все по отдельности, когда каждому чистому состоянию отвечает отдельное сознание, словно в модели множественных миров? Или все сразу – какофония совместно реализовавшихся возможностей? То, что испытывал я сам – по крайней мере воспоминания об этом, пережившие схлопывание, – может не иметь ничего общего с тем, что будет, когда схлопывание исчезнет навсегда. Когда исчезнет механизм, делающий прошлое единственным, весь наш опыт может стать абсолютно иным, чем теперь.

Так или иначе, в одном я убежден – нельзя позволить Лу довести его дело до конца.

Вся надежда на то, что мое размазанное «я» придерживается того же мнения.

***

Женщина из «Третьего полушария» не спрашивает, что это за мод, который мне так не терпится испытать. Я перевожу ей деньги, она вручает мне флакон, и я сразу впрыскиваю в нос его содержимое.

Она говорит:

– Надеюсь, наши деловые контакты продолжатся.

– Очень сомневаюсь, – отвечаю я, закончив терзать свою ноздрю.

Я дважды чихаю. Капелька жидкости падает на пол.

***

Идя по переулку, я даю задание «Мыслемеханизмам» сообщить мне, как только «Ансамбль» объявит о своем существовании. Экспертная система оценила время на установку мода в два-три часа, в зависимости от особенностей нейроанатомии пользователя.

Витрины магазинов на большой улице сияют голографическими рекламами. В этом году фотореализм непопулярен, и все, от ботинок до кастрюль, ослепительно сверкает. Я поднимаю руку, и она проходит сквозь переднее колесо висящего в двух метрах над землей велосипеда. Колесо стремительно вращается, спицы словно раскалены добела, что вызывает подсознательное ожидание острой боли.

Некоторое время я стою, глазея на публику. У меня еще достаточно денег, чтобы через два часа оказаться на другом конце земного шара. Может быть, Лаура ошиблась, и все, что бы ни случилось здесь, можно будет как-то локализовать. Когда станет ясно, что началась эпидемия, границы закроют, и...

Как закрыть границы от людей, которые могут проникнуть сквозь любую преграду? Сбросить город в черную дыру? Построить вокруг него еще один Пузырь?

«Карен» говорит:

– Однажды тебе удалось похитить мод, и ты можешь сделать это еще раз. МБР не удалось тебя остановить, тем более это не удастся Лу.

– А если он уже выпустил амеб на свободу?

– У тебя нет сведений, что он это сделал.

– У меня нет и сведений, что он этого не сделал.

Я пристально вглядываюсь в небо, подавляя волну головокружения. В сущности, Пузырь – это никакая не тюрьма. Он просто помог нам увидеть, что мы находимся в тюрьме. Удар был не в том, что нас заперли, а в том, что нас заставили осознать бесконечность недоступной нам свободы.

Я говорю:

– Кажется, у меня начинается «страх Пузыря».

«Карен» качает головой:

– «Страх Пузыря», – говорит она, – совсем вышел, из моды.

***

Мне остается только ждать, пока «Ансамбль» будет установлен, но ничто не мешает мне пока заняться подготовкой к поиску Лу. Я пишу маленькую программу для «Фон Неймана», которая, получив на входе шестизначное число, обратится к географической базе данных «Дежа Вю» и выдаст карту участка размером сорок пять на сорок пять метров, находящегося где-то в городе (поверхность залива исключается из рассмотрения). Некоторое время я размышляю, какие еще зоны поиска, кроме воды, надо исключить. Есть много мест, где искать «заведомо» бесполезно – слишком открытые, слишком недоступные и т, д. Однако в конце концов я решаю сделать ограничения минимальными. Взлетные полосы аэропорта из поиска выведены, но те виртуальные «я», которым предстоит обследовать поле для игры в регби или канализационные отстойники, должны будут смириться с мыслью, что этой ночи им скорее всего не пережить.

Рассматривая мысленным взором карту, я думаю: к утру город будет усеян моими невидимыми трупами. А единственному наследнику моего прошлого, «чудом» пережившему еще одно схлопывание, все эти смерти покажутся еще менее реальными, чем прежде...

Для меня, однако, они вполне реальны, все до одной – это мое собственное будущее.

***

Перед самой полночью загорается надпись:

Мыслемеханизмы:

Получено извещение. Отправитель: «Ансамбль»

(«Третье полушарие», 80000 долл.) Категория: Завершение автогенерации. Я пытаюсь вызвать «Ансамбль», но не могу обнаружить никаких интерфейсов или управляющих панелей. Ничего удивительного – этот мод должен использоваться не мной. Я сажусь на постель, вызываю «Гипернову» и возвращаю к жизни существо, для которого предназначен «Ансамбль».

Как это сказала о нем женщина – посланец Лауры? «Оно ненадежно, как ребенок?» Это существо состоит из миллиардов моих версий, бесконечно расщепляющихся на себе подобных, и что для него могу значить лично я? То же, что для меня значит крошечная частица чего-то целого – отдельная клетка крови или отдельный нейрон? Но ведь я, несомненно, вынужден считаться с интересами своих клеток крови или нейронов – так сказать, ан масс. Я уже сотни раз подчинял его своей воле, что особенного в том, чтобы совершить еще одно чудо? Тем более что виртуальные «я» будут почти единодушны – кому из них придет в голову желать успеха Лу?

Я жду десять минут, потом выхожу из комнаты.

Моим мечтам о том, чтобы прокрасться незамеченным по боковым улочкам и темным переулкам, не суждено сбыться. Ночь – час пик для туристов, а также для всех, кто продает им и покупает у них. Боковые улочки и переулки полны народа. Проталкиваясь сквозь толпу, я думаю о том, что либо давно уже схлопнулся, либо делаю за Лу его работу. Так что если я блокирую схлопывание любого человека, который наблюдает меня, а также любого, кто наблюдает этого человека, и то же самое делают мои версии, расползаясь по городу все шире, то.., так недолго и размазать всю планету. У Лауры это потребовало бы одного-двух дней, но ко мне ее мерки неприложимы. У нее могли быть средства минимизировать свое воздействие, какие-то способы сфокусировать свое присутствие. Я же наоборот – решил прочесать весь город, а никак не фокусироваться в одном месте.

У входа в метро женщина играет на скрипке. На виртуальной скрипке, с помощью старомодных сенсорных перчаток. Играет, надо сказать, здорово – если только ома не просто имитирует игру. Спускаясь по эскалатору, я вынимаю генератор игральных костей, бросаю шесть десятигранников и ввожу результат в мою программу выбора точки на карте.

Бросать кости, чтобы найти безумца... Отличная идея! А еще можно заглянуть в его гороскоп. Или, черт возьми, обратиться к «Книге перемен».

Отбросив последние крупицы здравого смысла, я втискиваюсь на переполненную станцию и покупаю билет к своему наугад выбранному пункту назначения.

***

Моя цель – мрачного вида многоквартирный дом на застроенной жильем полоске земли, проникшей в глубь северного района, занятого складами. Я подкрадываюсь к дому с предельной осторожностью, разрываясь между мрачными мыслями о том, что мои шансы найти Лу не больше одного на миллион, и не относящимися к делу, но ободряющими воспоминаниями о том, что до сих пор именно я всегда переживал схлопывание, назло любым шансам.

Парадная дверь, снабженная видеопейджинговой системой для посетителей, заперта, но при моем приближении она отворяется. Проходя через фойе, я на мгновение оборачиваюсь и с невыносимой яркостью вдруг мысленно вижу себя стоящим перед запертой дверью в напрасном ожидании чуда.

Тридцать этажей, по двадцать квартир на каждом. Не задумываясь, я бросаю три десятигранника. Выпадает восемь, девять, пять. В первое мгновение меня охватывает паника, но я встряхиваю головой, смеюсь – меня так просто не возьмешь! Я могу играть в эту игру по своим правилам. Я вычитаю из полученного номера шестьсот и направляюсь к лестнице. Если в некоторых квартирах окажется больше моих виртуальных «я», чем в других, это еще не конец света.

Я спокойно поднимаюсь по ступенькам. В здании почти полная тишина. С третьего этажа еле слышно доносится музыка, на седьмом плачет ребенок. Иногда слышится звук спускаемой в туалете воды. Глупо, но банальность всего этого вселяет уверенность. Как будто существует некий закон сохранения неправдоподобия, согласно которому мои неудачливые «я» должны сейчас слышать за дверью каждой квартиры одну и ту же версию «Рая» Анжелы Ренфилд.

Добравшись до десятого этажа, я принимаю решение: если Лу нет в квартире 295, я обыщу все здание, от крыши до подвала. Терять мне нечего. А если его нет в здании? Тогда обыщу всю улицу.

У двери квартиры 295 я замираю, но лишь на мгновение. Вытащив пистолет, я осторожно нажимаю на дверь.

Дверь открывается.

 

Глава 13

Лу стоит у стола, заставленного лабораторной посудой, и наблюдает, как вращающийся магнит перемешивает жидкость в колбе с культурой. Он сердито смотрит на меня, но выражение его лица вдруг смягчается, и он говорит почти радостно:

– А, это ты, Ник. Я тебя не узнал.

– Отойди назад и положи руки на голову.

Он подчиняется.

Надо ли схлопнуться сейчас, чтобы сделать мою победу необратимой? Нет. Успокаиваться рано, кто знает, какие подвиги еще потребуется совершить. Я делаю глубокий вдох:

– Ты выпустил амеб?

Он с невинным видом качает головой.

– Если ты врешь, я...

Что я сделаю? И как я узнаю, врет он или нет? Соседние дома вроде бы не распались на квадриллион версий – но ведь и я сам выгляжу вполне обыкновенно:

– Почему ты их не выпустил? Он смотрит на меня немного ошарашено:

– Культура, которую я послал в «Неомод», была ослаблена. Я не мог знать, каким тестам они ее подвергнут и как себя поведут, обнаружив что-нибудь слишком необычное. Это заведение из тех, что готовы сделать марионеточный мод, чтобы один гангстер подсыпал его в рюмку другому гангстеру, но не более того. Если бы они поняли, что штамм способен распространяться, как чума, они отказались бы интегрировать наномашины. – Он кивает на колбу, в которой крутится магнит. – Теперь я провожу обработку ретровирусом, который возвращает в геном важнейшую промоторную последовательность. То, что было до этого, – обычная нелегальщина, а здесь уже вещь серьезная.

Верить ему нет причин, но, с другой стороны, зачем он стал бы возиться со всем этим хозяйством, вместо того чтобы ходить по улицам, распространяя мод? Глянув на колбу, я вижу, что она наглухо запечатана. Сначала это меня удивляет, но потом я догадываюсь, что он боится случайно размазаться, занимаясь таким ответственным делом. Я ведь тоже решил оставаться схлопнутым в процессе синтеза «Ансамбля».

Я спрашиваю:

– У кого еще есть копии мода?

– Ни у кого.

– Вот как? Значит, ты не сумел внушить свои идеи никому из членов Канона?

– Не сумел. – Помедлив, он небрежно добавляет:

– Ты был единственным, который мог бы их понять.

Я сухо улыбаюсь:

– Не надо лишних слов. Я больше не принадлежу к Канону. Похоже, хоть из этого сумасшедшего дома мне удалось удрать.

А ты скоро последуешь за мной – хотя и не столь экзотическим способом.

Он качает головой:

– Мод верности тут ни при чем. Ты размазывался и схлопывался – достаточно часто, чтобы понять, как неизмеримо много это тебе дает.

– Дает? – По правде говоря, я никак не могу прочувствовать истинный масштаб того, что я в данный момент предотвращаю. Застигни я его с чем-нибудь более безобидным – с хорошим куском плутония, например, – смертельная угроза была бы куда очевиднее.

– Я же знаю, в чем дело, – говорю я. – Истинный Ансамбль, мод верности, двоемыслие – все это я помню. Потому и не виню тебя в том, что ты не можешь отказаться от своей идеи. Но признайся, ведь и ты всегда понимал – умом – насколько чудовищна эта идея. Ты хочешь ввергнуть двенадцать миллиардов человек в какой-то метафизический кошмар...

– Я хочу избавить двенадцать миллиардов человек от смерти, которая обрушивается на них каждую микросекунду. Я хочу положить конец гибели все-возможностей.

– Схлопывание – не гибель.

– Вот как? Подумай о тех из твоих версий, которые не нашли меня...

Я горько усмехаюсь:

– Ты сам учил меня о них не думать. Ладно, я готов признать, что они – если они вообще что-либо испытывают – должны ожидать неминуемой смерти. Но обычных людей это не касается. И меня тоже это никогда больше не коснется. Люди делают выбор, и только одно из чистых состояний выживает. Это не трагедия, это наша природа, так и должно быть.

– Ты сам знаешь, что это не так.

– Нет, не знаю.

– Тебе не жалко тех твоих «я», которые убедили По Квай использовать ради тебя «Ансамбль»?

– А почему мне должно быть их жалко?

– Думаю, они были с ней в близких отношениях. Возможно, любили друг друга.

Эта мысль ошеломляет меня, но я спокойно говорю:

– Для меня это пустой звук. Эти «я» не реализовались. Она ничего об этом не помнит, я тоже...

– Но ты можешь вообразить, как счастливы они были. И то, что положило конец этому счастью, ничем, кроме смерти, не назовешь.

Я пожимаю плечами:

– Люди умирают каждый день. Что я могу с этим поделать?

– Ты можешь сделать так, чтобы этого не было. Бессмертие возможно. Рай на Земле – возможен.

Со смехом я говорю:

– «Рай на Земле?» Ты что, решил ждать второго пришествия? Ты знаешь не больше, чем я, о том, к чему приведет необратимое размазывание. Но если оно породит рай на Земле, то оно же породит и ад! Ведь если не исчезают никакие состояния, то все мыслимые формы страдания тоже...

Он невозмутимо кивает:

– О, конечно. И все мыслимые формы счастья. И все, что между ними. Абсолютно все.

– И конец свободе выбора, свободе воли...

– Да не будет никакого конца. Восстановление изначального разнообразия вселенной не может означать изъятие чего-либо.

Я качаю головой:

– Честно говоря, мне все это безразлично. Я просто...

– Значит, ты лишаешь всех остальных права выбора?

Я смеюсь в ответ:

– А ты – псих, который собрался навязать свою волю...

– Совсем нет. Когда планета будет размазана, все будут связаны друг с другом. Размазанная человеческая раса сама решит, схлопываться ей или нет.

– И ты полагаешь, что решение судьбы всей планеты, которое примет этот.., младенческий коллективный разум, можно будет считать справедливым? Создатели Пузыря и то больше уважали человеческий род.

– Разумеется, они уважают человеческий род. Ведь они сами состоят из человеческих существ.

– Ты имеешь в виду Лауру?

– Нет. Всех. А ты думал, это какая-то экзотическая форма жизни с другой планеты? Разве они смогли бы запрограммировать гены Лауры так, чтобы блокировать ее схлопывание и позволить управлять чистыми состояниями, если бы они сами не были размазанными людьми?

– Но...

– Схлопывание имеет конечный горизонт. Всегда есть чистые состояния за пределами этого горизонта. Ты думаешь, ни одно из них не содержит человеческих существ? Создатели Пузыря сделаны из наших версий – настолько невероятных, что им удалось избежать схлопывания. Я хочу только одного – дать нам возможность присоединиться к ним.

***

У меня кровь стучит в висках. Я опять бросаю взгляд на запечатанную колбу с культурой – насколько спокойнее было бы вверить ее заботам кислотной ванны или плазменного мусоросжигателя.

Стволом пистолета я показываю Лу на стул:

– Сядь сюда. Боюсь, мне придется связать тебя, чтобы спокойно избавиться от этой дряни.

– Ник, прошу тебя, только...

Ровным голосом я говорю:

– Слушай внимательно. Если ты будешь мешать, мне придется убить тебя. Не ранить, а убить. Чтобы ты случайно не расколотил тут всю посуду. А теперь иди и сядь на стул.

Он нерешительно делает движение к стулу, потом останавливается. Внезапно я замечаю, что он ближе к столу, чем мне сначала показалось. Если он сделает шаг, то сможет дотянуться до колбы рукой.

Он говорит:

– Только об одном тебя прошу – вдумайся в то, что я сказал. За пределами Пузыря должны быть состояния, полные самых невероятных событий! Чудеса. Сны...

Его лицо буквально светится в экстазе, куда только делась обычная гримаса озабоченности и отвращения к самому себе. Может быть, ему удалось наконец разделаться с двоемыслием, и больше не существует той части его сознания, которая понимала, что «истинный Ансамбль» есть всего лишь нейронная аберрация? Может быть, мод верности окончательно уничтожил прежнего Лу Кью Чуня?

Я очень мягко и спокойно говорю:

– Лично мне чудес уже вполне достаточно. Больше я просто не выдержу.

– ..и обязательно должны быть состояния, где твоя жена...

Я обрываю его:

– Так вот к чему весь этот «рай земной» и прочий бред? Эмоциональный шантаж! – Я устало смеюсь. – Как трогательно. Да, моя жена умерла. А ты знаешь, что мне на это на-пле-вать?!

Он явно потрясен. Наверное, это была его последняя надежда сломить мою решимость. Он смотрит мне в глаза и неожиданно спокойным, почти смиренным тоном говорит:

– Это неправда.

Он делает стремительный выпад, выбросив вперед правую руку. Я прожигаю дырку в его черепе, он клонится набок и рушится на пол, слегка толкнув стол.

Колба остается на месте, магнит продолжает бесшумно вращаться.

Обойдя вокруг стола, я сажусь на корточки рядом с трупом. Рана прямо над глазами, края отверстия обуглены, отвратительно пахнет жареным мясом. Резко подступает тошнота. До сих пор я еще никого не убивал, и даже не стрелял из пистолета и не подходил к трупам без настройки. Я не должен был до этого доводить. Мне надо было быть осторожнее.

Ведь он-то сам, черт бы его взял, ни в чем не виноват. Виноват Ансамбль. Виновата Лаура. Ничего себе – холодный исследователь, пассивный наблюдатель. Уж кто-кто, а она хорошо знает, что такое невозможно в принципе.

Мне надо было действовать осторожнее – во-первых, сразу отогнать его подальше от стола...

Может быть, я так и сделал.

От этой мысли у меня по коже пробегают мурашки. Может быть, я так и сделал. Ну конечно, наверняка я так и сделал. Кого же теперь выберет мое размазанное «я» – меня, или моего кузена, у которого хватило ума делать то, что нужно?

А кого я хочу, чтобы оно выбрало?

Я гляжу сверху вниз на окровавленное лицо Лу. Я почти не знал его – а с другой стороны, чем мне придется пожертвовать, чтобы воскресить его из мертвых? Всего лишь двумя минутами моей жизни. Это будет краткий миг амнезии. Пустяк в сравнении с теми часами, которые за всю жизнь исчезли из моей памяти – стерлись без малейшего следа, как будто их никогда не было. А сколько моих виртуальных «я» умерли в то время, когда я был под настройкой, чтобы реальным оставался тот, кто принимал оптимальное решение? Так что дело привычное – я всю жизнь умирал ради того, чтобы все шло как надо.

Право на решение мне не принадлежит, но, вызывая «Гипернову», я громко шепчу:

– Выбери кого-нибудь другого. Пусть выживет он. Мне все равно.

Я нажимаю кнопку «ВЫКЛЮЧИТЬ».

...и ничего не меняется (как и следовало ожидать). Я подхожу к единственному в комнате стулу и тяжело опускаюсь на него. Карен молча стоит рядом, и это успокаивает.

Через пятнадцать минут – любому, кто работал более грамотно, чем я, этого хватило бы, чтобы привязать Лу к стулу и схлопнуться, – я вызываю «Шифроклерка». «Доктор Панглосс» подскажет мне, что делать с колбой самой заразной на свете культуры простейших.

***

– Только об одном тебя прошу – вдумайся в то, что я сказал. За пределами Пузыря должны быть состояния, полные самых невероятных событий! Чудеса. Сны. И обязательно должны быть состояния, где твоя жена до сих пор жива.

На мгновение его слова зачаровывают меня, но...

– Ты не можешь знать это наверняка. Ты не можешь знать, что создатели Пузыря – люди. Все это только спекуляции.

Не обращая внимания на мои слова, он тихо повторяет:

– Вдумайся в это.

Я невольно повинуюсь. Если представить, что Карен жива, то... Не будет больше галлюцинаций, вызванных модом, не будет этих солипсистских шаржей. Вернется вся наша с ней жизнь – пусть вместе с прежними трудностями и промахами, но по крайней мере настоящая, реальная жизнь.

Эти мысли приводят меня в ужас. Голова идет кругом. Так вот какова цена избавления от мода верности? Допустим, с недавних пор любые моды вызывают у меня отвращение – но ведь «Карен» должна была по-прежнему делать подобные сантименты физически невозможными.

Не надо его слушать. Надо заставить его заткнуться. Я говорю:

– Даже если ты прав, что это может означать? Для меня это никогда не станет реальностью. Чистые состояния расходятся, расщепляются, но никогда не соединяются друг с другом.

– Как только мир перестанет схлопываться, все станет возможным, – говорит он с блаженной улыбкой. – Схлопывание является причиной асимметрии времени. Ты сможешь проскочить обратно в прошлое, туда, где она еще жива...

Я качаю головой:

– Нет. Это сделают некоторые мои версии, но далеко не все. Получится хаос, безумие. Создавать миллиарды копий самого себя, чтобы горстка их смогла добиться того, чего я хочу – так жить невозможно!

«Невозможно?» А ведь сегодня ночью я поступил именно так.

Помедлив, он говорит:

– Значит, ты действительно не хочешь, чтобы кто-то – кто-то, в кого превратишься ты – смог вернуться в ту ночь, когда она умерла? Вернуться и все исправить?

Я открываю рот, чтобы сказать «да, не хочу», но вместо этих слов у меня вырывается какой-то звериный вой.

Он бросается вперед. Придя в себя, я прицеливаюсь, но поздно – он хватает колбу за горлышко и высоко поднимает ее над столом. Если я застрелю его, она упадет и разобьется.

Неуловимым движением он швыряет колбу в открытое окно, и, разрывая сетку от насекомых, она вылетает наружу.

Секунду я остолбенело гляжу на него, готовый нажать курок исключительно от злости на собственную глупость. Затем бросаюсь к окну и смотрю вниз. Переведя лазер в режим освещения, я вижу, как световое пятно скользит по осколкам стекла и мокрым пятнам на тротуаре. Лучом я испаряю лужицу и выжигаю бетон вокруг нее.

Лу говорит:

– Ты зря тратишь время.

– Заткнись, мразь!

Кто-то высовывает голову из окна прямо подо мной. Я ору на него, и голова исчезает. Я веду луч все более широкими кругами, пытаясь убедить себя в том, что есть еще надежда: ветерок совсем слабый, диффузия происходит медленно... Пустяки по сравнению с тем, чтобы найти Лу в двенадцатимиллионном городе.

В конце концов я смиряюсь с горькой правдой: не имеет значения, уничтожу я амеб или нет. Допустим, я как раз из тех маловероятных версий – возникших после того, как колба ударилась о землю, – которым удастся полностью стерилизовать воздух и тротуар. Но это не важно – никто из тех, кто так позорно прокололся, не будет реализован. В той реальности, которая будет выбрана, Лу и пальцем не дотрагивался до колбы.

Я оборачиваюсь и смотрю на него:

– Мы с тобой уже принадлежим истории, – говорю я со смехом. – Теперь ты понимаешь, что мне приходилось переживать из-за твоих паскудных замков.

Я закрываю глаза, пытаясь подавить страх. Жить останется то виртуальное «я», которое сумело победить там, где я проиграл. На что еще я могу надеяться? Я сам хотел победить – но теперь уже поздно.

Я говорю:

– Если я застрелю тебя, это будет убийством? Ведь ты уже все равно что мертв?

Он не отвечает. Я открываю глаза, прячу пистолет в кобуру. Под моим пристальным взглядом он по-прежнему молчит. Он не очень-то похож на человека, признавшего свое поражение и готового героически погибнуть. Наверное, до сих пор верит, что «истинный Ансамбль» может его спасти.

Я говорю:

– Хочешь знать, как все было? Я вошел в комнату, привязал тебя к стулу и уничтожил Endamoeba. А вот что будет дальше: я освобожу тебя от мода верности. Ты будешь мне благодарен. Потом мы с тобой сделаем то же самое со всеми членами Канона. Они выступят в качестве свидетелей, и тогда ничто не спасет от правосудия ПСИ, МБР, а может быть, и весь Ансамбль. После этого каждый из нас пойдет своей дорогой, и мы будем жить долго и счастливо.

Выйдя из здания, я иду по направлению к центру, огибая залив, – иду просто, чтобы идти, и стараюсь ни о чем не думать. Я мог бы вызвать «Н3» с ее абсолютным стоицизмом. Я мог бы вызвать «Босса» и включить сон. Но я не делаю ни того, ни другого. Пройдя около трех километров, я наконец смотрю, который час. Один час тринадцать минут.

Достигшая успеха версия должна уже минут сорок быть в квартире. Я поворачиваю обратно и иду, выкрикивая ругательства. На улице полно людей, но на меня никто не оглядывается. Внезапно обессиленный, я сажусь на землю на краю тротуара.

Привычка пересиливает отвращение, и я пытаюсь вызвать «Карен». Ничего не происходит. Я запускаю «Мыслемеханизмы»: мод по-прежнему подключен к шине. Я запускаю диагностику – и моя голова переполняется сообщениями об ошибках. Отключив тест, я обхватываю голову руками. Что ж, придется умирать в одиночку. Я хочу одного – чтобы все кончилось как можно скорее.

Через некоторое время я поднимаюсь на ноги. Я спрашиваю у проходящей мимо женщины:

– Это что – виртуальная загробная жизнь?

– Насколько мне известно, нет, – отвечает она.

Я вынимаю игральную машинку, потом прячу, потом снова вынимаю. Чем это мне поможет? Если я до сих пор размазан – а я, конечно, размазан, – я буду расщепляться на тридцать шесть версий при каждом бросании костей, и один из вариантов будет все больше укрепляться в своем знании, в то время как остальные так и останутся в сомнениях.

Я все равно бросаю кости.

Семь. Три. Девять. Девять. Два. Пять.

«Чего ты еще ждешь? Собираешься еще раз обыскать город в поисках спрятанных копий описания мода? Еще раз пробраться в МБР и на этот раз уничтожить оригинал?»

Но я не собираюсь делать ни то, ни другое, прежде чем схлопнусь – надо сберечь чудесный успех сегодняшней ночи и уменьшить риск необратимого размазывания.

Я бросаю взгляд на пустое серое небо и направляюсь в город.

***

К рассвету сомнений не остается – я схлопнулся. Я единственный уцелевший. Любая достигшая успеха версия уже схлопнулась бы к этому времени. Сам факт моего существования подтверждает, что моя неудача реальна и необратима.

Над заливом Карпентария быстро поднимается солнце, яростно вспыхивая в узеньких просветах между небоскребами, и куда ни повернись, увидишь его слепящее отражение. Голова гудит, руки и ноги болят. Мне не хочется умирать, просто хочется оказаться вдруг кем-нибудь другим. Как мне радоваться тому, что я остался жив, если цена этого так высока?

Я продолжаю искать оправдание. Может, никакой неудачи нет, и мне удалось выжечь всю разбрызгавшуюся культуру? Но как мое размазанное «я» могло предвидеть, что я сумею это сделать? И даже если могло, почему оно выбрало такой шаткий путь к успеху, если есть множество вариантов, при которых колба с культурой просто не разбивается?

Ответ один: он – размазанный «я» – специально выбрал этот вариант. Он хотел, чтобы носитель мода распространился по городу. Он, видимо, понял-таки, что это дает ему – возможность непрерывного существования, прекращение череды воскрешении, вызывающих его из голограммы в моем мозгу, как джинна из бутылки, чтобы исполнить мое очередное неосуществимое желание. А чего я ожидал? Что он не воспользуется своим шансом обрести свободу – или как он там обозначает мир, лежащий за пределами Пузыря – только ради того, чтобы потрафить одной из клеток своего тела, одному атому своего мизинца, бесконечно малой частице своего необозримого многообразия?

Я съедаю завтрак, даю десять долларов на чай и иду в квартиру ждать конца света.

***

Я просматриваю системы новостей в поисках признаков начинающейся чумы, но едва осознаю то, что читаю. Я то впадаю в фатализм, то хватаюсь за какие-то нелепые надежды. Горячечные порывы к слиянию с чуждой, но единственно подлинной реальностью сменяются моментами тупого неверия. Разглядывая привычный городской пейзаж за окном, я думаю: пусть правда, что человечество удерживает все это в таком виде искусственно – непрерывно, микросекунду за микросекундой, подновляя; но за столько тысячелетий должна же была выработаться какая-то устойчивость, инерция – какое-то подобие независимой реальности?

Да ничего подобного! Разве ежесекундное схлопывание неодушевленной материи лишает ее способности размазываться, принуждает к подчинению, словно некий метафизический империализм? Неужели я надеюсь, что прочный макромир, созданный нами, теперь удержит от распада нас самих? О нет, лишь только мы прекратим навязывать этому миру однозначность, он тут же разлетится на миллиарды версий с той же легкостью, как в момент рождения Вселенной.

Все ясно – мне просто нечем заглушить боль этих последних часов. Одна мысль о том, чтобы найти утешение в модах, вызывает отвращение. Я прекрасно помню, как мод верности придал смысл моей жизни, как счастлив я был с «Карен» – но я не хочу вновь испытать это синтетическое счастье, постыдную имитацию любви. А замены всему этому нет – ее и не может быть, ведь я пришел в этот мир лишь несколько часов назад. Мое нынешнее «я» – это не угнетенная прежним «я» личность, сумевшая наконец вырваться из-под спуда. Я чужестранец – в собственной жизни, пришелец – в собственном сознании. Память сохранила все, но это уже не моя память.

***

Системы новостей терпеливо пересказывают обычную безумную хронику. Гражданская война на Мадагаскаре. Голод на северо-западе США. Загадочные взрывы в Токио. Очередной бескровный путч в Риме. В местных новостях тоже ничего серьезного – борьба корпораций, мелкие политические склоки. К позднему вечеру я уже почти уверен, что ничего не понял в событиях последних двух дней, и начинаю склоняться к приятной мысли, что стал жертвой изощренных галлюцинаций.

Изображение на экране мигает и пропадает. Я хлопаю по корпусу терминала, и он вновь оживает – но ровные строки текста на экране делаются волнообразными, распадаются на отдельные буквы, которые медленно расплываются в разные стороны, словно обломки кораблекрушения или космический мусор в невесомости – сначала по экрану, а потом и по всей комнате. Я набираю пригоршню букв, они тают у меня на ладони, как снежинки.

В окно я вижу, что по всему городу рекламные голограммы распадаются на части, растворяются, видоизменяются. Некоторые превратились в яркие цветные струи, медленно растекающиеся в ночном небе. Другие узнаваемы, но приобрели сюрреальный облик: у реактивные лайнеров выросли клешни, смеющиеся дети обратились в полупрозрачных розовых эмбрионов. Гигантская струя кока-колы, непрерывно льющаяся в гигантский рот, вспыхивает, будто напалм, озаряя окрестные дома, и посылает в небо крутящийся столб черного дыма.

У дверей лифта ждет старик. Я здороваюсь с ним, но он лишь молча смотрит на меня безумными глазами. Я нажимаю кнопку вызова, но на табло появляется лишь бессвязный поток цифр и букв, прерываемый краткими сообщениями на бай-гуа, которые я не успеваю перевести. Старик шепчет по-кантонски: «Оно читает мои мысли». Я оборачиваюсь к нему, и он начинает всхлипывать. Я хочу помочь ему, успокоить, попробовать объяснить, что случилось, но не знаю, с чего начать. Да и вряд ли его успокоят мои объяснения.

Я спускаюсь по лестнице.

На улицах полно народу, вид у всех подавленный, обычного шума не слышно. Я ожидал массовой истерии, вспышек насилия, но люди ходят, будто под гипнозом или во сне. И не из-за сумасшедших вывесок и бешеных голограмм – это вполне можно принять за изощренный розыгрыш, а о том, что в действительности предвещают все эти чудеса, явно никто не догадывается.

Впрочем, почему я так в этом уверен? Размазанные «я» этих людей могли уже не раз обогнуть земной шар и постепенно соединиться друг с другом, породив разум, которого Земля еще не видела. Разум, способный открыть своим схлопнутым ипостасям такие откровения, о которых я и понятия не имею.

Проходя по Обзерватори-роуд, я вижу, как сквозь мостовую вдруг пробивается усыпанный цветами вьюнок, танцуя, как змея на хвосте. Среди бледных зевак, замерших, как зачарованные, с хохотом хлопают в ладоши двое малышей – наверное, они выбирают это событие. Лепестки белых цветов превращаются в светящихся бабочек, порхающих над головами толпы, но цветы остаются на месте, постоянно обновляясь.

Какое из чистых состояний более вероятно – где это действительно происходит или где это привиделось всем прохожим сразу? Неизвестно! – я упрямо держусь за эту спасительную мысль, но не знаю, надолго ли хватит моего упрямства.

Повернув голову, я вижу плавающего в воздухе юношу. Обхватив колени руками, он плавно вращается, совершая одно сальто за другим; глаза его закрыты, налицо блаженная улыбка. Публика вежливо наблюдает за его упражнениями, словно это уличный жонглер или акробат на ходулях. Пожилая женщина врастает в землю, ткань ее брюк и кожа на ногах срастаются, делаясь древесной корой. Другая женщина превращается в стеклянную статую. Цвет плоти покидает сначала ее руки и ноги, а затем вовсе исчезает. Какая же версия могла выбрать этот самоубийственный исход? Однако «статуя» деловито направляется прочь, вытянув руки в стороны. Я пытаюсь последовать за этим существом, но оно скоро теряется в толпе.

Я иду дальше.

Кое-где уличные фонари пылают, как маленькие солнца, но в ста метрах от них уже царит тьма. Свернув и переулок, я оказываюсь по пояс в золотых монетах. Я беру пригоршню – монеты тяжелые, твердые, холодные, совсем как настоящие. Тем не менее я прохожу по переулку без малейших усилий.

Выйдя на ярко освещенную улицу, попадаю под кровавый дождь. Люди, крича, закрывают лица от тяжелых, пахучих капель, другие припадают к земле, хнычут и дрожат. Что это, конец света в воображении какого-нибудь психа? Неужели в эти последние часы все на свете бредовые эсхатологии обрушатся на нас? Или случайная авария, нестыковка? Многие из размазанных людей еще неопытны, одиноки – может быть, схлопывание застает их врасплох, создавая мозаичную реальность из случайных образов их младенческого восприятия суперпространства? Я беспомощно стою и смотрю, пока кровь не заливает глаза и я не перестаю что-либо видеть.

В соседнем квартале с неба падает чистая, вкусная вода, и люди пьют ее, обратив к небу просветленные лица.

Улицы кипят от превращений. Лица некоторых меняются на глазах, у кого плавно, у кого мгновенно. Никто этого не замечает, все погружены в какой-то транс. Я трогаю собственное лицо, чтобы узнать, не происходит ли то же самое со мной. Повсюду появляется растительность – делянки пшеницы, сахарного тростника, бамбука, а кое-где настоящие заросли тропического мелколесья. Некоторые магазины рассыпаются в пыль, другие перерождаются в причудливые архитектурные попурри. Стены одной из лавок стали живой плотью, я вижу, как кровь пульсирует в венах толщиной в мою руку. Над всем этим возвышаются небоскребы, сюрреалистически неизменные – не успеваю я об этом подумать, как с фасада одного из них начинают осыпаться фрактальные украшения, превращаясь в разноцветное конфетти.

В квартале от ПСИ я замечаю По Квай. Она сидит на тротуаре напротив продовольственного магазина, уставившись неподвижным взглядом в толпу. Когда я касаюсь ее плеча, она поднимает на меня глаза и сразу отшатывается.

– Привет. Это я, Ник.

– Ник? – Она с ужасом смотрит на мою побелевшую руку, робко прикасается к ней. – Ты стал таким из-за меня. Прости.

Я смеюсь:

– Из-за тебя? Ну что ты, я сам это сделал – это самый быстрый способ изменить внешность.

Я сажусь рядом с ней.

Она показывает на толпу и говорит без выражения:

– Я разрушаю город. Я превращаю всех в уродов. И я не могу ничего поделать. Пробовала остановить это – не получается.

Я беру ее за плечи и поворачиваю лицом ко мне. Она съеживается, но смотрит мне прямо в глаза.

– Послушай, – говорю я. – Ты ни в чем не виновата.

Она как-то странно, сдавленно всхлипывает, потом вдруг неестественно весело говорит:

– Не виновата? Ты знаешь еще кого-нибудь, кто умеет это делать?

У меня мелькает мысль – а стоит ли ей рассказывать? Ведь через час-другой это не будет иметь уже никакого значения. Сейчас ей тяжело, но принесет ли облегчение правда?

Все же я беру себя в руки и начинаю отвечать на ее вопрос.

Поначалу мои слова до нее как бы не доходят, но мало-помалу логика того, что я говорю, начинает преодолевать ее шок и оцепенение от возведенной на себя вины. Когда я дохожу до встречи с Лаурой в хранилище, передо мной опять прежняя По Квай.

– Значит, она вдула снотворное обратно в баллончик? – Со слабой улыбкой она кивает. – Все правильно, нет схлопывания – нет и асимметрии времени.

– Лу говорил то же самое.

– Лу? Когда?

– Я до этого еще не дошел.

Насколько ей известно, в ночь моего проникновения в МБР никаких бомб никто не находил. Утром Ли Хинь Чунь сказал ей, что я исчез. Может быть, от нее решили все скрыть. Впрочем, столь же вероятно, что Лу сам устроил мое схлопывание, а мне в очередной раз наврал.

Когда я рассказываю, как амебы оказались на свободе и как я неожиданно остался жив, она говорит:

– Думаю, ты напрасно обвиняешь твое размазанное «я». Как оно могло сопротивляться существу, которое сильнее в двенадцать миллиардов раз?

– Что ты имеешь в виду?

– Всю планету, размазанную человеческую расу.

– Но они же не были размазаны и до сих пор еще не... По крайней мере, не вся планета.

– Конечно, но если они будут размазаны или могут быть размазаны – неужели ты думаешь, что они не в состоянии выбрать свое прошлое? Неужели сплав из двенадцати миллиардов «я» не смог бы пробить себе путь к существованию, чего бы это ни стоило? Твои виртуальные «я», которым удалось помешать Лу разбить колбу, должны были схлопнуться так, чтобы это не повлияло ни на кого другого. Но те, которые потерпели неудачу, должны были подсоединиться ко всему этому. – Она взмахивает рукой, показывая на окружающий нас хаос. – По воле по крайней мере нескольких тысяч размазанных людей. Все это само нашло способ произойти, а ты просто был частью этого, вот и все.

– Понимаю.

Теперь мое «освобождение» от мода верности и от «Карен» выглядит совсем смешно. Я тот, кто я есть, только потому, что послужил проводником этого апокалипсиса, неисправной линией, через которую размазанное человечество будущего сумело вызвать себя к жизни.

В толпе происходит нечто новое – люди начинают собираться группами. Некоторые просто берутся за руки или стоят рядом, но другие в буквальном смысле сливаются. Подавляя панику, я отворачиваюсь. Я не могу на это смотреть. Пока не могу.

Цепляясь за последнюю ниточку нормальности, я начинаю просить прощения у По Квай за то, что так долго обманывал ее. Она только отмахивается:

– Какое это имеет значение теперь? Я понимаю, ты сказал бы мне правду, если бы не мод верности...

– Но я же не сказал тебе правду. Какая разница, что я мог бы сделать. У меня только одно прошлое. Я должен.., отвечать за него. Я должен востребовать его, сделать его моим.

Она смеется:

– Ник, все кончено. Какая теперь разница?

– И я подлец, что использовал «Ансамбль», я же тайком проникал в твой мозг...

Она устало качает головой:

– Ты не проникал в мой мозг. Я делала то, о чем ты просил, только и всего.

– Что?!

Она пожимает плечами:

– Я плохо помню, обрывками. Я думала – точнее, знала, что это мне снится. Мы не раз сидели с тобой вместе и смотрели на игральные кости, и я заставляла их падать так, как ты хотел – и знала, что это невозможно. Но ты ведь ничего этого не помнишь, правда?

– Не помню.

– Ладно. – Она отворачивается.

Я поднимаю глаза к небу и вижу звезду. Пока я успеваю сказать об этом По Квай, рядом с первой звездой загорается вторая. Через минуту По Квай говорит:

– Какие они бледные. Я всегда думала, что они гораздо ярче.

Толпа затихает. Все как один смотрят на небо. Звезды раздваиваются, множатся, заполняя собой все небо, именно так, как мне однажды привиделось на дежурстве в прихожей. Могла ли размазанная раса дотянуться так далеко в прошлое? Неужели мои состояния выбирались уже тогда?

По Квай охватывает дрожь. Я шепчу ей какую-то утешительную чепуху, беру ее за руку. Она говорит:

– Я не боюсь. Просто я не готова. Останови это, пожалуйста, я еще не готова.

Толпа начинает расплываться. Отдельные клетки распадаются, меняют форму, все увеличиваясь в размерах.

В просветы между клетками я вижу одиноко идущего человека. Карен оборачивается, смотрит на меня, слегка хмурится, словно я отдаленно напомнил ей какого-то знакомого. Затем она поворачивается и уходит.

Через все небо вспыхивает звездная дуга. Я встаю, продолжая крепко держаться за По Квай, поднимаю ее на ноги и тащу вместе с собой вперед.

На краю толпы я в нерешительности останавливаюсь. Текучие формы, напоминающие людей, продолжают сливаться друг с другом. По Квай вырывается. Я отступаю. Карен в последний раз мелькает вдалеке, удаляясь, но я почему-то не могу пошевелиться.

Я поднимаю глаза к Небесам; небо становится совершенно белым.