Заноза пропадал где-то целыми ночами, появляясь в «Крепости» только вечером и под утро, и почти все время пребывал в глубокой задумчивости. Сегодня явился домой уже после заката. От него снова пахло свежим деревом и он выглядел голодным, как после недоброй памяти возвращения из Мексики. С тех пор, как затеял строить на этом своем Тарвуде дома для нелегалов, он насквозь пропах древесиной и за сутки тратил больше крови, чем в прежние времена за неделю.

— Сегодня мне понадобятся der Schlitzohren, — предупредил Хасан. — Есть одна идея насчет Хольгера. Хватит одного-двух. Но нужны такие, кто умеет пользоваться «Туманом».

— Ок, — голод во взгляде ненадолго сменился любопытством. — Привести их в «Крепость»?

— Нет. Принеси что-нибудь из их личных вещей. И пусть до утра не выходят из-под «Тумана».

— Хочешь проверить кого-то с дайнами ясновидения?

— Хочу проверить нашу собаку. Ясновидящая у нас и так есть, ее и проверять не надо.  

— Мухтара? — Заноза заинтересовался по-настоящему, — так вампиры же не пахнут. И вещи вампиров не пахнут.

— Ну, от тебя-то на весь дом опилками несет, — заметил Хасан. И только головой покачал, когда Заноза, развернувшись на пятках, унесся в подвал.

От древесного запаха душ и смена одежды не избавят. Да и ничего в нем нет неприятного. Но какой смысл это объяснять? Мальчик терпеть не может, когда от него чем-нибудь пахнет. 

Пока ехали в «Крепость», Хасан объяснил, в чем суть проверки. Объяснения отвлекали от мыслей об авариях и горящем бензине, и помогали не смотреть на стрелку спидометра, которая обычно притягивала взгляд, как магнит иголку. Ну, и, если в идее есть изъян, то Заноза может его разглядеть. Так же, как Хасан находил слабые места в его планах.

Хотя, тут-то все должно было быть просто. Либо Мухтар сможет найти вампиров по запаху, либо нет.

Мухтар чуял Занозу. Легко находил его и в доме, и в «Крепости», и даже в городе. На вопрос «где Заноза?» безошибочно выбирал направление, тянул поводок, радостно вилял обрубком хвоста. Хасан интереса ради не ленился позвонить и выяснить, где носит неугомонного бритта, и всякий раз убеждался, что Мухтар стремится в правильную сторону, просто самонадеянно пренебрегает расстояниями.

— Дело не в запахе, — обронил Заноза.

Прямо сейчас они летели по встречной, и он был слишком сосредоточен, чтобы разговаривать. А Хасана от того, чтоб надрать засранцу уши и хоть так напомнить о правилах дорожного движения, удерживали даже не соображения безопасности, а ощущение, что они едут слишком быстро, чтоб другие водители успели их увидеть.

Можно ли считать помехой на дороге автомобиль, который проносится тебе навстречу быстрее, чем ты можешь его разглядеть?

Аллах! Каких-то четырнадцать лет назад он представить не мог, что будет задаваться такими вопросами.

Дело было, конечно, не в запахе. Для Мухтара дело было не в запахе. Он чуял что-то другое. Так же, как это «другое» видела Эшива, когда смотрела «взглядом Луны». Но Эшива не умела определять местонахождение вампиров или людей. Она могла восстановить события, могла предсказать их наиболее вероятное развитие, могла попытаться угадать, где искать вещь или человека. Но с этим, последним, очень легко могла ошибиться.

Мухтар не ошибался. Однако с Занозой он был связан кровью. Для чистоты эксперимента требовались посторонние вампиры, которых пес никогда не видел и не знал.

Кованые ворота под аркой, ведущей во двор «Крепости», всегда открывались медленно. И смотреть на Занозу, остановленного на всем скаку, вынужденного ждать, всегда было забавно. Сейчас вот он сердито рычал на ворота, хотя вряд ли сам замечал, что делает.

Мухтар заметил, просунул башку между сиденьями и лизнул Занозу в ухо. Рычание сменилось шипением.

Мухтар подумал и лизнул еще раз.

— Он охотился на призраков, — Заноза дернул головой, хлопнул пса по морде и ворота, наконец, открылись, — призраки тоже не пахнут, но как-то ведь он их находил. Может, и с вампирами сработает. А вещи Хольгера у нас есть, и мы их не трогали, как забрали из «Крестовника», так и оставили в хранилище.

— Хороший, умный мальчик, — одобрил Хасан. — Все правильно понял.

И Заноза, и Мухтар — оба приняли похвалу на свой счет. Но если Мухтар обрадовался, то Заноза зашипел снова. Хотя, если спросить, с каким из трех определений он не согласен, он не найдется с ответом, только еще больше разозлится. Это Хасан точно знал. Потому что уже спрашивал. 

Заноза ожидал, что Лэа согласится встретиться с Мартином. Она скучала. Очень. Ей не хватало Мартина так сильно, что, проникаясь ее эмоциями, Заноза сам начинал тосковать по демону. Это и смешило, и слегка раздражало. Не то, что Лэа скучает, а то, что эмпатия в очередной раз выходила боком.

К счастью, когда приходило время идти на Тарвуд, чувства Лэа уже выветривались. А то неудобно могло бы выйти, честное слово.

Лэа скучала. И Заноза позвал бы Мартина в Алаатир раньше, не тянул бы три ночи, но нужно было дождаться, пока она перестанет вспоминать плохое, пока не начнет говорить только о хорошем, что было у них за годы, прожитые вместе. Сейчас он был уверен: Мартин извинится, Лэа поверит, и оба с радостью воспользуются возможностью простить друг друга. Потому что оба только этого и хотят.

Ничего нет важнее любви. И ничего нет страшнее, чем потерять ее.

А когда Мартин позвонил, Заноза, еще не ответив на вызов, понял, что ошибся. Не знал, в чем. Не знал, как это вышло. Черт, да Мартин еще и не сказал ничего. Просто стало ясно, что ничего не вышло. И Заноза не удивился, услышав в трубке:

— Знаешь, Лэа сказала, что любви недостаточно.

— Я сейчас приеду, — сказал он. — Не уходи, мне тут быстро.

— Думаешь, я потеряюсь в Алаатире и умру от голода, не найдя выхода из каменных лабиринтов? — хмыкнул Мартин.

— Да я помню, что у тебя портал прямо в голове… — Заноза быстро начеркал для Хасана записку о том, что снова уезжает, оставил на столе.

— Ты бы лучше к Лэа приехал. Ей компания нужнее.

— Фигу я к ней сунусь, пока не выясню, о чем вы говорили.

— Хочешь сказать, эти твои гостевые апартаменты не напичканы «жучками»?

Заноза поблагодарил бы Мартина за веру в свою беспринципность, если б не понимал, что тому просто слишком плохо. Когда тебе плохо, ты не думаешь, что говоришь. А если думаешь, то только о том, чтоб сделать плохо кому-нибудь еще.

— Я их отключил, когда Лэа туда поселилась, — он пересек двор, вошел в гараж и, убедившись, что прямо сейчас там никого нет, начал открывать портал. — Сейчас приду. Подожди.

Не в кабинет, конечно. Не хватало снова нарваться на собственных бдительных охранников. Из гаража — в гараж. Там обычно пусто. Не «Крепость» все-таки, где гараж заодно и мастерская, и велики шансы нарваться если не на кого-нибудь из техников, так на Блэкинга или Арни.

 Заноза поднялся наверх на лифте, уже на выходе поймал запах Мартина и последовал за ним. Мимо двери в апартаменты Лэа, по широкой парадной лестнице вниз, на первый этаж. Он старался походить на человека, то есть… старался скрыть, что идет по следу, ловит запах верхним чутьем. Люди так не делают, и он не должен.

Запах корицы и полыни был слабым, но до того не похожим на все другие, переплетающиеся в запутанный узор, что притворяться человеком не составляло никакого труда. Казалось даже, что можно вообще не дышать, все равно будешь чувствовать эту терпкую сладость и тонкую горечь.

Хотя, не дышать, если хочешь выглядеть как человек, тоже фиговая мысль.  

Мартин далеко не ушел. Сидел на скамейке в крошечном сквере, глядя на фонтан, струи которого, подсвеченные, танцевали под тихую музыку.

— Отвык, — сказал он, увидев Занозу. — В Москве много таких. У нас они называются танцующими. Но я давно по Москве не гулял. Все как-то сразу на работу, а потом сразу домой. А сейчас даже не домой, а на мельницу.

— Держи, — Заноза вручил ему открытую пачку «Житана». Мятую, конечно. Но какая разница, если сигареты целы?

 — Я извинился, — Мартин вытащил сигарету, — попросил ее вернуться, сказал, что люблю ее, что мне без нее плохо. Ей без меня тоже, это я понял. Тут ты прав… — он замолчал, прикуривая. Поднес огонек зажигалки к сигарете Занозы. — Нам друг без друга плохо. Но любви недостаточно. Любовь — не главное. Есть более важные вещи.

— Какие?

— О, — Мартин пожал плечами, — например, доверие. И не надо говорить, что любви без доверия не бывает. — Он хмыкнул и улыбнулся: — у тебя лицо такое, как будто читать мысли — это только твоя прерогатива. Я тебя, как видишь, тоже неплохо изучил. Могу успешно притворяться телепатом. Лэа сказала, что нельзя думать, будто любовь все решает и все оправдывает, и может все исправить. Сказала, что уверенность в этом — реликт эпохи романтизма, и она не собирается нянчиться с этим реликтом. Мне ни о чем не говорит, но ты, наверное, знаешь, что это за эпоха, и что Лэа имела в виду. 

— Я позже родился…

Заноза думал, что отключить прослушку было плохой идеей. Правильной, но плохой. Ему не помешала бы сейчас запись разговора. Scheiße, да она была позарез нужна! Чтобы понять… что? Что мир может перевернуться, когда этого не ждешь? Так себе открытие и никакая не новость. Чтобы понять, как получилось, что мир перевернулся от того, что наоборот должно было вернуть ему устойчивость?

Любви недостаточно? Не в этом беда, не в самих словах, потому что слова ошибочны, людям свойственно ошибаться, а Лэа — человек. Беда в том, что ошибся он сам. Был уверен, что Лэа любит Мартина, и значит все, что ей нужно — это любовь. Но если нет, если она знала, что говорит, верила в то, что говорит, сама отказалась вернуться, сама не захотела быть с тем, о ком скучала, о ком постоянно вспоминала все эти дни, то что это значит? Что Лэа не любит?

Нет, это невозможно, потому что чувства не подводят, эмпатия не подводит, и уж любовь-то не спутать ни с чем.

Тогда, слова Лэа означают, что… любовь не главное?

— Из двух невозможных вещей какая-то одна должна быть просто маловероятной, — сказал он вслух. — Она и будет правдой. Лэа любит тебя, значит то, что она тебя не любит, невозможно. Значит, я ошибся, когда думал, что…

— Ты все-таки долбоящер, — перебил Мартин. — И ребенок. Не ошибся ты, все правильно, у тебя есть точка опоры, чтобы переворачивать мир, и она настоящая. А у нас с Лэа она недостаточно надежная, чтобы устоять. Вот и все. Настоящая или нет, время покажет. Но я сомневаюсь, что она станет надежней. И ты, если как следует все обдумаешь, вспомнишь про моего кафарха, про Погорельского, про то, что я предпочитал врать Лэа, лишь бы не злить ее, сам поймешь, что на надежность этой опоры рассчитывать не приходится. Но она все равно есть. Так что ты прав. А я еще поживу на мельнице, ок? Тебе все равно помощник нужен.

*  *  *

Пять ночей назад Заноза вернулся с острова располосованный до костей чьими-то когтями, но такой довольный и гордый, что фраза «видел бы ты того парня» просто напрашивалась. Висела в воздухе. Ее руками можно было потрогать. Однако, выяснилось, что «тому парню» досталось значительно меньше. Заноза подрался со своим демоном. Хасан решил, что из-за женщины, из-за принцессы Лэа — по его мнению, к этому все шло, и только дракой и могло закончиться. Но оказалось, что на демона напал hayvan, демон в долгу не остался, и в результате драка состоялась к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Они друг друга стоили, Заноза и этот его тарвудский приятель. Хасан по-прежнему считал, что у кого нет порядка в семье, с тем лучше не вести дела, однако то, что демон смог усмирить занозовского зверя ему понравилось. Мартин боялся спорить с собственной женой, но драться умел. Это уже неплохо.

Хорошо было и то, что демон не сбежал, узнав про зверя. Может быть, это ничего и не значило. До нынешнего лета из всех, на кого нападал hayvan, пережить нападение удалось только Хасану, поэтому трудно было судить, как повели бы себя другие друзья Занозы, уцелев после столкновения со спящей в нем тварью. Hayvan не оставлял им выбора — убивал и высасывал кровь до капли, пока тела не превращались в пыль. Хасан уцелел, научился усмирять зверя и не боялся его. Мартин уцелел и не испугался, и, кажется, тоже нашел способ отправлять тварь обратно в берлогу.

Заноза в последние дни был очень занят и очень обеспокен. Но беспокойство не было связано с дракой, значит не было связано с Мартином, значит, не было связано с Лэа, а значит, относилось к бизнесу. А уж проблемы с бизнесом мальчик решать умел. Поэтому, Хасан ни о чем его не спрашивал. Когда ситуация разрешится, Заноза сам все расскажет.

Перед тем, как сбежать из «Крепости» по своим делам, Заноза привез вещи трех своих нукеров. Зажигалку, кожаный, весь в стальных шипах, напульсник и ножны. Без ножа. Что ж, не зря он называл свою банду der Schlitzohren. Хасану приходилось видеть этих парней и девушек и в нелепых одежках клубной молодежи, и в вылинявших джинсах, и в деловых костюмах — Заноза научил их быть разными — но личными вещами они все равно считали оружие.

Правильно делали.

А Мухтар нашел всех троих.

«Туман» не помешал ему, ни на миг не сбил с толку. Что бы ни опознал этот пес, как «запах», какое бы неотъемлемое и неповторимое свойство каждого из вампиров ни вычленил своим чутьем, он не ошибся. Значение имело лишь расстояние. Если Занозу Мухтар мог найти в любом из городков, составляющих Большой Лос-Анджелес, а, может, и в любом краю тийра, то der Schlitzohren он чуял на расстоянии примерно полумили. Но однажды почуяв, уже не сомневался.

У Хольгера не будет и полумили. Несколько десятков метров, не больше. Мухтар найдет его, и одной заботой станет меньше.

До открытия выставки осталось всего ничего, пора было подумать о тактике. В художественных галереях, даже самых современных и нонкомформистских, не принято травить людей собаками, и не принято в них стрелять. Хольгер будет неотличим от человека, и вряд ли то, что Мухтар откусит ему ногу, а Заноза — отстрелит голову, зрители воспримут как… перформанс. Или инсталляцию? Хасан не брал на себя труд отличать одно от другого. Заноза объяснял разницу, но кому она нужна, если и то, и другое — несусветная глупость?

Мухтар считал, что ночь удалась — ему редко удавалось столько покататься на машине и побегать по городу. Хасан тоже считал, что ночь удалась, хоть и не находил ничего захватывающего ни в беготне, ни в поездках. Заноза вернулся в начале пятого, и вид у него был такой, как будто худшей ночи не случалось с самого афата.

— Я как-то охренительно ступил, — сообщил он Хасану, едва перешагнув порог кабинета, — даже для меня слишком круто. Все поломал и… и всё. И запутался. Лэа от Мартина ушла, я думал, из-за непоняток, а получилось, что из-за меня. Потому, что я… слишком много говорю.

— Если бы из-за того, сколько ты говоришь, распадались семьи, люди разводились бы чаще, чем вступали в брак, — заметил Хасан. — Когда ты не за рулем, мальчик мой, ты не замолкаешь ни на секунду.

Значит, проблемы были все-таки из-за Лэа. И проблемы были с Мартином. Заноза в последние несколько ночей не находил себе места не из-за бизнеса, не из-за Тарвуда и не из-за того, что тратил слишком много крови.

Предположить, что он взял и увел у друга женщину, Хасан не мог. Заноза не был на такое способен, и не важно, насколько он влюблен. Но легко можно представить, что женщина сбежала сама. 

Она, похоже, и сбежала.

— Еще много дел? — Заноза наклонился над столом, бесцеремонно изучая разложенные бумаги, — а, тот певец… Хасан, поехали домой, а? Я днем все почитаю и выдам тебе анализ. Хочешь?

Использовать свои мозги на благо клиентов «Крепости» Заноза обычно отказывался. Ограничивался тем, что обеспечивал работоспособность компьютерной сети, да наперегонки с Арни притаскивал новые, непонятные и сложные устройства, призванные облегчить работу сотрудников. Предложение прочесть дело, подумать над ним и поделиться выводами было неожиданным. И могло стать полезным, если б только Заноза был в состоянии думать. Впрочем, к утру, если он выговорится и его мысли перестанут походить на пожар на складе боеприпасов, он сможет разобраться и с делом Куимова.

Украинский тенор приехал сюда с гастролями и подпал под подозрение в использовании чар. Чары были, в этом сомнений нет. Но неизвестно, кто их использовал, сам Куимов местные организаторы гастролей, или кто-то из сопровождающих певца украинцев. Выяснить это требовалось как можно аккуратнее, а «Турецкая крепость» была известна корректным подходом к разного рода деликатным проблемам.

По крайней мере, сотрудники «Крепости» не оставляли ненужных свидетелей…

Нет, в деле Куимова Занозе не придется решать проблему свидетелей, достаточно будет почитать показания очевидцев, чтобы сделать правильный вывод. Он хоть и не Шерлок Холмс, но и тенор из Киева — не Мориарти.

— Поехали, — Хасан собрал бумаги в папку. — Я поведу.

Мухтар, все это время бегавший вокруг стола, и по очереди толкавший лбом их обоих, радостно метнулся к дверям. Для него «поехали» всегда означало «покататься» а потом «погулять».

— Плохо быть придурком, — Заноза просверлил пса взглядом, — а он думает, что хорошо.

— Глядя на вас я тоже думаю, что хорошо. Давай, объясняй по порядку, что ты сделал или думаешь, что сделал?

*  *  *

Лэа сказала Мартину, что любви недостаточно. Это выбивало опору из-под ног и словно переставляло привычные вещи на непривычные места. Неподходящие места. Делало все неправильным. А потом оказалось, что все снова сходится к тому, с чего началось: Лэа не верила, что Мартин ее любит. И то, что он пришел, чтоб сказать о любви, превратило неверие в уверенность.

— Он никогда не думал сам, — сказала она. — Ты себе даже представить такого не сможешь, и не пытайся. Это просто факт: Мартин никогда не думал и не решал сам. Если б ты ему сказал, что нужно прыгнуть с Пика Генри, и тогда я вернусь, он пошел бы и прыгнул. Но не потому, что хочет, чтобы я вернулась, а потому, что ты сделал выбор. За него. «Нужно, чтобы Лэа вернулась, иди, извинись перед ней, скажи, что любишь». А он не знает, нужно ли, чтобы Лэа вернулась. Он же ничего не чувствует, Заноза, ну, где твоя эмпатия? 

Эмпатия позволяла переживать чужие эмоции, а не определять их отсутствие. Но разве в этом дело? Мартину было плохо. Мартину очень не хватало Лэа. Так же сильно, как Лэа не хватало его.

А Лэа думала, что это просто привычка. С самого начала — просто привычка, с того кошмарного дня, когда Мартин чуть не убил ее. Привычка и чувство вины.

Слишком много женщин до нее. И еще больше будет — после. Смертной трудно любить бессмертного, не получается не думать о тех, кто был раньше и о тех, кто появится потом. Мартин не вспоминал о своих прежних возлюбленных, и Лэа знала, что он не вспомнит и о ней. Когда придет другая. Следующая.

Очередная.

Это можно было пережить. С этим можно было мириться. Она переживала, мирилась, любила, ни за что не хотела отдавать, никому. Могла бы отдать Мартину душу и стать бессмертной, но…

— Что тогда останется мне, Заноза? Если я все отдам ему, что останется мне?

И это снова заставляло мир раскачиваться и путало мысли. Ведь когда любишь — отдаешь всё. Разве нет? Самое сложное в любви не отдавать, а научиться брать то, что дают в ответ. Верить, что это подарок, знать, что за подарок никогда не потребуют платы. И дарить — так же. Всё. Разве любить — не то же самое, что подарить душу? 

Лэа говорила о чем-то другом. Пыталась объяснить другое. Ее чувства сыпались на раскачивающийся мир осколками стекла, резали и ломали то, что еще не было сломано, и требовалось время… хоть немного времени, тишины и спокойствия, чтобы понять.

Понять Лэа. Понять Мартина. А главное — понять, что сделал сам. Потому что ошибка была в нем, это очевидно. Его появление на Тарвуде, его дружба с Мартином, дружба с Лэа — вот что разрушило их семью. Из-за него они разучились понимать друг друга. Но где именно он ошибся?

Если найдешь ошибку, ее можно исправить. Попытаться.

Или убедиться, что от исправления станет только хуже, и…

Что тогда?

Нет, сначала нужно было найти ошибку. 

— Мартин не любит и не умеет решать. Он же родился во времена родоплеменного строя, он там вырос. Ты учил историю? Или в ваше время такое еще не изучали? Каждый на своем месте, каждый делает только то, что должен, каждый живет по уставу. И Мартину нужен устав.

Было то, о чем Лэа не сказала. Она об этом не думала, и хорошо. Есть вещи, о которых лучше не думать, даже когда они лезут на глаза и полностью закрывают обзор.

Если Мартину нужен устав, то Лэа дала ему не любовь, она дала ему возможность ничего не решать, просто жить по правилам. Правила были простыми: он остается человеком — Лэа остается с ним. Решение. Такое же, как извиниться и признаться в любви, чтобы Лэа вернулась. Такое же, как прыгнуть с Пика Генри. Дело не в прыжке, не в извинениях, а в том, чтоб решить — нужно ли ей возвращаться? Когда три года назад Лэа сказала Мартину, что не уйдет от него, если он будет человеком, Мартин услышал не условия, на которых может удержать Лэа. Он услышал, что за него сделали выбор: Лэа не уйдет.

Если думать так, слишком легко прийти к мысли о том, что Мартин не хотел, чтобы Лэа осталась. И не хотел, чтобы она уходила. Он принял за любовь готовность простить, а Лэа приняла за любовь чувство вины и страх потери.

Мартин очень боялся ее потерять. Но он боялся настоящей потери — смерти, а не расставания.  

Как легко перепутать! Как легко запутаться самому.

Какая разница, на чем построена любовь? На страхе смерти или на страхе перед разлукой? Главное, что людям хорошо вместе и плохо друг без друга. А сейчас главное то, что им плохо, но быть вместе они не могут.

Почему?

Потому что не верят.

И понятно, кто в этом виноват. Но непонятно, как это случилось.

— Ему мало было людей, — сказала Лэа, продолжая говорить о своем. — В нем самом слишком мало человека, чтобы считаться с людьми. Рядом все время кружили волки, Заноза, все время… И Мартин всегда, не переставая, все три года хотел уйти к ним. Не понимал, что они убьют его. Не уходил только потому, что такое было правило. Если бы он умел делать то, что хочет, если бы умел выбирать, он ушел бы к волкам и погиб, и следующей же ночью новый волк пришел бы за мной.

Волк пришел. Мартину не понадобилось никуда уходить. И снова не понадобилось решать. Они с Лэа сами впустили волка, сами погасили костер, или что там, в воображении Лэа, отгоняло звериную стаю?

Людей мало. Люди не ровня. Люди — другой породы.

Вот в чем ошибка.

Нельзя было говорить с Мартином о том петербуржце. О Сергее Погорельском.

Заноза даже в мыслях не мог произнести «о любовнике Лэа». Тем более, не мог сейчас рассказать о нем Хасану. Потому что даже в мыслях это было слишком грязно, очень неправильно и… нет, Лэа бы никогда... она не понимала, что делала, вот и все. До сих пор не понимает.

Нельзя было говорить с Мартином. Нельзя было ломать то, что создала Лэа. Она — человек, люди слабы, и установленные ею правила не выдержали столкновения с правилами того, кто сильнее. А он сломал созданное, но ничего не дал взамен.

Оставить все как есть Мартин уже не мог. И ничего не мог изменить — любые перемены вели к тому, что Лэа уйдет. Она перестала быть той, кто всегда прав, но осталась любимой женщиной, и потерять ее было нельзя. Никак нельзя. Мартин держался на этом… сколько? Шестьдесят дней. Рехнуться можно! Заноза за такой срок убил бы не только Погорельского и Лэа, но и всех старых недругов, которых берег именно для случаев, когда очень нужно на ком-нибудь отвести душу. Он держался, несмотря на то, что Виолет дю Порслейн каждую ночь пыталась выманить его демона, держался, несмотря на то, что Заноза постоянно, всегда, искал в нем демона, а не человека. Он, может быть, смог бы оставаться человеком даже когда напал Голем. Но кроме Голема там оказался hayvan.

И у Мартина не осталось выбора.

Он стал собой, стал свободен хотя бы на те минуты, пока они дрались… танцевали, играли в игру, невозможную для людей. Смертельную. Самую лучшую. И оказалось, что это прекрасно и весело, и это не страшно, и не погубит Лэа.

Правила, уже давшие трещину, перестали существовать. У Лэа больше не было необходимости уходить от Мартина-демона, не было права требовать, чтобы он был человеком. Все, что у них должно было остаться — это любовь, которая и есть единственная причина, чтоб люди или нелюди были вместе. Ничего, кроме любви, для этого не нужно.

Но Лэа сказала, что любви недостаточно.

И теперь ясно, о чем она говорила. И Мартин прав — у них есть опора, только она недостаточно надежная. Ошибка найдена. Она не выглядит непоправимой.

Ошибку нужно исправить.

— Тебя точно надо пороть, — Хасан, кажется, не шутил. Занозе под его взглядом стало неуютно. — Я не знаю, как еще вбить тебя хоть немного ума. Лэа — жена твоего друга. О чем ты думал, когда позволил ей сбежать от него в твой город? И о чем, по-твоему, думала она, когда именно у тебя просила убежища?

*  *  *

Если союз двух взрослых людей может разрушить столкновение с подростком, верящим в реальность романов Вальтера Скотта и Купера, то что-то в этом союзе неладно. О чем-то Заноза недоговаривал, хранил чужие тайны, но и того, что он рассказывал, было достаточно, чтобы сделать верные выводы.

Бить его без толку, пусть порой и хотелось. Оставалось уповать на то, что мозги все-таки есть.

Хасан объяснил. Как мог доступно. Что для принцессы Лэа идеальный вариант развития событий — сохранить для себя их обоих. И Мартина, которого она, скорее всего, любит. И Занозу, которого не любить нельзя, потому что это противоестественно. Но поскольку Заноза на Мартина очевидно и очень дурно влияет, нужно, чтобы они перестали быть друзьями. Перестали общаться.

У любой женщины всегда есть возможность сделать так, чтобы мужчины перестали быть друзьями.

— Нет, — сказал Заноза убежденно, — нет, Мартину даже в голову не придет…  такого быть не может.

Ну, что ж. Хорошо уже то, что он сказал, что это не придет в голову Мартину, а не Лэа.

— Сможешь поклясться? — спросил Хасан.

— Да ясное дело… — Заноза подпрыгнул, открыл рот, собираясь привести миллион доводов в пользу Мартина и в защиту Лэа. И закрыл, лязгнув клыками.

Мухтар, лежавший на равном расстоянии от кресла, где сидел Хасан, и дивана, на котором угнездился Заноза, беспокойно завозился.

Хасан ждал.

— Ну… — Заноза больше не прыгал. Он думал. — Нет. Не смогу.

Хасан тоже не поклялся бы, но подозревал, что Мартину действительно в голову не пришло ревновать. Демон этот, при всех своих недостатках, понял о Занозе главное: мальчик идеалист и идеалам свято верен.  

Как Заноза умудрился оставаться идеалистом в свои сто шестнадцать, пережив две мировые войны, и зная о людях все плохое, что только можно представить, было загадкой. Но в последние полтора десятилетия о том, чтобы реальность не входила в противоречие с его идеалами, заботился Хасан. Дети должны оставаться детьми, не важно, читают они Вальтера Скотта, Рэя Бредбери или комиксы. Они должны верить в рыцарей и драконов, в то, что принцессы невинны и прекрасны, а принцы благородны и храбры. Возможно, Мартин рассуждал так же. Иначе, зачем ему было врать Занозе, что они с Лэа любят друг друга, и все, чего им недостает — это немного доверия?

Словом, до ревности Мартин не додумался. Тут Занозе повезло. Но с убежденностью в идеальности принцесс все-таки нужно что-то делать.

— Сколько раз я тебя вытаскивал из серьезных неприятностей? — поинтересовался Хасан, убедившись, что Заноза осознал глубину проблемы, в которую мог попасть по милости Лэа.

— Двадцать девять.

Он отказывался понимать, что вопрос «сколько раз» в большинстве контекстов не требует буквального ответа. К этому нужно было привыкнуть, так же, как к точным ответам на вопрос «когда?». Хасан привык. Научился пользоваться. 

— А сколько раз ты встревал в эти неприятности из-за женщин?

— Двадцать семь.

Голос был таким подавленным, что Мухтар заскулил и подошел, чтобы утешающе лизнуть младшему хозяину руку. Заноза обнял пса, уткнулся подбородком ему в макушку и поднял на Хасана печальный взгляд:

— И еще я не сосчитал Тарвуд.

Клоп-манипулятор. И понятно, что не специально так смотрит, но настрой на то, чтоб прочистить ему, наконец, мозги, под этим взглядом испаряется без следа. Лучшим выбором кажется купить паршивцу мороженое и признать, что все женщины — ангелы.

— Тебя убили из-за женщины в Мюнхене, — напомнил Хасан. — Из-за женщины ты оказался в тридцать девятом году в Праге. Из-за женщины ты персона нон-грата в большинстве стран Европы. А в Мексику в две тысячи пятом…

— Эшива не виновата!

— Они у тебя никогда не виноваты. Все, что я тебе сказал, давно можно было записать на пленку и просто включать, когда женщины создают тебе проблемы.

— Технология записи на пленку устарела, — тихо сообщил Заноза Мухтару.

— Не в те времена, когда я в первый раз объяснял, что именно женщина втянула тебя в неприятности. И ведь тогда это была даже не Эшива.

Заноза поднял голову. Взгляд его просветлел. Это точно не было связано ни с Эшивой, ни с прогрессом в создании новых звукозаписывающих устройств.

— Так ты хочешь сказать, Лэа вернется к Мартину потому, что он теперь живет у меня?

— Что у тебя в голове? — безнадежно спросил Хасан.

Но, если подумать…

если, храни Аллах, понять ход мыслей Занозы,

…то получалось, что именно об этом он и сказал.

Принцесса Лэа ушла в Алаатир, чтобы уберечь мужа и сохранить семью, однако не только не достигла цели, но и получила прямо противоположный результат. Получается, что уходить не имело смысла. Значит, нужно вернуться и попробовать что-нибудь еще. Так это выглядит для Занозы теперь, когда он думает, будто  Лэа руководствовалась здравым смыслом.

Это еще хуже, чем идеализировать женщин. Но пусть уж лучше он верит, в здравый смысл, чем винит себя в развале чужой семьи.