В Кариане считали, что Хаос вечен, вездесущ и непобедим. А упорядоченное — лишь незначительное отступление от этого правила. Чаще всего, случайное. Некоторые исследователи утверждали даже, что упорядоченное — это проявление Хаоса, доведенное до предела.

Шиаюн природой Хаоса, как и природой вообще, интересовалась мало, и в науках не разбиралась. Ни в естественных, ни в точных, ни в гуманитарных. Даже если б она когда-нибудь и захотела получить образование, кто бы стал учить ее, полукровку? За всю историю Карианы, только однажды получеловеку дали равные с демонами права, да и то потому, что он дракон.

Шиаюн была наслышана про Нейда Алакрана, и знала, что демоны хоть и стали считать его ровней, не спешили признать своим. Так что не много пользы и радости было принцу Скорпионов от его права быть демоном. Иначе он жил бы на Кариане, а не ютился по задворкам Кольца, и не сбежал, в конце концов, в другой мир. 

Ей самой повезло больше — ее учил отец. Он не объяснял природу Хаоса, не рассказывал об основах миротворчества, не делился знаниями о сути вещей. Ему и делиться было нечем — отец сам ничего об этом не знал. Он не был ученым, не принадлежал к великому клану, и даже ни в один из малых не входил. Отец был одиночкой и, счастливый своей судьбой, не стремился к большему.

Слухи о жалком положении демонов-одиночек в Кариане сильно преувеличивали.

Мать Шиаюн была человеком, одной из сотен женщин, составлявших отцовский гарем. А рождение Шиаюн — необъяснимым явлением, которое эти женщины называли чудом. Чудо не спасло ее мать от неизбежной смерти — так же, как остальные наложницы, она была лишь пищей для своего господина, отец иссушил ее в свой срок и очень скоро забыл ее имя. А Шиаюн даже и не знала никогда, как звали ее мать. Не все ли равно? Демонам люди не интересны.

Демонам интересны лишь человеческие сердца.

Благодаря урокам отца, Шиаюн знала о сердцах все. Сердцах людей, демонов, духов и драконов. Благодаря урокам отца, она умела отнимать сердца у людей — принимать в подарок. Это не стоило ей почти никакого труда, тогда как другие демоны-одиночки ради того, чтоб получить одно-единственное сердце, прибегали к ухищрениям и шли на риск, которых добыча порой не стоила. О полукровках не приходится и говорить, полукровки о сердцах могли лишь мечтать. Даже если б какой-нибудь человек и захотел подарить им свое сердце, они не сумели бы взять. Потому что нечем. Потому что не демоны.

В Шиаюн демоническое начало оказалось достаточно сильным, чтоб остаться с отцом, и постичь его искусство. Но кроме демонического начала было еще и человеческое. Оно дало знать о себе, когда Шиаюн созрела, когда девушка, которой она была, стала в полной мере осознавать свою женственность и силу своих чар. В глазах отца, она из талантливого демоненка, из достойной ученицы, из его продолжения превратилась в еду. Полукровка, родная дочь, владеющая теми же чарами, такая же неотразимо и невыразимо прекрасная, как он сам, она была наполовину человеком, значит, была съедобна. Отец никогда не пробовал ничего подобного, и не было ни малейшего шанса, что когда-нибудь кто-нибудь из женщин снова понесет от него. Кто устоял бы перед соблазном?

Он даже и не пытался. Зачем? Люди — это пища. А приправа из демонической крови, из его собственной крови, лишь придавала блюду особый вкус.  

Когда Шиаюн поняла, что отец собирается съесть ее, она съела его сама. Впрок не пошло — даже демоны не могут есть демонов, а полукровки и подавно — но от угрозы смерти она избавилась. А, кроме того, ей остались дом, гарем, запас сердец в одном из престижных карианских сердцехранилищ. И лютая ненависть к демонам. Ко всем без исключения.

Или к себе?

Шиаюн не желала быть едой. И не желала быть обычным демоном. Она хотела сравняться с Господами, с демонами, способными пожирать себе подобных. Сравняться с высшими из высших. И убивать их, одного за другим, отнимая сердца, которые они сами понесут ей в подарок. 

Ядро Тарвуда, сердце одного из демонов-господ, существовало как будто только для того, чтобы Шиаюн забрала его. Не могло быть совпадением то, что в мире была она, с ее ненавистью и стремлениями, и Ядро — ключ к ее мечтам. Никому оно не было нужно так, как ей, а значит, ей и принадлежало по праву.

Только прийти и взять.

Шиаюн забрала бы его целиком, нимало не беспокоясь о том, что, лишившись Ядра, остров и все его обитатели исчезнут, поглощенные Хаосом. Но в этом не было необходимости. Достаточно было взять силу.

Любой смертный, которому демон отдаст сердце, сам станет демоном. Любой демон, которому отдаст свое сердце кто-то из Господ, станет Господином. Хватило бы смелости принять подарок. Но тот, кто отдает, не лишается ни сердца, ни силы. Это великое искусство — отдавать, не скупясь и не считая, и всякий, овладевший этим искусством, вознаграждается тем, что не знает потерь.

Какой-то демон, высший демон, когда-то отдал свое сердце всем. Или никому. Его сила хранила Тарвуд, и если бы Шиаюн взяла ее, отданную так щедро, она получила бы все, а Ядро не потеряло бы ничего. Вот только… взятая однажды, сила Ядра сделала бы Шиаюн чистокровным демоном. Чтобы стать Госпожой, ей нужно было бы почерпнуть эту силу снова. Но нельзя дважды принять один и тот же подарок.

Шиаюн нуждалась в другом демоне, который отдал бы ей себя, отдал бы свое сердце, сделал ее чистокровной. И тогда она могла бы забрать силу Ядра. А став Госпожой… решила бы, что делать и с Ядром, и с тем демоном, который первым отдал бы ей сердце. И со всеми остальными.

В Кариане хватало демонов, но даже слабейшие из них питали отвращение к полукровкам. Она не была плодом любви или хотя бы страсти, что оправдало бы ее существование, сделало ее красивой в глазах чистокровных демонов. Шиаюн была флюктуацией, каким-то непонятным и трудно приемлемым последствием одной из трапез своего отца. Никто не отдаст сердце волоконцу мяса, застрявшему между зубов.

Карианские демоны годились лишь на то, чтобы ненавидеть их и ждать, когда придет время с ними разделаться.

Шиаюн ошиблась с Калиммой. Правительница Тарвуда, окруженная непроглядной тьмой, по своей воле направляла движение небесных сфер, меняла времена года, была властна над покоем мертвых. Легко было принять ее за демона, а оказалось, что Калимма — дух. Дух могущественный, наделенный сердцем и разумом, но не способный принять силу демона. У Калиммы просто не могло появиться такого желания — ее природа противоречила всему демоническому, была полной противоположностью, и хорошо, что княгиня наотрез отказалась от предложения подчинить себе Ядро. Они исключали друг друга, место в мире было только для чего-нибудь одного, а попытка взаимодействия привела бы к уничтожению. Ядра. Калиммы. Или их обоих.

Шиаюн ошиблась с Бераной. А ведь и Берану принял бы за демона любой, кто способен смотреть и видеть. Ее не окружала тьма, как Калимму, наоборот, она вся светилась, как самый прозрачный и солнечный летний день. Этот свет, так же как тьма вокруг княгини — был верным признаком демонической природы. И когда вампир отказался от крови Бераны, Шиаюн поняла, что не ошиблась. Вампир, пьющий из демона, необратимо меняется, пока в конце концов, не станет демоном сам. Поэтому другие вампиры убивают таких прежде, чем преображение завершится. Ни один мертвяк, даже самый дурной и глупый, не пойдет на такой риск, поэтому насчет крови Бераны не осталось сомнений, и окружавший ее свет не позволял сомневаться, и Шиаюн поняла, что ей повезло без всяких чар подчинить себе чистокровного демона. 

Увы, сердце Бераны оказалось человеческим.

В ее жилах текла кровь демонов, но ее сердце, ее суть, принадлежали людям.

Бесполезное сердце. Бесполезная суть.

Демона мог бы заменить человек. Кто-нибудь, кто прошел бы с Шиаюн весь путь к Ядру, и пожелал принять его силу. Это казалось несложным: человек принимает силу Ядра, становится демоном, отдает свое сердце Шиаюн, и чистокровным демоном становится она. Потом осталось бы только поглотить Ядро, чтобы сравняться с Господами в могуществе. Во всемогуществе.

И решить, что делать со смертным, ставшим демоном и подарившим ей сердце.

Вот только, если демоны умели дарить с безоглядной щедростью, доступной лишь истинно сильным и истинно богатым, то смертные — нет. Шиаюн могла зачаровать любого, могла влюбить в себя весь Тарвуд, и мужчин, и женщин, и даже духов, в изобилии населявших эти волшебные земли, но сердце, отданное под чарами, не стало бы подарком. Настоящим. Сделанным от души.

Шиаюн доводила смертных до отчаяния и легко получала их сердца, но как убедить отчаявшегося человека в том, что ему нужны власть и могущество? И как довести до отчаяния того, кто эти власть и могущество обрел?

Вампир не уходил из мыслей. Его кровь воплощала призраков, делала их уязвимыми. Вампир мог открыть путь к Ядру, даже если бы оказалось, что призраки охраняют подземелья под Блошиным Тупиком. А когда Шиаюн поняла, что его кровь делает Берану сильнее, поняла, что он могущественней демона, пусть и испорченного негодным сердцем, она заручилась его поддержкой. 

Как умела.

Получилось хорошо.

Шиаюн впервые столкнулась с существами, на которых не действовали чары, но не растерялась, и была довольна собой. Если бы только еще она не испугалась того, второго, вампира! Старшего.

Она думала отдать сердце Бераны и сказать, что нужно делать дальше. Вампир пообещал освободить Блошиный Тупик от магов — от всех магов — и заодно от остальных людей, но этого было недостаточно. Внизу, в подземельях, могли ожидать призраки. Вмешательство Эрте Алакрана не позволило Шиаюн заключить с вампиром договор на ее условиях, но той ночью, на мельнице, она собиралась закончить начатое.

Как-нибудь. Пусть даже и без чар. Этому мертвому мальчику семнадцать лет и он романтик, какими бывают только семнадцатилетние. А ей больше пятисот, и она умна, как только может быть умен демон. Она убедила бы вампира отправиться с ней вниз, в катакомбы под Тупиком, но столкнулась с другим мертвецом.

Если бы она не испугалась, если бы не убежала, он убил бы ее.

Что это за мертвые, чья кровь сильнее крови демонов? Что за мертвые, на которых не действуют чары? Они неправильные. Пришли из неправильного мира. Если бы не призраки, Шиаюн постаралась бы забыть про вампира Бераны. Или избавилась от него — это еще лучше. Она думала о том, как хорошо было бы забыть, как прекрасно было бы избавиться, а вампир словно бы задавшись целью показать, насколько он может быть опасен, сам пришел к ней. В ее владения, в тарвудский Порт.

Он пришел, и убил тело Койота.

Славный мальчик.

Сердце Койота принадлежало Шиаюн с первых дней ее жизни на Тарвуде. Жестокий, властный, целеустремленный, решительный, Койот мечтал о неуязвимости. Когда он узнал, что Шиаюн может оживить Голема, бесполезной грудой металла пылящегося в подвалах Адмиралтейства, он сам отдал ей сердце. Плоть Голема стала его плотью, а его сердце превратило обычную боевую машину в не знающего себе равных убийцу. Но расставаться с человеческой плотью Койот не собирался, он любил жить, умел наслаждаться жизнью, он совсем не хотел лишаться смертного тела. А вампир Бераны превратил это тело в безголовый труп. Ах, какая досадная неприятность!

Какое удачное стечение обстоятельств для Шиаюн, нуждавшейся в смертном, который захочет взять силу Ядра.

Она вернула Койота из Хаоса. Сердце демона хранило от разрушения весь Тарвуд, а лютой злобы в сердце Койота, его неукротимого стремления отомстить, хватило, чтобы сохранить стальную плоть Голема.

Койот хотел стать живым, и Шиаюн сказала ему, что для этого потребуется. Всего-то, принять силу Ядра подарок. Став демоном, Койот обретет могущество, достаточное, чтобы занимать любые приглянувшиеся тела. Это куда лучше, чем одно-единственное тело, пусть и родное.

Койот был согласен на все. И, конечно же, он был согласен, взяв подарок, передать его Шиаюн. До тех пор, пока Шиаюн владела его сердцем, Койот готов был выполнять любые ее желания.

Теперь, когда все сложилось наилучшим образом, требовалась самая малость — раздобыть кровь вампира. Такое ее количество, чтобы хватило на все оружие Голема. Лучше всего было бы облить ею Голема с головы до ног, потому что он весь — оружие, но если не получится, то постараться, чтобы хватило на мечи, метательные лезвия и арбалетные болты. Шиаюн наблюдала за боем в «Кабане», за бойней, в которой два мертвеца уничтожили шестнадцать живых магов, и знала, как действует кровь этих вампиров. Крысы, ставшие ее глазами, быстро погибли, но Шиаюн видела, как сабля старшего воплощает призрачных слуг Херрика Азама. Легко было представить, как Голем воплощает призраков, охраняющих пути к Ядру. Голем — неуязвимый и совершенный убийца. Единственный, кто теперь нужен Шиаюн, чтобы пройти сквозь тарвудские подземелья.

И еще младший вампир.

Он уже преподнес Шиаюн смертного, который станет первой ступенькой на пути к ее перевоплощению. Оставалось заполучить его самого.

*  *  *

Тайная встреча на высшем уровне состоялась не где-нибудь, а в кабинете Хартвина. В самом защищенном месте замка. Кроме Калиммы и Гевальда, Заноза пожелал увидеть командира гарнизона полковника Мейцарка и министра финансов Марцеллина Каллахама. Насчет последнего он долго сомневался, чем немало позабавил Мартина. Не было никаких доказательств коррумпированности Каллахама или того, что он крадет деньги из казны, но Заноза просто не мог поверить, что бывают честные министры финансов. А когда Мартин, вдоволь посмеявшись, заметил, что действовать вопреки фактам не в стиле Занозы, тот немедленно зарычал, что никаких фактов как раз и нет. В презумпцию невиновности он верил, однако, как выяснилось, на государственных финансистов ее не распространял.

В конце концов, Каллахам был приглашен на встречу. Мысль о том, что Калимма, насквозь видящая людей, знала бы, что ее обманывают, не показалась Занозе достаточно убедительной, но идею посмотреть на министра самому он счел разумной.

Собраться в кабинете Хартвина предложил Гевальд, объяснив, что в его силах обеспечить должную защиту Калиммы от любых врагов, как воплощенных, так и бесплотных, но секретность переговоров не по его части.

— С защитой информации тут, по ходу, из рук вон, — прокомментировал Заноза, когда Мартин поделился с ним соображениями секретаря. — В замке даже службы безопасности нет, только гарнизон и Гевальд.

— Маги, — напомнил Мартин.

— Которые прошляпили шпионов?

— Ну, так, они же не СБ-шники, они маги.

— А я о чем?

Возразить на это было нечего. Но Мартин не отказал себе в удовольствии полюбоваться выражением лица Занозы, когда в начале встречи Гевальд поставил на стол поднос с чашечками из тонкого фарфора, и расписным чайником, по бокам которого разлетались цветные птицы. Ноздри упыря дернулись, он принюхивался к аромату, и не мог понять, что чувствует… или не мог поверить? Сам Мартин ощущал лишь нежный запах роз, но Заноза, наверняка, чуял больше.

— Розовый чай, господа, — улыбку Калиммы можно было добавлять к этому самому чаю, вместо меда, — кабинет лорда Хартвина защищен от подслушивания и подглядывания, но я сочла, что розовый чай не будет лишним. К тому же, он вкусный. А Гевальд был так любезен, что испек для нас шоколадное печенье.

— Чай полной конфиденциальности, — добавил Мартин специально для Занозы. — Нас три часа никто не услышит, даже если мы пойдем поговорить на Рейлинплац или в таверну. Правда, и мы ни с кем, кроме друг друга, за эти три часа поговорить не сможем. И написать ничего не сможем. Даже жестами не объяснимся.

— Что там… кроме роз? — да, это лицо стоило бы запечатлеть в памяти. Нарисовать потом, и показывать Занозе, каким он бывает, когда устои сотрясаются прямо под ногами.

— Алхимический экстракт хризолита, — припомнил Мартин. — И еще что-то… Гевальд, ты не помнишь?

Гевальд почтительно склонился к Занозе и что-то прошептал на ухо. Судя по тому, как упырь переглотнул — перечислил все составляющие. Чай из трех сортов роз, хризолита, крысиных мозгов и змеиного языка. А что? Звучит! Хотя, на красивой коробочке такой список ингредиентов выглядел бы, наверное, не очень.

На Занозу зелье, конечно, не подействовало бы. Мертвый он, хоть об этом и легко забыть. Но Гевальд добавил в состав какие-то свои чары, и они должны были сработать. Гевальд знал о мертвых все — без него на Тарвуде вообще никто бы не умирал. Такой был бы бардак, что даже думать не хочется. Не говоря уж о перенаселенности.

Калимма жаловалась, что, пусть во всем остальном Гевальд и слушался ее беспрекословно, он ни разу не согласился по ее просьбе оставить кому-то жизнь. Дети, взрослые, молодежь, старики — каждый должен умирать в свой срок, даже если это кажется неправильным или несправедливыми, или причиняет много горя. Калимма  уговаривала его не отнимать жизнь хотя бы у детей. Хотя бы у тех, кто был единственным ребенком у пожилых родителей, или шел на поправку после тяжелой болезни, или по глупости, по нелепому стечению случайностей, оказывался на краю смерти. Гевальд был неумолим.

И пек очень вкусное печенье. Вряд ли оно утешало Калимму, но Гевальд, пожалуй, надеялся, что утешает.

Это то, о чем Занозе нужно было знать. Не о печенье, а о том, что Гевальд — это смерть, Калимма — Луна, погода и смена сезонов, а Мартин... непонятно что. Он охранял Тарвуд от демонов, вроде бы, это было его обязанностью, тем, что он обещал делать. Да только за двадцать с лишним лет демон сюда явился один-единственный, и тот неполноценный. Суккуба-полукровка. Дрянь какая-то, с которой даже связываться как-то неловко. И, тем не менее, четверо сильнейших магов Тарвуда боялись Мартина не меньше, чем Гевальда и Калимму. Опасались чар — любых — не понимая, что это такое, и не зная границ возможностей чародеев.

Этих магов уже нет — и погубили их отнюдь не чары. Хотелось бы знать, успели ли они передать страх перед чарами своим ученикам? От этого зависели планы относительно судьбы Блошиного Тупика.

Заноза рассчитывал узнать все, что нужно, раньше, чем дело дойдет до столкновений непосредственно с магами и бандитами Тупика. У него были свои источники информации, и вроде бы пока они не подводили.

В разговоре Мартин не участвовал. За умного сходил. Назло упырю.

Нет, он не думал, что Заноза и правда может на его фоне выглядеть серьезным и вызывающим доверие. Более серьезным и вызывающим больше доверия, чем обычно. Больше было просто некуда. Если уж Заноза хотел произвести на кого-то впечатление, так он и производил, с фоном или без фона. Просто Мартину сказать было нечего. Зато он с удовольствием смотрел и слушал, как Заноза управляется с четырьмя очень разными собеседниками. Двоим из которых нужно было еще и объяснить, что им не показалось, и какой-то мельник, живущий на Тарвуде без году неделя, действительно, пригласил на тайную встречу правительницу острова, ее секретаря, ее министра финансов, командира ее гвардейцев, и ничейного демона.

Полковник легко поверил в шпионов в замке, куда сложнее ему было поверить в то, что это не агенты Порта, а всего лишь обитатели Блошиного Тупика. Министр и в агентов Порта не поверил бы, а в Блошиный Тупик, тем более. Да и сам Мартин еще недавно даже не вспоминал про этот несчастный квартал, населенный потерявшими надежду людьми и такими же жалкими бандитами. Но верили Мейцарк и Каллахам в опасность Блошиного Тупика или нет, не прислушиваться к Занозе они не могли. Дело было даже не в его обаянии, а в авторитете Калиммы. Раз она сочла встречу необходимой, и решила, что нужно соблюдать осторожность, значит, для этого есть поводы.

Но Блошиный Тупик? Не Порт, не угроза извне, не опасность катаклизмов из-за того, что Тарвуд проходит слишком близко к какому-нибудь неприятному миру, а две сотни убогих домиков, населенных беднотой, крысами и ворьем? Почему это потребовало внимания самой княгини? Какое отношение к этому имеют командир Гарнизона и министр финансов? Почему на встречу не пригласили командира Стражи и министра здравоохранения?

Заноза как будто знал, что услышит именно эти вопросы. Хотя, может, и знал, с него станется. Он же сам говорил, что всегда старается собрать как можно больше сведений о тех, с кем предстоят серьезные переговоры.

— Прежде, чем я отвечу вам, господа, хотелось бы, чтоб вы кое-что увидели. Ее Темность согласилась использовать зелье Общего Взгляда, — он улыбнулся Калимме, а та в ответ слегка кивнула и продолжила уже сама:

— И приглашаю вас разделить его со мной. Мартин, ты участвуешь?

Ну, еще бы! Он сам рассказал Занозе про это зелье, он сам его добыл — через Калимму же, между прочим — и чтоб он теперь отказался им воспользоваться? Все будут на что-то смотреть, а он сидеть, как трезвый дурак, в укуренной тусовке?

Зелье Общего Взгляда было одним из самых сложных в приготовлении, зато действовало проще большинства остальных. Все, кто вдыхал его запах, при условии, что зелье было взято из одной посуды, видели, слышали, обоняли — в общем, всеми органами чувств воспринимали происходящее с кем-нибудь, кто зелье из той же посуды выпил. Стоило оно на вес золота. И хорошо. А то слишком много появилось бы соблазнов у любителей подглядывать и подслушивать. Его ведь даже человеку спаивать не обязательно, можно птицам или зверям. 

В результате, роль трезвого дурака досталась Занозе. Если розовый чай Гевальд заваривал сам, со своими чарами, то в зелье никаких дополнительных чар не было, и на Занозу оно не подействовало бы. Ну, а Мартин, вдохнув резкий травяной аромат… мгновенно оказался в облаке тяжелой, липкой вони. Он даже дышать перестал. И посочувствовал Калимме и министру, непривычным к таким запахам в такой концентрации. Себя, правда, тоже пожалел — не дышать дольше пары минут не получилось бы.

Вокруг были трущобы Блошиного Тупика. Под ногами — вязкая грязь, на расстоянии вытянутых рук — серые, в потеках воды, стены. Над головой — сходящиеся крыши. Лето перевалило через середину, июль выдался жарким — вдоволь дождей проливалось только над Боголюбовкой, — но здесь, похоже, никогда не бывало сухо.

И воняло.

Притерпеться к этой вони казалось невозможным.

Заноза об этом предупреждал. Точнее даже, он на это рассчитывал. Когда Мартин спросил, зачем использовать зелье Общего Взгляда, разве недостаточно сделать видеозапись и показать остальным, Заноза сказал, что самое сильное впечатление производят запахи. Он, может, и ошибался — сам слишком сильно полагался на обоняние, и не учитывал, что люди больше верят глазам, чем носу. Но этот запах… производил впечатление. С ног валил. Мрачные, уродливые, грязные переулки Тупика казались вдвое мрачнее, вдвое уродливее, и вдесятеро грязнее.

Тот, кто шел по ним, смотрел по сторонам, здоровался со встречными, был местным. То есть, тамошним. Из тупиковцев. Кто-то из агентов Занозы, или из приятелей. Заноза эти две категории различал, Мартин — нет. И подозревал, что агенты и приятели тоже не очень видят разницу.

— Гус Лозано, по прозвищу Шманюк, — скользнул по краю слуха голос Занозы, — любезно согласился провести для нас экскурсию по Блошиному Тупику. Он десятник Стражи и по долгу службы хорошо знает этот квартал.

Шманюк был в списках продажных стражников. Мартин его запомнил. Кличка знакомая — Берана со Шманюком приятельствует, он и с ней, и с Мигелем, и с вышибалами в таверне, на короткой ноге. А теперь, значит, и с Занозой. По какой-то причине Заноза решил Шманюка не сдавать, а тот, значит, «любезно согласился» провести экскурсию.

Скорей бы она закончилась! Заноза прав, Тупик нужно выжечь. Расселить и выжечь. Ничего нормального из этого места уже не сделаешь. Но как вышло, что на него перестали обращать внимание? И когда перестали? Уже после Хартвина? За восемь лет неблагополучный район превратился… во что? В клоаку? В грязевой нарыв? Ведь воняют не отбросы, гниющие под гнилыми стенами, и не нечистоты, которые сливают прямо на улицу, потому что стоки давным-давно забились. Запах не имеет источника. Не станет запаха — не станет воздуха.

Разве такое возможно?

Заноза мог бы подобный вопрос задать. А Мартин знал, что невозможного не бывает. В человеческих чувствах, в человеческих душах достаточно силы, чтобы отменять любые правила, хоть законы природы, хоть законы общества, но сила эта вступает в действие тогда, когда разум сдается. Когда человек перестает быть человеком.

Парадокс. Занозе понравилось бы.

И все же, как вышло, что всего за восемь лет…?

— Там не везде так, — снова послышался голос Занозы. — Есть улицы, почти неотличимые от городских. Грязные, пропахшие, но пригодные для жизни. Есть дома, немногим уступающие особнякам Замкового квартала. А вы сейчас в Пристенном околотке, в гетто для неудачников. Неудачники в Блошином Тупике — это те, кто хотел бы оттуда выбраться.

— Так что же им мешает? — интонации Калиммы были какими-то деревянными, она, кажется, тоже старалась не дышать. — Разве у этих людей нет паспортов? Они такие же подданные Замка, как другие тарвудцы.

— Есть те, кого устраивает существующий в Тупике порядок вещей, есть те, кому он выгоден, есть те, кого он не интересует, и те, кто очень хочет ничего о нем не знать. Все они мешают, леди Калимма, все по-своему. Первые просто не позволяют людям покидать Тупик, а остальные создали… купол? Мартин лучше меня разбирается в том, как работают чары, он, может быть, сумеет объяснить, что такое этот купол в принятых между чародеями терминах. Даже на нормальной планете нежелание людей что-то видеть делает это невидимым, а на Тарвуде оно действует еще эффективней.

— Им, это ты его сделала, — буркнул Мартин, понятия не имевший ни про какие термины. — Ты знала, что Хартвин в Тупик своих учеников отправил, и решила, что лучше ничего там не трогать. Чтоб ничего не испортить. Ты из тех, кто очень хочет ничего не знать о Блошином Тупике. Купол — твоя работа.

Мартин до сегодняшнего дня в купол не верил так же, как Заноза не верил в магию. Не потому, что не бывает. Заноза прав: люди, если хотят на что глаза закрыть, и не на такие чудеса способны. Мартин не верил, что они с Лэа могли не увидеть, не понять, что часть города, пусть небольшая, но расположенная довольно близко к «СиД», так сильно отличается от остальных районов.

Грязи-то хватало везде, пусть и не в таких количествах. Но запах…

Он ожидал, что Калимма устроит пятиминутную драму: «как я несчастна, я снова все испортила!» Она реагировала так на любые, даже самые невинные замечания, если их делали Мартин или Лэа. А со времен постройки мельницы, в список вошел еще и Заноза. Но, кажется, все душевные силы княгини уходили на то, чтобы не отворачиваться от чаши с зельем.

— Но как же врачи? — спросила она. — Люди болеют, они все больны. И дети. Они должны обращаться к врачам, есть бесплатные приемные. И рядом с Блошиным Тупиком, у Северных ворот, тоже есть. Там два дежурных фельдшера, Анна Болышева и этот, новенький… Сазонов. Эзра Сазонов. Мне доложили бы, ведь это заразные болезни, даже я вижу, что заразные. Их всех отправили бы на карантин. И все это место…

— Потому и не идут, — отозвался Заноза. — Снаружи не хотят знать о том, что происходит внутри, а внутри не хотят, чтобы снаружи знали. Эти люди не ваши подданные, леди Калимма, они — подданные хозяев Блошиного Тупика, и именно этим хозяевам платят налоги, оказывают услуги, приносят пользу. Уйти оттуда они не могут, никто не выпустит. А даже если бы и удалось, что им делать дальше? Они не найдут работы, не найдут жилья, просто не успеют — первый же стражник отправит их обратно в Тупик, или вызовет оттуда людей, которые их заберут. В лучшем случае. В худшем — убьют в назидание остальным.

Мартин, осведомленный о планах Занозы относительно Тупика, даже не очень удивился, когда Калимма решительно заявила:

— Мы дадим им жилье и защиту. И медицинскую помощь. А все, кому это не понравится, будут иметь дело со Стражей.

Вот так. И Заноза ни при чем. И пусть Каллахам теперь попробует не выделить денег на строительство новых домов. Воля княгини — это вам не инициатива какого-то мельника.

— Речь ведь идет не о Страже, — медленно произнес Мейцарк, — иначе здесь был бы не я, а полковник Табриз. И господин Сплиттер не говорил бы, что первый же стражник вызовет убийц к беглецам из Тупика. По словам господина Сплиттера выходит, что стража не просто не выполняет свои обязанности, стража делает нечто, прямо им противоречащее. Совершает преступления.

— Полковник Табриз… отчасти в курсе, — лица Занозы Мартин не видел, но по интонациям легко представил его выражение. Сложное сочетание сочувствия и недовольства. — Он считает, что должен оставаться на своем месте, чтобы удерживать подчиненных хоть в каких-то рамках, что найдись ему замена, и Стража окончательно выйдет из-под контроля. Превратится в банду.

— И это причина, по которой задачи Стражи должна взять на себя армия? — уточнил Мейцарк. — Господин Сплиттер, мы защищаем тарвудцев от внешней угрозы. У меня нет людей, подготовленных к противостоянию с мирным населением. Даже с мирным населением, нарушающим законы. Солдаты гарнизона вооружены мечами, а не дубинками.

— А банды — мечами, арбалетами и магией. Подождите немного, полковник, вы еще не увидели весь Блошиный Тупик. 

*  *  *

В конце концов, они увидели его весь. Все. Калимма — детей, умирающих от болезней, женщин, потерявших человеческий облик, мужчин, бессильных им помочь. Каллахам — налогоплательщиков, чьи деньги идут мимо казны. А Мейцарк — пять сотен бойцов, вооруженных лучше стражников и, пожалуй, лучше солдат Гарнизона.

Воры и жулики из Блошиного Тупика оказались хорошо организованными бандами. Восемь лет они практиковались на караванах из Порта, обозах из Шахт и почтовых дилижансах, оттачивали тонкое искусство рэкета, изредка перемежая основную деятельность терактами. Восемь лет они существовали под относительно строгим контролем четверых магов, владевших Тупиком. Теперь магов не стало… как объяснить этот момент Заноза пока не придумал, но, кажется, о магах никто, кроме леди Калиммы и не знал. Как бы то ни было, их не стало, а на их место претендовало не меньше десятка других. Попроще. Послабее. И поглупее. Глупость делала их настолько опасными, что простота и слабость могли перестать быть значимыми.

Это не убедило бы полковника Мейцарка. Ничего, кроме приказа самой леди Калиммы, не заставило бы его выступить против мирного населения, пусть даже преступников или убийц. Но Занозе и не нужно было поднимать Гарнизон против Блошиного Тупика. Ему нужно было, чтобы солдаты Мейцарка защитили людей. Защитили детей и женщин, стариков, которые каким-то чудом еще оставались живы, мужчин, не ставших бандитами, но не нашедших сил вырваться из болота, накрытого куполом безразличия. Полковник видел этих людей, смотрел им в глаза, слышал их, когда бродивший по Тупику Шманюк перекидывался с кем-нибудь несколькими словами. Сможет он оставить их без помощи? Теперь, когда за каждым именем будет видеть лицо?

Не сможет, если леди Калимма отдаст приказ.

Но надо, чтобы Мейцарк захотел помогать сам. Без приказа. И без чар — чары, это на самый крайний случай.

Что нового увидел Гевальд, Заноза не знал. Предполагал, что ничего. Уж кто-кто, а секретарь леди Калиммы был в Блошином Тупике завсегдатаем. Там умирали чаще, чем где бы то ни было на Тарвуде. И умирали отнюдь не только местные обитатели. Сколько приезжих, пришедших через порталы или приплывших в Порт, сгинуло в грязных переулках, пожалуй, только Гевальду и было известно. Приезжие — люди и нелюди без паспортов, они не подданные княгини, кто их считает? 

— Пять сотен бойцов в Блошином Тупике, — сказал Заноза, глядя в карие, холодные глаза Мейцарка, — около полутора десятков магов и тридцать стражников.

— При всем уважении к проделанной вами работе, господин Сплиттер, приравнивать Стражу к бандитам, значит, сильно перегибать палку.

Иногда эмпатия полезна. Заноза вообще не мог представить себя не умеющим читать чужие эмоции, но случалось так, что способность эта мешала, и мешала сильно, поэтому нельзя было утверждать, что эмпатия полезна всегда. Но иногда — очень. Полковник Мейцарк говорил и выглядел так, как будто ему дела не было ни до кого из обитателей Тарвуда, до тех пор, пока остров не столкнется с внешней угрозой. С армией. С настоящими врагами. И можно было предположить, что даже когда эта внешняя угроза, армия, настоящий враг, появятся, Гарнизон выметет их с острова не для того, чтобы защитить мирное население, а просто потому, что обязанность солдат — воевать с захватчиками. Как вот у Мартина обязанность защищать Тарвуд от демонов, и плевать Мартин хотел на тарвудцев, пусть хоть все они друг друга поубивают.

Но Заноза чувствовал гнев Мейцарка. Гнев, недоумение, растерянность. Он уже сталкивался с этим. Много раз. Видел солдат, обнаруживших, что мирная жизнь может быть страшнее любой войны. Они были легкой добычей для любого, кто умеет обращаться с людьми, и не стесняется это делать. Их эмоции легко претворялись в агрессию, и требовалось всего лишь дать ей выход. В нужном направлении.

Поступать так с полковником Заноза не собирался, тот сам решит, что делать, и решит правильно. Но насчет Стражи ему было что сказать.

Точнее, что показать.

— Взгляните на это, полковник Мейцарк, господа… — Заноза повернул виртуальный экран кибердека так, чтобы смотреть и читать было удобно всем присутствующим. — Здесь доказательства того, что два лейтенанта стражи, три десятника и их подчиненные сотрудничают с Блошиным Тупиком. И речь не только о покрывании преступлений, взятках или сфабрикованных делах. Речь о рэкете, наркоторговле, похищении людей, убийствах, детской порн… — черт, он чуть не забыл про леди Калимму, — и разного рода непристойных вещах.

Как бы так теперь видеозаписи этих непристойностей удалить из списка? О чем думал, когда готовил доказательства? Ну, понятно, о том, что княгиня — правительница, и ее подданные оказались в беде, и ее люди убивают ее подданных. А то, что она — леди, и некоторые вещи ей не то, что видеть нельзя, ей даже знать о них нельзя, это, конечно, не имеет значения.

Хасан сказал бы: ты иногда так увлекаешься, что вместо пользы делаешь во вред. И был бы прав. Как бы так удалить не предназначенные для глаз леди записи, и как бы так научиться не увлекаться?

*  *  *

По пути домой, Мартин думал. О разном. О том, что Заноза выглядел сегодня старше, чем обычно, но все равно слишком молодо, чтобы его сразу приняли всерьез. О том, что тайные собрания под покровом сумерек хороши для заговоров против официальной власти, а не для переговоров с власть имущими. О том, что если бы не мистическое вампирское обаяние, Заноза не понравился бы ни Мейцарку ни Каллахаму. И о том, какой эффект произвели доказательства преступлений, совершенных стражей.

Все равно как если бы Заноза не кибердек включил, а бомбу взорвал.

Его внешность, его положение на Тарвуде, обстоятельства, при которых проходила встреча — все сразу стало неважным. 

Калимма вообще не могла поверить в то, что видела и слышала в записях. И Каллахам, кажется, тоже. Они знали — все на Тарвуде знали, — что стражники не спешат защищать тех, кто не может им заплатить, берут взятки, получают долю от рэкета, что кому-то из преступников делаются послабления, а чьи-то дела не доводят до суда. Ни Калимма, ни Каллахам прекраснодушными дураками не были. Насчет Калиммы Мартин иногда сомневался, но министры финансов прекраснодушными не бывают, это один из законов природы. Однако они оказались не готовы столкнуться с тем, что Стража, чья задача защищать людей, вместо этого — убивает.

Такое странное состояние — непринятие неопровержимых фактов. Мартин наблюдал его не в первый раз, и всегда злился, не понимая, как люди это делают. Шоры на глазах? Затычки в ушах? Какие-то фильтры в мозгу?

Заноза не злился. Наверное, его собственные мозги были устроены так, что он мог понять вообще все. Заноза сказал:

— Стража больше не считает людей людьми.

И, как ни странно, эта формулировка дошла до Калиммы. Сделала неприемлемое объяснимым. Стража не убивает людей, не запугивает людей, не похищает людей, не… не совершает преступлений против людей. Для Стражи людей просто нет и всё. Никого, кроме них самих и какого-то количества их друзей и родственников.

Тридцать пять человек из двухсот. Среди этих тридцати пяти не было ни одного, не замешанного в преступлениях. Честные или хотя бы сохранившие представления о чести бойцы переходили в другие десятки, в другие сотни. Патрулировали Замковый Квартал и Боголюбовку, переводились на службу в Шахтный и Северный, уходили в конные отряды, непрерывно курсировавшие по всем дорогам острова. Там степень риска была такая, что никакими надбавками не компенсировалась. Но в Страже нашлось достаточно людей, решивших, что лучше рисковать жизнью, чем стать преступниками.

Пытались они что-то сделать со своими прежними сослуживцами, с прежними командирами, с этими тремя десятниками, двумя лейтенантами, тридцатью бойцами? Сто семьдесят человек против тридцати — такое соотношение сил выглядит обнадеживающим. 

Но у этих ста семидесяти были семьи.

Заноза предусмотрел все вопросы или почти все. Он поименно мог перечислить всех избитых женщин, пропавших детей, запуганных до полусмерти стариков. Всех мужчин, облыжно обвиненных в преступлениях и отправленных на рудники. Все семьи, погибшие во внезапных пожарах, когда дома занимались от подвала до крыши в считанные секунды, как будто подожженные алхимическим горючим составом. Он словно пропустил новейшую историю Тарвуда сквозь фильтр, оставлявший на виду все преступления Стражи. Мартин знал — от него Заноза не стал это скрывать — что большая часть доказательств, показания свидетелей, признания, получены под чарами. И знал, что больше об этом никому знать нельзя.

Иначе доказательства превратятся в ложные обвинения. А случись такое, он сам не удержится и начнет наводить порядок. И Заноза не останется в стороне. И, возможно, Мейцарк тоже.

Мартин покосился на упыря, который шел рядом. На отражение фонарей в черных стеклах очков.

— Если бы Калимма догадалась, что ты использовал чары, если бы решила оставить все как есть, как думаешь, полковник стал бы что-нибудь делать сам?

— По-любому. И все испортил бы. Он аккуратно не умеет, а в таких делах, как в нейрохирургии — микронная точность нужна. Но леди Калимма знает о чарах.

— Откуда?

Заноза пожал плечами:

— Догадалась. Она умная. Поэтому и не дала ни Мейцарку, ни Каллахаму спросить, как я собрал компромат. Если б они спросили, мне пришлось бы врать. А леди Калимма чувствует ложь. Ей пришлось бы потребовать от меня правды, а правда все испортила бы.

И она приняла доказательства, полученные в нарушение всех правил? Это Калимма-то? Которая следит за соблюдением буквы закона так, как будто про дух никогда не слышала?

— Женщины, дети, старики, — Заноза достал сигареты, протянул одну Мартину и остановился, ожидая, пока тот даст ему прикурить. — Им причинили настоящее зло, не выдуманное. Многих убили. По-настоящему. Без разницы, как я узнал об этом, без разницы, как я узнал, кто это сделал, важно, что это происходит. Леди Калимма поняла, что ее не боятся. Стражников этих боятся, а ее — нет. В нее не верят. Даже Табриз больше боится собственных подчиненных, чем ее. Это неправильно, это нарушение порядка, а наша княгиня любит порядок, и бардака на вверенной территории не потерпит. Образцом человеколюбия ее не назовешь, — Заноза то ли вздохнул, то ли просто дым выдохнул, — но она и сама не человек.