Этим вечером Занозы не было под дверями спальни. Там Хасана ждал только Мухтар. За две ночи пес усвоил, когда просыпается старший из хозяев, и решил, что с безудержной радостью встречать его у дверей — это интересно и увлекательно. Тем интересней и увлекательней, чем радость безудержней, а хозяин суровей. Хасан-то надеялся, что Заноза способен за световой день умотать песика настолько, что к ночи тот станет тихим, сонным и послушным. Но полуторагодовалый щенок и семнадцатилетний подросток, по всей видимости, друг друга стоили. Оба только бодрее становились.

И странно, что мелкий бритт не примчался на поднятый Мухтаром шум. С его-то любопытством.

— Я иду искать, — предупредил Хасан.

Чем хороша собака, так это тем, что с ней можно безошибочно выйти на Занозу, где б он ни был в этом огромном доме.

Мухтар устремился на второй этаж, к раздвижным дверям просторного зала. Целая анфилада этих пустых залов тянулась по южной стороне виллы. Затянутая цветами галерея и густые древесные кроны защищали окна от палящего солнца, но, конечно, на день щиты опускались и здесь. Так же, как во всем доме.

Хасан сразу, как переехали сюда, решил, что мебели в этих комнатах не будет. Отдал их Занозе. Под игрушки.

Тот топорщился и бухтел, что в игрушки не играет с десяти лет, и что дискриминация по возрастному признаку так же отвратительна, как любая другая, и что, вообще, он старше. А залы, тем временем, заполнялись стеллажами с комиксами и радиоуправляемыми модельками, на полу все больше места занимала железная дорога, вокруг которой постепенно рос настоящий, хоть и миниатюрный город, ну, и, конечно, повсюду были конструкторы «Лего». Как без них? По правде говоря, иногда они становились единственной возможностью предотвратить или смягчить... странности. Заноза всегда странный, но когда это начинает бросаться в глаза, его нужно переключать. С разрушений на созидание. И тут «Лего» незаменим.

Обычно.

Сейчас щиты на окнах были подняты. По анфиладе гуляли сквозняки. А пестрого и яркого лего-города, с колесящими по улицам крошечными автомобилями, со светящимися окнами домов, миганием светофоров, звездолетов и самолетов на окружающих город космодромах, железной дороги, поезда которой вот уже два года, как курсировали от самого западного зала к самому восточному строго по расписанию и почти без накладок — всего этого не было. Вместо привычной картины, где порядка была ровно столько, сколько нужно, чтобы жить и дышать, а беспорядка — не больше, чем в любом городке, который строится и развивается без остановки, ограниченный лишь фантазией архитектора, взгляду предстал хаос.

Разобрано было все. Кубики, провода, стеклышки, пластмассовые и металлические детали «Лего» и железной дороги, аккумуляторы, инструменты, Аллах знает что еще — все, что было городом, превратилось в хлам. Наверное, из этого хлама получилось бы снова собрать город. Такой же или другой. Но это не имело значения.

Заноза стоял в центре зала, сунув руки в карманы. Аккуратно причесанный, не накрашенный и без украшений. Он шикнул на Мухтара, который хотел вбежать в зал, и пес, неуверенно дернув хвостом, уселся на пороге.

— Добрый вечер, — Хасан вошел внутрь, направился к Занозе, стараясь не наступать на разбросанные повсюду детальки, аккуратно отпинывая с дороги те, не наступить на которые не получалось. — Развлекаешься?

— Двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь, — сказал Заноза. — И их будет столько, хоть как дели или складывай. Я могу выкинуть сколько-нибудь, потом пересчитаю, их останется меньше. Но все равно будет… столько, сколько останется. Это не изменить. Можно сломать пополам, или на любое количество частей. Их станет больше. Но все равно будет столько, сколько станет. Я не могу сделать так, чтобы десять стало четыре раза по три. Так не бывает. Или чтобы девять стало два раза по пять. Я могу свернуть мозги калькулятору, могу свести с ума компьютеры, и для них станет так. Но… станет именно так. И тогда не будет, чтобы девять стало три раза по три. Получается, что я ничего не могу.

— Ты можешь собрать… дом, — Хасан обвел залу взглядом, — это будет один дом. И ты можешь его собрать из любого количества деталек. Почти. Из какого захочешь.

— Их все равно будет двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь. Один дом, или десять, один город или сто. Я пробовал. И все разломал. Хоть вывернись, нельзя сделать так, чтоб эти двадцать девять тысяч поделились на восемнадцать и восемнадцать. Или на шестнадцать и две. Или на одну и одну. Scheiße, Хасан, — в голосе Занозы было неподдельное отчаяние, — почему так?! Я не хочу, чтобы так было!

Отчаяние вот-вот должно было смениться злостью.

Мухтар, сидящий в дверях, беспокойно заерзал, приподнялся и заскулил. Ему не нравилось происходящее. Хасану тоже.

Здравствуй, плохое время. Как же ты не к месту!

Гасить накатывающие на Занозу приступы ярости Хасан умел неплохо. Иногда для этого нужно было рыкнуть построже, иногда — занять внимание чем-нибудь интересным, вроде того же «Лего» или похода в кино, иногда — похвалить за дело. Мальчика всегда есть за что похвалить. Но это все годилось для хороших времен. А иногда случались плохие, и ни стратегии, ни тактики для этих периодов у Хасана выработано не было. Потому что, чтоб знать, как бороться, нужно понимать — с чем бороться. А понять не получалось. Заноза начинал злиться на то, что мир таков, какой есть. Его бесили законы природы, выводила из себя математика, он впадал в неистовство из-за того, что всему на свете есть объяснение, и все следствия имеют причину. Все то, на чем держалась его жизнь в хорошее время, становилось неприемлемым в плохое.

Эти периоды не затягивались надолго. Нужно было просто переждать. Не выпускать Занозу из дома, отключить ему Интернет, кормить людьми, предварительно накачанными успокаивающим — две-три ночи, и мальчик возвращался в свое обычное состояние. Оставался сумасшедшим, но сумасшедшим, стремящимся из хаоса в порядок, а не наоборот.

Две-три ночи… Если б только приступ начался хотя бы на сутки позже! 

А сегодня встреча с Хартом Алахди, и Заноза нужен, чтобы поговорить со Старым Лисом. Потому что он умеет быть убедительным для всех, даже для венаторов. Вернуть Алахди дочку — проявление доброй воли, Лис оценит это, поймет правильно. Должен понять, судя по тому, что Хасан знал о нем. Но если девочку вернет Заноза,  которому нельзя отказать, которого нельзя забыть, и которому невозможно причинить зло, вампиры надолго станут для Старого Лиса такими, как он.

Добрая воля, подкрепленная неодолимым обаянием гораздо лучше, чем просто добрая воля.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Хасан. — Мы с этой проблемой сталкиваемся не в первый раз, верно? И всегда успешно с ней справляемся. И в этот раз справимся.

Заноза смотрел на него, и понимания в глазах было не больше, чем у Мухтара. Он слышал интонации. Он прекрасно знал, что решения нет, выхода нет, и никогда не будет. Но привык верить Хасану больше, чем себе. Потому и не понимал ни слова. Хасан говорил о невозможном, но ведь Хасан всегда прав. Слишком сложное противоречие для разума, вошедшего в плохую фазу. 

Это не педагогика, это уже точно манипуляции. Но так есть шанс еще ненадолго удержать Занозу на поверхности.

— Сначала ты поможешь мне с Алахди. Я без тебя не справлюсь, — наверняка, не справится. Тут все правда от слова до слова. — А потом я помогу тебе с математикой. Договорились?

Заноза медленно кивнул.

— Тогда идем, — Хасан показал на дверь, — пора завтракать, забирать мисс Хамфри и ехать на встречу. Только аккуратней, не сломай тут ничего. Игрушки тебе еще пригодятся.

— Почему ты за рулем? — спросил Заноза, когда понял, что Хасан не собирается отдавать ему ключи.

— Потому что это моя машина.

— Можно поехать на…

— Нет. Садись.

Машин, считавшихся собственностью Хасана, в гараже «Февральской Луны» было штук пять. Или шесть. Он не успевал следить за тем, что покупает его неугомонный бритт, просто принимал к сведению сообщение об очередном обновлении, и предполагал, что броские, преимущественно спортивные автомобили Заноза приобретал для себя. А нормальные машины, вероятнее всего, были куплены для него.

Ни разу не ошибся. Хотя всем другим автомобилям предпочитал старый армейский джип, купленный еще в Англии.

Сегодня поехали на «форде», темно-синем, консервативном, скучном. Себе Заноза не купил бы такой никогда.

Ничего консервативного. Тем более, ничего скучного. Надо признать, что он всем сердцем влюбился в подаренный Хасаном «Бентли», и ездил на нем всегда, когда перелезал из плаща, браслетов и сережек в костюм джентльмена, но кто скажет, что «Бентли» не броская машина, согрешит против правды.

Сначала в «Турецкую крепость»,  за мисс Хамфри, потом — в Редондо-бич, а потом — в океан. Встречу с Алахди назначили в открытом море. Там негде затаиться снайпером, нечего минировать, нельзя устроить засаду. И можно не бояться лишних глаз и ушей.

— Я бы мог довезти нас до «Крепости» в десять раз быстрее, — пробурчал Заноза куда-то в поднятый воротник плаща, — кто тебе сказал, что нужно соблюдать правила? Правила соблюдают те, кто не умеет водить! Их придумывали для тупиц, не способных понять, как ездить, чтоб ни в кого не воткнуться.

— Когда ты за рулем, ты хотя бы молчишь, — признал Хасан.

Но пускать Занозу за руль сегодня было нельзя. Его пока вообще из дома выпускать нельзя. Плохое время. Мир слишком упорядочен, и Заноза ищет любые способы сделать его чуть более хаотичным. Или не чуть. Чем больше хаоса, тем лучше. Куда ему за руль? Он в нормальном-то состоянии водит так, как будто готов жизнь положить на умножение энтропии.

— Буду говорить!

— Говори. Только пристегнись.

— Не буду пристегиваться!

— Хорошо. Но если вылетишь через лобовое стекло и изрежешь плащ осколками, новый я тебе не куплю.

С полминуты Заноза мрачно и тяжело молчал. Потом щелкнул замком ремня безопасности. Значит, пока есть вещи, которые ему жалко ломать и портить. Хорошо. Не пристегнулся бы, пришлось бы ехать обратно домой и оставлять мальчика на Франсуа. Потому что когда ему даже плаща не жалко, это уже близко к полной невменяемости, а невменяемый, Заноза неуправляем.

— Я думал, дайны убеждения лучше, чем дайны принуждения. Они же зависят от понимания, от эмпатии, — Заноза достал сигареты, начал вертеть пачку в руках, — когда ты чувствуешь то же, что и собеседник, ты ведь не сделаешь ему ничего плохого, да? Я думал, они меня любят, и я их люблю, и это хорошо. А получается, что так гораздо хуже. Они меня любят, а я их использую. Madre, Хасан, я их люблю и использую, вот в чем самый трындец. Дайны принуждения обрубают умение любить. Ты используешь не людей, а инструменты. Ко всем относишься, как к инструментам. Это честно. И стоит начать, стоит только попробовать приказы вместо убеждения, как любви не остается. Ни к кому. Как будто все дерьмо, которое маскировалось под любовь, становится… тем, что есть. Я думаю, если умеешь любить по-настоящему, то выучить дайны принуждения не получится. Но я думаю еще, что те, кто пользуется дайнами убеждения, по-настоящему не любят.

— Правда? — Хасан покосился на него, — ты же без этих дайнов вообще не живешь.

— Я вообще не живу.

Снова тишина. Потом щелкнула зажигалка. Салон заполнил крепкий табачный запах, и Заноза приоткрыл окно.

— Нет, — сказал он, после нескольких медленных затяжек. — Неправда. Я не смогу выучить дайны принуждения.

Хасан кивнул.

— А Эшива смогла, — добавил он.

Заноза тихо зашипел. Возразить ему было нечего. Он сам только что предположил, что эти дайны недоступны тем, кто умеет любить. Но они оказались доступны Эшиве. Мышление у мальчика, когда он в таком состоянии, прямое, как шпала и такое же тяжелое. Зато основательное.

— Но я могу убить, — сообщил Заноза неожиданно.

— Дайнами убеждения?

— Да.

— Это невозможно.

— Я могу. Я не докажу, что смерть это хорошо, но я могу доказать, что опасное неопасно.

— Я как-то предложил одному недоумку сыграть в «русскую рулетку» с пистолетом. И он вышиб себе мозги, — Хасан ухмыльнулся, когда Заноза от удивления промахнулся сигаретой мимо щели окна. Не так-то просто произвести впечатление на этого самоуверенного засранца. — Не в дайнах дело, мальчик мой, у меня дайнов убеждения нет, а получилось же. Если ты убьешь того, кого очаровал, убьешь того, кого будешь любить так же, как он любит тебя, значит, ты действительно будешь желать ему смерти. По-настоящему. А в таком случае, почему не убить?

Кому-то суждено умереть от их руки, кому-то — нет. Кто-то заслуживает смерти, кто-то не заслуживает. Заноза убивает тех, кто должен умереть, тех, о ком он думает, что они должны умереть. Сейчас, в этом состоянии, он верит в Аллаха и в то, что все упорядочено, неизменно и управляется даже в мелочах. Его это бесит, поэтому усугублять не стоит. Но когда все снова станет хорошо, Заноза этот разговор вспомнит. И услышит уже по-другому.

Незачем ему думать плохо о своих дайнах. Не потому даже, что они полезны. Просто вся его суть — убеждение, чары и пистолеты. Они не плохи, и не хороши, они просто есть, и это и есть Заноза. Плохо думать о дайнах означает для него — плохо думать о себе. Без убеждения и чар останутся только пистолеты. А это никуда не годится. 

Была вероятность застать Соню уже без чувств, в мертвой спячке от полного упадка сил. Еще была вероятность застать ее невменяемой от голода. В обоих случаях хватило бы пинты крови, чтобы привести девочку в себя, и в обоих случаях это значило бы, что чудеса закончились, и Соня Хамфри стала обычным вампиром. Хасан вообще в чудеса не верил, и консервированную кровь для дочки Алахди держали в холодильнике «Крепости» с прошлой ночи. Заноза в чудеса верил безоговорочно, но только в хорошее время, а сейчас время было плохим и становилось все хуже. Войдя вслед за Хасаном в комнату мисс Хамфри, и обнаружив, что девочка смотрит кино с ноутбука, а не лежит без сил, и не кидается на все, что двигается, он хмыкнул:

— Как так?

— Да вот так, — сказал Хасан, — не все сосчитано.

— Что? — Соня Хамфри улыбнулась им обоим, а потом одному Занозе: — что не сосчитано? Мы едем к папе?

— Да, — Хасан кивнул. — Готова?

Что бы Заноза ни думал об идее вернуть Соню отцу, делиться своим мнением с ней самой он не стал. Вместо этого подошел к ней, заглянул в ноутбук.

— Нравится?

— Очень! — Соня посмотрела снизу-вверх, — я не знала, что их так много. Сложно было собрать? У меня теперь будет время, чтобы посмотреть все фильмы в мире, но надо знать, где искать.

— Все не надо, — Заноза был серьезен, — надо хорошие. Можешь ноут себе забрать. Там только фильмотека, — он обернулся к Хасану, — можно терять, можно дарить, можно начинить взрывчаткой и где-нибудь оставить.  

Хорошо, что Соня была то ли зачарована, то ли слишком молода. Она слова о взрывчатке всерьез не восприняла. А Хасан чуть не запретил Занозе дарить ей ноутбук. Пришлось напомнить себе, что в хорошее время мальчик не станет возить в машине и тем более оставлять в «Крепости» ничего взрывоопасного, а заминировать компьютер сейчас он не успел бы.

Интересно, как долго Алахди позволит дочери держать у себя ноутбук, подаренный вампиром? Минут пять? Или и того меньше? Девчонка рада подарку, вон как благодарит, тем сильнее она огорчится, когда отец его отберет. Заноза ведь и сам это понимает. Правда, вряд ли он сейчас об этом думает. Психологическая диверсия: вампиры хорошо, а Старый Лис — плохо, это в его стиле, но поступать так с Соней он не станет. Девочка ему нравится.

Насколько было бы проще, если бы ему всегда нравились хорошие, тихие девочки.

На этом месте следовало задуматься о том, что Соня Хамфри как-то умудрилась оказаться среди молодежи, из которой набирали жертв для Хольгера. А хорошим, тихим девочкам в таких компаниях делать нечего. К тому же, неполная семья, мать, тяжело переживающая разрыв с отцом, разочарование в обоих родителях — нет, Соня тоже не подарок. Но она в любом случае была лучше Мисато и лучше Эшивы. Хуже просто трудно что-то придумать.

— Младше меня на девяносто семь лет, — сообщил Заноза по-турецки, — забудь об этом.

— Старше тебя на два года, — возразил Хасан.

Получил в ответ пренебрежительное пфыканье, как всегда, когда речь заходила о возрасте, и на этом дискуссия закончилась.

Пока ехали до Редондо-бич эти двое говорили о фильмах. Как будто у Занозы все было в порядке с головой, как будто они с Соней, вообще, отправились на свидание. Такси вот поймали и едут куда-нибудь… в кино. Правда, в такси пассажир на штурманское место не садится. И не вертится на протяжении всей поездки, стараясь посмотреть сразу во все окна. Со стороны водителя — по привычке, со своей — потому что водителю не доверяет, а в заднее — потому что на заднем сиденье едет девушка, с которой надо без умолку трындеть. Кино-кино-кино. Насколько Хасан любил книги, настолько Заноза любил кинематограф. А мисс Хамфри, увидевшая коллекцию из примерно тысячи фильмов и не отрываясь смотревшая их последние часов двадцать, оказалась под таким впечатлением, что Заноза счел ее единомышленницей. Неофиткой. И теперь с энтузиазмом просвещал.

— Почему они по алфавиту? — спрашивала Соня. — Почему не по годам?

— Потому что люди не меняются. Проблемы одни и те же. И сто лет назад так было, и через сто лет так будет.

— Они поэтому такие грустные?

— Какие же они грустные? Они честные. Правда, почти все с хэппи-эндом.

— А комедии ты не любишь?

Заноза хмыкнул.

— Они не смешные, — сказал он после короткого раздумья. — Большинство из них. В реальности то, над чем там смеются, или грустно или противно. Нет, не люблю.

Афат Соне дал один из най Хольгера. С его кровью она могла получить дайны убеждения, или хотя бы эмпатию. И если получила, значит, чувствовала, что все делает правильно, говорит то, что нужно, задает верные вопросы. А если нет, значит, ее интерес к тому, что интересно Занозе — просто совпадение. Хорошее совпадение. Соня — доказательство того, что чудеса возможны. А ее вопросы отвлекают мальчика от мыслей о том, что все взвешено, отмерено и предрешено. Может, он, вообще об этом забудет? На все воля Аллаха и Аллах велик, так почему бы Ему не сделать так, чтоб Заноза не думал о том, что на все Его воля? 

Только на пирсе Соня заинтересовалась тем, что должно было бы ее волновать с самого начала: где и как она встретится с отцом. Это не был эффект дайнов Занозы, это была усталость и нежелание думать о своей судьбе. Страх сменился отчаянием, отчаяние — доверием, потом к доверию присовокупилась надежда, но лишь перспектива посмотреть все хорошие фильмы, сколько их есть, заставила мисс Хамфри, наконец, задуматься о будущем. Хотя бы о ближайшем.

А еще катер. «Кречет» был крошечным, места на нем хватало для четверых бойцов в полном вооружении и одного пулемета, но глаза мисс Хамфри вспыхнули так, будто ей предстояло прокатиться на сорокаметровой громадине с десятью каютами, салоном и кинозалом.

— Мы пойдем морем? Далеко? Отец нас ждет на побережье?

— В океане, — ответил Хасан. — Заноза, ты поведешь.

Пришвартовать друг к другу два небольших суденышка при такой малой волне не сложно, но Заноза с этой задачей справится лучше. И вроде бы он в порядке, благослови Аллах болтушку-Соню.

А она, едва устроившись на корме, тут же бомбардировала их обоих вопросами, часто ли они ходят в море, любят ли серфинг, кому принадлежит «Кречет», и есть ли яхта или катер у ее отца. Проще было сказать, чего у командира венаторов нет, чем, что у него есть. Но Соня спрашивала про личную собственность.

У Старого Лиса было суденышко, такое же маленькое, как «Кречет». Называлось оно «Удача». И известно это стало буквально вчера утром, когда договаривались о месте и времени встречи. Неизвестно, любит ли Алахди море, но если любит дочь, то у Сони будет возможность ходить на «Удаче» столько, сколько захочется.

Потом заработал двигатель, «Кречет» отошел от пирса, направляясь в открытый океан, и Соня притихла, глядя вперед, вдыхая холодный ветер. Дышать она уже не разучится. Но это хорошо, раз ей предстоит обитать среди живых.

Заноза тоже помалкивал. Он, впрочем, вообще всегда молчал за рулем. Ездить по городу так, как он, и никого не убить — занятие требующее сосредоточения. Ночью в океане, даже неподалеку от берега, вероятность аварии куда меньше, чем на переполненном фривее, но пусть лучше молчит, чем отвлекается на Соню. Начнет вертеться, как вертелся в машине, и они точно не разминутся с каким-нибудь бакеном.

Стояночные огни «Удачи» показались впереди только через час. Заноза не спешил. Он был в порядке, хотя бы потому что «Кречет» вышел из гавани, а не взорвался там, захватив с собой столько катеров и яхт, сколько смог бы зацепить, но не спешил. В обычное время «Кречет» пролетел бы эти сорок километров за полчаса. А Заноза не преминул бы уточнить, что прошли они не сорок километров, а двадцать одну морскую милю.

Он точно в порядке?

Хасан воздержался от вопросов. Не сейчас, когда чужое судно так близко, Алахди стоит у борта, и Занозе нужно поговорить с ним, поймать швартовы, перебросить на «Удачу» трап и переправить туда девочку.

Соня уже вскочила на ноги, замахала рукой. Алахди помахал в ответ. Он был один. В одиночку прибыл на встречу с двумя вампирами. Вряд ли это смелость — человек, способный поступить так просто потому, что не боится, никогда не получил бы прозвища Старый Лис. И венаторами бы не командовал. Значит, это знание. Алахди знал, с кем встретится. Знал, чего от них ждать. Интересно, то, что он поверил в их честность, это хорошая репутация или плохая?

Он был с автоматом, который перебросил за спину, только когда увидел дочь. Что там рассказывала Соня? Что он изучает Коран? Оно и видно. Что ж, девочка задаст отцу много вопросов. И ему придется отвечать. Или врать. Хотя… что можно соврать в его-то положении?

— Мисс Хамфри — доказательство того, что чудеса случаются, — произнес Заноза мягко. — Правда ведь, Хасан?

— Похоже на то.

«Кречет» встал борт о борт с «Удачей». Волны синхронно покачивали оба катера, значит, можно обойтись и без трапа, просто перешагнуть с палубы на палубу.

— А Старый Лис ее убьет. И чудес не останется.

Хасан чуть не поверил этой мягкости. Однако гласные звучали слишком коротко. А обычно Заноза тянул их. Едва-едва, почти незаметно.

— Ну-ка, посмотри на меня…

— Что? — синие глаза сверкнули. Не в поэтическом смысле, не в образном. Сверкнули по-настоящему, как если б были подсвечены изнутри. — По-твоему, я не прав?

Hayvan — вот кто это был. Он говорил голосом Занозы, но не смог скопировать произношение. Не смог обмануть. Понял ли, что не смог?

Хасан не стал выяснять, потому что hayvan уже вставал из кресла, и счет пошел на доли секунды — ровно столько оставалось жить Алахди. Хасан пережег кровь, чтоб стать быстрее. Чтобы стать сильнее. Много крови…

Иначе нельзя.

Он поймал тварь за плечо, развернул так, чтоб распахнулся как всегда расстегнутый плащ. И всадил нож между ребер. В сердце. Движение, отработанное несчитанными повторениями, доведенное до совершенства.

Никогда не думал, что сделает это с Занозой.

Иначе нельзя. Просто нет времени.

Заноза свалился обратно в кресло. Выглядел он… да как обычно. Живым-то никогда и не казался. Посмотреть со стороны — все в порядке. А рукоять ножа скрыта полами плаща.

Может быть, hayvan уйдет, лишившись добычи?

Может быть. Раньше он уходил, когда получал хотя бы одну смерть. Но раньше Хасан и не пытался его останавливать.

Все потом. А сейчас — Алахди и его дочь. 

Соня ждала, стоя у борта. Не спешила перебраться на «Удачу».

— Я сказала, что сначала попрощаюсь, — она улыбнулась, прижимая к себе рюкзак с ноутбуком. — Заноза говорил, что вампиров ни обнимать, ни целовать нельзя. Ну… ладно, я не буду. Но считайте, что я это сделала. Заноза! — крикнула она, улыбаясь, — я тебя мысленно целую, вот! Спасибо!

— Его вежливость закончилась на берегу, — сказал Хасан.

— Он очень вежливый, но если отвлечется от штурвала, лодки столкнутся, а мы все свалимся в воду. — Соня забросила рюкзак за спину. — Спасибо, правда. Я надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся. 

— Мистер Намик-Карасар, — Алахди видел, что Хасан вооружен, но так и оставил автомат висеть за спиной, — я обязан спросить, есть ли какие-то условия.

— Нет, мистер Алахди. Мы не воюем с детьми.

Старый Лис подал дочери руку, рывком втянул ее на палубу, придержал за плечи. То ли обнял, то ли просто хотел убедиться, что она настоящая и стоит рядом.

— Возможно, у меня был выбор, — сказал он. — Возможно, нам тоже не стоило воевать с детьми. Ваши дети… не слишком отличаются от наших. 

Вот почему этот разговор должен был вести Заноза. Чтобы Алахди понял, насколько невелика разница. Но место Занозы занял hayvan, и теперь остается полагаться на Соню. Какое-то время Старый Лис будет помнить о том, что вампиры и люди похожи больше, чем думают венаторы.

Будет помнить, пока не столкнется с необходимостью убить собственную дочь.

Если бы с ним говорил Заноза, то даже смерть Сони уже ничего не изменила бы. Что ж, значит, не судьба. И пусть Аллах хранит эту девочку.

*  *  *

Раньше hayvan получал жертву и уходил. Или правильнее будет сказать — успокаивался. Возвращался на свое место и ждал повода потребовать новой жертвы. Обычно поводом становился огонь — пламя выманивало зверя чаще всего. Еще hayvan мог появиться там, где было слишком много насекомых. Ну, и порой, редко — на памяти Хасана всего дважды — он появлялся, когда Заноза слишком сильно злился, что чего-то не понимает.

Если называть вещи своими именами, не беспокоясь ни о чьем самолюбии, то поводом для появления твари был страх. Страх перед огнем — дело обычное. Страх перед насекомыми — тоже. Страх перед собственной неспособностью понять — вот это уже только занозовское. Может, существовали еще вампиры или люди с так же странно повернутыми мозгами, но встречать их не доводилось. И не надо. Одного предостаточно.

А сегодня hayvan вышел потому, что Заноза слишком хорошо понял все, во что не верил. Осознал неизменность и незыблемость вселенной, которая не неизменна, и, конечно, не незыблема. Может быть так, что он и раньше выходил в плохое время? Просто никто его не замечал. Время на то и плохое, что Заноза ломал все ломающееся, начиная со своих игрушек и заканчивая чужими нервами. Он бы и убивал, если б было кого, но Хасан удерживал его дома, подальше от Слуг, поближе к мастерской, где всегда было что разобрать, сломать или испортить. Никаких жертв для твари, но и никакого контроля. Hayvan мог приходить, беситься, и убираться, так и не дождавшись пищи. А сегодня все пошло не так, обычное течение событий, когда безумие развивалось, достигало кульминации и уходило, оказалось нарушено. Казалось, что Соня удержала Занозу на краю. Но тем болезненнее оказалось падение.

Значит, вмешиваться нельзя? Все должно идти как всегда: запертые двери, сломанные игрушки, консервированная кровь и ожидание? 

Когда огни уходящей к берегу «Удачи» потерялись на фоне электрического зарева, Хасан вытащил из сердца Занозы нож. Он ожидал вспышки синего света в глазах и был готов к бою. Знал, что победит, но от одной мысли о том, что hayvan не убрался, и что придется дать ему жертву или неизвестно сколько держать Занозу в мертвом параличе, становилось тошно.

— Scheiße! — Заноза мотнул головой, потер ладонью ребра, и разразился многоязычной тирадой, делавшей честь его начитанности, но не делавшей чести воспитанию.

Хасан никогда не слышал, чтобы hayvan матерился. Он, правда, до сегодняшней ночи не слышал, чтобы тот, вообще, говорил, но на сей раз, с гласными все было в порядке. И с фантазией. И хорошо, что свою диатрибу Заноза обращал к самому себе, а то пришлось бы дать ему в лоб в воспитательных целях. Чтоб помнил, кто тут старший, и о ком нельзя говорить… ну вот эти слова точно нельзя. Да и большинство других нежелательно.

— Что у тебя с головой, мальчик? — Хасан дождался, пока поток ругательств иссякнет. — Сколько по последним данным дважды два?

— Рыба-попугай… — Заноза вытащил из кармана сигареты. — Или танцы сытых зомби на лужайке. Некоторые думают, что четыре, но это частный случай, чувак. Слушай, — он замер с открытой пачкой в руках, — мертвый паралич помогает от психоза? Получается так?

Психоз — звучало слишком мягко. Но Заноза лучше разбирается в медицинских терминах.

— Помогает домашний арест, консервы и никакого Интернета, — сказал Хасан. — Методы жестокие, но действенные и проверенные временем. Мы, в «Февральской Луне», против не опробованных, новомодных штучек. На крайний случай всегда есть лоботомия.

— Уж лучше лоботомия, чем без Интернета, — Заноза, жмурясь, прикурил. — Или не лучше? Думаешь, после лоботомии я буду тебя слушаться? Я тебя и так слушаюсь, поэтому не поможет. Даже не думай.

О, да. Они слушались. Оба. И Заноза, и Мухтар. Удивительно, как пес еще не научился делать так, чтобы все выходило по его? Заноза, впрочем, тоже не умел этого с самого начала. Мухтару, наверное, просто недостает практики.