Океан. Выпуск одиннадцатый

Ильин Николай Николаевич

Баранов Алексей Иванович

Портенко Николай Федорович

Ворожилов Юлий Андреевич

Адрианов Юрий Андреевич

Подколзин Игорь Васильевич

Баюров Александр Прокофьевич

Кулинич Даниил Даниилович

Олейников Иван

Чумаков Святослав Владимирович

Матвеев Владимир Васильевич

Баренбойм Евсей Львович

Цыганко Евгений Павлович

Старостин Гавриил Антонович

Федоров Юрий Иванович

Явтысый Прокопий Андреевич

Дудников Юрий

Осин Александр Васильевич

Мирошников А.

ФЛОТ ВЕДЕТ БОЙ

 

 

#img_6.jpeg

 

Ю. Адрианов

БАЛЛАДА О КОРАБЛЯХ РУССКОГО ФЛОТА

Алый стяг. Андреевский флаг. Колышут ветры легенд — Бриг «Меркурий», Крейсер «Варяг», Стремительный лидер «Ташкент». …Мгновенье предгрозовой немоты, Ветер вспорхнул и сник, Пушек султана Черные рты Смотрят, на легкий бриг. Чтобы врага и смерть посрамить, Казарский решает так: «Накрепко к мачте гвоздями прибить Российского флота флаг! И пусть последний офицер, Кто еще будет живой, Из пистолета возьмет на прицел Погреб пороховой!» Сталью эскадры взятый в кольцо, Пламенем дышит «Варяг». Руднев, от дыма закрыв лицо, Хрипло командует так: «Раненых в шлюпки, Кингстоны открыть, Не прекращая бой!» Между жизнью и смертью нить Тонкой дрожит струной. Вот и пришел последний аврал, Помни всех павших, Русь! «Вахтенный, срочно поднять сигнал «Гибну, но не сдаюсь!». …С неба свинцовый дождь моросит, «Юнкерсов» новый налет, А за кормою Новороссийск И Севастополь ждет! На палубу падают мертвой змеей мили отстрелянных лент. Снова бой Ведет голубой, израненный лидер «Ташкент». И командир Ерошенко тогда Передает под огнем: «В трюмы вновь поступает вода. Курс не меняем. Прием…» В память, как в порты родные, вошли, Славы чеканя слова, Флота российского корабли — мужества острова. Алый стяг. Андреевский флаг. Колышут ветры легенд Бриг «Меркурий», Крейсер «Варяг», Стремительный лидер «Ташкент».

 

И. Подколзин

СВЕТ НАД ГОРИЗОНТОМ

Повесть

 

Глава 1.

НЕОБЫЧНОЕ ЗАДАНИЕ

На плавбазе бригады подводных лодок в маленькой каюте по правому борту, что была рядом с кубриком, отведенным для личного состава лодки «Щ-17», сидел ее командир и замполит. Было как раз то время в строгом распорядке дня, когда перед ужином оставалось несколько ничем не заполненных минут. Из открытого настежь иллюминатора доносился шум порта: тарахтели по стыкам рельсовых путей развозящие боезапас вагонетки, поскрипывали блоки, слышались голоса людей, какие-то команды. Пахло водорослями и смолеными канатами.

Смеркалось. Но света еще не зажигали, чтобы не закрывать иллюминаторы маскировочной броняшкой. Несмотря на мелкий дождик, зарядивший с полудня, было тепло, парило.

— Хотелось бы знать, что нас ждет в будущем? — думая о чем-то своем, спросил Долматов.

— Могу, комиссар, дать точный ответ: ужин, короткий отдых и, как тебе известно, выход в море. Топить фрицев будем.

— Ну зачем так приземленно, командир? Я имел в виду будущее в широком смысле, философски.

— А-а-а… Философски, говоришь… Тогда пойдем поужинаем. Сытому думается лучше.

Офицеры оделись и вышли в коридор.

Когда они огибали здание столовой — длинный дощатый барак, от которого за сотню метров тянуло запахом щей и подгорелого сала, — прямо на них, чуть не сбив с ног, выскочил матрос.

— Товарищ командир, — выпалил он, задыхаясь от быстрого бега, — к адмиралу вас. Срочно. И вас, — кивнул заместителю по политической части, — тоже.

В каюте комбрига над столом склонились несколько старших офицеров.

— Товарищ адмирал, — Ольштынский шагнул вперед, — командир подводной лодки «Щ-17» капитан-лейтенант Ольштынский и заместитель по политической части старший лейтенант Долматов прибыли по вашему приказанию.

— Добро. Прошу сюда. — Адмирал, высокий, плечистый, с наголо обритой головой, указал на свободное место у стола. — Поближе, пожалуйста.

Низко над картой висела большая лампа под темным эмалированным абажуром. Стены кабинета, стулья вдоль них находились в тени.

— Начальник штаба, доложите задание.

Небольшого роста, кругленький, как колобок, капитан первого ранга открыл лежащую перед ним папку и произнес:

— Сегодня ночью ПЛ «Щ-17» должна выйти в море. Достигнув квадрата 9494, ей надлежит занять позицию у входа в порт и при появлении транспортов противника атаковать их. — Он повернулся к Ольштынскому. — Вас вчера, надеюсь, подробнейшим образом ознакомили с операцией?

— Так точно, товарищ капитан первого ранга. — Ольштынский кивнул.

— Значит, будем считать, первая часть задания ясна?

— А предполагается и вторая?

— Обычно младшие по званию и должности терпеливо и внимательно слушают старших до конца и потом задают вопросы, если им что-либо непонятно. — Начштаба покосился на командира лодки.

— Прошу прощения.

— Итак, повторяю. С операцией вы ознакомлены вчера во всех деталях. Теперь о второй части. По пути на позицию вы в подводном положении на следующую после выхода в море ночь подойдете к этой точке. — Он указал толстым красным карандашом место на карте. — Всплывете ровно в ноль часов и высадите там человека. С берега дадут сигнал фонариком: четыре повторяющихся проблеска. После высадки приступите к выполнению основного задания. Все понятно?

— Так точно. А когда придет этот человек?

— Сейчас. — Начштаба повернулся к стене. — Прошу познакомиться.

В круг света вошла девушка.

— Ирма Линдус, — представил ее капитан первого ранга. — А это командир лодки.

Капитан-лейтенант слегка вздрогнул. Затем нерешительно протянул ладонь и сказал:

— Ольштынский… Леонид.

— Очень приятно. Ирма. — Девушка пожала ему руку, опустила глаза и, шагнув назад, снова скрылась в тени.

— Вот и познакомились. — Комбриг протянул Ольштынскому пакет. — Здесь боевой приказ. Выход в двадцать два ноль-ноль. Секретность полная. Нет вопросов?

— Нет. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. Пассажир прибудет за пять минут до выхода. Можете идти. Желаю удачи.

— Есть.

Командир сидел в третьем отсеке, в отгороженной от кают-компании тонкой переборкой каюте. Он уставился невидящими глазами в одну точку. «Прямо наваждение какое-то, — размышлял Ольштынский. — Ирма Линдус? Тогда ее звали по-иному. Изменилась вместе с именем. Прежнее — Ирина — куда как лучше было, роднее. Ну да ладно, дело не в имени».

Произошло это семь лет назад в Ленинграде. Они познакомились на курсантском балу. Сияли огни хрустальных люстр, играла музыка, блестели на рукавах форменок золотые нашивки выпускного курса. После выпуска из училища Леонид служил на Балтике на подводных лодках, а Ирина в сорок первом заканчивала институт. Свадьбу намечали сыграть осенью, когда Ольштынскому обещали отпуск. Но потом… Потом разразилась война. Ирину как подменили, начались какие-то странные разговоры: сейчас война, не до любви, кругом горе, льется кровь. Словно в гражданскую войну — поженимся после победы мировой революции. Ирина что-то недоговаривала, скрывала. А потом и вообще исчезла, и никто ничего не мог сказать о ней путного, куда она делась. И вот теперь именно он должен доставить ее в тыл к гитлеровцам. Рассказать кому — не поверят. Невероятно. Черт знает что! С ума сойти…

Капли мелкого, противного дождика нудно барабанили по холодной блестящей палубе. Все кругом затянула промозглая сырость. К запаху соляра примешивался запах мокрого металла. Вахтенный матрос запахнул дождевик, нахлобучил бескозырку на лоб и, зажав винтовку под мышкой, прохаживался у трапа. Из темноты со стороны штаба бригады показались три фигуры. Они медленно приближались к стоящему у пирса кораблю.

— Стой! Кто идет? — Матрос вскинул винтовку.

— Комбриг. Вызовите командира.

— Есть вызвать командира. — Узнав адмирала, моряк нажал кнопку звонка.

Минуту спустя из люка центрального поста показался Ольштынский. Он быстро сбежал на пирс.

— Товарищ адмирал, подводная лодка «Щ-17» к походу готова. — Он отступил в сторону. — Командир корабля капитан-лейтенант Ольштынский.

— Добро, — произнес комбирг, — принимайте гостью.

От группы отделилась фигура. Командир узнал Ирму.

— Отходите. — Адмирал пожал Ольштынскому руку: — Желаю удачи.

— Вот сюда, пожалуйста. — Ольштынский поддержал Ирму под локоть. — Осторожно, дальше скоб-трап. — Они остановились у открытого люка. — Я спущусь первым, если не возражаете. Для вас уже приготовлено место.

Спустившись в центральный пост, он крикнул штурману заменявшему заболевшего старпома:

— По местам стоять! Снимаемся!.. — Повернулся к разведчице: — Пойдемте, я провожу вас.

Ирме сначала показалось, что она попала в огромный железный туннель, все стенки которого сплошь покрывали приборы, трубопроводы и различные маленькие и большие маховички и клапаны. Вверху тускло горели забранные сеткой лампочки, под ногами поблескивали рифленые стальные листы.

По сигналу подводники разбежались по боевым постам.

Ольштынский привел девушку в свою каюту и, пропустив вперед, сказал:

— Располагайтесь как дома. Извините, мне надо идти на мостик. Если что потребуется, вызовите рассыльного, вот здесь кнопка.

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, мне ничего не нужно. Спасибо.

Командир, немного помедлив, закрыл дверь и направился в центральный пост.

Наверху что-то громыхало. Мерно застучали дизели, лодку качнуло, она плавно пошла от пирса.

«Ну вот и поехали», — подумала Ирма и, отбросив капюшон, стала снимать плащ…

 

Глава 2.

ЗАСАДА

С рассветом лодка сбавила ход, погрузилась и легла на грунт. До точки высадки разведчицы оставалось миль двенадцать.

После завтрака личный состав занялся своими делами по расписанию. В центральном посту в привинченном к палубе полумягком кресле дремал командир. Но стоило подойти к нему замполиту, он тут же открыл глаза и спросил:

— Ну, как дела?

— Как всегда, на полубаке порядок. Или, как часто пишет наша флотская газета, «моряки живут полнокровной жизнью».

— Значит, так, отлежимся тут до темноты и направимся… Куда направимся?

— Куда нас послали, — серьезно ответил замполит.

— Так точно, куда нас изволило послать начальство. За пару миль до точки нырнем и последуем в нее. Потом всплывем, а дальше — точно согласно полученным инструкциям. Так?

— Думаю, что так. — Старший лейтенант присел рядом на складной стульчик.

— Как себя чувствует наш пассажир? — спросил Ольштынский.

— Спит, наверное. Женщины, мне всегда казалось, очень любят спать. Это у них вроде как лекарство от всех напастей и невзгод.

— Вряд ли. Во всяком случае, мне бы на ее месте было не до сна.

— Да и тебе, командир, что-то сегодня не спится.

— Это почему же? Ты о чем, комиссар? — подозрительно прищурился Ольштынский.

— Да все о том. Не знаю, может, и ошибаюсь, но сдается мне — вы знаете друг друга. А?

— Считай, ошибаешься. Понял?

— Чего ж не понять? Значит, знакомы. Точно. Почти с начала войны мы служим вместе, изучил я тебя. Чувств своих скрывать не умеешь. Чего о ней не скажешь — бровью не повела. Молодец!

— С чего это ты все взял?

— Логика, командир, логика. И сопоставление фактов. Я, как ты знаешь, до войны работал во флотской газете, в отделе быта. Заниматься приходилось всем чем угодно. Каких только людей не перевидел! — Он закрыл глаза.

— И что ты мне посоветуешь?

— Если я прав, поговори с девушкой. Сам знаешь, на что она идет. Да и ты тоже. Не исключено — видитесь, может быть, в последний раз. Обоим легче станет. Нет ничего хуже неясности. А мне думается, в ваших отношениях она наличествует.

— Ты думаешь?

— Всегда думаю и тебе советую. Голова и дана не только для того, чтобы фуражку с крабом носить.

— Спасибо, комиссар, хороший ты все-таки мужик. Впрочем, еще Василий Иванович Чапаев, помнишь, говаривал: «Такому командиру, как я, какого-нибудь завалящего замухрышку не подсунут». А?

Монотонно жужжали электромоторы. За бортом легко шелестела вода. Не доходя двух миль до пункта высадки, лодка погрузилась и теперь под перископом медленно приближалась к заданной точке.

— Мы на месте, товарищ командир. — Штурман слегка дотронулся до плеча прильнувшего к окулярам перископа Ольштынского. — Время двадцать три пятьдесят.

— Хорошо. Стоп моторы! Всплытие!

На мгновение наступила тишина. Затем зашипела вытесняемая из балластных цистерн вода. На поверхности моря появились рубка и носовое орудие, и вот уже вся лодка, длинная и словно покрытая глянцем, закачалась среди небольших волн.

Откинув люк, Ольштынский первым вылез на палубу За ним поднялись штурман и боцман. Как приятно было вдохнуть полной грудью свежий бодрящий воздух!

— Берег там, — штурман показал в сторону, где еле-еле виднелась темная полоска. — Ветер оттуда. Чувствуете, хвоей пахнет? Время ноль часов.

С берега желтым пятнышком четыре раза мигнули.

— Дайте ответ.

В темноту полетели вспышки «ратьера».

— Боцман! Готовьте лодку. Пойдут старшина и два матроса без пассажира. Если все нормально, вернетесь и заберете ее. Сначала отгребите немного к востоку, но чтобы нас из вида не терять, затем повернете к берегу.

Матросы вытащили на палубу складную резиновую лодку Надули и осторожно спустили за борт.

— Все готово, товарищ командир, — доложил старшина.

— Оружие взяли? Спасательные нагрудники?

— Так точно. Автоматы, гранаты и фонарь. Жилеты надели.

— Подойдете к линии прибоя, сразу не высаживайтесь, выясните обстановку. Чуть что — мигом назад. Будьте предельно осторожны.

Лодка отошла. Командир нагнулся над рубочным люком и крикнул вниз:

— Пусть девушка сюда поднимется! — И добавил вполголоса: — Глаза к темноте привыкнут.

Ирма вместе с Долматовым поднялась на мостик. На ней был берет и комбинезон. На плечи наброшена плащ-палатка. В руках небольшой чемоданчик и рюкзак.

— Подышите воздухом. Сейчас вернутся разведчики, и мы вас отправим, — глухо произнес Ольштынский.

— Благодарю вас. Не лучше ли мне было идти сразу, чтобы вас не задерживать?.. Я уже…

Договорить она не успела. В том месте, куда ушла лодка, что-то ярко вспыхнуло. Еще и еще. Донесся грохот взрывов и треск автоматных очередей. Темноту разрезали бело-голубые лучи прожекторов, и лодка оказалась в их пересечении.

— Все вниз! Срочное погружение!

Топот. Хлопок люка — и взбудораженные волны сомкнулись над провалившимся в глубину кораблем. Над лодкой гулко ударили разрывы…

Описав дугу, «Щ-17» легла на грунт и застопорила моторы.

— Акустик! Как наверху? — крикнул Ольштынский.

— Два охотника сбрасывают глубинные бомбы западнее точки, где мы находились, примерно на полмили. Разрывы удаляются.

— При изменении обстановки немедленно доложить. — Командир обернулся к замполиту. — Чуешь, как все обернулось? А? Вот уж действительно, не хочешь, а поверишь: женщина на корабле — к несчастью. Еще бы немного — и ее своими руками, можно сказать, сунули бы в пасть зверю. Что же там могло произойти? Как думает комиссар?

— Давай пригласим Ирму?

— Зови, но не в центральный пост, а ко мне в каюту.

Долматов прошел во второй отсек и спустя некоторое время вернулся с девушкой.

— Садитесь сюда, — командир показал на кресло, — давайте обсудим, как жить дальше и вообще как могло случиться все это.

Разведчица молча села.

— Ясно одно: в точке нас поджидали. Судя по катерам-охотникам, артиллерии и прочему, подготовились основательно. Им были точно известны условные сигналы и время. Утечка информации с нашей стороны полностью исключается. Так, комиссар?

— Несомненно. Хотя бы потому, что информации просто некуда было утечь, — лодка не имела никакой связи с внешним миром.

— Значит, порвалось какое-то звено у вас. — Ольштынский посмотрел на Линдус — Какое именно?

— Пока не знаю. Время покажет. Может быть, нам всплыть и поискать матросов?

— Бессмысленно. На лодке были надежные и смелые ребята. Катера не дадут им уйти вплавь. Спасаться им, стало быть, некуда. Жизнь свою моряки дешево не отдадут, в плен не сдадутся, а значит, и помогать нам некому.

— А если все-таки попробовать? — Девушка, словно ища поддержки, повернулась к Долматову.

Замполит молча покачал головой:

— Мы не можем рисковать кораблем.

— Подождем, пока уйдут охотники. В подводном положении отойдем подальше, всплывем и свяжемся со штабом, пока еще темно. Далее будем действовать как прикажут. — Ольштынский замолчал.

— Иного выхода нет. Жалко, конечно, ребят, прекрасные были люди, но на войне потери неизбежны.

Через полчаса лодка оторвалась от грунта и двинулась на север. Отойдя мили три, всплыли и передали сообщение в штаб бригады. Ответ пришел быстро: подводникам приступить к выполнению основного задания. Для разведчицы была отдельная шифровка.

Лодка в надводном положении пошла на запад, туда, где пролегали коммуникации, связывающие прижатого со всех сторон к морю врага с основными силами. Оставив на мостике вахтенного офицера, командир спустился вниз и послал рассыльного за Долматовым и Линдус.

Замполит появился почти тотчас — очевидно, прикорнул где-то поблизости. Лицо усталое, резче обозначились морщины, глаза запали. Он грустно взглянул на Ольштынского и тяжело опустился в кресло.

— Четвертый год воюю, командир, а вот к смерти друзей привыкнуть не могу.

— Надеешься привыкнуть?

— Думаю, не под силу это нормальному человеку.

— Я тоже так думаю. Очень жалко ребят. Знаешь, что помочь ничем нельзя, а на душе какое-то чувство вины, будто не предусмотрел что-то, не учел. Разумом себя оправдываю, а сердце болит и словно из глубины укоряет: вот ты-то жив, а их нет и никогда не будет. Да, страшное это дело — война, будь она трижды проклята.

В дверь постучали. Вошла Ирма и остановилась у переборки.

— Вы меня звали?

— Присаживайтесь, пожалуйста. Обсудим вместе события.

Разведчица присела на край диванчика и положила руки на колени.

— Мы сейчас идем на боевое задание. Вы присутствовали при разговоре у комбрига и, знаете — это и нелегко, и опасно. Действовать будем в районе порта Кайпилс, на самых оживленных морских путях противника. Нам приказано взять вас с собой. — Ольштынский усмехнулся. — Даже если бы и не приказали, все равно девать вас, простите, некуда. В том документе, который получили вы лично, есть другие предложения?

— Нет. Пока все именно так. Есть дополнение. В случае изменения обстоятельств мне предписывается действовать по известному плану.

— Вы, надеюсь, извините нас, — вмешался замполит, — за то, что мы не в состоянии предоставить вам, как женщине, даже элементарных удобств.

— Я не рассчитывала на комфорт. — Девушка строго взглянула на Долматова. — Сожалею, что не смогла выполнить приказ и явилась пусть косвенной, но все же причиной гибели моряков.

— Не надо переживать. — Лицо Ольштынского побледнело. — Не вы их убили, и не за вас они отдали жизни. Матросы с честью выполнили свой воинский долг, и вы здесь ни при чем. Мы хотели просто…

— Подожди, командир, подожди, — перебил Долматов и положил руку на плечо Ирме. — Сегодня прямо какой-то покаянный день: всех терзает незаслуженная вина. Хватит. Оставим это на после войны. Я сейчас, командир, обойду лодку, побеседую с людьми, разъясню им обстановку. А вы тут сами решайте, что, как и почему. Я пошел.

Долматов поднялся, одернул китель и вышел, плотно прикрыв тонкую фанерную дверь.

— Вот уж никогда не думал и не предполагал, что мы встретимся именно так, — после небольшой паузы начал Ольштынский. — Надо же, ведь ты могла попасть на другой корабль, спрыгнуть с парашютом, да и еще мало ли как. Именно ты — и именно ко мне!

— Для меня это было не меньшей неожиданностью. — Ирма достала сигарету и пошарила в карманах, ища спички. — Можно закурить?

— Внутри подводной лодки не курят, извини меня, никто и никогда. Это категорически запрещено. — Он взял у нее сигарету и положил на стол. Затем встал, заложил руки за спину и взглянул девушке прямо в глаза.

— Почему у нас тогда все так нелепо получилось, а? Я до сих пор ничего не понимаю. Ты причинила мне такую боль! И вот уже почти три года я пытаюсь понять — за что?

— Тогда я не могла поступить иначе. — Ирма помедлила и закончила почти шепотом: — Вернее, я думала, что не могла…

— Но почему? Объясни?

— Я поступила на курсы радисток, мечтала о фронте. Это было моим самым сокровенным желанием. Ведь ты тоже уходил воевать… Хотелось быть если уж не рядом, то в общем большом деле. И вот один тип, он тогда был у нас большим начальником, заявил: если я выйду замуж, то буду немедленно отчислена. Я была потрясена. Я любила тебя, но тогда мне казалось, что иначе нельзя. Шла война, и мое место…

— Что ты знаешь о своем месте? — печально перебил ее Ольштынский.

— Постой! Мне было очень тяжело, представить даже не можешь. Впрочем, почему было? Осталось на всю жизнь. С годами я поняла, что совершила страшную и непоправимую ошибку. — Она положила локти на стол и закрыла ладонями лицо. — Вот и все, — прошептала еле слышно.

Ольштынский вдруг почувствовал, что с него словно свалилась какая-то огромная тяжесть, которая много лет давила и терзала душу, а с появлением Ирмы на корабле сделалась вообще невыносимой. Он смотрел на девушку, на ее узкие плечи, прижатые к лицу руки, закрытые короткими темными волнами волос. Она казалась маленькой и беззащитной, словно крупинка в песчаной буре. Он любил ее все эти годы, но сейчас, пожалуй, больше чем когда-либо. Будто неожиданно узнал, что некогда погибший, исчезнувший навсегда родной и очень близкий человек каким-то чудом воскрес, нашелся вновь. Он присел рядом и обнял ее плечи. Ирма оторвала ладони от мокрого от слез лица и прижалась к нему.

Ольштынский нежно погладил ее по вздрагивающей голове:

— Не плачь. Теперь мы снова вместе.

 

Глава 3.

НА БОРТУ «ГЕРМАНА ГЕРИНГА»

Двое суток «Щ-17» маневрировала в заданном оперативном районе. На карту были нанесены три позиции. Периодически меняя их, лодка создавала впечатление, что на коммуникациях действуют несколько лодок.

Вчера под вечер в первом квадрате торпедировали танкер противника. Правда, судно не относилось к разряду крупнотоннажных, но его груз — бензин — в блокированном порту был необходим как воздух. После атаки оторвались от преследования противолодочных катеров и сторожевиков, перешли в другой район, где у самого входа в порт вот уже около четырех часов, притаившись, ждали, когда появятся дымки судов.

Время от времени командир поднимал перископ. Сквозь линзы он видел большой порт, через который осажденные гитлеровцы получали технику, продовольствие и горючее из Штеттина и Ростока. Вход на рейд был плотно затянут плавучими бонами. Возле них, попыхивая дымком из длинной черной трубы, суетился маленький буксирчик.

Город почти на две равные половины разделила широкая река, в устье которой порт и был расположен. По обеим берегам виднелись шпили кирх, ажурные стрелы башенных кранов, склады. Белые и серые домики с островерхими красными черепичными крышами просвечивали сквозь зелень деревьев. Когда лучи солнца пробивали тучи, панорама гавани и города преображалась, линии обретали контрастность, блеклые тона уступали место более ярким и сочным. В такие минуты порт издали напоминал рождественскую цветную открытку. Не хватало разве какой-нибудь по-немецки сентиментальной надписи, исполненной золоченой готической вязью.

В лодке было душно, чувствовалась нехватка кислорода. Каждый с нетерпением ждал ночи, когда можно будет всплыть и всласть надышаться свежим, прохладным воздухом.

— Товарищ командир! — раздался голос акустика. — Справа девяносто слышу шум винтов крупного судна. Очень крупного.

— Есть. Поднять перископ! — Ольштынский взялся за ручки перископа и развернул его туда, куда указал акустик.

В перекрестие медленно наплывал силуэт большого транспорта. Два охотника, очевидно считая свою миссию по охране судна оконченной, были уже у бонового заграждения.

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Команда расставила моряков по боевым постам.

Высокобортный транспорт, тысяч на десять водоизмещением, окрашенный в черный и шаровый цвета, развернулся и лег на входные створы, ведущие в порт. Пузатенький буксирчик стал торопливо разводить боны. Цель находилась сейчас как раз между гаванью и подводной лодкой, полностью закрывая ее от своих катеров.

— Аппараты товсь!

Напряжение на корабле достигло предела.

— Пли!

Две торпеды выскользнули навстречу обреченному транспорту. Промахнуться в таких условиях было почти невозможно.

— Полный вперед! Право на борт!

Командир убрал перископ. Лодка дернулась, но в тот же миг глухой удар обрушился на корму. Ее сильно подбросило. Послышался дробный стук металла о металл. Одновременно прямо по носу раздался взрыв — торпеды попали в цель.

Двигатели замолчали, вибрация и стук прекратились, но лодка, не слушаясь руля, продолжала по инерции быстро идти вперед, приближаясь к тонущему судну.

— Механик! В чем дело? — крикнул Ольштынский.

— Рули и винты заклинило. В седьмом отсеке фильтрация корпуса. Видимо, на мину напоролись.

— Товарищ командир! Глубина всего двадцать метров… — доложил штурман.

И будто в подтверждение его слов, под днищем сначала слабо, потом сильнее и сильнее что-то заскрежетало, точно кто-то царапал корпус гигантскими когтями. Наконец лодка остановилась, накренившись на борт. Сверху сквозь толщу воды доносился глухой шум. Слева ухнуло несколько взрывов. «Щ-17» подбросило так, что люди еле устояли на ногах.

— Товарищ командир! Бомбы, очевидно, бросает самолет. Шума винтов сторожевиков нет, — доложил акустик. — До транспорта пятьдесят метров.

— Штурман! Глубина у транспорта? — Ольштынский повернулся к замполиту. — Сходи взгляни, что там у механиков.

— Глубина по карте десять — двенадцать метров!

— Осмотреться в отсеках! — раздалась команда.

Торпеды угодили судну в носовую часть. Оно почти полностью ушло носом в воду. Над поверхностью возвышалась похожая на гигантскую краюху черного хлеба корма, на которой белела надпись: «Герман Геринг», а несколько ниже порт приписки: «Гамбург». Медленно продолжали вращаться щербатые лопасти винтов. Сорванные с походных креплений грузовые стрелы, обрывая такелаж, раскачивались из стороны в сторону. Правый борт захлестывали волны. По наклонившейся палубе в воду сыпались какие-то ящики, бочки и обломки. К небу поднимался столб черного дыма. Надстройки закрыли облака пара. Несколько человек пытались спустить шлюпки, но шлюпки взрывами выбросило из кильблоков, и они, свисая с бортов, раскачивались, как огромные рыбины.

Из порта к транспорту торопились сторожевики и катера. Над ним большими кругами летал самолет.

Весь личный состав «Щ-17» собрался во втором отсеке. Моряки разместились вдоль бортов на рундучках, подвесных койках, везде, где можно втиснуться, сесть. Ольштынский не собирался ничего скрывать от экипажа: у всех на кораблях независимо от звания и должности судьба одинаковая, а на подводной лодке — тем более. От одного человека зависит порой жизнь всей команды. Поэтому и надо, считал он, чтобы каждый четко и ясно представлял себе, что его ждет, как надо действовать дальше, что требуется именно от него в данной конкретной обстановке.

— Товарищи… — Ольштынский обвел взглядом замерших в напряжении моряков. — Положение у нас, прямо скажем, не ахти. Лодка не имеет хода. Инженер-механик затрудняется сказать, как велики и серьезны повреждения. Да и трудно это сделать, не осмотрев корпус снаружи, а возможности такой пока нет. Противник нас пока не обнаружил, иначе давно бы забросал бомбами. Порт стоит в устье реки, которая выносит в море массу ила, вода здесь мутная, особенно сейчас: накануне шли дожди. Это спасает нас от авиации. Охотники также не нащупали лодку — мы соблюдаем полную тишину. Но есть другой враг. Вы уже ощущаете его. Это кислородное голодание. Нам потребуется вся наша выдержка и сила воли. Задача номер один — экономия сил до тех пор, пока не стемнеет. Как только немного затихнет там, — он поднял палец, — и стемнеет, попытаемся всплыть и решим, как поступить дальше. У меня все.

Наступила тишина.

Ольштынский пытался представить, о чем могли сейчас думать люди в этой стальной неподвижной коробке, отрезанные от всего мира толщей воды, за сотни миль от своих. Он знал: команда безгранично верит ему, командиру, надеется, что он найдет выход из этого почти безнадежного положения. Сумеет ли он оправдать их доверие, хватит ли опыта, знаний, наконец, сил?..

— Разрешите, товарищ командир, — поднялся боцман. Вытер ладонью пот со лба и хрипловато сказал: — Мы ведь вроде пехоты на берегу в окружении и даже хуже. А уж отсюда — сдаваться или прорываться. Первому нас не учили, да и не умеем. Остается прорыв. Так я говорю? А?

Моряки одобрительно загудели.

— Тише, тише. Помните надписи на телефонах. — Боцман погрозил заскорузлым пальцем. — Враг подслушивает. Так вот я и говорю, разводить эти самые, как их, антимонии не след. Посему — действуйте, командир, как положено. Так или нет?

— Так, так! — зашумели вокруг.

— У меня все. — Боцман сел.

— Других нет предложений? Ну, если все ясно, тогда по местам и помните: экономить силы и кислород. — Командир расстегнул ворот кителя и провел ладонью по горлу. — Как можно меньше движений.

Ольштынский, войдя в свою полутемную каюту, не заметил, что у него замполит. Он сначала подумал, что это Ирма, но она сидела, прислонившись спиной к переборке и запрокинув голову. А лицо Долматова белело прямо перед ним. Было заметно, что замполиту плохо. Глаза его были затуманены, на лбу испарина, губы высохли и потрескались.

— Что, Николай Николаевич, худо? — Капитан-лейтенант пригладил рукой волосы.

— Да уж не как в Кисловодске. Но терплю.

— Потерпи, осталось недолго. Я сейчас был у штурмана. Он проверил график освещенности. Наверху уже темно. Минут через пятнадцать — двадцать будем всплывать. А пока пойдем к акустикам, узнаем обстановку.

Офицеры вошли в кают-компанию, где в уголке примостился старшина-акустик.

— Как там? Что творится на белом свете? — спросил капитан-лейтенант.

— Сейчас полный порядок, товарищ командир. Тихо. Я здесь, — акустик показал на исчерченный какими-то знаками лист бумаги, — веду учет, сколько судов подходило к транспорту и уходило. Получается: там теперь пусто — все в порту. На «утопленнике» спокойно, не слышно звуков. Очевидно, работы прекратили до утра, а людей свезли на берег.

— А охотники в засаде не затаились? Лежат в дрейфе и ждут, не вынырнем ли?

— Исключено. Смотрите: четыре подходило — у них шум винтов особый, ни с каким другим судном не спутаешь, — и четыре ушло. Точно говорю, никого нет, — убеждал старшина.

— Тогда начнем всплывать потихонечку.

Через несколько минут лодка плавно, словно ощупью, пошла вверх и бесшумно всплыла. Вокруг была плотная и упругая тишина. Еле-еле накрапывал дождь, капли падали мягко и неслышно. Прямо по носу в каких-нибудь пятидесяти метрах сквозь мрак проступала громада транспорта. Вся носовая часть по первую надстройку скрывалась под водой, лишь полуют и округлая корма возвышались над поверхностью. В воздухе плавал резкий запах нефти, разлившейся из цистерн при попадании торпед.

— Вот какая ситуация. Ощущаешь? — Командир поправил съехавшую на затылок пилотку. — Прежде всего хорошо проветрить отсеки, людей по возможности наверх. Отправить на судно толковых ребят, пусть выяснят обстановку и доложат. А механикам пока осмотреть винты.

Быстро вытащили и надули последнюю оставшуюся на «Щ-17» резиновую лодку. Старшина и матрос, захватив бросательный линь, один конец которого привязали к тумбе носового орудия, погребли к транспорту. На корме подводной лодки возились легководолазы.

На мостике воцарилось молчание. Время текло медленно. Командир бросил взгляд на часы. Прошло всего двенадцать минут, а казалось — не менее получаса. Наконец старшина, перебирая руками бросательный конец, подогнал лодку к «Щ-17». Доложил: судно нагружено оружием и продовольствием. На нем никого нет. Из груза сохранилось только то, что было размещено наверху. Трюмы, машинное и котельное отделение затоплены полностью.

После короткого совещания решили завести на транспорт трос, закрепить его на чугунные кнехты и шпилем подтянуть лодку под корму транспорта. Подтянули и ошвартовали. Командир и замполит перелезли на транспорт. Палуба его круто уходила вниз и вправо. Вероятно, река вымыла в устье глубокую яму, куда и опустился, врезавшись в песок, нос поврежденного парохода.

На транспорт поднялся и инженер-механик. Скользя по измазанной соляром палубе, он подошел к командиру.

— Винты и рули осмотрели, — начал он. — Дело дрянь, хуже не придумаешь. Своими силами отремонтировать нельзя. Лопасти винтов срезало, как бритвой, одни ступицы остались. Рули заклинило, валы погнуты. Удивляюсь, как выдержали корпус и уплотнения. По идее седьмой отсек должен быть затоплен. Будем считать, что нам крупно повезло.

— Да-а, действительно крупно повезло. Так и тянет покойницкой от такого везения. Положение хуже губернаторского. Впрочем, выход как будто есть: лодку затопить, спустить шлюпки транспорта, погрузить в них людей, оружие — и на берег. Это, пожалуй, единственный шанс…

— Товарищ командир, — крикнул акустик, — со стороны порта идет небольшое судно, скорее всего, буксир. Приближается медленно.

— А ну, живо лишних вниз и приготовиться к срочному погружению! Пять человек с автоматами ко мне. Быстрее. Комиссар, бери людей, прячься в рубке и по ходу дела разберешься, что и как. Но прошу поосторожнее. Без надобности не встревай. Если все обойдется, постучишь по борту транспорта, мы услышим и всплывем.

— Может, Ирму оставить с нами? Ведь я в немецком не ферштейню.

Мгновение подумав, командир отрицательно мотнул головой:

— Не стоит по мелочам ставить ее под удар. У нее есть какое-то задание. Понадобится допрашивать фрицев — сделаем это попозже. Ну, действуй.

Замполит, штурман и пять моряков спрятались в кормовой надстройке. Тут располагалась кладовая шхиперского имущества — терпко пахло краской, смоляными канатами, там и сям валялись бухты тросов, тюки ветоши, бидоны и банки, в углу были навалены пробковые спасательные нагрудники.

«Щука» медленно, почти беззвучно исчезла с поверхности, словно растворилась среди кипения пузырьков воздуха в маслянистой воде.

Через стекло иллюминатора кладовки подводникам было видно, как к накренившемуся «Герману Герингу» подошел портовый буксир. За его кормой забурлила вода — гася инерцию, дали задний ход. Затем буксир приткнулся к корме судна, зашипел паром и замер. Какой-то человек, перемахнув через леера, спрыгнул на судно и закрепил швартов; потом еще один, более плотный и высокий, тяжело перелез через фальшборт, огляделся и, косолапо расставляя ноги, направился прямо к двери надстройки, где прятались подводники. Не доходя метров трех, остановился, обернулся и что-то крикнул.

Долматов в темноте нащупал плечо штурмана и сказал на ухо:

— Если войдет, сразу хватайте и втягивайте внутрь. Не давайте кричать.

— Понял, товарищ старший лейтенант. — Штурман придвинулся к полуоткрытой двери и о чем-то зашептался со стоящими по обе ее стороны матросами.

Мужчина на палубе, не дождавшись ответа, махнул рукой и не спеша пошел к двери. У самого входа замешкался, споткнувшись о комингс, затем, тяжело сопя, протиснулся внутрь.

Несколько пар рук крепко схватили его, в то же мгновение в рот запихнули кусок ветоши и прижали к стенке кладовой. Долматов включил карманный фонарик. Луч осветил круглое, окаймленное седой короткой и курчавой бородкой лицо, выпученные светло-голубые глаза. Широко раздувались ноздри коротковатого, немного курносого носа. Морская фуражка слетела во время схватки, обнажив седую голову. Было видно, что это не немец.

— Освободите ему рот. Да будьте наготове. Пикнет — прикладом по черепу. — Старший лейтенант нагнулся к самому лицу моряка. — Кто вы и сколько людей на буксире? Да без шума — успокоим навсегда.

Человек облизал губы и с сильным акцентом произнес:

— Боцман я на буксире. Латыш. Там девять человек.

— Немцы есть?

— Два эсэсовца. У шкипера сидят в салоне.

— Зачем пришли и кто послал?

— Приказ портовых властей организовать охрану и выставить огни. Транспорт мешает: затоплен на фарватере, а завтра ожидается выход из порта нескольких судов. Руки-то отпустите, больно. — Мужчина шевельнул сильными плечами.

— Спокойно. И ни звука! Мы шутить не намерены. Надеюсь, поняли, кто мы?

— По форме наши, только странно, откуда вы тут взялись…

— Ну, это еще как сказать, ваши или не ваши, а откуда взялись — не важно. Кто второй, который сошел вместе с вами, маленький, худощавый?

— Матрос. Мой племянник, надежный парень. Он свой.

— Посмотрим. Позовите его сюда, да предупреждаю — без фокусов. Нам терять нечего.

— Сейчас, сейчас. Но не трогайте его, умоляю вас. Он совсем мальчишка, сын сестры, сирота. Мать умерла, а отец на фронте — давно никаких известий.

— Ладно, зовите, не тронем. Боцмана подтащили к двери.

— Юрген! — крикнул он. — Юрген, иди-ка сюда!

— Иду. Я тут в каких-то тросах запутался, да и скользко, как на катке.

У борта раздалась возня. Послышалось какое-то восклицание, и к кладовке из темноты шагнула маленькая фигурка.

— Где вы, дядя Ян?

— Здесь, в шхиперской.

Матрос сунул голову в кладовку. Двое моряков втащили его внутрь. Долматов зажег фонарик.

— Тихо, милый, тихо. Мы советские.

— Вы советские?! Наши?

— Ваши, ваши. Но веди себя спокойненько. Сколько человек на буксире? — Замполит перевел взгляд на боцмана: — А ты молчи.

— Семь.

— Ого! — Старший лейтенант повернулся к боцману: — Ты же говорил, что девять.

— С нами девять, — разъяснил боцман. — Там пятеро и два немца из СС. У капитана сидят.

— Вот это уже вернее.

— Дядя сказал правду. Я нас не считал, мы же не на буксире.

— Не врем, поверьте, — хрипло произнес боцман. — Капитан, два немца, трое в машине и один рулевой.

— Что за человек капитан?

— Сволочь, каких мало. Прихвостень гитлеровский из прибалтийских немцев, но жил здесь еще до войны. При Советской власти в мореходку поступил. Когда пришли фашисты, в первый же день нацепил свастику, негодяй.

— А остальные? Такие же?

— Как вам сказать? Рулевой малый порядочный, за него ручаюсь. Механик — дрянь, под стать шкиперу, если не хлеще, брат его в полиции начальником. Да и сам он мразь. А машинистов прислали два дня назад из комендатуры — мы их совсем не знаем, они не местные.

— Добро. — Долматов высунулся в дверь и огляделся.

Вокруг тихо. Казалось, стало светлее, но, скорее всего, от того, что прекратился дождь.

— Ну-ка, ребята, племянника свяжите. Дядя пойдет с нами. Смотри, боцман, мы люди серьезные. Предашь — не заржавеет. Одного оставляем здесь, остальные со мной. Сначала к рулевому, затем к капитану. Все понятно?

— Рулевой, вероятно, в кубрик спустился. Что ему в рубке делать? Стоять-то должны до утра, а то и дольше. Лучше сперва пойдем к шкиперу.

— Ладно, веди к нему.

Впереди с двумя моряками по сторонам шел боцман, за ними замполит и штурман, замыкали два автоматчика. Перемахнув через леера, соскочили на палубу буксира.

— Теперь направо. — Боцман указал на овальную дверь в надстройке. — Там тамбур и за ним каюта шкипера. Против двери стол и диван. Дверь открывается на себя. Немцы сильно вооружены.

Долматов и штурман, держа пистолеты наготове, протиснулись в узкий коридорчик, еле-еле освещенный синей лампочкой. Остановились у небольшой двери, из-за которой доносились голоса. Говорили по-немецки. Кто-то громко смеялся.

Старший лейтенант взялся за ручку и резко распахнул дверь.

— Хенде хох! — крикнул он и прыгнул вперед, давая возможность войти остальным.

В просторной каюте, залитой льющимся из матового плафона на подволоке светом, за уставленным тарелками с закусками столом сидели трое: два солдата-эсэсовца в распахнутых мундирах и человек в белой рубашке и черном галстуке. В воздухе слоями плавал синий табачный дым. Справа на низком столике лежали два «шмайсера» и стальные каски с белыми «молниями» сбоку.

Долматов, не спуская глаз с оцепеневших от неожиданности врагов, загородил собой немецкие автоматы. Слева встал штурман. Следом ввалились матросы и боцман.

— Связать их, да покрепче, и пусть боцман покажет какой-нибудь закуток, где этих гадов можно запереть. А вы, штурман, вызывайте лодку наверх. — Замполит вплотную подошел к капитану и стволом ТТ снизу под подбородок поднял его голову. — Ты, мразь продажная, мне в глаза посмотри да вспомни перед смертью, сколько из-за тебя людей наших замучено да расстреляно. Шлепнул бы прямо сейчас, ну да твое от тебя не уйдет.

— Я не виноват… Меня заставляли, — заскулил капитан.

— Убрать их.

Механика взяли легко, а вот машинисты оказались крепкими парнями. Дрались они умело и с остервенением. Пока не проломили им черепа и не оглушили, никак не давались. Когда свалили их, связанных, в угол крошечного кубрика, Долматов, утирая кровь с разбитого носа, зло фыркнул:

— Машинисты… Черта с два! Это настоящие диверсанты… Смотри, как драться-то насобачились.

Позднее капитан буксира, выторговывая себе жизнь, сообщил, что машинисты — люди начальника кайспилского гестапо оберштурмфюрера Вайса.

Когда «щука» всплыла, все офицеры собрались в каюте капитана буксира. Неожиданно с берега донесся какой-то грохот, раздалось несколько взрывов, беспорядочно затявкали зенитки, в небе стали лопаться разрывы.

— Что там происходит? — спросил командир у стоящего в дверях боцмана.

— Воздушный налет. Почти каждую ночь прилетают наши и бомбят вокзал, склады, казармы и порт. Иногда это длится до утра, но чаще часа два-три.

Офицеры вышли на мостик. В порту разгоралось малиновое зарево пожаров. Разноцветные трассы прочерчивали небо. В вышине висело несколько осветительных бомб — «люстр».

— Взгляните чуть-чуть левее. — Боцман поднял руку. — У немцев там большое нефтехранилище на самом краю левого пирса. Баки хорошо замаскированы, они в стороне от причалов, и бомбы туда не падают. Четыре дня назад разгрузились два танкера — цистерны полны под завязку.

Командир посмотрел туда, куда указывал боцман, и задумался: «А что, если?.. Может получиться очень лихо. Лодка развернута носом к берегу. Большинство команды пересадить на буксир, оставив на «Щ-17» лишь тех, кто необходим. Затем ударить из торпедных аппаратов по нефтескладу на пирсе. Он у самого уреза воды — достать труда не представляет. Взрывы торпед среди общего переполоха примут за удары авиабомб. После чего «щуку» затопить, а на буксире уйти подальше, высадиться на берег и прорываться к своим. Другой такой случай вряд ли представится».

— Ну-ка, друзья-офицеры, прошу быстренько в каюту. Есть идея.

Командир коротко изложил свой план. Действовать решили немедленно. Уточнив детали, разошлись готовиться.

На лодку перевели связанных немцев, шкипера, механика и машинистов. Подводники тем временем вытащили и разбили находящиеся на транспорте ящики с автоматами, гранатами и боезапасом. Перенесли их и продовольствие на буксир. Забрали с лодки документы, все необходимое. Наконец все было готово. Еще раз уточнив место нефтескладов, командир с помощью буксира навел нос лодки на них и дал команду. Две торпеды разом выскользнули из аппаратов и понеслись к берегу. У берега вскинулись в небо огромные сполохи взрывов, взметнулись языки пламени, которые слились в сплошное оранжевое зарево. Стало так светло, что можно было различить отдельные строения в порту.

Моряки, производившие залп, открыли клапана вентиляции цистерн главного балласта и покинули лодку. Через несколько минут она исчезла под водой — на поверхности забурлили воздушные пузыри.

Весь экипаж выстроился у борта и замер, прощаясь со своим боевым другом — кораблем. Начиналась полоса новых испытаний. Как она завершится, никому не известно. Кто из стоящих сейчас в горестном молчании вернется сюда снова и будет свидетелем подъема «щуки», ее второго рождения? Тоже неизвестно. Но что это произойдет, сомнений ни у кого не было. Об остальном же не хотелось думать.

Буксир, посапывая паром, отошел от транспорта. Удалившись мили на три в море, повернули и направились вдоль берега на восток.

 

Глава 4.

ЗАМОК ЭЛЬЗЕЛОТ

Ольштынский стоял в ходовой рубке буксира, пристально вглядываясь туда, где в реденьком туманчике пока еще расплывчатой полоской начинал проступать берег. Кроме командира, здесь были рулевой, штурман, боцман Ян, а у самой двери, прислонившись спиной к настенному шкафчику, на ящике с консервами, закрыв глаза, сидел Долматов.

Светало. Низкие облака до самого горизонта раскинули свой грязноватый полог. Море было спокойно. Еле тянущий с суши ветерок не поднимал даже мелкой ряби.

— Скоро хватятся немцы буксира. Могут самолеты послать на поиск. Тогда нам хана. Так что пора рулить к берегу. — Ольштынский легонько тронул матроса у руля за локоть: — Десять градусов право по компасу. И так держи.

— Рановато, командир. Здесь сплошные косы и мели. Если еще пройдем мили две-три, откроется небольшой, но глубокий залив. — Боцман кивнул головой за окно. — Лес подходит к самому морю. Когда-то вместе с отцом мы в этих местах собирали янтарь и рыбачили. За лесом сплошные болота и озера. Я долго жил здесь, знаю каждое дерево и тропинку. Глухомань. Лучшего места для высадки не сыскать на всем побережье. Сюда обычно немцы не суются, тем более и дорог путных нет. Да и хуторов поблизости раз-два и обчелся.

— Добро, становитесь к рулю и ведите прямо туда. А ты, Николай Николаевич, проследи, пожалуйста, чтобы люди приготовились к высадке.

Долматов открыл глаза, встал, потянулся и, глубоко вздохнув, скрылся за дверью.

Чем ближе подходили к берегу, тем плотнее и темнее становились тучи. Буксир повернул и вошел в узкий залив. Деревья почти вплотную подступали к обрывистым берегам. Застопорили ход и приткнулись к желтому песчаному откосу. С бака бросили сходни и начали выгружаться.

Метрах в пятидесяти от места высадки нашли полянку, сплошь закрытую густой кроной деревьев. Увешанные оружием моряки разместились вокруг командира и замполита. Ольштынский поднялся, помолчал, словно собираясь с мыслями, и сказал:

— Товарищи, теперь попали мы, прямо скажем, в не совсем обычную, вернее, в совсем необычную для подводников ситуацию. Задание мы выполнили: потопили танкер, большой транспорт, сожгли склад с горючим. Но остались без корабля, так что будем пешим ходом пробиваться к своим. Вот наша задача и боевой приказ.

— Так ведь не впервой морякам на сухопутье, товарищ командир, под Севастополем, под Одессой, под Ленинградом сражались любо-дорого, — вставил боцман.

Моряки одобрительно зашумели. Командир поднял руку. Разом все притихли.

— Офицерам проверить снаряжение, и в первую очередь, раз мы становимся морской пехотой, обувь. Через, — он отодвинул рукав и взглянул на часы, — десять минут тронемся. На переходе соблюдать тишину и строгий порядок. Отойдем от берега подальше, заберемся в пущу и наметим точный и окончательный маршрут. Впереди иду я с Яном, замыкает колонну старший лейтенант Долматов.

Затопив буксир, небольшой отряд растянулся цепочкой, тронулся в путь и вскоре исчез в дремучем подлеске.

Шли уже более двух часов. Миновали густой ельник, переправились через затянутое зеленой ряской болото, пересекли проселочную дорогу и, углубившись в дебри километров на пять, остановились на привал. Было решено, пообедав и отдохнув, с наступлением темноты начать движение. Выставив охранение, моряки расположились в мрачном овраге, поросшем по краям непролазными зарослями бузины, усыпанной красными каплями ягод. Размытый склон оврага в глинистых обнаженных извивах коричневых корней образовал полукруг. Здесь в низине, среди начинающего желтеть орешника, на песчаном плоском берегу ручья и расположились моряки.

Ирма сидела в сторонке на поваленной сосне. Она оперлась спиной на корявые сучья, обхватила руками колени и задумчиво смотрела на быструю воду ручья. Чемоданчик и рюкзак ее лежали рядом.

Девушка тряхнула головой, заправила волосы под берет и легко соскользнула с чеканно-медного ствола. Постояла немного, направилась к сидящему на куче можжевелового лапника Ольштынскому. Услышав скрип песка под ее ногами, командир вскинул голову от листа бумаги, на котором Ян начертил план окрестностей, и, улыбнувшись, вопросительно взглянул на разведчицу.

— Мне нужно поговорить с тобой по весьма важному делу, — сказала она, — желательно без свидетелей.

— Поблизости никого нет, говори. — Он указал ей место рядом: — Садись.

Ирма присела.

— Мне необходимо идти в Кайпилс, — тихо произнесла.

— Что?! В Кайпилс?! Это еще зачем?

— Так надо. Вступает в силу запасной вариант. В том задании, что я получила из штаба, было указано: если я по каким-то причинам окажусь на берегу, то обязана приступить к выполнению другого задания. Как видишь, я на берегу и, следовательно, приступаю к его осуществлению. Это очень важно. Извини, что говорю тебе не все. Не имею права.

— Понимаю. Но ведь там, где мы должны были тебя высадить, произошел серьезный провал. Нас ждала хорошо организованная засада, и лишь случайность, если можно назвать случайностью отправленную нами разведку, спасла тебя от неминуемой гибели. Выражаясь вашим языком, явки провалены, и ты лезешь прямо в лапы фашистов.

— Задание, о котором идет речь, не связано с первым. — Она посмотрела ему в глаза. — Точнее, почти не связано. Мне необходимо быть там. Потом учти: это мое далеко не первое задание. Так что у меня есть опыт. У меня надежная рация. Кстати, почему ты ей не воспользовался, чтобы передать своему начальству о всех событиях?

— В этом не было никакого смысла. Помочь нам они не смогли бы, а выходя в эфир, мы дали бы врагу свои точные координаты. Служба радиоперехвата, к сожалению, у гитлеровцев работает четко.

— Но мне придется передавать несмотря ни на что. Нашему командованию срочно требуются самые последние данные об оборонительных рубежах вокруг Риги и транспортных возможностях по эвакуации блокированных групп. Я должна идти, Леня, тем более дорога, которую мы пересекли, ведет в Кайпилс. Хочу попросить тебя: разреши Яну хотя бы немного проводить меня. Скажем, до шоссе, дальше я знаю, как добираться. И… у меня очень мало времени. Распорядись, пожалуйста.

— Добро. Раз это необходимо — иди. Правда… — Ольштынский немного помолчал. — Я надеялся, что так неудачно начавшиеся твои хождения по тылам немцев окончились. Да и хотелось поговорить с тобой о нас обоих.

— Не сто́ит, родной. Если все кончится благополучно, я вернусь и сама тебя разыщу. Ну а если нет, то зачем брать какие-то обязательства? И еще: я была неправа когда-то в Ленинграде. Любовь и война вполне совместимы. Теперь я все это поняла, но, кажется, поздно.

— А может быть, ты еще раз все взвесишь и подумаешь? Стоит ли идти? Ведь…

— И это говоришь ты? — перебила девушка. — Надо, милый, необходимо. Меня там ждут. Прощай. — Ирма встала и, приподнявшись на носки, крепко поцеловала его. — Не поминай лихом, Леня, и прости за все.

— В добрый путь. Береги себя. Помни: я тебя люблю, жду и надеюсь. Да, подожди, я поговорю с Яном, он тебя проводит.

Спустя несколько минут командир вернулся вместе с Яном.

Они подошли и присели рядом.

— Ты понимаешь, возникла мысль. Допустим, ты заявишься куда нужно, но там произойдет какая-то накладка, ну, я не знаю какая. Мне думается, следует подстраховаться, иначе ты окажешься в весьма тяжелом положении: без связей, одна и даже без крыши над головой. Нам все равно придется отсидеться в лесу день-два — пусть немного утихнет, да и мы разберемся в обстановке, произведем разведку. Ты сейчас отправишься в Кайпилс. Сегодня утро понедельника — времени тебе хватит с избытком. Затем, скажем во вторник, то есть завтра, ты придешь в определенное место недалеко от города, снова встретишься с Яном и — в зависимости от обстановки — или пойдешь вместе с нами, или останешься там, где тебе нужно. Как?

— Заманчиво. Но надеюсь все-таки, что там, куда иду, ничего непредвиденного не произойдет.

— Я тоже надеюсь, но иметь шанс в запасе всегда неплохо.

— Хорошо. Согласна. Где и когда мы встретимся?

— Я советовался с Яном, он предлагает развилку у дороги. Там лес к дороге подходит вплотную, да и до Кайпилса рукой подать. Он придет тебя встретить, а весь отряд будет в развалинах замка Эльзелот. Договорились? Вы, Ян, как только ее проводите, сразу возвращаетесь. Хорошо?

— Пойдемте, дядя Ян.

— Я бы с удовольствием дал вам свой адрес в городе. — Ян поднял с земли ее чемоданчик. — Но это опасно. После исчезновения буксира наших родных уже давно, наверное, арестовали и следят за их жильем. Боюсь подвести, рискованно.

— Спасибо. Это излишне. Обойдусь. Прощай, Леня.

Сверху по склону буквально съехал на ногах Долматов.

— Что за морской кружок? Куда это вы собрались?

— Ирма уходит, я тебе потом объясню. Попрощайся, ей пора.

— Ничего не понимаю. — Замполит удивленно развел руками. — Куда? Зачем?

— Не задавай вопросов, сказал — потом объясню. Она торопится.

Долматов пожал ей руку, и радистка направилась к поваленной через ручей сосне за рюкзаком. Сзади шел Ян. Взяв поклажу, они пошли вверх по ручью, по тому самому пути, по которому пришел отряд. Прежде чем скрыться за кустами, Ирма остановилась, обернулась и пристально, словно стараясь запомнить его надолго, посмотрела на Ольштынского…

К вечеру моряки добрались до большого озера, окруженного дремучим лесом. Подойти к воде было почти невозможно. Топкое болото, сплошная стена слегка подсохшего камыша, густое переплетение тальника и нависшие над водой ветви ракит превращали берег озера в непролазные дебри.

Одному ему известным проходом, продираясь через завалы коряг, путаницу корней и трясину, Ян вывел отряд к крошечной бухточке, покрытой кувшинками. Глазам моряков предстало сказочное по красоте озеро. В центре его темнел островок: из зарослей выглядывали то ли нагромождения гранитных валунов, то ли руины древнего замка.

— Эльзелот… — Боцман указал на остров. — А вот отсюда начинается проложенная под водой каменная дорога — брод, глубина — ровно метр. Если идти, удерживая в створе черный остроконечный камень на берегу, прямехонько попадем на островок. Путь построен сотни лет назад, и он единственный. Переправляться надо внимательно — ширина подводного моста два метра, чтобы можно было проехать повозке. Справа и слева обрывы, очень глубоко. Я пойду первым, остальные за мной. Никуда не сворачивать и не отвлекаться.

Переправившись на остров, моряки забрались в развалины. Среди синих обломков обросших мхом скал находился сравнительно просторный равелин.

Выставив посты, поужинали и устроились на ночлег в овальной нише меж двух квадратных, вытесанных из базальта колонн. У самого потолка было длинное, как бойница, окно.

— Ладно, друзья, вы спите, а я пойду проверю караулы. — Долматов взял автомат и, перешагивая через лежащих людей, направился к выходу…

День промелькнул незаметно в приготовлениях к дальнему переходу. Вечером возвратился посланный на встречу с радисткой Ян. Он доложил: разведчица на условленное место не явилась.

Ольштынский и Долматов переглянулись.

— Значит, говоришь, не пришла? — Командир поднял голову и как-то отрешенно посмотрел на Яна.

— Нет, не пришла. Я ждал долго. Действовал осторожно, предварительно убедился, нет ли слежки, не готовят ли западню. Ирма не появилась. Ждать не имело смысла, и я вернулся.

— Все правильно. Ждать действительно не имело смысла, — задумчиво произнес замполит. — Надо срочно уходить. — Он встал и огляделся. — Срочно, и как можно дальше. Трудно сказать, что там стряслось. Не исключено, что Ирма в руках гестапо. Я далек от подозрений, но она знает, где мы находимся, знает об Эльзелоте. Хочу надеяться, что все хорошо, но нельзя сбрасывать со счетов и провал.

— А может, подождем до завтра? Вдруг что-либо прояснится? Попытаемся направить Яна еще раз.

— Я тебя понимаю, Леонид, но это ни к чему. Мы слишком многим рискуем. Если бы речь шла только обо мне и о тебе — никаких разговоров, но с нами полсотни человек. Поднимай отряд, командир. Нужно сниматься.

Моряки, выслав вперед разведку, двинулись густым смешанным лесом на восток. Под ногами шуршали первые опавшие и уже подсохшие листья, кое-где глянцевито поблескивала хвоя…

 

Глава 5.

В КАЙПИЛСЕ

Начальнику гестапо оберштурмфюреру Генриху Вайсу только что принесли донесения о вчерашних происшествиях в Кайпилсе. Неторопливо отхлебывая кофе из фарфоровой чашки, гестаповец развалился в удобном, обтянутом коричневой кожей кресле и левой рукой, как пасьянс, раскладывал на столе аккуратные листки донесений.

Ущерб от потопленного накануне танкера, а затем и транспорта, ночного налета авиации был огромен. Оберштурмфюрер внимательно вглядывался в схемы и сопоставлял доклады всех постов наблюдения. Некоторое несоответствие интенсивности бомбовых ударов его насторожило. «Ну-ка, ну-ка!» Оберштурмфюрер нажал кнопку на краю стола.

Бесшумно отворилась высокая дверь, и в ее проеме появилась секретарша в ловко облегающем ее стройную фигуру черном мундире. Она молча остановилась на пороге.

— Грета, будьте любезны, Вальтера, пожалуйста, — сказал Вайс.

— Сейчас приглашу, он уже здесь. — Она вышла.

— Разрешите, господин оберштурмфюрер… — В кабинете появился штурмфюрер Вальтер. — Хайль Гитлер!

— Хайль! Заходите. Прошу садиться. Доложите подробнее о событиях прошедшей ночи. Видите ли, у меня возникли кое-какие сомнения относительно выводов, сделанных в донесениях.

Штурмфюрер прошел к столу, отодвинул в сторону кресло, сел и достал из кармана мундира блокнот.

— Я извиняюсь, господин оберштурмфюрер, но у меня тоже возникли сомнения. Я уже направлялся к вам с дополнительной информацией, когда секретарша сообщила о вызове.

— Любопытно. Изложите свои соображения.

— После того как я уже отправил доклад вам, поступило сообщение об исчезновении портового буксира «МБ-10» — его послали на притопленный транспорт для установки огней и охраны. Поиски, организованные утром, ни к чему не привели, буксир как в воду канул.

— Вот это новость! — Вайс даже привстал. — Вы меня огорошили. Туда под видом машинистов я направил трех агентов со специальным заданием. Команда не могла удрать, скажем, в Швецию?

— Нет.

— Хорошо. Оставим пока буксир. Что вы думаете о пожаре и взрывах нефтескладов?

— Сперва мне показалось, что это результат налета бомбардировщиков. Но — по сводке зенитчиков — самолеты в этом секторе не появлялись. Значит, удар был нанесен с моря самолетами-торпедоносцами или подводной лодкой. Посты ПВО самолетов не обнаруживали. Остается субмарина. Возможно, даже та самая, которая торпедировала транспорт. Вы помните, после взрыва транспорта командир авиаполка докладывал, что его летчик заметил подводную лодку и сбросил на нее две глубинные бомбы?

— Помню, помню. В котором часу, кстати, он ее обнаружил?

— В шестнадцать часов десять минут.

— Ну вот, а склад взлетел на воздух в полночь. Где же была субмарина эти восемь часов?

Штурмфюрер, понимая, куда клонит Вайс, решил подыграть шефу:

— Уйти сразу же после атаки транспорта она не могла — ее тут же обнаружили бы наши сторожевые корабли. Там глубина двадцать — тридцать метров. Тем более она подорвалась на мине. Значит, она никуда не уходила?..

— Вот именно, никуда не уходила и лежала на грунте рядом с транспортом. Теперь спрашивается, почему лежала, а не скрылась? Да была повреждена! — Вайс с торжеством взглянул на штурмфюрера. — Потом всплыла и, воспользовавшись налетом авиации, дала залп по нефтехранилищу.

— Гениально! — восторженно воскликнул штурмфюрер.

— Вот теперь все на своих местах. Остается выяснить, куда же все-таки запропастился буксир? Проанализируем факты. На лодке экипаж пятьдесят — шестьдесят человек. Они высадились на транспорт и расправились с командой буксира, предварительно выведав у них, где расположено нефтехранилище. Затем дали залп, утопили свою лодку и ушли на буксире, обведя вашу, штурмфюрер, береговую оборону вокруг пальца. Теперь ищите лодку где-то рядом с транспортом. Это я вам говорю…

— Согласен, но если и уплыли на буксире, то недалеко. Утром в море буксир искали самолеты и не обнаружили его. Значит, они высадились где-то в нашем тылу, а буксир утопили. И сейчас скрываются где-то в лесной чаще…

Звонок телефона перебил речь штурмфюрера. Вайс снял трубку.

— Я слушаю. Да. Когда, когда?! — Он вскочил, — Только что?! Немедленно ее ко мне! — Он счастливо рассмеялся и опустил трубку на рычаг. — Знаете, Вальтер, что-то нам очень уж везет. К добру ли это?

Ирма неторопливо шла вдоль обочины дороги, заросшей колючим боярышником. В кустах, расклевывая крупные бордовые ягоды, суетились с хлопотливым чириканьем воробьи. Уже чувствовалось приближение осени.

Дорога выскочила из перелеска и под прямым углом уперлась в асфальтированное шоссе. Ирма надеялась, что кто-нибудь едущий в город подхватит ее. И действительно, большой крытый брезентом тупоносый грузовик, едва Ирма подняла руку с букетом набранных в роще кленовых листьев, вильнул к обочине и остановился. Девушка подбежала к кабине и открыла дверцу. За рулем сидел молодой, белобрысый, с белыми бровями и ресницами, улыбчивый ефрейтор.

— Здравствуйте, господин унтер-офицер, — сказала Ирма по-немецки и улыбнулась. — Не подвезете до города?

— О-о! Пожалуйста, с превеликим удовольствием, фрейлейн. — Парень весь так и засиял. — Тем более вы, вероятно, моя землячка — прибалтийская немка? Ведь верно?

— Нет, я латышка. — Ирма уселась рядом.

— О-о! — опять зашелся восторгом ефрейтор. — А так прекрасно говорите по-немецки! Почему?

— Мать была немкой.

Меж тем дорога свернула налево. Из-за разбежавшихся врассыпную с пригорка сизых елочек показались первые дома окраины Кайпилса.

— Сейчас будет КПП. — Немец повернулся к Ирме. — Приготовьте документы. — Очевидно решив ее успокоить и подбодрить, доброжелательно добавил: — Это так, пустая формальность. Хотя на предыдущем посту проверяли даже груз… Странно…

Два, как близнецы, похожих друг на друга полевых жандарма с бляхами на груди мельком взглянули на их бумаги, откинули брезент, остались, видимо, довольны и дали знак проезжать. Машина, неуклюже переваливаясь через железнодорожные рельсы, въехала в узенькие улочки. Асфальт сменился аккуратно уложенной глянцевитой брусчаткой.

— Куда прикажете, фрейлейн?

— Я живу неподалеку от рыбокоптильни у рынка.

— О-о! — вновь обрадовался он. — Знаю, знаю, мне как раз по пути, там совсем близко наш саперный батальон.

У двухэтажного дома, над дверью которого висел щит с надписью «Сауна», машина повернула направо. Проехав метров сто, замедлила ход и остановилась, визгливо скрипнув тормозами.

— Пожалуйста, фрейлейн. Если в субботу будет скучно, приходите к восьми часам к кинотеатру «Алмаз» — приятно проведем время.

— Спасибо, — быстро произнесла Ирма и, открыв дверцу, выскочила на мостовую. — До свидания.

— Всего доброго, фрейлейн. Будьте здоровы.

Грузовик рванулся с места и скрылся за углом.

Оглядевшись по сторонам, девушка не спеша направилась к центру. Вокруг небольшого фонтана среди раскидистых лип стояли скамейки. Ирма подошла к одной из них. Отдохнув немного и убедившись, что не привлекла к себе чьего-либо внимания, встала, словно не дождавшись кого-то, и неторопливо свернула в боковую улочку. Ирма шла на квартиру, где ей должны были помочь установить связь с теми, к кому ее направили. Правда, ее там не ждали, и поэтому ни о каких знаках, предупреждающих об опасности, не могло быть и речи. Она быстро разыскала дом и вошла в парадное. По крутой лестнице со стертыми ступенями она поднялась на третий этаж и остановилась перевести дух. На покрытой облупившейся эмалью двери квартиры номер семнадцать висела позеленевшая медная табличка:

«Зубной врач Эрнст Петерс».

Ирма посмотрела вниз. Никого. Она нажала кнопку звонка. И тут же почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Дверь отворилась почти тотчас, словно по ту сторону только и ждали, когда позвонят. На пороге стоял невысокий человек средних лет, в очках, белом, слегка помятом халате и белой шапочке. Он оглядел девушку и сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, фрейлейн, проходите.

— Мне нужен доктор Петерс. — Ирма насторожилась: на фотографии, которую ей показывали в Москве, был совсем другой человек, не имеющий даже отдаленного сходства с тем, кто стоял перед ней. — Я, очевидно, ошиблась квартирой?

Ладони ее стали влажными, меж лопаток покатились, неприятно щекоча спину, капельки пота.

— Нет, нет, вы не ошиблись. Он ждет вас, проходите. — Человек в халате улыбнулся какой-то фальшивой улыбкой, показав неестественно ровные зубы. — Прошу вас, не стоять же нам на лестнице.

«Все, попалась», — окончательно поняла Ирма. У нее перехватило дыхание. Доктор не мог ее ждать, он о ней ничего не знал. Эта явка была резервной.

— Извините, я все-таки перепутала адрес — это не тот дом. — Она повернулась, но ее тут же грубо схватили за куртку и рывком втянули в квартиру. С пружинным звоном захлопнулась дверь. Ирма очутилась в темном, пахнущем лекарствами коридоре.

— Спокойно, фрейлейн, не трепыхайтесь, — раздалось рядом, — доктор здесь и, уж будьте уверены, тотчас начнет лечить вас и вдоль и поперек.

Она огляделась. Рядом с мужчиной в белом халате стояли еще два каких-то типа.

— Давай-ка ее, Отто, в комнату, — сказал один из них, схватил девушку за руку, распахнул дверь и толкнул ее в спину.

— Стой, Эрик, стой, не торопись. — Другой, в сером коротком клетчатом пальто, подошел и глянул на нее сверху вниз. — Лапки подними, крошка. Выше, выше, не стесняйся.

Ирма подняла руки. Клетчатый похлопал ее по бокам.

— А, ну, расстегни куртку!

Ирма распустила ремень и распахнула куртку.

— Что, перетрусила? Дрожат ноженьки? Пусто. Можешь вести.

Клетчатый поднял рюкзак и сказал:

— Двигай вперед, птичка залетная.

В светлой, уютно обставленной комнате, на диване, рядом с которым стоял журнальный столик, закинув ногу на ногу, в непринужденной позе сидел молодой офицер СС со знаками различия унтерштурмфюрера.

— Садитесь, пожалуйста. — Он указал на стул, а сам поднялся и, уперев ладони в стол, уставился на девушку ласковыми глазами.

— Вот все, что у нее отобрали. — Один из мужчин положил перед унтерштурмфюрером букет уже немного пожухлых листьев, носовой платок, пудреницу, короткий обломок расчески, несколько рейхсмарок и ключи. — В рюкзаке немного продуктов и кое-что из женских тряпок.

— Так, так. Благодарю вас, Эрик. Оставьте нас одних — Офицер взял ее удостоверение, ознакомился с ним и спросил:

— Ваше имя, фрейлейн?

— Ирма Линдус. Я…

— Минуточку. Как попали в Кайпилс?

— Ходила менять вещи на продукты на хутора. Вы же знаете, с продовольствием плохо. Возвращаясь, кажется, застудила зубы. Такая резкая боль — нет сил терпеть, и решила заглянуть к доктору. — Ирма застенчиво улыбнулась. — Он, наверное, переехал, придется искать другого.

— Да, он переехал в иное место, но мы вам устроим с ним встречу, если это, конечно, понадобится. — Офицер сочувственно закивал и снял трубку телефона. Набрал неторопливо номер.

— Оберштурмфюрера, пожалуйста. Хайль Гитлер, господин оберштурмфюрер. Докладывает унтерштурмфюрер Рейнхольд. На квартире доктора Петерса задержана молодая особа, назвавшаяся Ирмой Линдус. Документы в полном порядке. «Легенда» вполне правдоподобна. Так. Слушаюсь. — Он положил трубку и крикнул: — Отто, Эрик, немедленно доставьте девушку к оберштурмфюреру Вайсу.

В дверь кабинета Вайса вошла секретарша.

— Задержанную доставили, господин оберштурмфюрер.

— Давайте ее сюда.

Вайс пристально смотрел на молодую женщину. Это было его манерой — постараться составить свое мнение о человеке еще до ознакомления с документами и до начала допроса. Выработать подход к субъекту и форму дознания.

«Лет двадцать пять, может быть, немножко меньше. Интеллигентна. Красива. Очевидно, умна. Немного нервна и впечатлительна. Эмоциональна. Держится настороженно, скорее всего, новичок, не исключено — это ее первая подобная акция. Старается смотреть в глаза. Дескать, я вся тут, скрывать мне нечего. Наивное дитя! Разумеется, это именно та связная, которую катерники спугнули с подводной лодки. Агент докладывал, что дублирующим каналом может явиться не имеющая прямого контакта с подпольщиками квартира зубного врача Петерса. Значит, она знает, куда ушли и где скрываются моряки с подводной лодки. Связь у нее с подводниками наверняка есть — русские своих ни за что не бросят, пока не убедятся или в полной безопасности товарища, или в полной невозможности ему помочь».

Он взял лежащую перед ним голубую папку. Медленно просмотрел донесение и документы, отобранные у девушки. Прищурился и нажал на кнопку звонка.

В дверях появилась секретарша и с ней гестаповец.

— Отправьте, пожалуйста, в седьмую камеру. — Вайс заметил, как на лице задержанной мелькнуло не то недоумение, не то удивление.

«Это хорошо, — отметил про себя. — Она ожидала допроса, чего угодно, но не того, что произошло».

Девушку увели.

— Ваше мнение, штурмфюрер? — Вайс повернулся к сидящему в уголке Вальтеру.

— Это, несомненно, та связная. Хрупкая, слабая девчонка. Работает за идею. Комсомолка, а то и коммунистка. Подкуп, мне думается, исключен. Как большинство молодых, здоровых и красивых людей, жизнелюбива. Отсюда — допрос третьей степени, обещание сохранить жизнь, и правда из нее посыплется, как переспевшие желуди с дуба.

— Присаживайтесь, Вальтер, поближе и давайте пофилософствуем.

«Начинается… — подумал штурмфюрер. — А время идет, и только бог ведает, что натворят шестьдесят красных матросов, которые шляются сейчас по нашим тылам».

— Допрос натур тонких, а тем более женщин, дело тоже тонкое, и грубости здесь быть не может, разумеется, физической.

— Так точно, — скрывая недовольство, коротко ответил Вальтер.

— А посему сейчас вы пойдете к фрейлейн, зачитаете то, что мы имеем за последние три дня. Подчеркиваю: зачитаете — и никаких вопросов. Бесстрастным голосом опишете картину событий, не реагируя на ее реплики, комментарии и прочее. После этого, не давая прийти в себя, отправьте ее в камеру и установите наблюдение за поведением. Надеюсь, вы меня поняли?

— Так точно.

— Завтра утром после небольшой беседы со мной мы покажем нашей подопечной кинофильм номер три особой серии…

 

Глава 6.

ЗЛОВЕЩИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Рано утром, войдя в кабинет, оберштурмфюрер приказал позвать Вальтера.

Не прошло и трех минут, как в дверях появился штурмфюрер.

— Как провела ночь интересующая нас особа?

— Как черная пантера из лейпцигского зоопарка. Ходила из угла в угол. Ни разу не прилегла и не присела.

— Очень хорошо. Поведение подтверждает, что она новичок. Опытный разведчик, получив неожиданную передышку, тотчас бы завалился спать. Во всяком случае, прилег бы, чтобы сохранить силы, хотя бы физические, для предстоящего допроса. Что ж, вызывайте ее в студию.

Комната, куда ввели Ирму, выглядела необычно: квадратная, без окон, стены и потолок окрашены белой масляной краской. Слева, в полуметре от стены, небольшой диванчик. Над ним вырезы, какие обычно делают в аппаратной кинотеатров. У самого пола два динамика. Рядом с диваном стол, за которым в кресле сидел вчерашний оберштурмфюрер. Справа маленький столик, на нем кофе, бутылка коньяка и сигареты.

— Заходите, пожалуйста, фрейлейн, присаживайтесь. — Офицер поднялся и жестом показал на диван. — Коньяк, кофе?

Ирма села на жесткий диванчик, зябко передернула плечами, хотя в комнате было тепло.

Гестаповец вышел из-за стола. Налил в чашечку кофе и пододвинул к ней.

— Не стесняйтесь, прошу.

Она взяла чашку и поставила на стол. Затем обеими руками, одной за блюдечко, другой за ручку чашки, поднесла ко рту ароматный кофе.

Офицер присел рядом и закурил.

— Вы обратили внимание, что мы не задавали вам никаких вопросов? Не так ли?

— Я ничего не знаю, меня задержали по недоразумению. Вы ошибаетесь, принимаете за кого-то другого, — начала Ирма.

— Не будем об этом. Так вас ни о чем не спрашивали. Почему? Да потому, что, как ни тривиально звучит, мы действительно все знаем. Вам зачитали документы и сообщения. На хуторах вы не были и так далее. Не будем терять времени. Нам известно многое, но, к сожалению, разумеется для нас, не все. Нам неизвестно, куда ушел отряд и где он сейчас. И вы нам это скажете.

— Я ничего не скажу. — Ирма запнулась. — Я просто не знаю. Мне ничего не известно ни о каких моряках.

— Зачем же так поспешно и неуклюже: то не скажете, а уж потом не знаете. И почему о моряках? Я же упомянул об отряде! Не собираюсь ловить вас на слове. Я уверен, вы сообщите, куда делся отряд подводников, — теперь я говорю, что это моряки.

— Я ничего не знаю. А про моряков мне сообщил вчерашний офицер, — попыталась вывернуться Ирма. — Можете делать со мной все, что хотите, мне безразлично.

— Это уже хорошо, что вы заговорили. Но не стройте из себя Жанну д’Арк, вам далеко не безразлично. Опять же, к великому сожалению, теперь уже для вас, фрейлейн, все то, что говорят о нашем учреждении во всем мире, — правда. Больше того, преуменьшенная. Мы применяем такие изощренные пытки, от которых застыла бы кровь в жилах у самых отпетых инквизиторов средневековья. Они были дилетанты, а мы вооружены последними достижениями науки и техники. Все, что известно о зверствах в гестапо, — правда. Боль для каждого гомо сапиенса остается болью, а Муция Сцеволы из вас не получится.

Ирма почувствовала мелкую дрожь во всем теле, перехватило дыхание, закружилась голова.

— Если я не узнаю, куда ушел отряд, вам будет очень плохо. Да и в протоколах мы отметим, что вы нам все рассказали. Это для ваших. Они вас проклянут. Если же вы скажете нам, где моряки и когда с ними встреча, я отпущу вас на все четыре стороны, уничтожив следы пребывания в нашем заведении. А сейчас разрешите продемонстрировать небольшой фильм, причем документальный. — Вайс вернулся к столу, сел и нажал кнопку.

Погас свет, остался лишь голубой плафон над диваном. На стене засветился яркий прямоугольник. Застрекотал аппарат. На белом полотне появилась точно такая же, до мельчайших подробностей, комната. Распахнулась дверь, и два обнаженных по пояс здоровенных гориллоподобных мужчины втолкнули в комнату молоденькую белокурую девушку в простеньком летнем платьице — фильм был цветной. В ее больших голубых глазах на показанном крупным планом хорошеньком личике застыл страх, пухлые губы полуоткрыты, слышалось частое, свистящее дыхание — фильм был озвучен. Дальше началось нечто невообразимо кошмарное. Казалось, самое больное воображение садиста-маньяка не смогло бы создать ничего подобного. С девушки сорвали одежду, выкручивали ей руки и ноги, ломали пальцы, рвали волосы, прижигали самые чувствительные места раскаленным железом. Из динамиков неслись душераздирающие вопли, стоны и хрипение, хруст костей и бульканье крови. Камера выхватывала из этой изуверской сцены одну за другой детали. В ярком свете все выглядело как что-то находящееся за пределами человеческого восприятия.

Когда Ирма пыталась отвернуться или закрыть глаза, заткнуть уши, стоящие рядом брали ее голову за подбородок, отводили пальцы от ушей, принуждая смотреть и слушать.

Если она теряла сознание, что было неоднократно, Вайс нажимал кнопку, фильм останавливался. И едва ее приводили в чувства — все продолжалось дальше.

Ирму тошнило. Ее била судорога. Она была на грани помешательства, не владела собой, снова теряла сознание. Очнулась она от сильного запаха нашатырного спирта. Тело как ватное, лицо, спину и грудь заливал пот, дрожали руки и ноги.

Комната была освещена. Аппарат молчал, световой прямоугольник на стене исчез.

Ирма обвела окружающих мутным взглядом и задохнулась от ужаса: в дверях стояли, ухмыляясь, те самые палачи-эсэсовцы, которые только что на экране истязали девушку.

— Вы меня слышите? — Над ней наклонился оберштурмфюрер. — Откройте глаза, вот так. Теперь все зависит от вас. Или скажете, где и когда встреча с отрядом, или молодцы проделают все то, что вы наблюдали в этом чудесном фильме, но героиней будете вы. Я жду ответа немедленно.

— Я скажу, — прошептала Ирма, — только оставьте меня хоть на час, на полчаса в покое…

Когда за ней закрылась дверь, вошел Вальтер. Вайс, довольно потирая руки, сказал:

— Вот как надо работать. Это называется психологической обработкой высшей степени. Между прочим, я не первый раз смотрю фильм, и всегда создается впечатление, что это действительно человек, а не муляж, — очень талантливо сделано. Вы видели ее реакцию? Приняла все за чистую монету. Исполнено со знанием дела, даже у меня пробегает мороз по коже. Дайте в ее камеру приглушенно звуковое сопровождение фильма. Мы сняли с коры ее мозга зрительные раздражители, а слуховые оставим…

 

Глава 7.

БРОСОК ЧЕРЕЗ ФРОНТ

Третий день отряд подводников пробирался к линии фронта. После того как покинули замок Эльзелот, прошли в глубь леса на юг километров тридцать. Потом повернули на восток, выбирая самые глухие звериные тропы, обходя стороной одиноко стоящие хутора и деревеньки, стараясь держаться подальше от шоссейных и грунтовых дорог. Не обошлось и без происшествий.

На вторые сутки утром моряки залегли на опушке рощи, выжидая, когда спадет движение по шоссе и можно будет перескочить его одним махом.

Неожиданно четыре грузовика, полные солдат, свернули к противоположной обочине. Гитлеровцы, переговариваясь, высыпали на дорогу, полезли в кусты, стали ломать ветки для маскировки машин. Несколько человек схватили ведра и помчались к ближайшей речонке за водой. И вот тогда у кого-то из ребят не выдержали нервы. Над примолкшим шоссе грохнул одиночный выстрел. На мгновение замерли немцы и притаившиеся моряки. Секунду спустя ударил уже залп, в фашистов полетели гранаты, застрочили автоматные очереди. Подводники бросились на врага. Солдаты заметались среди грузовиков, пытались забраться в кузова, где оставили оружие, но везде их настигали пули. Часть гитлеровцев побежали вдоль дороги вперед, другие пытались укрыться в лесу или между колес автомобилей. Отряд перешел шоссе и углубился в чащу, оставив на дороге четыре горящих машины и полтора десятка трупов солдат. Правда, чья-то оплошность не обошлась для подводников безнаказанно: трое были убиты и пять ранены. Но самое главное, они обнаружили себя.

В полдень остановились на привал. На небольшой полянке среди высокой, в рост человека, травы стояла заброшенная рига, к которой подступал буйно разросшийся ольховый подлесок. Костров не разводили, закусили сухарями и мясными консервами и кто где мог примостились отдыхать.

Командир сидел на плащ-палатке и задумчиво грыз соломинку. Еще прошлой ночью они видели в той стороне, куда шел отряд, сполохи артиллерийских взрывов, и оттуда доносился глухой отзвук канонады. А сейчас они подошли к передовой вплотную. Ольштынский с нетерпением ждал, когда возвратятся разведчики во главе с лейтенантом. Долматов лежал рядом, опершись на локоть согнутой руки.

Наконец из кустов показались разведчики.

— Наконец-то! — Ольштынский вскочил и смахнул приставшую к брюкам солому. — Докладывайте, что там делается! Или лучше прямо изобразите вот здесь, на обороте карты. Рассказывай, штурман.

— Мы подошли почти к самому переднему краю… — Лейтенант карандашом нарисовал маршрут разведчиков и позиции противника. — Тут, чуть восточнее того места, где мы находимся, очевидно, стык двух частей. Кругом болота, почти непроходимая топь, камыши, руку поднимешь — не видать. Дальше на песчаных взгорках окопы, линии укреплений, проволочные заграждения, а в лесу доты и артиллерия. Танков поблизости не заметили. Вот здесь склады боеприпасов. Очень много ящиков, в каких обычно хранят патроны и снаряды. Охрана хотя и сильная, но впечатление такое, что с этой стороны немцы ничего не опасаются, все внимание вперед, где проходит оборона. Вот здесь блиндажи, а дальше, сдается, уже позиции наших. Огневая активность слабая: бросят десяток мин или снарядов с обеих сторон и молчат. Изредка завяжется короткая перестрелка — и опять затишье. Ничейная полоса метров двести, местность ровная, открытая, избитая воронками, — прямо лунный ландшафт. Днем не проскочить. Наши ничего не знают, и мы можем оказаться между молотом и наковальней. Вот дислокация огневых точек и график смены часовых. Мое мнение: прорываться именно на этом участке. Спуститься той же дорогой, какой мы подбирались. Скопиться в лощине, подстраховывая друг друга, и вперед. Бушлаты на проволоку — и баста. Но делать это следует ночью — днем все как на ладони, щелкай на выбор.

— Ну что ж, сведения полные. Какой талант, штурман, потеряла войсковая разведка в твоем лице! — засмеялся капитан-лейтенант. — Молодцы, идите отдыхайте, а мы потолкуем кое о чем с комиссаром…

Офицеры и старшины собрались в дальнем углу риги. Подняв тучи отдающей прелью пыли, чихая в ладони, уселись на брошенные на солому бушлаты.

Командир после сообщения о данных разведки объяснил план прорыва. Отряд разбивался на три части. Первая во главе с лейтенантом подбиралась к складам, без шума снимала охрану, и склад взрывали. Вторая — основная группа, которую вел командир, — ударяла напрямик с тыла по блиндажам, забрасывала траншеи гранатами и, выскочив на ничейную землю, залегала на ее середине, прикрывая прорыв остальных. Группа Долматова должна была подстраховать первую группу и потом прорываться вместе с ней. Выступление назначили на двадцать три часа, когда, по словам разведчиков, до смены караула остается совсем немного и уставшие часовые не столь бдительны. Сигнал к прорыву — белая ракета.

Едва стемнело, случилось непредвиденное событие. К командиру прибежал матрос из второй группы и сообщил, что боевое охранение их группы задержало трех человек, одетых в советскую форму. Их захватили, когда они пробирались к немецкому складу и столкнулись нос к носу с нашей засадой. Неизвестные оказали яростное сопротивление, и лишь благодаря внезапности нападения на них и явного преимущества моряков обошлось без потерь и относительно бесшумно. Задержанных доставили к Ольштынскому.

Перед ним стояли трое ребят в пятнистых плащ-палатках и касках.

— Кто вы такие и как сюда попали? — строго спросил командир у солдата, из-под каски которого выглядывал кусок грязного бинта.

— А вы кто? И тоже как тут очутились? — вопросом на вопрос ответил неизвестный.

— Сейчас я вас спрашиваю, а не вы меня, тем более говорите с офицером советского флота.

— А чем докажете? Море отсюда эвоно, ого-го где. — Боец передернул связанными руками. — А любую форму нацепить дело недолгое.

Его друзья засмеялись.

— Вот мои документы. Я капитан-лейтенант Ольштынский, командир подводной лодки «Щ-17», прорываюсь к своим. Ясно?

— Теперь ясно. — Солдат повернулся к товарищам. — Свои это. Ну а мы, — обратился к командиру, — из десятого амфибийного батальона, случайно отбились в лесу во время десанта. Обнаружили склад фрицевский, взорвать намеревались, а тут ваши навалились.

— Развяжите их, — приказал Ольштынский, — верните оружие, и пусть поступят в распоряжение штурмана, в ту группу, которая пойдет взрывать склад, — ребята, видно, толковые.

Солдатам развязали руки, и они, тихо переругиваясь с моряками, очевидно вспоминая не совсем вежливое обращение, скрылись в кустах.

— Сейчас же начать подготовку к прорыву, — приказал командир. — Все делать, как наметили раньше. Если есть вопросы, задавайте…

Когда совсем стемнело, группы вышли на исходные позиции. Над линией фронта то здесь, то там взлетали в черное небо ракеты. Как гигантский стебель цветка, они замирали, затем стебелек гас, а сам цветок, озаряя округу серебристым светом, устремлялся к земле.

Ольштынский подполз к Долматову и осторожно тронул его за плечо:

— Коля. У меня к тебе, понимаешь, просьба. Все может случиться, поэтому обещай, пожалуйста, если со мной что произойдет, позаботиться насчет Ирмы. Настоящее ее имя Ирина Калнинь. Наведи справки, в общем, разберись и, если надо, помоги. Добро?

— Обещаю, командир. Но мне кажется, что ты сам этим займешься, после того как к своим проскочим.

— Спасибо, ты настоящий друг. Давай начинать?

Не успел замполит отползти и сотни метров, как из того места, где они только что беседовали с командиром, с глухим хлопком, шипя взмыла белая ракета.

Разорвалась, шарахнулась, раскатилась в разные стороны тишина. Дружно застрочили автоматы, яркими вспышками стали лопаться взрывы гранат, замелькали фигуры бросившихся на врага моряков. Разрывы, выстрелы и крики слились в один протяжный гул.

Спустя несколько минут там, куда ушла группа штурмана, поднялся огромный столб огня. Волнами заколебалась земля, по ушам ударил тугой грохот.

Долматов облегченно вздохнул и, вскочив на ноги, крикнул:

— Вперед! Отходить к своим!

Моряки поднялись и, прыгая через воронки, побежали туда, где залегла, прикрывая их огнем, группа капитан-лейтенанта.

— Товарищ старший лейтенант! — сквозь шум боя донеслось до Долматова. — Товарищ старший лейтенант! Командира ранило!

— Что командира? — обернулся он на голос.

На краю воронки, держась обеими руками за живот, стоял на коленях Ольштынский.

— Командир? Как же это ты? — Долматов схватил его за плечи.

— Коля, выводи людей… — Капитан-лейтенант повалился на бок.

— Как же ты не уберегся? Эй, ребята, бери командира — и бегом! Бегом, черт возьми! — закричал Долматов. — К своим, живо!

Несколько матросов, продев жерди в рукава застегнутого бушлата, осторожно уложили капитан-лейтенанта и, прикрывая его собой, побежали к советским окопам.

 

Глава 8.

НОЧНОЙ ЕРАЛАШ

От узкого оранжевого пламени коптилки — сплющенной гильзы с вставленным в нее фитилем — к бревенчатому потолку поднималась длинная, как тоненькая черная змейка, струйка копоти. В блиндаже было прохладно и сыро, резко пахло влажными сосновыми опилками и мокрой одеждой.

У самой двери, примостившись на ящике из-под патронов, солдат в ватнике возился с фонарем «летучая мышь». В углу, за сколоченным из неструганых досок, покрытым синей засаленной клеенкой столом, опустив голову на сложенные руки, сидел майор. Он спал. Очевидно, усталость свалила его во время работы. На столе лежали испещренная разноцветными линиями карта, карандаши, раскрытая полевая сумка, какие-то бумаги, стояли котелок с остатками ужина и жестяная кружка. Легкий сквознячок проскальзывал сквозь завешенную плащ-палаткой дверь и еле-еле шевелил то ли седые, то ли просто выгоревшие на солнце волосы. Тишину нарушало кряхтенье лежащего в противоположном углу на нарах под двумя шинелями лейтенанта, старшего адъютанта отдельного батальона 130-го Латышского стрелкового корпуса.

Неожиданно где-то наверху загрохотало. Послышались отдельные выстрелы, сухая дробь автоматных и пулеметных очередей. Из щелей между бревен на потолке посыпался песок.

Резко качнулось и вытянулось параллельно столу красноватое пламя. В узкую дверь блиндажа протиснулся пожилой солдат. Остановился, щурясь от света, кашлянул, прикрыв ладонью рот, и шепотом произнес:

— Товарищ майор? А товарищ майор?

Офицер даже не пошевелился. Боец, колдовавший над фонарем, приподнял голову, вытаращил глаза и приложил палец к губам.

— Ну, кто там еще? — Лейтенант сбросил шинели, привстал и вытер со лба испарину. — Не видишь, — он кивнул на майора, — совсем измотался человек! Что тебе?

— Тут от командира первой роты пришли, говорят, их, — он кивнул на комбата, — спрашивают. С докладом небось. Пропустить или как?

— Зови. Да тише сапожищами-то. Минуты отдохнуть не дадут.

Солдат высунулся из блиндажа и бросил в темноту:

— Слышь, славянин, заползай. Да костылями не греми!

В проеме двери показался сержант — посланец от капитана, командира роты, занимавшей оборону неподалеку от блиндажа.

— Давай докладывай. Только тихо, тихо. — Лейтенант встал, постанывая и держась за стойки, подошел к столу.

— Велено лично, прямо им, майору, — начал боец.

— Говори мне. Не буди человека. Двое суток глаз не смыкал. Да и меня малярия треплет, сил нет, зуб на зуб не попадает.

— Капитан сказали, что у фрицев ералаш какой-то происходит.

— Что еще за ералаш?

— Не знаю, так и передали. «Ералаш, — говорят, — начался, срочно сообщи комбату: так, мол, и так».

— Ну а все-таки? — Майор неожиданно поднял голову. — К атаке готовятся, что ли?

— Кто знает? Суетятся. Стреляют, а в кого — не ясно. Навроде промеж собой.

— То есть как это промеж собой?

— Неизвестно. Больше ничего передавать не приказывали. Доложи, мол, и точка.

— Хорошо. Сейчас сам приду. Как там дождь-то — перестал или льет?

— Кончился, товарищ майор. Кое-где звезды высвечиваются. К утру, должно, распогодится. Можно идти?

— Ступай.

Сержант скрылся за плащ-палаткой.

— Пойдем и мы, лейтенант, на месте-то оно виднее. — Майор встал, набросил на плечи шинель и направился к двери. — Автомат захвати и гранат пару. Посмотрим, что там за ералаш.

— Слушаюсь. — Лейтенант взял оружие и, слегка покачиваясь, пошел за комбатом.

Их сразу же окутала густая темнота. Только справа, метрах в пятидесяти, частыми белыми черточками проступали во мраке стволы березок и слева, за линией окопов, изредка вспыхивали малиновые зарницы и доносился шум вялой, будто затеянной нехотя перестрелки. Дождь перестал, но воздух до предела был насыщен влагой. Прямо за порогом разлились огромные лужи.

Узким ходом сообщения, затянутым сверху маскировочными сетями, скользя по чавкающей под ногами вязкой глине, офицеры добрались до командного пункта роты, расположенного у самой опушки небольшой рощицы.

— Привет, капитан! Что, зашевелились там? — Майор подошел к прильнувшему к стереотрубе командиру роты. — Обычно ночью в последнее время они активности не проявляли.

— Черт знает, извините. Все было тихо, лишь ракеты пускали для порядка, как водится. Потом стрельба началась. Получается, как бы между собой перегрызлись, друг друга колотят. Пули к нам не залетают. Создается впечатление — до нас им вообще дела нет. Во, слышите? Темень еще эта проклятая… Когда нужно, так ее нет. А сейчас…

Он не успел договорить, как за немецкими окопами взметнулся к небу огромный кроваво-красный сполох. Через секунду дрогнула под ногами земля, так что со стен траншеи покатились комья глины.

— Здо́рово! — восхитился комбат. — Наверное, склад с боеприпасами рвануло. Света тебе не хватало — получай.

— А что свет? Все равно ничего не видать. Важно понять, что же они затеяли. Отвлекают внимание, может, специально, чтобы разведку пропустить? — предположил капитан.

— От них сейчас всего можно ждать — обложены со всех сторон, как медведь в берлоге. Прижали их к морю. Одна мысль осталась — как бы морем смыться, шкуру свою дырявую унести. Да напакостить напоследок побольше, — отрывисто сказал майор.

Внезапно стрельба усилилась. Подряд ухнуло несколько взрывов гранат. Словно горох по железной крыше, рассыпались очереди, небо прочертили разноцветные трассы, и на фоне разгорающегося пожара в глубине гитлеровской обороны на ничейную землю прямо перед окопами выскочили какие-то фигурки.

— Так и есть — разведка боем. — Капитан снял трубку телефона. — Восьмерка? Я — третий, приготовиться к контратаке. Товарищ майор, как подойдут к первому ориентиру, разрешите открыть огонь из минометов? А?

Опять с немецкой стороны взвился целый букет белых ракет. Ровное поле перед нашей обороной осветилось мертвым голубоватым светом. Длинные тени от бегущих преломлялись на взрытой и перепаханной снарядами и гусеницами танков земле. Снова с шипением взмыли ракеты, и в их свете отчетливо обозначились люди.

— Во весь рост жмут, гады, даже не пригибаются. Пьяные они, что ли? — Комроты потянулся к телефонной трубке. — Сейчас мы их встретим, живо отрезвеют.

— Подожди, не торопись. — Майор придержал капитана за плечо. — Здесь что-то не то. Если бы это была разведка, не стали бы они освещать нам цель.

— Знаем мы эти штучки-дрючки, всяко бывало. — Капитан опять потянулся к трубке.

— Отставить! Прислушайся. Слышишь? Кричат.

Сквозь шум боя со стороны противника доносились отдельные возгласы: «Не стреляйте, свои… Идем на прорыв… Не стреляйте…»

— Слышишь? По-русски кричат.

— А может, это перебежчики? — вставил лейтенант. Вчера как раз в этом районе бросали листовки. Вот и идут сдаваться.

— Во, во. И все горланят с рязанским акцентом. Не похоже на переход. Нет.

— А если власовцы?

— Вряд ли. Да и не было их на этом участке фронта.

— Скомандуй-ка, капитан. Быть готовыми, но не стрелять. Наблюдение усилить. А минометы пусть отрежут эту группу от немцев.

Капитан передал приказ комбата. Почти тотчас в воздухе засвистели мины — и на окопы врага обрушился огонь.

— Прикажи саперам открыть проход в заграждении. Через бруствер перелезли несколько солдат и поползли выполнять приказ.

Уже было отчетливо видно, как метрах в пятидесяти от КП по равнине, пригибаясь и укрываясь в воронках, бежали несколько черных фигурок.

— Дьявольщина! Да они же в своих палят! — Капитан посмотрел на майора. — Ну точно в своих!

— То-то и оно. А ты говоришь «разведка»! Здесь другое.

— А что именно?

— Подожди, разберемся…

Саперы открыли рогатки в заграждении, и в траншею стали прыгать люди.

— Матросы! Мать честная! — протянул кто-то удивленно. — Откуда же они, господи?

Трое моряков, заляпанных с головы до ног грязью, осторожно с рук на руки передали в окоп сделанные из жердей носилки с лежащим на них человеком.

— Эй, славяне! — крикнул один из них. — Доктора сюда, да живее шевелись — это наш командир.

…В блиндаже против майора сидел человек в форме морского офицера с усталым, почерневшим и небритым лицом. Из-под сдвинутой на затылок фуражки выбились рыжие вихры. Правую, нервно подергивающуюся щеку пересекала глубокая кровоточащая царапина. Он пытался прикурить от коптилки предложенную комбатом папиросу. Пальцы дрожали. Наконец ему это удалось. Моряк глубоко затянулся, но тут же, поперхнувшись, закашлялся, выпустил изо рта дым и, подняв на майора синие, с покрасневшими белками глаза, немного хрипловатым голосом произнес:

— Я заместитель командира по политической части подводной лодки «Щ-17» старший лейтенант Долматов Николай Николаевич. Моряки — это то, что осталось от нашей команды. Нас было шестьдесят, сколько прорвалось — сейчас доложат. Командир, капитан-лейтенант Леонид Сергеевич Ольштынский, тяжело ранен.

— А как вы сюда попали? — Майор поставил локти на стол и пристально взглянул на офицера. — Мы от берега в тридцати километрах. — Он кивнул на карту. — Даже в тридцати двух…

Долматов рассказал обо всех их злоключениях и в конце рассказа попросил комбата:

— Там в Кайпилсе — это недалеко отсюда — видимо, была захвачена гестаповцами наша разведчица-радистка, эта самая Ирма. Может быть, еще не поздно ей чем-то помочь?

— Кайпилс вчера взят нами. Этим ударом завершилось полное окружение столицы Советской Латвии. Сегодня утром мы нанесем удар по ее западной окраине.

— У меня к вам просьба, товарищ майор. Сообщите, пожалуйста, в разведотдел, что их радистка Ирма Линдус, скорее всего, находилась в кайпилсском гестапо. Нужно что-то срочно предпринять, надо действовать.

— Доложу сейчас же. Не беспокойтесь.

— Где у вас медсанбат? Туда понесли нашего командира, я его должен видеть, узнать, как он там.

— Я дам вам провожатого — это рядом, вас отведут…

— Вы спрашиваете об офицере-моряке, недавно доставленном к нам матросами? — с сильным акцентом спросила дежурная сестра. — Я сейчас узнаю, одну минуточку. — Она встала и вышла в соседнюю комнату.

В сопровождении сестры появился пожилой врач в больших роговых очках.

— Это вы интересуетесь моряком-капитаном?

— Я, доктор, я. Как у него дела? — Долматов снял фуражку и вытер ладонью лоб.

— Четыре проникающих пулевых ранения в область брюшины. Умер на операционном столе.

У Долматова перехватило дыхание.

 

Глава 9.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Главный редактор «Морского журнала» Долматов сидел за большим письменным столом и просматривал гранки, отчеркивая в них что-то карандашом.

Дверь отворилась, вошла секретарша и остановилась на пороге.

— Николай Николаевич, вас спрашивают. — Она улыбнулась.

— Кто? — Долматов не любил, когда его отрывали от дела.

— Просил передать — друг.

— А-а… Пусть входит. Где он? — Долматов вскочил.

— Здесь, здесь. — В кабинет вошел мужчина средних лет в легком сером костюме. Они обнялись…

В Кайпилс Долматову удалось попасть лишь спустя год после окончания войны. Работники КГБ внимательно выслушали его просьбу и помогли ознакомиться с архивами местного гестапо, с материалами по делу подпольной организации. Журналисту-моряку не только оказали содействие, но и подключили в помощь ему молодого энергичного лейтенанта. Они вдвоем до мельчайших подробностей восстановили картину деятельности партизан и подпольщиков, опросили уйму людей, но нигде даже мельком не было упоминания о разведчице-радистке Ирме Линдус. Всё обрывалось на том дне, когда она покинула отряд подводников.

С тех пор всякий раз, как только Долматов по делам службы наведывался в Прибалтику, он снова и снова пытался нащупать хоть какие-то нити. Активно в этом помогал ему ставший другом и уже подполковником КГБ тот самый энергичный лейтенант.

— Садись. Давно в Москве?

— Прямо с вокзала. Привез кое-что любопытное по кайпилсским событиям.

— Серьезно? — Долматов опустился в кресло. — Не тяни, прошу тебя, не тяни… Действительно обнаружил след Ирмы?

— Не только обнаружил, но и привез. И не след, а все дело, завизированное лично самим начальником кайпилсского гестапо оберштурмфюрером Вайсом.

— Не может быть!

— Может.

Подполковник открыл портфель, вынул голубую папку с орлом и маленькую катушку магнитофонной пленки.

— Два месяца назад в Кайпилсе проводили работы по реконструкции порта. У самого выхода подняли затопленный катер. Эти вещи, — он показал на папку и пленку, — обнаружили в герметическом сейфе среди других документов. Прочти до конца, потом можешь задавать вопросы. Все документы переведены на русский.

Долматов раскрыл папку. Читая, он неоднократно поднимал голову, намереваясь что-то спросить, но всякий раз подполковник делал жест рукой: дескать, читай до конца.

Наконец Долматов перевернул последнюю страницу.

— Теперь можно спрашивать?

— Конечно.

— Записи обрываются на обещании Ирмы Линдус указать место и время встречи с отрядом моряков.

— Да, именно на этом они обрываются.

— Но почему же они тогда нас не схватили, если она сказала им?

— Там написано, что только обещала сказать.

— Значит, эти сведения им не удалось из нее вытянуть?

— Удалось. Место и время она назвала.

— Ты с ума сошел! Этого быть не может. Ты что-то путаешь!

— Да нет, не путаю. — Подполковник достал из портфеля портативный магнитофон, вставил кассету и нажал клавишу.

Раздался легкий шум, потрескивание, и тихий голос произнес: «Да, я действительно высадилась с подводной лодки. Встреча с отрядом произойдет в пятницу, в час дня, у старой часовни, что около развилки по пути к монастырю Эльзелот…» Голос оборвался.

Долматов сидел, откинувшись в кресле и прикрыв глаза.

— Это ее голос? Ты узнал ее? — спросил подполковник.

— Да, ее. Именно ее. Никаких сомнений.

— Ты понимаешь, что произошло? Если это ее голос, то Ирма Линдус выдала место и время встречи с вами. Совершила предательство.

Долматов долго молчал. Затем встал, подошел к окну, медленно обернулся и тихо сказал:

— Нет, мой дорогой друг. Нет и еще раз нет. Наш человек, а именно боцман Ян, должен был встретиться с ней у старой часовни во вторник. Ты понимаешь, во вторник, а не в пятницу. Ирма тянула время, чтобы дать нам возможность уйти подальше. Была договоренность: если во вторник — подчеркиваю, во вторник — она не придет, мы уходим, что мы и сделали. Она спасла нас от гестапо, дав нам три дня отсрочки. И заплатила за них своей жизнью. Вот так-то.

Долматов стоял у окна и смотрел в бирюзовое небо. И ему вспомнилось, как однажды на берегу моря он наблюдал закат. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, но свет его лучей долго золотил разбросанные в беспорядке облака и, отражаясь от них, лазурь волн.

 

А. Баюров

* * *

Нет крестов здесь               и нет обелисков. Здесь тропинки не сыщешь нигде. Но сегодня           я кланяюсь низко Потемневшей, притихшей воде. Ты сюда не придешь в годовщину По дорогам осенних штормов, Не присядешь в тени под рябину, Не насыплешь на холмик цветов… Я хочу,            чтоб с любого маршрута, Здесь, где тяжкие были бои, Корабли,              проходя,                           на минуту Приглушали б машины свои.

 

Д. Кулинич

СУТКИ ИЗ ЖИЗНИ ГЛАВСТАРШИНЫ

Рассказ

Я вижу его, главстаршину, как сейчас: в потертом кителе с тремя узенькими нашивками на рукавах, в брюках, заправленных в сапоги с короткими голенищами.

— Товарищ капитан второго ранга, — четко, по-уставному, подошел он к моему начальнику. — Разрешите обратиться!

А мы — три инженера базы — подчиняясь воинской дисциплине, встали перед ним.

До этого было так…

Бумажная черная штора на единственном окне отделяла кабинет моего начальника от всего остального мира, а неожиданная вечерняя тишина настраивала меня на философский лад. Как-то сразу вычеркнулось тогда из памяти, что всего час-полтора назад захлебывались от частых выстрелов зенитки, ухали взрывы бомб, вспыхивали пожары, носились с истошными гудками машины и сам этот дом, расположенный всего в двух десятках метров от причала, качался подобно кораблю.

Я задержался в кабинете начальника, чтобы окончательно определить, что же можно было сделать для ремонта эсминца. Листая дефектные ведомости, я безжалостно вычеркивал такие пункты, как выпрямление бортовых листов или установка новых плафонов для кают-компании. Не до жиру… Я улыбался про себя, слушая, как обстоятельно и долго докладывал начальнику о каком-то пустяковом ремонте инженер, самый старший из нас по возрасту и по званию. Мы — молодежь — с начальником осмеливались говорить только тогда, когда получали от него задание и когда докладывали о его выполнении. Да еще когда приходилось оправдываться. На нас жаловались ежедневно и ежечасно: командиры и комиссары кораблей за то, что мы отвергали их сверхъестественные, на наш взгляд, требования; прорабы судоремонтного завода за то, что мы им выдвигали, на их взгляд, чрезмерные требования; коменданты — когда на кого-либо из нас падало их недремлющее око.

В остальных случаях мы обходились без нашего начальства. Это было уже наше дело, как заменить легированную сталь на обыкновенную, как без дока залатать пробоину в днище корабля или поставить новый гребной винт, как переоборудовать водяные цистерны на бензиновые танки, как без справочников произвести сложные расчеты, как договориться с заводской кладовщицей, чтобы она выдала на корабль дефицитные материалы.

Итак, в тот вечер идиллия в кабинете начальника была разрушена.

— Командир базы приказал вам, товарищ капитан второго ранга, идти со мной, — докладывал главстаршина.

— Куда это с вами? — в недоумении поднял брови мой начальник.

— Разряжать авиабомбу, товарищ капитан второго ранга.

— Какую авиабомбу? — еще более удивился мой начальник.

— На танкере. Она не взорвалась.

— Во-первых, я ничего не понимаю в авиабомбах, а во-вторых, товарищ главстаршина, вы… что-то, видимо, напутали. Командир базы мог мне и позвонить…

— Я сейчас. — Главстаршина скрылся в дверях.

Мы еще не успели обменяться мнениями о происшедшем, как он возвратился, ведя за собой капитан-лейтенанта, дежурного по штабу.

— Да, — подтвердил тот. — В танкер во время последней бомбежки попала и не взорвалась тонная бомба. Адмирал приказал минерам ее разрядить, а механикам — обеспечивать разряжание.

— Но я же действительно ничего не понимаю в авиабомбах! — настаивал мой начальник. — И что мы там должны обеспечивать?

— Не знаю, такой приказ, — пожав плечами, сказал капитан-лейтенант.

— Но при чем здесь мы? — опять спросил инженер-капитан второго ранга.

Он был прав, он был инженер-механиком и ничего не понимал ни в минах, ни в авиабомбах. И вообще не дело было руководителю технического обслуживания кораблей почти всего флота заниматься разрядкой бомбы, но… Внешне все это выглядело так, что я не мог подавить улыбку. Взгляд моего начальника упал на меня.

— Вот вы смеетесь, товарищ старший инженер-лейтенант. Ну и идите вместе со старшиной!

— Есть! — отчеканил я, еще улыбаясь.

Мы вышли в коридор — главстаршина, я и дежурный.

— Зайдите, запишите адреса родственников, — как само собой разумеющееся, сказал капитан-лейтенант.

Мы зашли в дежурную комнату и записали в вахтенный журнал: я — адрес родителей, находящихся в эвакуации; старшина, поколебавшись, адрес какой-то женщины.

— Жена? — спросил я.

— Не совсем, — помялся он.

— Пошли, — сказал я.

— Адмирал пообещал минеру — «знамя», механику — «звездочку», — доверительно сообщил мне дежурный.

Мы махнули руками — ладно, мол, — и вышли в затемненный порт.

Громада танкера растянулась чуть ли не на всю длину бухты. Стоявшие вдоль причалов эскадренные миноносцы, тральщики, не говоря уже о морских охотниках, казались маленькими и незначительными по сравнению с танкером. Если он взорвется и выльется нефть, она наверняка вспыхнет на воде — и на других кораблях могут начаться пожары. Да и для вражеской авиации лучшего ориентира не придумать…

— Где? — спросили мы командира танкера, который встретил нас у трапа.

— Пойдемте.

Он провел нас к большой овальной дыре в палубе, затем мы вместе с ним спустились в машинное отделение. На первый взгляд здесь вроде бы ничего и не произошло. Никаких разрушений. Блестели надраенные поручни, внизу отливали рифленым металлом паёлы машинного зала.

— Вот, — показал командир корабля на чуть ли не в рост человека отверстие в переборке. — Там лежит.

Мы заглянули в пробоину. Ничего не было видно.

— Дайте лампочку, — распорядился я.

Матрос подал переносную лампу. Мы со старшиной заглянули в пробоину.

— Ничего кабанчик… — процедил главстаршина.

Сравнение было точное. Как спина огромного дикого кабана, разлегшегося в жаркий день в иле, блестела поверхность металлического цилиндра, на две трети диаметра утопленного в соляре.

— Да-а… — протянул я.

— Что будем делать? — спросил командир, когда мы отошли от пробоины.

— Пойдемте обсудим, — сказал я.

Поднимаясь по трапу, я все думал: почему она не взорвалась? Если она замедленного действия, то может рвануть в любое мгновение. Что произойдет, если она взорвется? Я припомнил еще свежие в памяти лекции профессора Иванова о разрушениях при взрывах снарядов по опыту первой мировой войны. Конечно, здесь сила взрыва будет больше, чем у двенадцатидюймового фугасного снаряда. Во всяком случае, не меньше. Значит… Я подсчитал в уме примерный радиус разрушения и его масштабы. Танкер может переломиться, перевернуться, загореться… Люди… Жизни…

— Чертеж корабля у вас есть? — спросил я командира, когда мы, то есть командир и комиссар корабля, начальник ПВО базы, механик корабля, главстаршина и я, собрались в каюте, отстоящей метров на сорок от бомбы.

Принесли чертеж. Я отметил на нем место, где лежала бомба.

— Аварийные партии и всех людей отвести сюда. — Я указал отсеки, которые, на мой взгляд, находились в сравнительной безопасности. — Вызвать два спасательных буксира. Провести в машину полевой телефон… Аварийное освещение… Какой вам необходим инструмент? — спросил я под конец главстаршину.

— Мне бы разводной ключ, — ответил тот. — Да ладно, там в машине найду что-нибудь…

— Тогда, как только проведут телефон, начинайте.

— Ну, я пошел, — сказал главстаршина.

Он вышел как-то совсем обыденно, просто исчез в дверях каюты, и все. А я и сейчас еще краснею, когда вспоминаю, что при нас так просто человек ушел на почти верную смерть. Никто с ним не попрощался, ничего не пожелали, не ободрили. Но может быть, это было лучше прежде всего для него самого?

Через несколько минут запищал полевой телефон, и в трубке послышался спокойный голос старшины:

— Начинаю разрядку…

Мы сидели в бездействии в каюте, и каждый из нас ждал. Ждали не только мы, но и все люди на корабле, стоящие у механизмов, на боевых постах. В любое мгновение это могло случиться. Во всяком случае, я представлял себе это очень ярко. Нас подбросит вверх, в подволок, швырнет на палубу. Иллюминатор заволокет дымом, потом в нем замелькают отблески пламени. Пол в каюте полезет вверх или набок; скорее всего, нам придется подниматься не с него, а с переборки. Затем мы будем ждать доклады боевых постов. Они придут. Должны прийти. А может быть, телефоны не будут звонить совсем, так как линии будут перебиты. Вместо их гудков в командный пункт будут вбегать окровавленные рассыльные с докладами о разрушениях и потерях. Фантазия услужливо подсовывала картины одну страшнее другой.

Но пока все было тихо. Ждали мы, ждали в штабе базы, ждали в штабе флота, ждали на других кораблях в бухте.

Завыли сирены. Вновь объявили воздушную тревогу. Я вышел на палубу. Лучи прожекторов шарили в лунном небе. Я взял со стеллажа английский ручной пулемет. Он имел вдвое меньше зарядов, чем наш «дегтярь», да и бил, должно быть, хуже, но был более удобным.

Один из лучей, пошарив вверху, почему-то упал на воду. И вдруг мы увидели, что метрах в трехстах от нас, на той стороне мола, в открытом море сидела вражеская летающая лодка. Попав в луч прожектора, она, как испуганная курица крыльями, захлопала пропеллерами и побежала на подъем к темному горизонту. Я выпустил в том направлении весь магазин и отдал пулемет матросу.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Это был глав-старшина.

— Разрядил, товарищ старший инженер-лейтенант. Вот взрыватель. — Он показал мне увесистый цилиндр сантиметров двадцати пяти длиной.

— А почему не звонил?

— Некогда было, товарищ старший лейтенант. Там такая петрушка. Стабилизатор с донной частью почему-то срезало, и он, по-видимому, упал в воду. А дальше бомба летела без стабилизатора, с открытым дном. Потому она и упала боком. Так я сначала всю взрывчатку вырезал, а затем вывинтил взрыватель.

Я еще раз взглянул на цилиндр — он был подобен хорошему артиллерийскому снаряду.

Мы оба зашли в рубку. Я посмотрел на часы. На всё глав-старшине потребовалось всего десять минут, вернее, девять с половиной. Ну и спец! Ну и мастер!

В рубку быстро вошел командир танкера:

— Только что получен семафор. Командир базы приказал: бомбу не разряжать — ждать прибытия специалиста из главной базы.

— Уже… — Главстаршина показал взрыватель. — Пусть трюмные откачают соляр. Сейчас безопасно.

Когда мы шли по палубе на катер мимо почтительно застывшей вахтенной службы и когда на прощанье нам долго жали руки командир и комиссар корабля, мне было немного не по себе: мне-то эта честь была оказана совсем напрасно.

В штабе отметили в журнале наше прибытие и отослали спать. Мы вышли в затемненный город и еще несколько минут простояли молча, перед тем как разойтись, как будто бы мы стали братьями. Бомба нас породнила.

Утром я опять совещался с механиками кораблей, спорил с прорабами, ходил по цехам завода, затем вновь спускался в машинные отделения кораблей, после поехал в конструкторское бюро. А затем… я обнаружил, что пропустил обед, — тогда это было очень обидно, так как пришлось бы обходиться только скудным ужином. Полагаясь на милость базовых коков, я все-таки решил заглянуть в столовую, где трижды в день толпился у дверей наш брат военный, где можно было не только поесть, но и — то было очень важно — неожиданно встретить друга, которого считал давно погибшим; узнать о товарище, сражающемся на «малой земле»; восхититься подвигами сослуживцев по кораблю или однокашников по училищу и погоревать о сложивших со славой голову.

Но сегодня мне определенно не везло. Когда я подходил к площади, на которой в большом, еще недавно жилом доме располагалась столовая, завыли сирены воздушной тревоги, и площадь мгновенно опустела. Я приготовился спрыгнуть в ближайший окоп или хотя бы просто упасть на горячие камни мостовой: слишком свежи были воспоминания о том, как несколько дней назад во время налета бомба угодила в одно из зданий на этой площади — и половина финансового отдела флота была направлена в госпиталь, а вторая половина осталась лежать под развалинами. Но сделать этого я не мог, хотя я не совсем еще оправился от последней легкой контузии. Я не мог этого сделать потому, что на площадке перед столовой стоял, вытирая руки ветошью, человек. Он стоял совершенно спокойно, лишь иногда поглядывая на безоблачное синее южное небо. А над горами уже тяжело гудели, подбираясь к бухте, самолеты. Когда я не спеша подошел к нему, он сказал мне:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

А я ответил:

— Почему опоздал?

— Мины готовил, товарищ старший лейтенант, для эсминца. Я ведь служу кладовщиком на минном складе.

— А я думал, что вы специально только авиабомбами занимаетесь.

— Нет, это я так, между прочим. Угощайтесь, товарищ старший лейтенант. — Он вынул из кармана кителя черный сухарь и протянул его мне, другой вытащил для себя.

Затявкали на горе за домом зенитки, застрекотали на крыше общежития крупнокалиберные пулеметы. Бомбардировщики врага ринулись в пике на бухту. Мы со старшиной жевали сухари и смотрели на самолеты. Я знал, что это было глупо — стоять так среди сыпавшихся сверху осколков зенитных снарядов, не пытаясь даже стать под козырек двери столовой. Но главстаршина спокойно жевал сухарь, и я грыз свой, чувствуя его такой приятный ржаной вкус.

Самолеты высыпали свои бомбы, среди которых — я знал — не было ни одной меньше двухсотпятидесятикилограммового калибра. Почти все они рванули на гладкой поверхности бухты, и только одна из них ахнула метрах в семидесяти от нас в причал. Длинный и острый, как меч, осколок с визгом пронесся совсем рядом с нами в воздухе и впился возле нас в нагретый асфальт площади сантиметров на двадцать. Ни один мускул не дрогнул на лице главстаршины.

Мы проводили глазами одинокий «ястребок», который запоздало вынырнул из-за мыса и погнался за бомбардировщиками. Я потрогал еще дрожащий, как камертон, осколок и отдернул, обжегшись, руку.

— Заходите, товарищи командиры, — смилостивился от радости прибежавший кок, орудуя ключом у двери.

Мы не заставили, конечно, себя ждать.

— Так я в этом доме живу — на пятом этаже, — сказал главстаршина на прощанье после обеда. — Днем-то я занят на складе, а вечерами я дома. — Он назвал номер квартиры.

Вечером во время очередной тревоги я пробирался по темной лестнице на пятый этаж. Дверь открыл главстаршина. Сразу, будто он ждал меня. В комнате, куда он меня ввел, на столе, покрытом клеенкой, лежал уже знакомый мне цилиндр взрывателя, а вокруг него микроскопические пружинки и винтики, разложенные на бумаге. Я взглянул на раскрытую тоненькую ученическую тетрадь. «Инструкцыя» — было выведено карандашом заглавие. «Инструкцыя по разрядке специальной бомбы».

— Неправильно, — сказал я. — Нужно писать «инструкция», через «и».

— В самом деле? — неподдельно удивился главстаршина и начал объяснять мне устройство взрывателя.

— Знаете, почему она не взорвалась? Она электрическая, на электрическом прынцыпе, — нажимая привычно на «ы», говорил он. — При ударе разбивается ампула с электролитом, возникает ток, ток идет через катушку. Сердечник катушки замыкает контакты. Ток нагревает спираль первичного детонатора. Видите ту палочку?

— Так почему же она не взорвалась? — спросил я.

— Все дело в контактах — они окислились.

— Может, кто-то там, наш друг, нарочно их окислил?

— Может и так, — согласился главстаршина.

— И как разряжать такие бомбы?

— Вот я и составляю инструкцыю. Для флота, а затем ее перепечатают для армии.

— И много таких инструкций вы составили?

— Нет, всего три, эта будет четвертая.

— А сколько бомб разрядили?

— Тоже четвертую. Меня только на новые посылают, которых еще не знают. Самое трудное — инструкцыю толково написать. Вы помогите, товарищ старший лейтенант.

И мы при свете дымящего ночника — электричество было выключено — восстанавливали взрыватель и вновь разбирали его. Собственно говоря, собирал и разбирал он, а я писал «инструкцыю». Делал дело, которое для главстаршины было страшнее и непривычней, чем смертельный риск. Мы ничего не замечали: ни треска зенитной стрельбы, ни грохота падающих бомб, ни раскачивания нашего здания от воздушных ударных волн. Только поправляли время от времени фитиль колеблющегося пламени ночника.

— Вот и хорошо, — сказал главстаршина, когда я поставил последнюю точку в инструкции, и посмотрел на часы. — Скоро ноль-ноль, мне посты на складе нужно проверить.

— Здорово вы в авиабомбах разбираетесь! Курсы, наверное, проходили?

— Нет. Какие курсы? До войны никто не занимался этим в базе. Я сам дошел. Кто же еще будет? Минеру все-таки это дело сподручнее.

Признаться, мне стало немного не по себе. Одно дело — когда человек знает основы опасного дела, и другое — когда каждый раз он вступает в неизведанную страну, полную смертельных неожиданностей. Но кто мог выполнить это лучше его? Я узнал главстаршину достаточно хорошо за эти сутки.

Старшина завернул части взрывателя в газету, сверток взял с собой, и мы, погасив ночник, вышли на улицу. Перед нами лежала тихая, освещенная голубым светом луны бухта. В городе не было слышно ни звука.

— До завтра, товарищ старший лейтенант.

— До завтра, главстаршина.

Но завтра нам встретиться не удалось. Нет, никто из нас не погиб и не был ранен. Просто меня срочно перебросили в другую базу. Рассказывали мне, что главстаршина часто разряжал бомбы незнакомой конструкции. Потом сказали, что он взорвался не то на тридцать пятой, не то на сороковой. А может быть, это был не он — ведь я называл его только по званию. А фамилии его я не знал.

Много еще на своем веку я встречал людей. Но чем дольше живу, тем чаще встает он перед моими глазами — скромный кладовщик минного склада Н-ской военно-морской базы. Погиб ли он, исполнив свой долг до конца, или живет где-либо в нашей стране мирной жизнью, но, я думаю, он достоин того, чтобы стоять на берегу родного моря отлитым в бронзе.

 

И. Олейников

РЕЙСЫ 1942 ГОДА

Всю ночь грузились, не сомкнув глаза, И транспорт наш готов к походу. Как никогда мы просим небеса: — Пошлите скверную погоду. На судне груз — боезапас, тротил, А близко «юнкерс» воет злобно, И океан бы сразу поглотил, Одна лишь угоди в нас бомба. Звонки. Бегу на левый эрликон — Мой пост по боевой тревоге. Сейчас я встречу — враг недалеко, От рева в небе глохнут боги. Мой пулемет — возмездия рука, Уйти фашисту будет трудно, Сейчас… но опустились облака, Укрыв рядном тумана судно, И в дымке шторма тонет окоем. За шторм, туман спасибо, осень! …Когда обратно раненых возьмем — Плохой погоды пуще просим.

 

С. Чумаков

ВОСТОЧНЕЕ ХОККАЙДО

Повесть

 

I

Пароход «Ангара» возвращался во Владивосток из американского порта Сиэтл с грузом сахара, канадской пшеницы, а также свиной тушенки в банках, которую наши солдаты прозвали «второй фронт». Это были поставки по ленд-лизу — так называлась помощь заокеанского союзника нашей стране, сражавшейся с гитлеровцами. Правда, помощь эта была не бескорыстной, а в долг. Расчет после победы.

На черных бортах парохода выбелены большие белые прямоугольники, в которых нарисованы красный флаг и буквы «USSR». Крышки трюмов укрыты брезентами. На них надписи «СССР» латинскими буквами и иероглифами.

На Дальнем Востоке война началась позже, чем в Европе. 7 декабря 1941 года японская авиация напала на базу американского флота в Пёрл-Харборе. С тех пор бесконечные водные пространства, бесчисленные острова Северного и Южного полушарий стали именоваться Тихоокеанским театром военных действий. Японцы пока жестоко били своих противников — американцев и англичан.

На этом театре лишь наша страна была нейтральной, лишь наши торговые суда совершали рейсы в США и обратно. Американцы не хотели рисковать своими судами. Вот почему «Ангара» несла опознавательные знаки — «охранную грамоту» — всем воюющим напоказ, а ночью зажигала на мачтах сигнальные огни. С кораблей, самолетов, через перископы подводных лодок знаки эти видны ясно с большого расстояния.

В команде было тридцать два человека. Еще на «Ангаре» плыли два пассажира: вдова работника советской закупочной комиссии, скоропостижно скончавшегося в Сиэтле, и ее сын Игорь. Анна Лукинична добиралась пока до Владивостока, потому что родина ее — Смоленск — была «под немцем». Она попросила у капитана какую-нибудь работу, не хотела быть нахлебницей в такое время, да и от безделья, от тоски известись можно. Капитан придумал для нее должность «дублер кока». С того дня в штурманской рубке к началу каждой вахты, даже в четыре часа утра, появлялся поднос с бутербродами и термос с горячим кофе. В Акутане, на Алеутских островах, Анна Лукинична купила бочонок соленых огурчиков у потомков русских переселенцев. Ежедневно к утреннему чаю пекла пирожки с картошкой, мясом. Все делалось тихо и незаметно: и есть Анна Лукинична на судне, и как бы нет ее… А Игорь был вездесущ. Его видели, казалось, одновременно в машинном отделении, в штурманской, в радиорубке. Быстро сориентировался в жаргоне. Капитана за глаза, как и все, называл «мастер», старшего механика — «дед», а помполита — «помпа».

Свою каюту пассажирам отдал помполит Олег Константинович Соколов, а сам по решению капитана переселился к «деду» на диванчик. «Дед», тридцатилетний холостяк, был недоволен вторжением. Свое недовольство он прямо в присутствии помполита и высказал капитану.

— Совесть имей, Иван Иванович, — не глядя на него, сказал тогда капитан. — Твоя каюта после моей самая просторная, вот у тебя и будет коммуналка до конца рейса. Все!

Иван Иванович смирился:

— Нехай вселяется. Пойду освобожу диванчик да барахло свое в шкафчике потесню.

— Так бы сразу…

«Дед» ушел, а капитан продолжал:

— Вот кулацкая натура! Ты политический воспитатель, а не видишь, что он под себя все гребет. Будто забыл, что война, что, кроме кают, еще окопы есть, где глина с водой пополам по брюхо…

Соколов вскоре убедился в правоте капитана. «Дед» и впрямь оказался мужичком запасливым. Еще в Америке ухитрился раздобыть четыре пары ленд-лизовского шерстяного белья, хотя положено было по две пары на брата. Надевал по два комплекта сразу. В машине жарища, а он и там в робе и двух парах нательного белья.

Диванчик размещался вдоль борта, под иллюминатором, наглухо задраенным с осени. Когда начиналась килевая качка, спать было сносно: то пятками, то затылком Соколов упирался в поперечные переборки — вот и все неудобства. Но при бортовой качке сон был таким же приблизительным, как, наверное, у пехотинца на ходу во время долгого марша. Кроме того, Иван Иванович могуче храпел, заглушая порой стук машины. Это тоже мало способствовало отдыху. «Но ничего, — успокаивал себя помполит, — доживем до Владивостока, а там, на прочной земле, на железной койке, да под теплым одеялом… Храп не будет мешать, машина не будет стучать, и бортовая качка не будет вытаскивать из-под тебя матрац…»

За окном видны розовые облака. Олег Константинович никак не мог это квадратное окно называть иллюминатором… «Дед» спал сегодня на удивление беззвучно. Одеяло сбросил на пол — жарко. В ногах у него лежали, как обычно, кожаная канадка на «молниях» и теплый свитер. В случае аврала стармех мог одеться мгновенно. У Соколова с одеждой ералаш: на рубашке брюки, на брюках сверху китель, хотя привык он надевать сперва рубашку, потом брюки.

Качки не было, стармех лежал тихо, как мышка, тут после жестоких штормов в районе Алеутских островов поспать бы всласть, а вот проснулся на рассвете. Стараясь не шуметь, Олег Константинович встал, переворошив обмундирование, оделся и пошел на мостик.

Был штиль, редкий для этих широт полный штиль. Легкий ветерок рождало само движение судна, рассекавшего застывший океан и замерзший над ним воздух. «Ангара» вошла в полосу тумана, сразу исчезло все: и ртутная, тяжелая гладь воды, и розовые облака, и труба, извергающая черный шлейф дыма. Белая холодная испарина океана была так густа, а сам океан так спокоен, что казалось, медлительный, перегруженный пароход, не касаясь воды, парит в облаках. Но вот туман стал серовато-розовым… рассеялся. Солнце в розовый цвет окрасило надстройки, а на облаках засияли яркие краски.

Олег Константинович не сдержал восхищения:

— Ах, какое утро! И ведь третье подряд… Думаю, именно таким увидел этот океан Магеллан, когда нарек его Тихим.

— Где шел Магеллан, а где мы шлепаем… — Капитан не поддержал восторга своего помполита. — Вижу, недурно спали. Борозда через всю щеку, ну, прямо след сабельного удара времен гражданской войны.

Соколов пропустил насмешку.

— Знаете, Николай Федорович, я начинаю понимать океан.

Капитан неопределенно хмыкнул.

— Представьте, еще вчера почувствовал, что и нынче будет такая же прелесть. Не ошибся!

— Зажигалка при вас?

Помполит обеими руками проверил нагрудные, боковые, брючные карманы.

— Есть, прошу…

Капитан затянулся сигаретой, этим избавляя себя от необходимости отвечать на наивный лепет своего комиссара, мужика, в общем, неплохого, но сухопутного до безобразия. Черт возьми, до сих пор палубу обзывает этажом, а трап — лестницей!

— Да бросьте строить из себя бесчувственного морского волка! Сами спозаранку на мостике. — Олег Константинович оглянулся на рулевого. Но тот бесстрастно стоял на посту, вперив взгляд в картушку компаса.

Капитан выдохнул облачко дыма, снисходительно, как бы прощая назойливость, похлопал Соколова по плечу:

— Я видов похлеще этого насмотрелся. Был бы тут мир, может быть, и отдохнул бы глазом на этой равнине. А сейчас… Не нравится мне тишь, гладь да божья благодать. Не нравится…

Помполит отправился на крыло мостика, обращенное к восходящему солнцу, и стал рядом с наблюдателем, обозревавшим свой сектор горизонта так же бесстрастно, как рулевой картушку компаса. Снова стал смотреть на переливы, пробегавшие по поверхности океана. «Словно цвета побежалости на металле», — явилось сравнение из прошлой, заводской жизни. Но романтическая приподнятость ушла. Капитан снова не позволил пересечь незримую черту официальных отношений. Собственно говоря, все его пыхтение сигаретой, ироничные реплики можно было уложить в две фразы: «Не суйся с восторгами, раз в моем деле не понимаешь. Занимайся своими политбеседами, стенгазетами и прочей воспитательной работой…»

Действительно, кто он здесь, О. К. Соколов? Не моряк, не солдат. Круг обязанностей и широк и… неопределенен. Но ведь он не напрашивался на «Ангару»! Тянул лямку в заводском парткоме, смирившись с тем, что в армию не возьмут ни добровольцем, ни по мобилизации. Негоден даже к нестроевой службе. Но вызвали однажды в горком, без всяких предисловий объявили:

— Пойдешь на «Ангару» помполитом. С пароходством вопрос согласован. Работа партийная. Опыт у тебя есть. Сориентируешься на месте. Капитан, говорят, человек известный. Правда, нездешний — ленинградец. Рябов. Месяц, как из блокады. Команда? Иди в пароходство, вместе с капитаном будешь принимать народ.

Шел он тогда по набережной, а по проезжей части, не очень-то соблюдая строй, двигалась рота красноармейцев, без оружия, в тощих шинелишках, в обмотках, по виду — выздоравливающие. Подумал: «Бог ты мой, сколько же их там под пулями ложится, если волна госпиталей докатилась аж сюда, до самого восточного края нашей земли!»

У пароходства красноармейцы остановились.

— Рота для пополнения экипажей судов торгового флота прибыла, — откозырял командир и сделал несколько шагов в сторону, чтобы не мешать пароходскому начальству, поджидавшему пополнение на улице, рассмотреть будущих своих матросов.

Олег Константинович знал в лицо только Афанасьева, уполномоченного Государственного Комитета Обороны по Дальнему Востоку. С нотками смущения в голосе тот обратился к высокому тощему («Китель висит, как на швабре», — подумал Соколов) капитану:

— Николай Федорович, вам первому выходить, вам первому и кадры в руки. Выбирайте. Э-э-э… да что тут выбирать… Лейтенант, отсчитайте десять человек для «Ангары».

— Первый взвод, внимание! Первое отделение — два шага вперед!

Рябов осторожно, словно бы нащупывая ступени плохо гнущимися ногами, сошел к солдатам, тихо, ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил:

— Бывшие матросы есть? Молчание.

— Кочегары?.. Мотористы?.. Плотники, слесари?.. Плавать хоть кто-нибудь умеет?! — сорвался на фальцет его голос.

Лишь двое нерешительно подняли руки.

— Ничего, Николай Федорович, у тебя ведь две полные вахты есть и комсостав кадровый, — успокоил Афанасьев. — В ходе рейса и этих подучишь.

Только потом Олег Константинович сообразил, какую тактическую ошибку совершил, решив именно в этот момент подойти к Рябову.

— Разрешите представиться, я к вам тоже, помполитом, то есть первым помощником.

Надежда мелькнула в глазах капитана:

— Кадровый?

— Нет, инженер-металлист.

— Ну вот и комсостав… — Рябов безнадежно махнул рукой. — Пошли, ребята, на судно. Идемте, инженер-помощник.

Нужно было тогда, конечно, не добавлять и свою ложку дегтя. Прийти на судно попозже, когда у капитана улягутся первые впечатления от пополнения.

А наблюдатель продолжал внимательнейшим образом обследовать горизонт — пустынный, как час назад, как вчера, позавчера. Невдалеке, по борту, вдруг высунулась из воды усатая любопытная морда и неслышно, без всплеска исчезла. Потом сразу несколько усатых пловцов уставились на пароход.

— Сивуч играет. Ишь морда смеется! — воскликнул наблюдатель. — Теперь не отстанут. Любознательный народ.

Очень хотелось Соколову попросить бинокль, чтобы получше разглядеть, как это улыбаются добродушные морские звери. Но наблюдатель снова нацелил окуляры на пустынный горизонт. А стая сивучей, привлеченная шумом винта, резвилась почти рядом с пароходом. Они по-дельфиньи выбрасывали из воды лоснящиеся тела и плыли с той же скоростью, что «Ангара».

Солнце, стремительно вырвавшееся из-за горизонта, как бы замедлило свое движение в небе. Новое утро судового дня разворачивалось неспешно, точно так же, как вчера, потому что погода была такой же, как вчера, и океан спокойный, как вчера. Вахтенный штурман «взял солнце», определил место судна и теперь монотонно вышагивал по рубке от двери до двери. Пока делать нечего.

В 7.30 на корму проследовала кочегар второго класса Марья Ковалик. Она была в туго облегавшей маечке (а свежо, даже в кителе зябко на мостике), в сатиновых шароварах и в балетках. На корме, под пожарной принадлежностью, развешанной на красной доске, имелся ящик с песком, а в нем лежали две пудовые гири. Марья, какой бы ни была погода, на удивление мужской части команды, каждое утро подкидывала эти гири сперва правой, потом левой рукой раз по шесть — восемь, но на спор могла выжать и десять раз. Лишь матрос второго класса Шевелев мог ее перещеголять, и то правой рукой, потому что левая еще не восстановилась полностью после ранения.

Матрос Шевелев нес свернутый флаг, для того чтобы поднять его на грот-мачте в 8.00. Он задержался возле Марьи, в который раз дивясь, как непринужденно эта деваха подкидывает раз за разом гирю.

— И на что ты, Марья, сверх меры развиваешь плечевой пояс? Ты ж гармонию женской красоты разрушишь.

Марья в сердцах грохнула гирей о палубу:

— А в кочегарке вахтить, каждый день в черную негру превращаться — это что, гармония? Вот покидаю гирьку — и грабаркой потом шуровать легче. Тебя ж, раненого воина, к топке не пошлешь. Там обе руки надо.

— Да я тебя даже левой во как подниму! — стал любезничать матрос Шевелев.

— Ну-ну… Вот еще и против таких хватких мускул тренирую, — парировала Марья.

Тем временем на ют спустилась большая птица, вперевалку зашагала на перепончатых лапах, загородила путь к грот-мачте. Матрос Шевелев приблизился к ней, но птица замахала крыльями, словно гусь, воинственно раскрыла широкий клюв и заставила Шевелева отступить. Однако флаг поднимать надо было.

Марья снова грохнула гирей о палубу, схватила швабру, проехалась по поводу храбрости аники-воина, отогнала птицу и сдерживала ее на расстоянии, пока матрос закрепил и поднял флаг.

И это было первое приключение, которое живо обсуждалось за утренним чаем как в столовой экипажа, так и в кают-компании.

После завтрака Олег Константинович, как обычно, велел всем свободным от вахты остаться в столовой, выполнявшей также роль красного уголка. Еще на берегу он завел правило по утрам читать сводку с фронта. Правило это не отменялось даже в жестокие штормовые дни. Читал медленно, потому что с трудом разбирал скоропись радиста:

— Итак, вечернее сообщение. «В течение дня на отдельных участках фронта наши войска вели наступательные бои и улучшили свои позиции». — Потом сообщил о ленинградских партизанах под командованием товарища Р., которые совершили успешный налет на немецкий гарнизон. Рассказал о том, как в освобожденной станции Лозовая вскрываются все новые факты зверства фашистов. Стал перечислять трофеи, которые наши войска захватили при наступлении на Лозовую. Но его перебила Марья:

— А сколько там наших полегло, написано?

Ее скуластое лицо вдруг сморщилось, она тихонько всхлипнула. Вот уже два месяца минуло с того времени, как дома получили конверт с похоронкой на старшего брата. Не могла смириться, что братишки никогда не будет. И на пароход, на самую трудную мужскую работу нанялась добровольно, потому что до войны братишка был кочегаром.

— Ничего не передано про наши потери, — отозвался пом-полит.

— Значит, не меньше, чем у врагов, — сказал кочегар первого класса Сажин, по возрасту самый старший на судне — 56 лет.

Сажин был маленький, жилистый, провяленный, иссушенный жаром пароходных топок еще во времена русско-японской войны 1904 года. Все привыкли к тому, что он резал правду-матку в глаза даже капитану, и потому повернулись в его сторону, ожидая, что еще сказанет.

— Значит, кто кого там пересилил, еще не ясно, — закончил свое выступление Сажин.

— Как это не ясно? — возмутился помполит. — Так можно и до пораженческих настроений скатиться.

— Куда уж ниже кочегарки! Разве что вместе с вами при случае к рыбам… типун мне на язык. А зло берет. Надо скорей во Владивосток, десять тыщ тонн скинуть и за новыми бежать, а мы плетемся, как на волах… цоб-цобе…

— Вы ведь знаете, что американцы кое-как ремонт котлов провели.

— Ну, знаю.

— А раз знаете, что народу нервы мотать?

— Не народу, а тебе, Олег Константинович, потому что подробные объяснения о фронте знать хочу.

— Я на таком же расстоянии от этой Лозовой, как и вы! — возмутился помполит. — Все, что нужно, нам передал Владивосток, а я рассказал вам.

— Оно-то все, что нужно, — не унимался Сажин, — да с небольшим молчком.

Дискуссия развивалась в нездоровом направлении, а потому Соколов прервал ее.

И это была первая неприятность так красиво начавшегося дня.

Настроение у помполита испортилось. Надо было поднимать дух у отдельных членов команды. Но как? Размышляя на эту тему и ничего пока не придумав, кроме «провести личную беседу с кочегаром», он пробирался по коридору, поскользнулся и влетел через открытую дверь в каюту, которую занимал военный помощник — лейтенант внутренних войск Швыдкий. Соколов едва не раздавил хрупкое сооружение из реек и папиросной бумаги, которое Швыдкий склеивал вместе с Игорем.

— Ай! — завопил Игорь. — Вы ж из нашего змея блин сделаете!

— Думаешь, полетит? — потирая ушибленное плечо, спросил Соколов.

— Еще как! На высоту бреющего полета!

— А мы его будем сбивать, — серьезно добавил лейтенант. — Идея товарища пионера. Доложу вам — правильная идея. Разборку-сборку затвора винтовки невоевавшая часть команды освоила. Теперь проведем практические стрельбы по воздушной цели.

— Это я придумал. Первый выстрел мой! — заявил Игорь.

— Ну, посмотрим, — уклонился от ответа лейтенант.

Соколову понравилась идея. Учебные стрельбы внесут полезное разнообразие в размеренную жизнь экипажа. Помполит двинулся далее по коридору. Теперь он думал о том, что военный помощник — деловой человек, и о том, как обманчиво бывает первое впечатление.

Лейтенант Швыдкий явился на борт «Ангары» в день отхода из Владивостока во главе команды из четырех краснофлотцев. Вид у него был исключительно воинственный: пистолет, кортик, у пояса две гранаты-лимонки.

Капитан спокойно так спросил:

— С кем вы собираетесь в океане воевать? В кого намерены швырять гранаты?

Все присутствующие на мостике дружно хохотнули. Лейтенант покраснел от негодования, но сдержался и заученно четко заявил:

— Приказано сторожить корабль.

— Так вот: гранаты немедленно снимите и спрячьте в рундук с оружием. Не ровен час, во время качки упадете, кольцо с лимонки сорвете, сами взорветесь и других пораните… до встречи с возможным противником. Выполняйте. Всё!

— Я не ваш кадр!

— На судне вы мой кадр. На берегу могу стать вашим. Но… это другой вопрос.

Оборонять пароход пока было не от кого. Краснофлотцы вели наблюдение круглосуточно. Швыдкий осуществлял над ними общее руководство. Теперь вот паренька к себе приручил. Придумал полезное мероприятие.

Капитан к идее военного помощника отнесся равнодушно. Хочет поиграть в войну? Может быть, кому-нибудь когда-нибудь сие и пригодится. Только пусть учтет израсходованный боеприпас. Самому придется отчитываться.

Вскоре раздался недружный залп. Капитан пошел по ботдеку в сторону кормы, откуда слышались выстрелы, врезался в протянутую веревку, на которой сушилось чье-то бельишко. «Все же бабы на судне — это черт-те что!..»

Между небом и водой, купаясь в клубах дыма, парил коробчатый змей. На юте группа матросов замерла в стойке для стрельбы с колена, устремив в белый свет корабельный арсенал.

— При-го-товились! — с наслаждением командовал лейтенант. — По воздушной цели-и-и! Залпом! Огонь!

Снова грохнули выстрелы.

— Тяни змея! — приказал Игорю. — Есть попадания?

— Одна! — крикнул Игорь.

— Что одна?

— Дырка!

— Кто попал?

— Кто-то попал… А моя очередь когда?

Кочегар Марья Ковалик, только что получившая из рук военного помощника винтовку, саданула прикладом по палубе покрепче, чем гирькой:

— Так я ж говорю, товарищ капитан, лейтенант уравниловкой занимается. Поодиночке палить надо.

— Не обсуждать приказ!

— Я те покомандую! — Марья легонько ткнула лейтенанта кулачком в плечо, и тот плотно прислонился к крышке трюма. — А то подскажу дневальным, чтоб каюту твою перестали убирать, — в грязюке закиснешь!

— Дайте ей самой стрельнуть! — вмешался капитан. — Не попадет — выговор влепим за пререкания с комсоставом.

— Игорь, поднимай змея, — недовольно велел лейтенант. — По одиночному самолету противника-а-а!..

— Да тихо ты, — огрызнулась Марья, — будто, если настоящий полетит, успеешь скомандовать. Вот приноровлюсь и стрельну.

Раздался одиночный выстрел. Марья бросила винтовку на палубу, подбежала к Игорю, сама нетерпеливо потянула шпагат. Змей еще не коснулся палубы, а она победно закричала:

— Есть! Попала!

— Молодец, от выговора до благодарности — один выстрел, — засмеялся капитан и пошагал назад.

А солнце пригревало. Ослепительно синим был океан. Правда, зыбь становилась заметнее и с юга небо затягивала дымка. За долгие недели штормов, туманов и дождей в северных широтах капитан тоже истосковался по теплому солнышку, а потому пошел по левому борту, где теперь не было тени. Дверь в радиорубку была распахнута. Николай Федорович поинтересовался, что в эфире.

— Для нас ничего. «Хабаровск» открытым текстом радировал, что его задержал какой-то японский эсминец. Высадились микады, покопались в вахтенном журнале, в грузовых документах. Полезли в трюмы. В общем, ведут досмотр. Японских шифровок полон эфир. Что-то близко и шумно работают, будто над ухом.

— Слышимость, наверное, хорошая, вон погода какая.

— Может, и от погоды так шумно, — согласился радист, правда, не очень уверенно.

Капитан прошел в каюту. Решил часок-другой вздремнуть. Но ничего не вышло, потому что прибежал Игорь, который пользовался правом беспрепятственного входа в капитанскую каюту. Оказывается, стрельбы прекратились сами собой, потому что кто-то проявил нечаянную меткость, перебил нитку — и змей отправился к сивучам. Игорь предложил сыграть в морской бой, и капитан безропотно согласился.

Юный пассажир напоминал ему о сыне, которого не видел с августа сорок первого… Самое печальное было в том, что последние сутки перед выходом в океан Рябов, его сын и жена ходили по одним и тем же улицам Владивостока, но не увиделись. Закрутился в пароходстве с оформлением документов, не встретил лишь один эшелон с материка. А семья с ним и приехала. Уже когда проходили проливом Лаперуза, пришла радиограмма от Афанасьева о том, что семья устроена. И теперь чем меньше миль оставалось до Владивостока, тем острее становилась тоска по близким. Игорешка немного сглаживал эту тоску. Все они, чертенята, одинаковы. Сын Витька тоже обожает эту глупейшую с точки зрения взрослого человека игру в морской бой. И капитан так же покорно, как когда-то в Ленинграде, заслонил толстым томом лоции от зорких глаз «противника» листок в клеточку, как можно хитроумнее расположил на нем прямоугольнички разных размеров, обозначающие крейсеры, линкоры, подводные лодки, самолеты.

Нетерпеливый «противник» сделал первый залп.

— Мимо, товарищ адмирал. Теперь моя очередь.

— Попали, товарищ капитан, — расстроился Игорь, — в крейсер.

— Послушай, а мама часто плачет?

— Нет, ей же теперь некогда.

— Ты не ссорься с ней…

— А мне тоже некогда. Я на радиста учусь.

— Знаю. Молодец.

— Так стреляйте еще раз.

Но выяснить, кто победитель, не пришлось…

 

II

С мостика через открытое окно каюты донесся возглас наблюдателя:

— Воздух!

Самолеты с опознавательными знаками Страны восходящего солнца пронеслись вдоль бортов на уровне корабельных мачт. Летчики, разумеется, увидели гербы в больших белых прямоугольниках, надписи «СССР» латинскими литерами и японскими иероглифами на брезентах, укрывавших крышки трюмов, и красный флаг на мачте. Самолеты развернулись и понеслись, едва не касаясь волн, теперь наперерез курсу «Ангары». Треск пулеметных очередей. Едва заметные в дневном небе следы трассирующих пуль, словно плети, стегнули океанские волны.

Это был приказ остановиться. И капитан передвинул рукоятку машинного телеграфа на «стоп». Прервалась дрожь палубы. Смолк стук машины. В наступившей тишине еще надрывнее и громче стал рев авиационных двигателей. Капитан молча следил за эволюциями самолетов. Вот они разошлись и снова понеслись вдоль бортов, расстреливая океан справа и слева от парохода.

Только теперь капитан краем глаза увидел Соколова. Тот, очевидно, инстинктивно переступал вокруг колонны мачты, стараясь быть все время под ее прикрытием. Олег Константинович встретился взглядом с капитаном, устыдился своей нечаянной слабости, вышел из-за мачты и встал с ним рядом. На лице помполита было написано недоумение и еще любопытство. Первый раз он видел стреляющий из пулеметов самолет так близко. «Чудак, смотрит на истребители, как на воздушный змей», — подумал капитан. И когда пришло это сравнение, вдруг понял, отчего накатывалась еще одна волна тревоги. Рядом нет Швыдкого, хотя военному помощнику положено быть на мостике.

— Олег Константинович, срочно на корму! — резко бросил помполиту. — Если хоть одна винтовка на виду — убрать! Лейтенанта сюда!

Самолеты снова зашли с кормы. От них отделились черные точки и полетели в кильватерный след. Взметнулись всплески близких разрывов.

И еще раз над самой трубой «Ангары» от самолетов оторвались бомбы.

Наблюдатель поднял ворот бушлата. Лицо его потемнело. С декабря сорок первого не приходилось выкрикивать «Воздух!» — возглас, после которого надо было вжиматься в снег, в грязь, в родную землю. А где она здесь, земля?.. Нет тут земли, некуда спрятаться и некуда вжаться. Он следил, как, описывая две одинаковых дуги, все быстрее неслись к синей воде черные толстые авиабомбы.

— Кастрюли!.. Глубинки, что ли, кидают? — громко сказал он.

Бомбы одновременно плюхнулись в воду. Не сразу поднялись два сизо-зеленых горба. Потом из них выплеснулись, как из камчатского гейзера, белые фонтаны и пар. Раздался глухой звук, и вздрогнул пароход.

— Точно, глубинные бомбы, — уверенно повторил наблюдатель.

Из машинного отделения раздался звонок, и в переговорной трубе зазвучал глухой голос стармеха:

— Что случилось? У нас будто кувалдой по днищу бьют. Заклепки летят.

— Это японцы пока рыбу глушат, — отозвался капитан. — Филатов говорит — глубинными бомбами. Не пойму только, с какой стати…

На месте взрывов по поверхности океана расплывались какие-то пятна. Они искрились на солнце. Капитан посмотрел в бинокль и увидел, что это… рыба. Бомбы разорвались в косяке сельди, и глушеная рыба теперь покрывала поверхность воды. Даже одна косатка всплыла белым брюхом вверх.

— Во, подлодка! — крикнул наблюдатель и расхохотался. Взахлеб. Слезы на глаза выступили, а сдержаться все никак не может.

Рябову жутковато стало от этого истерического смеха…

 

III

У Александра Александровича Афанасьева, начальника дальневосточного морского пароходства и уполномоченного Государственного Комитета Обороны по Дальнему Востоку, отвечавшего за перевозки по ленд-лизу, дома было два радиоприемника. По одному он слушал Москву, ловил американские станции. Другого приемника никому касаться не разрешалось. От него в комнаты, даже на кухню, были выведены динамики. Этот приемник, всегда настроенный на одну волну, не выключался все то время, что Афанасьев бывал дома. Черные тарелки репродукторов постоянно держали его настороже. Брился ли Афанасьев, завтракал, слушал ли по первому приемнику сводку Совинформбюро, сообщения американцев о боях на тропических островах, все равно вполуха следил: не запищит ли морзянкой второй приемник?

Уставал смертельно. Спал крепко, хоть из пушек пали. Но, видимо, и спящий мозг был настроен на аварийную радиоволну. Стоило пискнуть морзянке, как Александр Александрович мгновенно вскидывался, включал ночник, брал карандаш и записывал радиограмму, сигнал еще одной тревоги. Морзянку он знал еще с тех давних пор, когда служил на революционных кораблях Балтфлота.

Ось «Рим — Берлин — Токио». Тройственный союз агрессоров. На западном конце «оси» вовсю раскрутилось колесо войны. Здесь, на Дальнем Востоке, Япония готовилась к нападению на СССР. Миллионная Квантунская армия вплотную придвинулась к нашим границам. Правда, в апреле сорок первого с японцами был подписан пакт о нейтралитете. Наступило было затишье. Но с первыми выстрелами на западных границах СССР снова начались стычки на восточных границах. Владивосток ночами погружался в полную темноту, окружал себя оборонительными сооружениями.

На море положение особенно осложнилось с началом военных действий между Японией — с одной стороны, США и Англией — с другой.

Японцы все чаще задерживали советские суда, проводили досмотры, дотошно копаясь в трюмах, судовых документах. Все, что шло в СССР по ленд-лизу, естественно, очень быстро становилось известно генералу Отта, германскому послу в Японии.

Сколько уже было радиограмм, порой обрывающихся на полуслове… Утром 7 декабря 1941 года, когда мир еще не знал о нападении японской авиации на Пёрл-Харбор, из Гонконга пришла радиограмма о том, что японцы атаковали порт. Они потопили там три советских парохода — «Кречет», «Свирьстрой» и «Сергей Лазо». В экваториальных водах японская авиация разбомбила «Майкоп» и «Перекоп». Более полугода нет известий о судьбе команд. Погибли полностью? А может быть, «нейтральные» соседи запрятали моряков в тюрьмы?

Вблизи берегов Японии были торпедированы «Ангарстрой» и другие суда. Нашему посольству в Токио с большим трудом удалось добиться возвращения на родину всех, кто спасся. Афанасьев встречался с остатками команд погибших судов. Моряки рассказывали о бесчисленных допросах, о том, что из них всеми силами пытались вырвать признание: пароходы потопили американцы! Было ясно, что цель этих пиратских нападений однозначна: столкнуть нас с американцами, вбить клип между союзниками.

Кривая провокаций угрожающе поднималась до отметки «военный конфликт» в те месяцы, когда на далеких от Владивостока фронтах наступали немцы. Вот и теперь Совинформбюро перестало сообщать о нашем наступлении под Харьковом. Не к добру… Если наступление сорвалось, это откликнется здесь новой волной досмотров, налетов, потоплений судов. Подводные пираты флаг не поднимают.

Позавчера Александр Александрович только начал бриться, как ожил репродуктор на кухне. Бритва упала на кафельный пол. В спешке опрокинув чашку кофе, Афанасьев записывал радиограмму, хотя знал: как только смолкнет репродуктор, раздастся телефонный звонок. Он записывал радиограмму сам, потому что к моменту, когда начинал звонить телефон, у него уже созревало решение, что делать, какие меры принять.

Радировал капитан Полин с «Хабаровска»:

«Остановлен эсминец «Карукайя». На борт высадились двенадцать матросов и два офицера».

А у Полина на борту более пятисот пассажиров, следующих на Камчатку, и продуктов всего на неделю. После той радиограммы вторые сутки молчит репродуктор. Москва направила протест. И опять, наверное, министр иностранных дел господин Того отвечает нашему посольству в Токио:

«Ожидаем ответ военно-морского министерства. Конфликт рассматривается».

Конфликт… Эдакая камуфляжная формулировочка для морского пиратства! Что же с «Хабаровском»?

Афанасьев направлял пароходы, многие даже с «дореволюционным стажем», в американские порты за ленд-лизом, потому что союзники не хотели на Тихом океане рисковать своим торговым флотом. Команд не хватало. Летом 1941 года тысячи моряков ушли на фронт. А суда посылать в Америку надо. В блокадном Ленинграде, на Черном море, где торговое судоходство сократилось, удалось наскрести капитанов, штурманов, механиков. Но где найти матросов, кочегаров, мотористов? Афанасьев имел право в исключительных случаях обращаться прямо к председателю ГКО Сталину. Это был исключительный случай. И он позвонил по ВЧ в Москву. Осмелился попросить военных моряков на торговые суда. Словно не разделяли тысячи километров Владивосток и столицу — так ясно слышал он знакомый каждому глуховатый голос: «Военных моряков не дадим. Но прикажем Апанасенко выделить людей. Война учит быть солдатами. Океан научит солдат быть матросами».

Командующий Дальневосточным фронтом генерал Апанасенко позвонил в тот же день:

— Режешь по живому, Александр Александрович. Дам выздоравливающих и нестроевых. У тебя же курорт: свежий воздух, пища хорошая четыре раза в день. Подлечатся.

— Насчет свежего воздуха, Иосиф Родионович, ты прав, а курорт?.. Направляй сколько сможешь.

Как ничтожны были возможности уберечь суда, людей, грузы от конфликтов! Афанасьев приказал всем судам идти кружным путем, через Берингово море. Там, ближе к Ледовитому океану, штормы. Волна высокая, крутая, но зато подводной лодке не всплыть. Приказал соблюдать радиомолчание: только слушать. В эфир выходить, лишь когда место судна раскрыто. Велик океан, но все же часть пути проходит вблизи японских берегов, через проливы, по узким разрешенным фарватерам. Там и молчание не помощник.

Второй день молчит «Хабаровск»… Но вот ожила черная тарелка репродуктора. Теперь радировала «Ангара»:

«Координаты… Пулеметный обстрел с самолетов. Опознавательные знаки Японии».

Потом еще одна радиограмма — о бомбежке, о приказе лечь в дрейф. Он по тексту радиограммы мог угадать, как ведет себя капитан. В радиограммах никаких восклицаний. Сухо. Кратко. Пока молодец Рябов.

 

IV

…Наблюдатель неудержимо хохотал. Холодок пробирал от такого смеха.

— Филатов, определить размеры косатки! — крикнул капитан.

— Метра четыре, товарищ капитан.

— С гаком или без гака?

— С маленьким гаком, товарищ капитан.

— А точнее не можете?

— Не могу, товарищ капитан, а-а-а… зачем? — Приступ истерического смеха прошел, и теперь наблюдатель ошарашенно смотрел на Рябова, пытаясь понять, издевается капитан или ему в самом деле для чего-то надо знать длину этой дохлой косатки.

— Хотел по косвенным признакам определить вес бомбы.

— Центнер, не больше, — деловито сообщил наблюдатель.

— Спасибо, я так и предполагал. Продолжайте наблюдение.

— Есть! — Теперь это снова был солдат сорок первого года. Рев самолета его будто бы и не касался. Он смотрел на растворившийся в дымке горизонт.

Самолет шел точно на судно. Капитан увидел, как отодвинулось стекло кабины, высунулась рука в кожаной перчатке и уронила что-то. Глазомер у пилота был отличный. Черный цилиндр вымпела упал на крышку трюма, срикошетировал, ударился о стену надстройки.

Текст на английском языке:

«Вам надлежит лежать в дрейфе. Ждите распоряжений командования».

— Вахта, поднять сигнал: «Вас понял».

Помполит снова был на мостике. Он следил за выражением лица капитана, думал увидеть хоть тень гнева, возмущения. Но Рябов был спокоен. Приказ он отдал ровно, негромко, как всегда. Будто знал, что произойдет в обозримом будущем.

— Где же лейтенант?

Только сейчас Соколов услышал нотки раздражения.

— В принципе… здесь. — Помполит смущенно кивнул в сторону шлюпки.

Военный помощник сидел на палубе под прикрытием ее пузатого борта. Бинокль валялся рядом. Капитан шагнул к нему:

— Вы ранены? Контужены?

Военный помощник замотал головой, промычал нечто бессвязное.

— Филатов, помогите лейтенанту встать… — Отвернулся, увлек помполита на мостик, дабы не видеть процедуру извлечения Швыдкого из укрытия.

Но Швыдкий без всякой помощи резво вскочил и исчез в недрах парохода. Лишь бинокль остался на палубе.

— Филатов, отнесите бинокль в штурманскую и продолжайте наблюдение.

А в небе теперь гудели два «сторожа», обозначая для кого-то невидимого с мостика место парохода в океане.

— Ну вот, Олег Константинович…

Соколов подумал, что капитан начнет язвить по поводу неожиданной трусости, и кого — военного помощника! Уже приготовил встречный тезис о том, что лейтенант ведь пороха не нюхал. Сам он мог стрелять, а в него — вряд ли. А тут вон какая ситуация! Ведь и его, Соколова, ноги сами потащили под защиту мачты. Но капитан заговорил о другом:

— Теперь придется ждать у моря погоды. Вы, кажется, были от нее в восторге? А она, как видите, ничего хорошего нам не обещает ни в прямом, ни в переносном смысле…

Желтовато-серая мгла скрыла горизонт. Оттуда набегала крупная зыбь. На гребнях появились белые барашки. Ветер все ближе подгонял к пароходу разбомбленный косяк сельди и косатку, которая теперь напоминала перевернутую вверх килем шлюпку.

Подошел радист:

— Американцы сообщают, что бомбили Токио.

— Думаете, они решили, — капитан почему-то кивнул в сторону надвигавшихся облаков, — что мы вроде плавучего маяка для американских эскадрилий? Абсурд. Что Владивосток?

— Велит непрерывно держать связь.

— Вот и держите. Сообщайте координаты, погоду. Сообщите, вот еще о чем: пополняем запасы продовольствия глушеной рыбой… Боцман! — Зычный голос капитана встряхнул нависшую над судном настороженную тишину. — Спустить рабочую шлюпку. Загрузить селедкой по планшир. Даю четверть часа.

— Так утопнем от жадности! — радостно хохотнул боцман.

Пароход ожил. К борту, у которого болталась на волнах шлюпка, высыпал народ. Кто-то подавал совет взять на буксир еще и косатку. Кто-то сложил рупором ладони и заорал на всю мощь легких прямо в небеса:

— Мерси, микада!

Капитан предложил и Соколову спуститься в шлюпку, развлечься немного, а заодно посмотреть, как пароход выглядит со стороны после штормов.

А на поверхности океана плавала не только сельдь. Там оказалось несколько тунцов, затесавшихся некстати в эту мелкоту. Здоровенным, похожим на торпеды, рыбинам боцман рад был особенно.

— Это ж как куриное мясо! — приговаривал он, с трудом втаскивая мертвого тунца. — Вот так плыл себе, не зная забот, а тут тебе пламенный привет с небес…

Олег Константинович любовался пароходом. Соленые волны еще не успели сбить краску, пятен ржавчины не было видно. В Сиэтле провели несколько авралов. Оббили до металла старую краску, заново загрунтовали, окрасили «Ангару». Лоснились черные борта. Сияли белизной надстройки. Какой все же красивый пароход, хотя и старенький!..

Буфетчица прямо на мостик принесла тарелку с зажаренной сельдью.

— Снимайте пробу с японского улова, дай бог им здоровья, шоб они были неладны! — приговаривала она. Смутилась, увидев рядом помполита. — Извиняйте, Олег Константинович, про вас не догадалась. Ну так вы одной вилочкой. Уж сколько вместе плаваете, знаете, шо не больные. Вы, товарищ капитан, от головы половиночку.

— Это же почему такое указание?

— Вы ж голова наша.

— Так! Развивая вашу мысль, я… — разобиделся Соколов.

— Я же не то хотела сказать…

— Мелкий подхалимаж всегда наказуем, — вставил Рябов.

— Она ж и с хвоста вкусная, — вконец смутилась буфетчица. — Хвостик хрумтит, он же в сухариках.

— Дегустируем, Олег Константинович? В центре селедки встретимся? Говорят, кто из одной тарелки ест, становятся друзьями.

Селедка в сухариках, с перчиком, лимончиком была вкусна необычайно. Буфетчица с умилением следила, как быстро исчезала рыба.

— Теперь, пожалуйста, в кают-компа… — Она не договорила, испуганно воскликнула: — Ой, мамочки, да что такое выплывает! Что ж то еще за напасть!

На фоне желтовато-серой мглы, словно на фотобумаге, опущенной в проявитель, появились размытые тени, которые постепенно превратились в силуэты военных кораблей.

Линкор… Три крейсера… Судя по дымам, еще с десяток кораблей поменьше — их самих еще не видно за волнами. Эскадра шла фронтом на северо-восток, пересекая курс «Ангары». Если бы не приказ лечь в дрейф, пароход оказался бы как раз в центре этого строя.

От эскадры оторвался эсминец и понесся в сторону «Ангары».

Николай Федорович Рябов за пять предвоенных лет перешагнул ступеньки командной иерархии — от четвертого пассажирского помощника до капитана, до абсолютной полноты власти над маленьким мирком, именуемым командой судна. Это быстрое продвижение не успело стереть в памяти время, когда он сам тянулся в струну и немедленно отвечал «есть» на любое распоряжение. Когда он сам за глаза посмеивался над причудами «мастера», порожденными полновластием, но не перечил ни разу. Не соглашаться, оспаривать действия капитана — это все на берегу, это дело всяческих комиссий. И еще он помнил, как в сложных ситуациях, а они возникали почти в каждом рейсе, он сам напряженно следил за поведением, настроением, даже жестом, походкой капитана. Он помнил, как минутная растерянность, нервозность и, не дай бог, тень страха, мелькавшая на лице капитана, мгновенно, по каким-то невидимым каналам передавалась команде.

Неожиданное рандеву в океане вызвало тревогу, точнее, огромную тревогу. Ясно было: не на прогулку вышла эскадра воюющей державы. Ясно: место, куда они думали нагрянуть, еще далеко, иначе японцы соблюдали бы радиомолчание. Были уверены, что на десятки миль вокруг никого, и напоролись на торговое судно. С Японией у СССР пакт о нейтралитете, но в то же самое время он союзник США и Великобритании… Простая логика: американцы могли прослышать об операции. А раз так, почему бы им не использовать советский пароход для разведки, а, может быть, и как прикрытие для подводной лодки? Не поэтому ли самолеты прочесали глубинными бомбами пространство вокруг «Ангары»?

Николай Федорович кожей чувствовал настороженные взгляды. Прикинул расстояние до эскадры, скорость эсминца. Через четверть часа он будет рядом.

Приказал дать по судну сигнал досмотра. Репетиции таких тревог проводили несколько раз. Теперь он знал: вся команда рассредоточится по судну группами по два-три человека. Все будут на местах, обозначенных расписанием.

Неторопливо прошел в рубку. Штурман уже проставил в вахтенном журнале время, координаты и писал черновик записи. Почитал через его плечо ровненькие строчки.

— Порвите, а еще лучше — сожгите свое сочинение. Об эскадре пока ни слова. О том, что навстречу идет эсминец, писать можете.

— Есть! — послушно ответил штурман, смял листок, чиркнул зажигалкой. — Владивостоку как, шифровкой сообщить?

— Вам это очень хочется сделать?

Рябов задал вопрос больше для проформы, потому что еще не до конца выстроил цепочку мыслей обо всем, что сейчас происходило.

«Они, конечно, слушают все наши переговоры. Мы оказались на пути их оперативных действий. Как бы им хотелось избавиться от свидетеля! Шифровка… Вслед за ней «случайная» торпеда. Сами нарвались, сами и поплатились… Так что там ответил штурман?»

— Прости, не расслышал.

— Не очень хочется, Николай Федорович. Эти ж деятели решат, что союзники наш код читают.

— Мысли совпадают, рад. (Штурман просиял от похвалы.) Об эскадре в эфир ни слова. Об эсминце сообщать все.

— Есть!

— Выслушайте до конца, а потом «есть» говорите. Передайте радисту: сообщать о том, что торчим на месте. О действиях эсминца. О досмотре, если он начнется. Радиорубку пусть запрет изнутри. Тексты передавайте ему по телефону. Возле рубки не меньше четырех наших. Вот теперь все.

Капитана в каюте ждал третий помощник. Николай Федорович открыл сейф, вынул папку, в которой хранил документы с грифом «секретно», передал их помощнику и отправил его в кочегарку. Там предстояло ждать условного сигнала, после которого надлежало немедленно швырнуть папку в огонь и подождать, пока она не обратится в пепел.

Как только эсминец пошел к «Ангаре», капитан вызвал в рубку комсостав. Теперь все собрались. Молча дымили сигаретами. Наблюдали за движением эскадры, за эволюциями эсминца. Корабли сделали поворот «все вдруг» на юго-восток и стали уходить во мглу. Эсминец застопорил ход в двух-трех кабельтовых от «Ангары». На палубах, на мостике пустота, как будто кораблем управляют автоматы. Но вот замигал прожектор.

— Сигналит международным кодом. Требует внимания, — сообщил наблюдатель.

— Ответь: «Готовы выслушать», — приказал Рябов.

— Требует следовать за ним курсом триста пятнадцать.

— Штурман, куда приведет нас этот курс?

— Уткнемся в Хоккайдо.

— Повторяют приказ, — раздался взволнованный голос наблюдателя.

— Сообщите: «Готовим ответ». Ну, что будем отвечать, товарищи?

— Сволочи, — пробурчал старпом.

— С оценкой согласен. Но… в своде сигналов такое выражение не предусмотрено.

— Начнем смываться, решат — шпионим, — уже спокойнее добавил старпом.

— От эсминца с нашими машинами далеко не смоешься, — заметил старший механик.

— А может быть, им и нужна такая зацепочка, чтобы Владивосток атаковать, как в сорок первом Пёрл-Харбор? — спросил помполит. — Они ведь с Гитлером на одной оси крутятся.

— Из-за нас — война? — выразил сомнение старпом.

— Чтоб зажечь войну, говорят, спички хватит. Раздуть огонь охотников вон сколько.

— Но и хвост сразу поджимать: мол, готовы следовать за вами сию минуту, — тоже не дело, — возразил стармех.

— Подозреваю, что придется, — подытожил капитан. — Но Иван Иванович прав: только после того, как все наши возможности словесного сопротивления будут исчерпаны.

Рябов вышел на крыло мостика, стал рядом с наблюдателем — пусть на эсминце видят, что это он, капитан, лично ведет переговоры, — и начал фразу за фразой диктовать, что «Ангара» — судно нейтральной страны. Что в трюмах мирный груз. Что он требует, если это так необходимо, произвести досмотр на месте, а затем дать возможность идти своим путем по курсу и коридорам, согласованным с японским правительством.

— Все равно следовать за ним.

— Запросите: «На каком основании? Мы за пределами запретных зон».

— Отвечает: «По распоряжению уполномоченного».

— Черт… Кто там у них уполномоченный?.. Токио или левая нога какого-нибудь адмирала… Штурман! Поднимите сигнал протеста. Пусть и уполномоченный читает. Думаю, в бинокль ему все пока видно.

В переговорах наступила пауза. Эсминец продолжал болтаться на волнах. Дым относило в сторону «Ангары». На крыло мостика вышел стармех:

— Небось по начальству докладывает про наше упрямство. Серьезный корабль… Четыре торпедных аппарата… пушки. — Стармех потянул носом. — А топливо у них, между прочим, дрянь, как и у нас.

— Спасибо за идею, — оживился капитан, подтолкнул сигнальщика. — Передай: «Запас топлива, воды ограничен, повторяю просьбу произвести досмотр на месте».

Эсминец сигнал принял, однако ответа не дал.

— Может быть, помолчим, помолчим — и разойдемся? — с надеждой проговорил стармех. — Однако зашевелились!

На палубах появились матросы. Одна группа расчехлила пулемет, другая начала спускать шлюпку. И сразу же замигал прожектор.

— Пишут: «Я зайду на судно», — тут же отчеканил наблюдатель.

Откуда-то вынырнул юный пассажир. Стармех погнал было его в каюту, но капитан удержал. Пока ведь тихо. Игорь осмелел, спросил:

— Николай Федорович, а досмотр — это обыск?

— Обыск. Скажу даже больше: шпионаж в пользу третьей державы.

— Какой третьей?

— Фашистской Германии, с которой Япония в союзе. Думаю, уже сегодня содержимое наших трюмов будет известно немецкому посольству в Токио.

— Разве сахар — военная тайна?

— Во время войны тайна не только сколько у нас пушек, танков и солдат, но и все, что нужно солдату, — сахар и хлеб.

— И мы сами пустим узнать военную тайну?

— Придется. Понимаю, о чем ты думаешь… «Капитан Рябов в Мальчиши-Кибальчиши не годится». Но ведь Мальчиш-Кибальчиш, если помнишь, когда был в плену у буржуинов, прикладывал ухо к холодному полу, чтобы слышать, как на помощь скачет красная конница. А теперь красная конница, танки и самолеты далеко на западе. У нас нет здесь иного оружия, чем выдержка и достоинство, чем наша гордость. Ясно, адмирал?

— Можно я останусь с вами, здесь?

— Ради любопытства?

— А вдруг нужно будет кому-нибудь что-нибудь срочно и секретно передать?

— Хорошо. Нужно будет — воспользуюсь.

Игорь всматривался в приближающуюся шлюпку. Мерные взмахи весел. Одинаковые спины матросов. На корме офицер — сидит важно. Сжимает эфес сабли. Зачем она моряку, он же не кавалерист? Игорь до сих пор только в книжках читал про самураев: как их разбили на Халхин-Голе, как храбрый комиссар Иван Пожарский погиб на сопке Безымянной у озера Хасан, защищая границу. Распевал песню о трех танкистах. И вот теперь японская шлюпка подходит к их пароходу. Японский матрос цепко ухватился за штормтрап, подтянулся к борту. И офицер, опираясь о головы, плечи матросов, стал перебираться с кормы на нос, чтобы первым подняться на «Ангару».

— Теперь, Игорь, катись по трапу вниз. Приказываю пока быть рядом, с мамой. Ты лично отвечаешь за нее.

Третий помощник сжег секретные документы и уже стоял у штормтрапа, готовый к приему незваных, но все же гостей. Японцы с ловкостью прирожденных мореходов карабкались вверх. Господина офицера пришлось поддержать за локоток, потому что тот зацепился каблуком за собственную саблю и едва не свалился с фальшборта на палубу. Однако и тени насмешки не заметил офицер на лице русского. Холодная вежливость. Жест руки, приглашающий следовать за ним. У двери каюты капитана третий помощник приостановился, одернул китель, поправил фуражку подчеркнуто тщательно, неторопливо. Неожиданная остановка, явно продемонстрированная почтительность к своему начальству сбили с темпа и несколько разозлили офицера. Он нетерпеливо громыхнул саблей.

Капитан сам открыл дверь салона.

— По распоряжению уполномоченного офицер досмотра лейтенант Ято, — на довольно сносном русском языке представился японец.

— Капитан Рябов. Мой помощник Соколов.

— Капитан имеет право говорить только при свидетелях? — ухмыльнулся Ято.

— Но вы тоже вошли в каюту не один, а в сопровождении вооруженного матроса. В дверях вижу второго. А там маячит и третий.

— Это для голосовой связи с сигнальщиком.

— Принимаю объяснение.

Ято потребовал судовые документы и без пререканий получил их. Внимательно изучал каждую страницу. Время от времени он отрывался от бумаг, что-то резко выкрикивал часовому, стоявшему в дверях, а тот передавал фразу дальше, сигнальщику.

— Я бы просил дублировать ваши переговоры на русский или английский язык.

— Это удлинит мою работу, — отказался Ято.

— Мы располагаем временем, не так ли, Олег Константинович?

Соколов неопределенно пожал плечами.

— Капитан не спешит домой? — ехидно спросил офицер.

— С тех пор, как приказано лечь в дрейф.

— А вы не теряете выдержки, капитан.

— Как и мое государство, соблюдающее строгий нейтралитет по отношению к Японии. Итак, что же дальше? Идет четвертый час нашего совместного дрейфа.

— Думаю, что это только начало. — Ято отвалился на спинку дивана, жестом этим давая понять, что он — и только он — в данной ситуации хозяин положения. — Я уполномочен зачитать вам письменное заявление. — И вынул из кармана сложенный вчетверо листок. Торжественно начал чтение: — «Японская империя имеет строго справедливую позицию по отношению к СССР, который является нейтральным государством…»

Оторвал взгляд от текста. Но эти двое русских не отреагировали на столь торжественную преамбулу.

— «…В настоящее время Япония ведет войну против Великобритании и США, поэтому Япония не может не обращать внимания на любые действия, которые могут помешать нашим операциям на море. Ваш пароход вступил в запретный район наших оперативных действий…»

— Протестую, — резко прервал его капитан. — Район, в котором мы находимся, согласован с вашим правительством для плавания советских судов. Если бы он был закрыт, мы немедленно получили бы уведомление из Владивостока.

— Это вопрос будет исследоваться, — недовольно буркнул лейтенант и продолжил чтение: — «…отправил по радио шифрованную телеграмму, когда увидел эскадру».

— Я категорически отвергаю обвинение в передаче данных об эскадре!

— Вопрос будет исследоваться… «Поэтому вы обязаны следовать в порт Японской империи для подробного выяснения обстоятельств». — Ято положил текст заявления на столик. Выкрикнул: — В случае отказа будет открыт огонь!

На Рябова, казалось, это предупреждение не подействовало. Он не спеша раскурил сигарету. Сам внимательно перечитал текст. Задал вопрос:

— Вы камикадзе, господин Ято?

— Я не пил чашу сакэ. — Лейтенант не понимал, куда клонит этот русский.

— Ну, и без чаши сакэ можно обойтись. Тонуть придется вместе.

Ято осклабился:

— Шлюпка у борта. Мы успеем отойти.

— В этом случае не успеете.

Ято прокричал что-то связному. В каюту ворвались пятеро матросов, направили карабины на Рябова и Соколова. Щелкнули затворы. Дуло карабина покачивалось на расстоянии нескольких сантиметров от лица Олега Константиновича. Он не смог бы даже шевельнуться, если бы матросы напали на капитана. Он отвернулся от вороненого дула, встретился взглядом с Николаем Федоровичем. На его лице, по-прежнему непроницаемо спокойном, он искал ответа на вопрос: «Что вы делаете? До какой грани решили дойти? Ведь в шифровке Владивостока ясно сказано: «Сопротивления не оказывать». Значит, все еще не так плохо. Если бы война, тогда было бы сказано — не отдавать судно любой ценой. А значит, даже ценой жизни… Но ведь такого приказа нет. Так что вы делаете, капитан?» Но ему почудилось, что Рябов даже усмехнулся. Открыл ящик письменного стола. Соколов знал: там лежит пистолет. Однако Николай Федорович вытащил пачку сигарет, распечатал ее, щелкнул зажигалкой. Затем поднял трубку телефона:

— Вахтенного штурмана ко мне.

Тот вошел, оторопело замер.

— Запомните все, что здесь видите. Точно занесите в вахтенный журнал. Поднимите сигнал «Подчиняюсь силе оружия». Выполняйте. Все.

А стволы карабинов продолжали раскачиваться перед лицами капитана и первого помощника. Лишь Ято резким движением загнал свою саблю в ножны. И капитан тут же заявил:

— Прикажите нижним чинам покинуть каюту.

— Здесь зона действия нашего флота! — Голос лейтенанта был полон ярости. — Здесь приказываю я!

— Лейтенант императорского флота не знаком с морским правом?

— Здесь право войны!

— Но не с нами.

— Скоро и с вами!

— Не забывайтесь! Вспомните начало заявления своего уполномоченного. Так вот, согласно морскому праву вы сейчас находитесь на территории нейтрального государства и под защитой его флага. Под защитой… Прошу убрать нижних чинов. Ну вот, так бы сразу. Как видите, не я, а вы тянете дорогое время. Олег Константинович, присядьте поближе, обсудим детали. Вы тоже можете сесть, господин лейтенант…

Соколов заметил: спесь с лейтенанта вдруг слетела. Он послушно плюхнулся на диванчик. Вытер носовым платочком вспотевший лоб. А капитан продолжал:

— Итак, подчиняясь силе оружия, которую вы так ярко продемонстрировали, и возвращаясь к нейтралитету, хочу задать ряд вопросов. Первый: полагаю, нас будет конвоировать эсминец?

— Так точно.

— На борту останутся все, кто прибыл с вами в шлюпке?

— Никак нет. Я и четыре матроса. Полная вахта.

— Гарантирую: мы из-под ваших пушек не сбежим. Можете вернуться.

— Никак нет. Не имею права. Приказ. — Но тут Ято спохватился, снова выпятил грудь, выставил саблю, обеими руками оперся об эфес: — Я буду давать курс. Я буду контролировать исполнение команд уполномоченного. Я лоцман…

Капитан тем временем снял телефонную трубку, приказал дать малый вперед, как только шлюпка отчалит от борта. Велел «пошевелиться на полную катушку» на камбузе. Приказал «уплотнить палубную команду». Ято прервал свою тираду, потому что не понял, что такое «катушка» и что значить «уплотнить». Решил, что разговор ведется на внутреннем коде, и насторожился. Но Рябов пояснил, что речь идет о каюте для матросов, — не торчать же им между вахтами на палубе! Выразил сожаление, что не может выделить отдельное помещение для лейтенанта согласно его рангу и полномочиям. Но если ему оскорбительно отдыхать в обществе нижних чинов и если долг велит непрерывно находиться на мостике или в штурманской, там есть диванчик.

В коридоре появилась камбузница — крахмальная шапочка на голове, белоснежный крахмальный фартучек. Как в ресторане. Бесцеремонно отодвинула локтем японца-матроса и его карабин, павой прошла по каюте, поставила поднос на стол.

— О, свежая рыба! — Ято расплылся в улыбке. — Но вы сообщали о трудностях с продовольствием.

— Это заслуга ваших летчиков. Они разбомбили прекрасный косяк сельди. Восхищен их меткостью. Кстати, мой протест по поводу беспричинного обстрела передан уполномоченному?

— Так точно, — кисловато отреагировал Ято.

Несколько раз вздохнула и ровно застучала судовая машина. Зашелестела вода за бортом. «Ангара» неспешно тронулась в путь, на запад. За иллюминатором каюты маячил эсминец.

 

V

К вечеру ветер стал быстро усиливаться и достиг ураганной мощи. Ход снизился до пяти узлов. Невидимыми могучими ладонями ураган сдерживал пароход. Из промозглой, свистящей, грохочущей тьмы появлялись, медлительно вздымались до уровня мостика рваные белесые гребни, с которых слетали клочья пены и брызг. Они вздымались все выше, медленнее. И стремительно, с огромной силой обрушивались на палубу, ударяли о надстройки, прокатывались по судну, уходили в черноту ночи. И из тьмы возникала, вздымалась новая волна. Зыбкая, размытая полоса гребня делила надвое черноту моря и черноту неба. Под утро — определить, что приближалось утро, можно было лишь по часам, потому что мгла была столь же плотной, как и ночью, — валы стали налетать как бы со всех сторон. Беспорядочная, грозная толчея волн, странная, сжимающая легкие, голову холодная духота предупреждали, что «Ангара» сама лезет в центр тайфуна… Эсминцу тоже приходилось несладко. Его швыряло, как пустой спичечный коробок. И были мгновения, когда вахтенный штурман видел его палубу как бы сверху, как бы с летящего на бреющем полете самолета. Эсминец подносило опасно близко к пароходу. Порою он скрывался из виду. Ято с ловкостью кошки пересекал уходившую из-под ног палубу, выбирался на крыло мостика под удары волн, секущий ливень. Возвращался в рубку лишь когда снова замечал черную тень корабля и его сигнальные огни. Он страшился, что в этом сумасшедшем вихре, пляске волн эсминец потеряет «Ангару», и потому еще яростнее, еще упрямей требовал, чтобы штурман, несмотря ни на что, соблюдал заданный курс.

В штурманскую рубку капитан не выходил. С вахтой, с машинным отделением общался только по телефону. Он подчинялся силе оружия. Он шел под конвоем.

Здесь, в каюте, сейчас он был один. Но и наедине с самим собой Рябов привык держать эмоции в узде. Иначе невозможно быть капитаном. Иначе не принять взвешенное, точное решение. Николай Федорович не был удовлетворен маленькой победой в войне нервов. Это ведь всего-навсего лейтенантишка — правда, за спиной его орудийные дула. Но там, в каком-то неизвестном порту, на борт поднимутся иные гости. Они готовятся к встрече. Снова и снова возвращалась мысль: почему эсминец не запретил радиопередачи? Почему? Ведь до сих пор — это он знал из инструктажа во Владивостоке, из разговоров с капитанами, — оказавшись на борту советских пароходов, японцы первым делом изгоняли из рубки радиста. А здесь странная забывчивость. Умышленно подталкивают: дай радиограмму, в которой, так сказать, авансом обвинили.

Николай Федорович поймал себя на мысли, что стал думать о пароходе как бы со стороны. Будто не его вместе с «Ангарой» швыряет с волны на волну, а кого-то другого. А он стоит в кабинете начальника пароходства и смотрит на огромную, во всю стену, карту Тихого океана, на которой булавочками приколоты силуэты судов с названиями. Одни толпятся у американского побережья, там, где Сиэтл, Сан-Франциско. Цепочка других — в высоких широтах, у Алеутских островов, вдоль Камчатки. И если место в океане у десятков судов определяется во Владивостоке примерно, по счислению, ибо суда идут в режиме радиомолчания, то у «Ангары» оно точно обозначено. И ясно: ей нужно примерно сутки, чтобы упереться в Хоккайдо. Рябов взглянул на часы. Наверное, Афанасьеву уже принесли очередную его радиограмму: шторм десять баллов, направление ветра, ход, координаты. Этого достаточно, чтобы понять, в какую передрягу попал пароход. Но ответной радиограммы нет и нет… Владивосток молчит. А это, считай, команда решать все самому: «Мы полагаемся на тебя, товарищ Рябов». Так что же решать? Главное, работу рации не прекращать.

А удары волн сотрясали пароход от киля до клотика. По каюте из угла в угол шарахались какие-то вещи, том лоции, который Николай Федорович после неоконченной игры в «морской бой» забыл поставить в шкаф. Раздался звонок. Из машинного отделения говорил стармех:

— Летят заклепки. Если дальше так пойдет…

Что «дальше пойдет», объяснять не нужно было. «Ангара» теряла ход, управляемость. Ее могло даже переломить!

Капитан вышел в рубку. Ято втиснулся в щель между приборами, цеплялся за них, чтобы не отлететь к противоположной стене. Конвойный матрос сидел на полу, обняв стойку штурвала руля. А рулевой, силуэт которого угадывался в темноте рубки, стоял, вжавшись спиною в стену, и каким-то чудом выдерживал заданный курс. Капитан приказал:

— Поднимите два красных огня.

Эсминец всполошило сообщение о том, что пароход теряет управление. Тут же замигали в ответ его клотиковые огни: «Что случилось? Чем могу помочь?»

— Ответьте: «Благодарю. Справлюсь сам. Меняю курс на более выгодный для судна».

И снова замигали огни на верхушке мачты эсминца, едва различимые сквозь пелену дождя: «Не возражаю».

Конвоиру тоже надоело подставлять борта ударам волн. Вслед за «Ангарой» он изменил курс. На некоторое время роли переменились. Теперь «Ангара» стала как бы ведущей, а конвойный корабль — ведомым. Лишь через долгих пять часов стало ясно, что пароход и корабль вырываются из лап тайфуна.

Но капитана не покидало ощущение, что все это лишь отсрочка чего-то непоправимого, к чему медленно, но неотвратимо двигался пароход.

…Вот такое же чувство было в августе сорок первого, когда его подобрала шлюпка с «Ориона». Тогда он точно знал, что спасение из холодных волн Балтики лишь отсрочка на несколько часов, до рассвета следующего дня. Он давно не вспоминал те страшные дни: исход флота из Таллина в Ленинград. Десятки судов, больших и малых. Палубы и трюмы, забитые эвакуированными. Предательски ясное, без единого облачка небо и так медленно спускавшийся в море диск солнца! Вот тогда начался первый налет фашистских самолетов — воющая карусель над беззащитными судами. Свист бомб. Грохот взрыва и страшный толчок, швырнувший с мостика. Когда вынырнул, его «Дубровский» горел.

Давно он не вспоминал август сорок первого…

Рябов не захотел тогда встречаться с капитаном спасшего его транспорта. Он всю ночь бродил по палубе среди сотен обреченных людей. Поразительно, но многие спали. С заходом солнца фашистские самолеты ушли. И люди решили, что теперь они проскочат к Ленинграду, под защиту зенитных батарей. Но Рябов знал скорость каравана и расстояние до этих батарей. Знал: с рассветом снова начнется карусель.

Он бродил по палубе. И чего только не было там! Ворох книг — возможно, самое лучшее, ценное из чьей-то библиотеки. Детские игрушки, чемоданы, тюки. Споткнулся о велосипед. Еще не отдавая себе отчета, что делает, нагнулся, снял резину с колес. Какой-то паренек вцепился в рукав: «Не трогайте, это мой!» — «Знаю, что твой, снимай куртку», — сказал ему. Увидев капитанские нашивки на мокром кителе Рябова, паренек присмирел, покорно снял курточку. Лишь тогда Рябову окончательно стало ясно, что нужно предпринять. Сперва заставил паренька закрепить камеру тесемками от ботинок под мышками, затем надул ее. Потом то же самое проделал сам и сверху надел китель. Велосипедная камера, конечно, не спасательный круг, но все же дополнительную плавучесть даст.

Отсрочка кончилась с восходом солнца. В тот день Рябов еще дважды оказывался в воде. И велосипедная камера — интуитивно придуманный спасательный круг — спасла Николая Федоровича, а может быть, и того неизвестного паренька. Она помогала держаться на воде, и Рябов мог тащить за волосы, рукава к обломкам досок, к шлюпкам кого-то… сколько-то людей. После таких передряг, говорят, люди седеют. А вот у него не прибавилось ни одного седого волоса. Только сердце стало барахлить. Вот и сейчас пришлось проглотить таблетку.

Николай Федорович вспомнил все так явственно, будто трижды тонул вчера. Он не был суеверен. Но сейчас зябко повел плечами…

Зашел замполит. Он был крайне озабочен.

— Не могу понять: почему японцы не опечатали радиорубку? Почему они не просто разрешают, а, я бы сказал, провоцируют на радиосвязь?

— Меня это тоже беспокоит…

— Может быть, ловушка?

— В которую мы, как глупый мышонок, полезем? Вы правы. Думаю, у радиоспецов на флагмане и здесь, на эсминце, уши распухли от ожидания.

— Но пока эфир наш… Я понимаю, вы можете посмеяться над моей сугубо штатской идеей.

— И я штатский. Какая идея?

— Семьи на берегу давно не знают, где мы, что с нами. В пароходстве могут решить, конечно, что мы с ума посходили. В такое время… Но, может быть, краткие телеграммы собрать у команды и послать?.. — Олег Константинович смутился и замолк под пристальным взглядом капитана.

— Ну что ж… начните с себя.

— Мне некому. Я ведь беспризорник двадцатых годов. Да и в мужья пока никому не подошел.

— Вы мне об этом не говорили.

— Но вы и не спрашивали.

— Да, простите…

— Чепуха… Если позволите, я обойду людей — и тех, что на вахте, и тех, что в каютах. Так практичнее будет, быстрее.

— Идите, Олег Константинович. Спасибо за идею. Жаль, мне она в голову не пришла.

Помполит начал обход с кочегарки. Сажин никак не мог взять в толк, что хочет от него Соколов, зачем сует в черные лапы аккуратный блокнотик и «вечное» перо. Пришлось ему растолковать: вот, мол, появилась такая замечательная возможность. Есть разрешение капитана. Никогда еще помполит не видел на сухом, желчном лице Сажина такой удивительной детской улыбки.

— А я уже привык, что в рейсе все равно как без вести пропавший! — Но блокнот и ручку не взял: — Измажу. Пиши сам, Олег Константинович. То ж телеграмма, не письмо, все равно жинка печатные буквы получит. Пиши: «Жив, здоров, чего и тебе желаю. О детях не спрашиваю, сама скажешь, когда свидимся». И подпись мою. А еще перед подписью, что целую, можно вставить? — Кочегар Сажин развеселился, ткнул Марью Ковалик черенком лопаты: — А для нее напиши: Владивосток, всем парням сразу. Готовьте оркестр, а Сажину — пива бочку. Мол, заскучал без пива кочегар.

— От тамошних парней столько же толку, как от здешних, — отмахнулась Марья. — И за меня уж пером поводи, Олег Константинович. Маме: что живу хорошо, работаю легко. И целую. И все.

Когда Олег Константинович стал на ступеньку трапа, Сажин его окликнул:

— Ты мастеру передай спасибо. Это он хорошо придумал.

— Да, передам.

Почти каждому пришлось объяснять, почему вдруг разрешение получено на личные телеграммы: нет худа без добра. Раз японцы все про пароход знают, значит, и таиться нечего. И лучше воспользоваться случаем, чем упустить его.

Лейтенант Швыдкий жестоко страдал морской болезнью и ничего толком сказать не мог. Но у Соколова был его адрес, и он решил сам придумать какой-нибудь текст.

А старший механик постарался использовать возможность максимально:

— Если я штучки три сочиню, по-соседски, по блату возьмешь? Мастер не зарубит?

— Без блата пиши. Отстою, если вопрос возникнет.

Капитан пролистнул блокнотик, перечитал телеграммы, не ради того, чтобы лезть в чужие тайны, — он ведь на судне все, даже военный цензор.

А помполит рассказывал тем временем:

— С тех пор как мы у этого эсминца словно на привязи топаем, хмурый какой-то народ стал. А написали домой по строчке — и потеплели. Ну, прямо настроение такое, будто Владивосток на горизонте.

— Но телеграмм меньше, чем народа.

— Не всем есть куда посылать. Особенно нашим бывшим фронтовикам. Адреса — по ту сторону… Я вот не прощу себе, что сдуру сунулся в каюту к Игорю. Не подумал, что им тоже писать некуда.

— Люблю… Целую… Эфир даже отвык от таких слов. Всё шифры, сводки, команды. — Капитан захлопнул блокнот. — А я решил промолчать. У моей жены дар ясновидения, что ли. Между строк узнает истину. Догадается, что не с добра открыта связь. Я вот в августе прошлого года почистился, нагладился, побрился в Кронштадте, а переступил порог — первый вопрос: «Ты тонул?» Как она могла догадаться, что я за двое суток трижды побывал в воде?!

— Вы мне не рассказывали об этом.

— А вы и не спрашивали. Это когда война кончится, будем по собственной инициативе рассказывать, что когда с кем стряслось.

Радист принялся тщательно переписывать телеграммы в журнал. Ворчал при этом:

— Ничего себе нагрузочка! Это же на всю вахту работы… Рука отсохнет от приветов. Олег Константинович, а может быть, упростить дело, отстучать сперва «чувствую хорошо», «желаю здоровья», «до встречи», «целую», сказать Владивостоку, чтобы повторили двадцать раз, а потом передать разночтения и адреса?

Соколов рассердился:

— У тебя шкура, небось, задубела от морской воды, раз такую чепуху предлагаешь!

А радист рассмеялся:

— Это вы разучились понимать, когда человек дурака валяет. Можно я первой свою передам?

— Последней!..

— Есть! — хитро усмехнулся. — Вас не надуешь. Вы ж азбуку Морзе назубок знаете.

— Уже надул, хотя твою азбуку знаю, как японские иероглифы. Ты ведь первую отстучал, даже в текст не заглянув.

Олег Константинович неоднократно наблюдал за работой радиста в эти дни. Обычно он хмурил брови, пошевеливал губами, про себя повторяя фразу за фразой. А тут принялся насвистывать песенку про пожарника. Но это не мешало работать с пулеметной скоростью. Взял свой блокнотик, теперь ненужный радисту. Решил выдрать исписанные странички. Но передумал, потому что чистые листки начнут выпадать. Вложил блокнот в целлулоидный футляр с кнопочкой — так он продавался в Сиэтле, — спрятал в нагрудный карман.

К вечеру открылся берег. Из тумана выглядывали зубцы сопок. Вершины самых высоких как бы светились даже, когда спустилась ночь, потому что были покрыты снегом. Особенно красивы две сопки. Они стояли рядом и напоминали двуглавый Эльбрус.

На конвойном эсминце замигал световой семафор. Ято, не покидавший поста у компаса, оживился, поднял дремавшего матроса. Лейтенант азбуки Морзе не знал, и матрос переводил ему язык световых вспышек. Инструктаж был довольно долгим, и под конец Ято стал заметно нервничать. Он разразился длинной тирадой, которую сигнальщик передавал около минуты. Ответ эсминца был краткий. Ято развернулся на каблуках. Сабля описала дугу, лязгнула о стену рубки:

— Самый полный вперед!

Но штурман опасался ночью идти к незнакомому берегу. Даже на генеральной карте было видно, что вход в порт очень сложен. И вызвал капитана.

Рябов перевел рукоятку машинного телеграфа на «стоп».

— Вы не поняли приказ? — возмутился Ято.

— Понял, но выполнять не могу. Я не хочу, чтобы потом ваше командование обвинило меня во вторжении в территориальные воды Японии. Я должен запросить разрешение пароходства.

— Это запрещено.

— Кроме того, у меня нет карт Хоккайдо. Ночью входить в незнакомый порт опасно. Передайте на эсминец просьбу лечь в дрейф до рассвета.

— Это запрещено. Полный вперед или будет открыт огонь.

— В таком случае я снова поднимаю сигнал: «Подчиняюсь силе оружия».

Для старшего механика два коротких звонка после команды «Полный вперед» были равноценны распоряжению двигаться  м а л ы м, что он и выполнил послушно. А Ято пришлось удовлетвориться объяснением, что в котлах текут трубки, топливо — дрянь и четыре узла — это максимум того, что может теперь, после тайфуна, выжать «Ангара».

Капитан выслал на нос старпома и боцмана впередсмотрящими.

Медленно приближалась, охватывая горизонт, черная тень острова. Мерцали шпили заснеженных сопок. Пароход тяжело кивал набегавшим валам, рассекая их. Потоки воды окатывали впередсмотрящих, слепили их, норовили сорвать с места, протащить по скользкому дереву палубы. Трудно было удержаться. Еще сложнее было разглядеть что-либо в ночи воспаленными глазами. Когда судно в который раз вознесло форштевень на гребень волны и замерло на миг, чтобы потом заскользить в узкую «долину» между валами, боцману почудилась впереди черная тень и белесая полоса прибоя, а чуткий слух выделил в гуле океана и шуме ветра новые звуки. Боцман стиснул плечо старпома:

— Прямо по курсу, вон туда вглядись!..

Но пароход уж покатился в провал между волнами. И впереди не было ничего, кроме следующего пенного гребня.

— Вот сейчас вознесет — и вглядись, — повторил боцман.

Рифы… «Ангара» шла на спины камней, которые выдала пена прибоя. Оба закричали, а потом вжались в металл обшивки, вцепились в какой-то трос. Вот сейчас… в любое мгновение мог раздаться удар, и треск, и скрежет, и лязг металла, раздираемого вершиной скрытого под водой утеса, а их самих сила удара, перехлест волны швырнут, закрутят в водовороте. Они почувствовали, как задрожал пароход от напряженной работы машин, стал замедлять ход, преодолевая силу инерции. И волна, помогая рулевому, начала разворачивать «Ангару» бортом к бурунам и черным теням рифов. Наконец пароход справился со своей тяжестью, с собственным бегом и отступил в открытый океан.

…Рябов увидел отчаянные жесты впередсмотрящих, услышал их возглас и, опережая своего конвоира, надсмотрщика — или как там его еще называть, — скомандовал в машину «стоп», а затем «полный назад», а рулевому — «поворот влево». Ято подскочил, попытался сорвать руку капитана с машинного телеграфа, выкрикнул что-то. Матрос спрыгнул с табурета, принялся стаскивать карабин с плеча. И тут Рябов впервые показал, какая недюжинная сила скрыта в его сухощавом теле. Одной рукой он отшвырнул лейтенанта прочь. Тот сбил матроса с ног и сам растянулся на палубе. Пароход развернуло лагом к волне, качнуло эдак градусов на тридцать. Но на этот раз вахтенный штурман не пытался удержаться на ногах. Его как бы сбил с ног резкий крен судна, встряска от удара волны в борт. Он упал на японцев. Получилась небольшая свалка. Лишь рулевой прочно оставался на месте, выполняя короткие, властные команды своего капитана.

Потом Рябов помог лейтенанту встать. Но прежде чем тот успел раскрыть рот, заявил:

— Вы умышленно хотели посадить судно на рифы. Угробить «Ангару» не дам!

— Там джонки… там рыбаки…

— В такую ночь? На такой волне? До рассвета ложусь в дрейф. Передайте на эсминец мое решение, и… диванчик к вашим услугам. Теперь вахта справится без вас. И без меня.

Круто развернулся и ушел в каюту.

 

VI

Пароход шел в кильватер эсминцу. Ято самоуверенно командовал:

— Вправо шесть, влево три. — Он точно повторял маневры корабля.

Две самые высокие, покрытые снегом сопки, напоминавшие ночью двуглавую вершину Эльбруса, теперь как бы переместились и пристроились в затылок друг другу. Перед ними торчала на скале бездействовавшая башня маяка. Разве же мог, даже ночью, «лоцман» так грубо ошибиться, взять на несколько миль вправо от такого ясного ориентира, как эти сопки? Значит, знал, что уводит судно в сторону. И то, что Рябов сказал сгоряча, было правдой. Ято умышленно вел «Ангару» на рифы. А потом… В тяжелой аварии виноват капитан и нерасторопная команда. Выручать судно некому. Что удастся спасти из груза, достанется японцам, а для команды начнется полный мытарств путь на Родину. Вот и весь расчет. Инцидент исчерпан…

Прошли маяк, миновали сужение. На берегу виднелась зенитная батарея. Из блиндажей высыпали солдаты. Редкое зрелище — советский пароход заводят в порт.

Ято приказал стать на якорь. Вскоре от эсминца отвалила шлюпка. Сняла конвой. Корабль развернулся и помчался в обратный путь. А от пирса отошел тральщик и стал, заслоняя выход из гавани. Орудия и пулеметы были расчехлены. Возле них дежурили расчеты.

На пирсе пустынно. Портовые власти не спешили на «Ангару». Лишь около полудня появился мотобот. Капитан велел спустить парадный трап.

— Ну, слава богу… — вырвалось у него.

Соколова неприятно удивила такая реакция капитана на приближение бота, в котором было не меньше тридцати человек. На каждого члена команды по вооруженному японскому матросу.

— Вон их сколько прется, — буркнул он, — а вы — «слава богу»…

— Самое паршивое дело — ждать. Наши конвоиры — дрянные психологи. Им бы подержать нас несколько суток на приколе. Взвинтить нервы. А там, глядишь, и провели бы на какой-нибудь мякине. Да, наверное, долго держать нас не с руки. Пароход не иголка. Владивостоку известно, где мы. Будем надеяться, там не сидят сложа руки. Что-то пытаются для нас делать. И вообще лучше действовать, чем торчать на мостике и разглядывать этот дрянной порт. Побыстрее разобраться, чего от нас хотят, чем нам грозят. Вот почему я помянул господа бога, что, судя по выражению вашего лица, вам не понравилось.

— Проницательность же у вас, Николай Федорович! — усмехнулся Соколов.

— Просто мы об одном и том же думаем. А в таком случае и мысли соратника прочитать нетрудно. Я вас вот о чем попросить хочу… Вы так ловко и быстро управились с теми телеграммами. Пройдите по палубам. Да не ради проверки того, как расставлены наши люди. И никаких мобилизующих бесед. Просто пройдите и успейте вернуться к тому времени, когда это корыто причалит к трапу.

— Тогда не вижу смысла.

— Я ведь нашел способ опровергнуть одно ошибочное мнение команды.

— Не понимаю.

— Что идея сообщить о себе домашним принадлежит не «мастеру», а помполиту. Вот почему и пройдите. Увидят вас — лишний раз вспомнят о доме.

Стоило миновать небольшую группу матросов, как Олег Константинович уже видел следующую. Каждый закуток парохода был под бдительным надзором. Никто не давал приказа наводить лоск. Но моряки принарядились, будто и не было изматывающего шторма и не пленен пароход, а свежая, бодрая команда принимает визит вежливости хозяев порта. Внешний вид команды помполита удовлетворил. И он поторопился на мостик.

Бот уже пристал к борту. Мимо Соколова протопала группа японских матросов. Посты были выставлены у трюмов, на баке, юте, у радиорубки, на мостике. Олег Константинович успел опередить господ офицеров и оказался в капитанской каюте чуть раньше, чем они. Кроме капитана, к удивлению своему, увидел Игоря.

— Думаю, сей юркий товарищ выполнит роль связного, — сказал капитан. — Условные знаки запомнил?

— Так точно, — отрапортовал связной.

— А теперь марш на палубу и занимай пост.

— Есть! — И через мгновение Игорь торчал по ту сторону иллюминатора.

В каюту вошли офицеры, погромыхивая саблями.

— Командир отделения японского императорского флота лейтенант корабля «Сикоку-мару» офицер досмотра лейтенант Масафуми Дзуси, — продекламировал старший офицер торжественно, словно представлялся не лейтенантишка рыболовного траулера, наскоро переоборудованного в тральщик, а минимум капитан первого ранга. Английский язык его был ужасен.

Офицеры, не дожидаясь приглашения, расселись, зажали коленками сабли, положили руки на эфесы. Лейтенант позволил себе развалиться по-хозяйски на диванчике. Кроме офицеров, был штатский, который отрекомендовался переводчиком. Он вытащил из портфеля листки бумаги, испещренные иероглифами, и угодливо протянул начальнику. Лейтенант разложил листки на столе, разгладил ладошкой. Он что-то медлил с чтением.

В каюту ворвался взволнованный вахтенный штурман и положил перед Рябовым клочок бумаги.

— А вы доложите о случившемся. Господам будет интересно.

…У флага на посту были матрос Шевелев и кочегар Ковалик. Они стояли у борта и смотрели, как цепочка офицеров и матросов поднималась по парадному трапу, не заметили, что по правому борту пробежали три матроса. Обернулись, когда один принялся спускать флаг, а другой уже вытаскивал из-под бушлата японский. Марья оказалась проворнее матроса Шевелева. Она успела нанести сильнейшую оплеуху одному японцу, дернула за шиворот другого, пытавшегося сорвать красный флаг, да так резво, что у того с треском отлетели пуговицы. Тут и Шевелев подоспел, вырвал фал и вернул флаг на место.

Марья действовала молча. Она метнулась к щиту с пожарным инвентарем, сдернула одной рукой багор, другой схватила топор. Багор она вручила Шевелеву, и тот держал его, как алебарду. А сама, помахивая топором, грозно предупредила оторопевших японских матросов:

— А ну, теперь суньтесь…

Вот об этом и доложил вахтенный штурман.

— Флаг на месте? — уточнил капитан.

— Так точно, Марья врезала, Шевелев помог.

— Передай: так стоять.

Рябов подождал, пока штатский все перевел офицерам, после чего заявил:

— Я заношу в вахтенный журнал запись об акте пиратства, о попытке захвата судна.

— О задержании! — вскочил лейтенант.

— С заменой флага?

— Ладно, флаг оставим в покое, — смирился Масафуми Дзуси. — Но вы обязаны подчиняться всем нашим распоряжениям.

Капитан пожал плечами:

— Вы ведь собирались зачитать какой-то документ? Офицер торопливо пробубнил текст. Вскочил переводчик:

— «Японская империя имеет строго справедливую позицию по отношению к СССР, который является нейтральным государством…»

Меморандум слово в слово такой же, как и тот, что был зачитан в открытом океане. Снова о нарушении запретной зоны… О шифровке, направленной во Владивосток… А вот теперь нечто новое:

— «Япония считает, что вы оказали помощь нашему неприятелю. Поэтому для подробного исследования наш корабль привел вас сюда, чтобы избежать опасного открытого моря. Пока обстоятельства не выяснятся, ваш пароход должен стоять. При досмотре желательно, чтобы вы дружественно выполняли наши требования». Вам все понятно, капитан? — спросил переводчик.

— Разумеется, нет. Сперва я должен иметь копии на японском и русском языках. Могу продолжить беседу только после этого.

— Но это займет много времени!

— Я готов подождать. Кто курит, господа? Русские папиросы. Прошу.

С недовольными минами Масафуми Дзуси кисточкой, а переводчик при помощи авторучки принялись снимать копии. Капитан тем временем неторопливо встал из-за стола. Предложил поочередно господам офицерам папиросы. Подошел к Соколову, положил руку на его плечо и легонько вдавил в кресло. Этим жестом он приказывал ему быть свидетелем и только свидетелем всего происходящего. Сидеть. Молчать. Не вмешиваться. А Олег Константинович тем временем карандашом набрасывал портрет Масафуми Дзуси: низкий лоб и жесткий ежик волос. За очками в металлической оправе щелочки-глаза с припухшими веками. На широкоскулом лице нос, напоминающий клювик попугая. Приоткрытый рот с несколько выпирающими верхними передними зубами. Кроме того, Соколов изобразил погончики, пуговички на мундире, ленточки с какими-то значками и медалькой.

— Не знал за вами такого таланта, Олег Константинович! — сказал капитан. — Господин переводчик, взгляните! По-моему, получился образ скромного, но истинного моряка императорского флота!

Переводчик хихикнул, но тут же, как говорится, прикусил язык, ибо неясно было, какой будет реакция оригинала этого шаржа. А капитан как ни в чем не бывало выспрашивал теперь самого Масафуми Дзуси:

— Не правда ли, есть сходство? Переведите: я готов заключить портрет в рамку и с согласия автора, даже с его дарственной надписью вручить на память.

Тон капитана был столь искренним и непосредственным, что и лейтенанту пришлось натянуто улыбнуться.

Наконец перевод и копия оригинала меморандума были официально вручены, и капитан сообщил, что готов дать обстоятельный ответ по всем пунктам. Он говорил медленно. После каждой фразы делал паузу, чтобы дать возможность штатскому перевести все точно и тщательно. Кроме того, эти паузы давали возможность обкатать в уме каждое следующее предложение.

— Путь, но которому я шел, — единственный, согласованный между нашими правительствами. Поэтому я не считаю себя виновным в том, что находился в данной части Тихого океана. Я был обстрелян и задержан на правильном курсе…

— Этот вопрос будет исследоваться, — встрял лейтенант.

— Что мне и было уже заявлено три дня назад. Далее. Являясь капитаном советского торгового судна и гражданином Советского Союза и зная о нейтральных отношениях между нашими странами, я не мог иметь никаких враждебных намерений против высокочтимого правительства Японской империи, его военно-морского командования и отдельных граждан. Обвинение в том, что я помогал противникам Японии, оказавшись случайно в зоне оперативных действий, решительно отвергаю.

Рябов остановился, неторопливо потянулся за папиросой, раскурил ее. Сегодня он курил только папиросы отечественного производства. Еще раз пробежал перевод меморандума:

— Продолжу. Я даже мысли не допускаю, что радиограммы, которые обязан давать владельцу судна во Владивосток, можно расценить как помощь врагам Японской империи! Если мои радиограммы могли принести вред, то почему конвойный корабль сразу не запретил говорить по радио?

— Вам было запрещено! — вскочил лейтенант.

— Ничего подобного, в вахтенный журнал занесены все распоряжения японской стороны. Я гарантирую точность ведения журнала.

— Немедленно прекратить связь! Аппаратуру опечатать!

Капитан передвинул том лоции на край стола. Голова Игоря исчезла из иллюминатора: он сигнал понял. А капитан решил «поторговаться»:

— Я не разрешаю трогать аппаратуру. Достаточно опечатать дверь рубки.

— Здесь Япония и командую я! — кипятился Масафуми Дзуси.

— За пределами палубы, разумеется. Но здесь наш флаг. И вы сами подтвердили, что пароход задержан, а не арестован.

— Ну хорошо, согласен опечатать дверь рубки…

Один из офицеров отправился выполнять приказ. Но тем временем радист успел вызвать Владивосток и отстучать последнюю самую короткую телеграмму: «Связь прекращаю».

После короткого «всплеска» переговоры снова потекли спокойно и размеренно.

— Итак, с данного момента, то есть с шестнадцати тридцати, связь прекращена, — продолжал Рябов, — о чем и будет сделана запись в вахтенном журнале. В отношении того, что вам необходимо проводить подробное исследование всех вопросов, возразить ничего не могу, потому что нахожусь под прицелами орудий. Готов предоставить все материалы, которые помогут внести ясность. Я считаю все это недоразумением. Я ищу главную его причину. Может быть, она в этом? Скажите, когда мое правительство было поставлено в известность о новом запретном районе?

Офицеры посовещались, и переводчик не очень уверенно сообщил:

— Вскоре после объявления войны Америке.

— Сомневаюсь. С седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года прошло много времени, а все наши суда ходят именно этим путем. Зная миролюбивую политику своего правительства и то, что оно никогда не нарушает своих обязательств, не создает инцидентов между нашими странами, я не допускаю мысли, что меня могли не предупредить. Возможно, такое сообщение было сделано недавно. В таком случае прошу указать точную дату.

— Завтра назовем, — сообщил переводчик.

Но по лицам офицеров Рябов понял, что ни завтра, ни послезавтра ответа не дождаться. Все это липа, попытка, как говорится, взять «на арапа».

Соколов оторвался от своих записей. Он стал их вести не таясь с тех пор, как заметил, что и японцы ведут протокол переговоров. Пауза затягивалась. Заминка встревожила. Неужто разволновался капитан и цепочка аргументов разорвалась?

Переводчик не выдержал, прервал молчание:

— Вы все сказали, капитан?

Рябов резко, пружинисто встал:

— Нет!

До сих пор он говорил ровным тоном информатора или учителя, объясняющего урок непонятливым ученикам, уперев спокойный взгляд в поблескивающие очки офицера группы досмотра лейтенанта императорского флота Масафуми Дзуси. Теперь же в его голосе появилось едва сдерживаемое негодование. Он говорил, глядя куда-то поверх голов присутствующих, и этим давал понять, что считает господ офицеров лишь передаточной инстанцией.

— Я категорически протестую против беспричинного обстрела и бомбежки в океане. Я имел ясно видимые опознавательные знаки судов СССР, поднятый флаг. Я категорически протестую против беспричинного ареста судна!

— Задержания…

— Принимаю поправку, но это мало что меняет. Требую, чтобы вы как можно скорее провели досмотр, все свои исследования, дали ответ на мои протесты и выпустили судно по назначению. Теперь все.

Масафуми Дзуси пожелал устроить перерыв. Офицеры вышли на мостик. Заработал флажками сигнальщик. Группа досмотра рапортовала на берег, получала какие-то дополнительные инструкции.

И Рябов вышел на палубу. Он размышлял о том, что переговоры прошли слишком спокойно и вежливо. А в общем было ясно: сегодня вряд ли удастся получить ответы на протесты. Ну что ж, значит, завтра нужно будет все повторить слово в слово. Нет у него оружия сейчас, кроме слова. Завтра… Сколько дней продолжится эта стоянка? Ведь ясно: сегодняшний разговор лишь пристрелка, испытание нервов. Как будто бы нервы не сдали. Как будто бы держался правильно. Сжала сердце боль, перехватило дыхание. Рябов оглянулся, поспешно сунул в рот таблетку, присел на край светового люка.

Из-за мачты вынырнул Игорь, сообщил: японцы «семафорить кончили». Надо вставать. Надо идти. Лишь бы этот зоркий гражданин не заметил, как ему сейчас плохо…

Снова расселись в каюте офицеры. И опять Масафуми Дзуси был напыщен, как в первые минуты своего вступления на борт «Ангары». Он бросал фразы отрывисто, будто подавал команды на своем сейнере-тральщике:

— Вы не должны делать попыток покинуть порт.

— Вынужден согласиться.

— Вы обязаны собрать все оружие и отправить на военный корабль до освобождения судна.

— Возражаю. Оружие принадлежит владельцу судна. Я несу за него ответственность. Могу сложить в отдельное помещение и опечатать. Неприкосновенность гарантирую.

Последовало краткое совещание, после чего переводчик объявил:

— Господин лейтенант принимает ваше возражение.

Рябов не ожидал столь быстрого отступления японцев от своего требования. Но раз так…

— Прошу оставить при мне личное оружие — пистолет.

— Вы не доверяете команде?

— Вопрос абсурден, — отрезал капитан. — Это мое право.

— Господин лейтенант согласен.

— Еще прошу разрешения поднять стрелы кранов, чтобы заняться бункеровкой угля. Вести работы по окраске судна.

— У вас есть настроение здесь работать? — искренне удивился лейтенант.

— У нас всегда есть настроение работать.

— Работы разрешаем. Надстройки красьте, но за борт подвески и шлюпки спускать нельзя. На мачты подниматься нельзя. На берег в бинокли смотреть нельзя. Судовые огни зажигать нельзя. Соблюдать светомаскировку…

Выпалив все запреты, японцы собрались, покинули пароход…

 

VII

Полная луна освещала палубу. Порт и город без единого огонька. На берегу все будто вымерло. И на судне тишина. Слышен только плеск воды за бортом, да из машинного отделения время от времени доносится позвякивание. Ну, это дело обычное. Для всех стоянка — отдых, даже такой, вынужденный, а для механиков — работа. Небось разобрал «дед» какой-то из агрегатов, чинит, латает. Старичок пароход и машина старушка.

Соколов оперся о влажный от росы планшир.

— Удивили вы меня сегодня, Николай Федорович. Такая дипломатия… Прямо Лига Наций.

— Флаг велит так держаться.

— А я бы сорвался.

— И я мог… да вот как-то перетерпел.

— Если так дальше пойдет…

— Не пойдет. Я вас прошу… — Рябов помолчал. — Да, именно вас прошу. Не хочу взвинчивать комсостав. Может быть, и не понадобится… Но если завтра или в любой другой день затребуют, чтобы я съехал на берег — предлогов и причин для этого можно наскрести сколько угодно, — не отпускать. Если силой будут тащить на берег — не отдавать. Ни в коем случае не отдавать. Завтра возле моей каюты пусть ребята гуляют. Отберите сами покрепче.

— Но ведь никаких симптомов.

— Да… перед боем всегда тишина.

Рано утром Олег Константинович направился по привычке к радиорубке. Даже дверь подергал. Ах ты черт, забыл, что все опечатано! Впервые не останутся после завтрака матросы, чтобы послушать, что там, на фронте, дома. Как во времена парусного флота, когда радио не существовало. А ведь когда-то моряки случайно в далеких портах узнавали о событиях многомесячной давности. Домой возвращались словно после путешествия на иные планеты. Радист тоже подошел к рубке.

— Глухой хожу, — пожаловался. — А вдруг, пока мы торчим тут, японцы всей Квантунской армией границу перешли? Мы сядем завтракать, а тут тебе бац — явятся и всех в кутузку на неопределенное время. Мы даже «Ангару» затопить не успеем, чтобы им не достались ни сахарок, ни тушенка, ни сам корабль.

— У тебя ж деталей полна каюта, неужели не можешь сварганить какой-нибудь детекторный?

— Детекторный — чепуха, разве что Токио слушать… А погодите-ка, Олег Константинович, что ж я за шляпа такая! А ну-ка пошли в ходовую рубку. Я только сбегаю, наушнички прихвачу, догоню!

Через минуту корабельный маркони колдовал у радиопеленгатора. Наконец лицо его расплылось в победоносной улыбке:

— Порядок! Наши музыку передают. Значит, порядок!

Соколов нацепил наушники. Не так чисто и хорошо, как в приемнике, но был слышен Владивосток. Раздавались позывные, а потом привычное:

«Всем судам. Передаем радиогазету. Приготовьтесь к записи… От Советского Информбюро…»

После завтрака старпом объявил аврал.

Кран перетаскивал из трюма в угольную яму топливо.

Матросы драили палубы, красили надстройки, мачты.

Плотник чинил искореженный штормом спасательный плотик.

Бот пришвартовался к парадному трапу лишь после обеда. Японцы разбились на несколько групп. Каждая во главе с офицером. Спешно направились к трюмам — одновременно ко всем. К капитану пошли только лейтенант и переводчик. Масафуми Дзуси через увеличительное стекло осмотрел пломбы на двери радиорубки, на крышке рундука, в который было сложено оружие. Придраться было не к чему. Привычно прошагал в каюту, расположился на диване и затребовал грузовые документы, вахтенный, машинный, радиожурналы. Судовые, грузовые документы пролистали быстро. Впился в радиожурнал. Лейтенант достал из портфеля тетрадь. Переводчик зачитывал ему радиограммы, а лейтенант водил пальцем по строчкам иероглифов.

Делать капитану и помполиту пока было нечего. Лист, на котором Соколов намеревался вести протокол переговоров, был чист. И он начал рисовать на этом листе кораблики. Побольше — это линейный. Рядом с ним крейсеры, потом стайку кораблей поменьше. В отдалении изобразил еще один кораблик. Он чем-то напоминал «Ангару». Только вместо дыма из трубы вылетали точки и тире. Подвинул листок Рябову. Тот едва заметно кивнул. И Соколов тут же превратил точки, тире в непроницаемо черные клубы дыма.

А лейтенант и переводчик по второму разу штудировали радиожурнал, сверяя телеграммы, их номера, содержание с текстами радиоперехвата.

В каюту ворвался третий помощник:

— Это же не досмотр — диверсия!

— А если без эмоций? Только факты? — сдержал его капитан.

— Больше дюжины мешков продырявили щупами. Восемь ящиков раскурочили.

— И что обнаружила группа досмотра?

— То, что было. Сахар и тушенку.

— Господин переводчик, спросите господина Дзуси, сколько груза нужно испортить, чтобы убедиться в его полном соответствии грузовым документам?

— Проверка будет выборочной.

— Составьте, Саша, акт о порче продуктов. В двух экземплярах.

— Императорский флот не отвечает за ваши убытки, связанные с задержанием и досмотром.

— А это для будущего. Это все для будущего…

Через некоторое время напряженное молчание снова было прервано, теперь связным матросом:

— По каютам пошли шуровать. Полундра, Марья бунтует…

Вслед за ним с докладом явился японский матрос. Лейтенант словно бы ждал этого момента. Резко вскочил:

— Капитан, команда оказывает сопротивление. Вы нарушили слово, капитан!

— Готов отвечать лично. Но доказательства не здесь. Прошу пройти со мной.

Первая каюта, в которую ввалились офицер и двое матросов, была женской. Офицер, придерживая саблю, полез в рундук. Но Марья его опередила. Выхватила из рундука некий предмет женского туалета, швырнула господину офицеру в физиономию:

— Это тебе надо? На, цепляй!

Офицер отпрянул, стал открывать кобуру. В этот момент между ними встал боцман, а связной помчался с докладом капитану. Силой боцман обижен не был. Он резко оттолкнул кочегара Ковалик к переборке, прикрикнул:

— Тихо, Марья! Ты баба отчаянная, морду царапать приказа не было!

— Только через мой труп пущу к барахлу. Мне ж после его лап все стирать не отстирать…

Капитан поспешно спускался по трапу. Он на несколько шагов опережал коротконогого Масафуми Дзуси. Возле каюты заметил матроса Шевелева и кочегара Сажина. Кочегар что-то сжимал в кармане робы. Рябов как бы невзначай коснулся и ощутил сквозь брезент гаечный ключ.

— Отнеси на место! — шепнул сквозь зубы.

— Я ж на всякий пожарный…

— Пожарный здесь я. Выполняй. Все!

В уголок койки забилась насмерть перепуганная камбузница. Посередине помещения стояла, широко, прочно расставив ноги, Марья. Боцман переместился в тыл. Перед ней топтались офицер и конвоир с карабином. Кочегар переменила решение и до прихода капитана вывалила содержимое своего рундука на койку. Увидела Рябова, приободрилась.

— Во, смотрите, товарищ капитан! — выкрикивала она, тыча лаковой туфелькой, купленной в Сиэтле, в гору разноцветного белья. — Бомбу ищет! Еще за саблю и наган хватается. Я тебе хвачусь! — И сделала шаг вперед.

Офицер попятился. Матрос клацнул затвором карабина.

— А ну, тихо! — прикрикнул капитан. — Офицер группы досмотра с нами. Он сейчас разберется. Господин переводчик, спросите у лейтенанта, что за странное любопытство у вашего офицера. Может быть, у него нелады с психикой?

Марья хихикнула.

— Я приказал молчать! — рявкнул на нее капитан.

Лейтенант вспыхнул, его задел вопрос. Рябов даже в такой напряженной ситуации едва не рассмеялся, когда услышал ответ:

— Офицер выполняет распоряжение командования.

— Таким образом? Но ведь здесь женская каюта, а не трюм. Так вот, господин переводчик, я решительно протестую против обыска. Осмотреть каюты разрешаю.

— Хорошо, я дам указание, — процедил лейтенант и что-то зло буркнул офицеру и конвойному. Те ретировались в коридор.

— Благодарю вас, господа. Мы можем вернуться к нашей работе.

Теперь Рябов, кажется, начал понимать тактику группы досмотра. Вчера… Если бы сорвался, стал кипятиться, оправдываться, могли на каком-то слове, выражении поймать его японцы. А дальше!.. Оскорбительное поведение капитана… Сопротивление команды… Арест… Конфискация груза. И прощай «Ангара»! Сегодня… Умышленная порча груза. Расчет на то, что матросы возмутятся, начнется заварушка… Обыск кают… А если бы начали с каюты Сажина? Ох, сорвался бы Сажин, применил, чего доброго, гаечный ключ… И тогда на выручку своим с берега несется еще один бот, полный вооруженных матросов. Арест… Конфискация груза и судна… Сами провоцируют конфликт. И, хитрецы, как ни в чем не бывало отступают, когда видят, что номер не прошел.

В третий раз от корки до корки изучен радиожурнал. Масафуми Дзуси решительно его захлопнул.

— Здесь нет одной телеграммы, посланной вами в день встречи с эскадрой. Вы ее передали шифром во Владивосток, — заявил он.

— Назовите о чем?

— О том, что вы видели и, следовательно, сообщили.

— Да, о бомбежке, о конвойном эсминце…

— И об эскадре! — выкрикнул лейтенант. — У нас копии всех шифровок. Вы умышленно не внесли радиограмму в журнал.

— Теперь понимаю, почему не была запрещена радиосвязь. Ваш «уполномоченный» провоцировал меня… Прошу предъявить радиоперехват.

— Он на борту «Баннкоку-мару».

— Запросите.

— Нет, вы с нами туда отправитесь для выяснения вины. И немедленно.

Переводчик выскочил из каюты. По коридору раздался топот японских матросов. Но их опередили четверо моряков, вчерашних фронтовиков. Они встали шеренгой, прикрывая капитана. Дула карабинов нацелились в матросов. Лейтенант выхватил пистолет:

— Всем матросам — прочь из каюты!

Впервые за эти дни вступил в словесный бой Соколов:

— Капитан из каюты не выйдет. Команда против.

— Я открою огонь!

Клацнули затворы. Но матросы не шелохнулись.

— Не трогать стволов, — предупредил помполит.

Матросы плотнее сцепили руки и смотрели на раскачивающиеся дула карабинов, на широкоскулые желтоватые лица, в немигающие глаза матросов, на их руки, лежащие на спусковых крючках. Сколько продолжалось это противостояние вооруженных и безоружных — секунды? минуты? — никто потом вспомнить не мог. Наконец лейтенант вложил пистолет в кобуру и приказал конвою покинуть каюту.

— И вы можете выйти, товарищи, — сказал Соколов. Голос его охрип. Ему хотелось сесть. Но капитан и японцы продолжали стоять. Шла жутковатая игра в молчанку. Соколов не выдержал: — Вы можете сесть, господа. Как видите, команда действительно против. — И сам удивился, насколько ровно и спокойно произнес эти фразы…

— На сегодня досмотр окончен. Мы сходим с судна, — бросил лейтенант и направился прочь из каюты.

— Прошу вернуться, господин Дзуси, — остановил его Рябов.

Соколов ошеломленно посмотрел на капитана: что он еще задумал? Ну и выдержка у мужика! Лишь лицо немного бледнее обычного, но выражение лица упрямое и… спокойное, точно такое же, как вчера.

— Хотите заявить очередной протест? — едко спросил лейтенант, снова усаживаясь на диван.

— Нет. Считаю все происшедшее плохо разыгранным спектаклем. Я не успел задать вам несколько вопросов.

— О шифровке?

— Зачем же? Это ваш вопрос. Я требую ответить, сообщено ли посольству СССР о нашем задержании?

— Мы послали в Токио человека…

— Но почему не воспользовались радио? Так быстрее.

— Это наше дело, — отрезал лейтенант.

— Когда будет освобождено судно?

— В ближайшее время.

— Когда будет сообщено о причинах обстрела парохода в то время, как оно легло в дрейф по приказу японского командования?

— Вопрос выясняется…

— Дата введения нового запретного района уточнена?

— Вопрос выясняется. Ведем переговоры с министерством.

— Имеете ли вы еще какие-либо претензии к нам?

— Пока нет.

— Благодарю за точные и ясные ответы… В таком случае что должен предпринять я, чтобы окончательно рассеять сомнения командования, выяснить недоразумение и тем способствовать быстрейшему освобождению судна?

— Ничего от вас не требуется. Стойте, пока не выпустим.

— Благодарю за искренний ответ. Все, вопросов у меня пока больше нет.

Еще пятеро суток все повторялось по одной и той же схеме с небольшими вариациями. Однажды явилась комиссия «из крупных специалистов». Они долго и тщательно вычисляли, как загружены трюмы, соответствует ли объем груза весу сахара и муки, не прячется ли под мешками и ящиками металл: оружие, боеприпасы. На пятые сутки японцы вдруг подробнейшим образом стали выяснять состояние машин «Ангары», скорость парохода в шторм и штиль, при ветре встречном и ветре попутном. Каждый визит стандартно завершался настойчивыми вопросами капитана и одинаково расплывчатыми ответами лейтенанта.

На восьмые сутки, как обычно, после обеда от пирса отвалил бот. На этот раз он вез всего десять человек. Вооруженные матросы заняли посты на баке, юте, у радиорубки, на мостике. Офицеры, ведомые третьим помощником, прошагали в каюту капитана. Все чинно расселись. Затем лейтенант отбарабанил по бумажке какое-то сообщение.

— «Меморандум, — читал переводчик. — Пункт первый. Японская сторона сожалеет, что ваш пароход находился в запретных водах, не зная этого. Но тем самым он вызвал подозрения в том, что помогал неприятелю и мешал нашим оперативным действиям.

Пункт второй. Разумеется, мы провели подробное исследование, пока наши сомнения не разрешились. Поэтому японская сторона не отвечает за ваши убытки.

Пункт третий. Мы строго предупреждаем вас, что впредь в запретный район вы можете вступать на свой страх и риск.

Пункт четвертый. В результате досмотра выяснилось, что пароход является именно «Ангарой», а не каким-либо другим, грузы на нем закономерны и не затрагивают безопасности Японской империи.

Пункт пятый. Однако бумаги по радио неполны. Но, учитывая, что СССР является нейтральным государством и капитан с самого начала дружественно отвечал на все наши вопросы, мы стремимся освободить ваш пароход».

Переводчик завершил чтение и торжественно положил текст меморандума на письменный стол перед капитаном.

— Когда все же вы намерены освободить судно? — спросил Рябов.

— Вам ведь хочется, чтобы это случилось как можно скорее?

— Это мое единственное желание.

— Тогда подписывайте меморандум.

Капитан переложил бумагу на край стола:

— Вы заставляете меня говорить то же, что и в первый день вынужденной стоянки в порту.

— Хотите снова заявлять протесты и задавать вопросы? Тогда будете стоять здесь и дальше.

— Я хочу напомнить свои слова о том, что глупо подписывать документ, не понимая его содержания. Я могу подписать текст лишь на языке, понятном мне: русском или английском. Кроме того, поскольку я ставлю подпись, мне должны быть оставлены копии на двух языках.

— Вы находитесь в Японии и должны делать то, что требуется по японским законам.

— Но я снова напоминаю, что мы сейчас на борту советского корабля, следовательно, на советской территории, и законы Японской империи на меня распространяться не могут. Господин лейтенант, я ведь взрослый человек. И считаю бессмысленным подписывать непонятный мне документ без всяких оговорок, да еще когда копию мне не желают вручить!

— В таком случае мы вынуждены будем вернуться в порт для совещания с командованием. Это вызовет задержку, — перебил лейтенант.

— Документы могу подписать лишь на тех условиях, что сказал. Кроме того, протестую против пункта три, в котором указано, что в запретный район я могу вступать только на свой страх и риск. Ведь я должен сначала выйти из этого района. И вы должны гарантировать мне безопасность движения по курсу, который укажете на карте. Кроме того, я не согласен с замечаниями о неполноте радиожурнала!

— Хорошо, мы все доложим…

Офицеры спустились в бот.

Капитан прошел по ботдеку в сторону кормы.

Ветерок развевал красный флаг. Возле него, как и в первый день, несли вахту матрос Шевелев и кочегар Ковалик. Еще два матроса под руководством боцмана драили палубу, словно никого из посторонних на судне не было.

Кочегар Сажин что-то втолковывал часовому на смеси русских и японских слов. Японец крутил головой то согласно, то непонимающе.

— Где это вы, Сажин, в иностранном языке подковались? Неужто за время стоянки?

— Я еще до революции в Иокогаму ходил. Моя-твоя все понимаем, верно говорю? — И хлопнул часового в старенькой, кое-где заплатанной шинели так крепко, что тот едва не выронил карабин.

— Вы поделикатней, так и до инцидента недалеко. По вашей вине застрянем на необозримый срок в этой дыре!

— Инцидента не будет, я ж ему про Хасан напомнил.

— Ну и как?

— «Я тут, — говорит, — ни при чем». Вот теперь втолковываю: раз нейтралитет между нами, то какого ж хрена нас сюда затащили и чего он с карабином на палубе торчит? Ну что, твоя-моя понимает?

Часовой крутанул головой.

— Ничего, переведу. Поймешь — кивать начнешь.

Тем временем Марья Ковалик оставила свой пост и приблизилась еще к одному часовому. Тот опасливо отодвинулся.

— Боится тебя, Марья! — рассмеялся капитан.

Ему нравилась обстановка здесь, на корме. Нравилось независимое спокойствие команды. Никому ни слова не было сказано, а народ, судя по всему, почувствовал, что освобождение приближается. Ишь как осмелели!

— Да ты не бойся, — миролюбиво говорила Марья. — Николай Федорович, то ж я его шваркнула в первый день, когда к флагу сунулись. Сторонится с той поры… Я ж понимаю, — снова обратилась к часовому, — тебе приказали, ты и попер, думая: раз баба, так она слабая. Ладно, давай лапу, а то и попрощаться при офицерах не успеем. Сажин, переводи!

Часовой с опаской положил руку на ее крепкую, со следами угольной пыли ладонь.

— Вторую клади, уместится… — И прихлопнула обе ладони часового своей могучей кочегарской рукой: — А думаешь, что меня сторожишь. Это я тебя не трогаю, — приговаривала Марья, пока часовой силился вызволить руки…

На палубе было все спокойно. И капитан вернулся в каюту, заперся, чтобы никто не мешал. Он решил еще раз хорошенько подумать, какую новую каверзу замышляют все эти «уполномоченные». Ничего не приходило в голову… Лишь предчувствие, что это еще не все. Но команду поднять пар все-таки дал.

Офицеры вернулись через три часа. Переводчик сообщил, что копии меморандума сделаны. Теперь капитан может внести туда свои оговорки, подписать — и «Ангара» свободна.

Таким образом, выше заголовка «Меморандум» появилась запись на японских текстах:

«Не понимая языка данного меморандума, считая, что подлинник, согласно гарантии военных властей и господина переводчика, полностью соответствует русской копии…»

А затем на всех четырех экземплярах дописал следующее:

«По требованию властей под таким текстом ставлю подпись на четырех экземплярах меморандума со следующими примечаниями. Пункт пятый о неполноте радиодокументов, основанный на приеме японской контрольной станцией радиограммы, которая с судна не подавалась, считаю ошибочным. Точность ведения радиожурнала гарантирую. Принимаю к сведению гарантии на безопасный выход из запретной зоны. Капитан парохода «Ангара» Н. Рябов».

Затем последовал ряд устных запретов капитану: радиостанцию распечатать только после выхода из запретного района, рундук с оружием вскрыть там же. Капитан обязан был точно придерживаться курса, который Масафуми Дзуси лично нанес на карту.

Наконец формальности закончены. Теперь лейтенант был сама любезность. Поинтересовался, не нужны ли свежая вода и провизия. Предложил услуги лоцмана на вывод из порта. Но Рябов отказался от услуг. Фарватер запомнил и рассчитывает выйти из порта засветло.

Наконец группа досмотра покинула судно. Вахта подняла и закрепила парадный трап, теперь он не понадобится до Владивостока.

Раздалась желанная команда:

— Боцмана на брашпиль!

Загремела якорная цепь. Ожили машины, по-рабочему задымила труба «Ангары». Пароход развернулся и медленно направился к выходу из гавани. Снова миновали позиции зенитчиков, неработающий маяк. Далеко слева по борту волны набегали на выступавшие из воды черные камни — те самые, на которые едва не посадил пароход «лоцман» Ято. Вскоре и маяк, и сопки, и камни скрыла мелкая сетка дождя.

Но к вечеру дождь прекратился. Облака стали рассеиваться.

 

VIII

На корме, на носу, на крыльях мостика несли вахту наблюдатели.

Перед тем как засесть за шифровку, капитан обошел посты, предупредил каждого, чтобы смотрели с кошачьей зоркостью. Он не верил японцам, не верил их усыпляющей благожелательности, вдруг проявившейся с их стороны в последние часы перед выходом в океан. И он помнил еще, с какой тщательностью они анализировали скорость «Ангары» при разных условиях погоды. Зачем-то надо было им все это знать. Если бы пароход шел на север, в сторону Петропавловска-Камчатского, самым лучшим решением было бы: как только останется позади узкий коридор в запретной зоне, уйти на сотню миль в открытый океан и уж потом повернуть на генеральный курс. Но для «Ангары» такой маневр не годился. Ведь нужно было все равно миновать проливы, снова приближаться к японским берегам и двигаться на виду патрульных кораблей, под надзором «рыбаков», вооруженных биноклями.

Тихо шуршала вода за бортом. Волнение всего два балла. Луна была справа, на траверзе. И светлая дорожка, не отставая, бежала сбоку за пароходом.

На вахте стоял третий помощник. Вернее, не стоял, а мерил шагами рубку по диагонали и смолил одну за другой американские сигареты «Кемел». Трава, а не курево… Он уважал папиросы «Наша марка» — горлодер производства Ростова-на-Дону. Но где Ростов-Дон и когда будет «Наша марка»?.. Он и представить себе не мог, что же теперь с родным городом. Как это может быть: от проспекта Буденного — обгорелые стены, а вместо каштанов — пеньки? От знаменитого на всю страну театра, бетонной громады, напоминающей сбоку огромный трактор, — груды развалин, а вместо замечательного моста через Дон — скрюченные, разорванные металлоконструкции? Нет, только не это! Чтобы отогнать грустные мысли, стал мурлыкать песенку «Ростов-город, Ростов-Дон»… И представил проспект Буденного, каким видел его последний раз в мае сорок первого: ряды зеленых каштанов и белые свечи на них. Шеренги богатых, многоэтажных домов. Оркестр в городском саду и танцы на круглой дощатой площадке. Стайки студенточек из университета и пединститута. И себя представил — в брюках клеш, в рубашечке апаш, из-за ворота которой выглядывает тельняшечка. Ах, последний отпуск… Красота!..

Вечерняя вахта — одно удовольствие. Спать еще не хочется. В ходовой рубке никто не толчется, даже капитан не имеет привычки в это время заглядывать сюда. Тишина, спокойствие. Те, кому не спится, собрались в кают-компании — кто в шахматы играет, кто «травит баланду». Вот и сейчас оттуда доносятся взрывы хохота.

Стрелка часов приблизилась к двадцати двум. Штурман прошел в рубку, снял показания лага. Хорошо идет «Ангара» — десять узлов.

Отмерил на карте циркулем пройденный «Ангарой» путь, понял, что пароход наконец выбирается за пределы запретной зоны. Позвонил капитану и с удовольствием доложил об этом приятном событии.

— Радист рубку распечатал?

— Готов как штык, Николай Федорович.

— Дай ему координаты. И текст: «Судно освобождено после задержания и досмотра». Пусть передаст и попросит связь еще через тридцать минут.

— Спокойной ночи, Николай Федорович!

— Во Владивостоке пожелаешь… — проворчал капитан. — Ты смотри повнимательней, чтоб наблюдатели не дремали.

— Да все нормально. Даже рыба спит.

— Рыба-то спит. Ну, спокойной тебе вахты.

И снова стал отсчитывать шаги по диагонали ходовой рубки вахтенный штурман. Смял и выкинул за борт пустую пачку «Кемела», распечатал новую, чиркнул зажигалкой…

По случаю вызволения из плена буфетчица накрыла стол в кают-компании свежей скатертью. Анна Лукинична сделала пирожки с консервами, и они оказались неожиданно вкусными. Кроме того, на столе были галеты и джем. В кают-компании коротали время «дед», помполит, третий механик и старпом. «Дед» съел лишь один пирожок и пил пустой чай, потому что за время стоянки в японском порту опять стал толстеть. Он уже совершил часовой моцион по палубам.

— Все, — говорил он, — после обеда спать бросаю. Поднимаюсь в семь ноль-ноль и вместе с Марьей кидаю гирьку.

— А на ужин вместо каши три головки чеснока, — усмехнулся старпом. — Ну и несет же от тебя сегодня, Иван Иванович!

— Это против всех простуд, а также против цинги, — парировал на всякий случай стармех. Он собирался продолжить рассказ о достоинствах чеснока и его пользе для здоровья, но заметил ехидный взгляд помполита и сразу переменил пластинку: — Так слушайте анекдот. Значит, муж возвращается из командировки…

— Ну, валяй, — разрешил старпом и заранее хихикнул, потому что все анекдоты «деда» он знал давным-давно наизусть. Зато как он их рассказывает! Артист!

А Соколов зевнул. Он знал, что «муж из командировки» — это только старт, что травля будет продолжаться за полночь. А ему хотелось спать. Ему страшно хотелось спать. Он только теперь, после выхода в открытый океан, понял, в каком напряжении находился последние восемь суток, хотя, если взглянуть со стороны, почти ничего не делал.

Пошел в каюту. Спать, правда, пока было нельзя, потому что минут через сорок Владивосток должен транслировать вечерний выпуск радиогазеты для судов, находящихся в море. В первый раз можно будет записать всю передачу спокойно, при нормальной слышимости, а не догадываться, не вылавливать через радиопеленгатор среди шума и треска едва слышный голос родного пароходства.

Присел на койку стармеха, а чтобы не заснуть, вытащил из кармана блокнотик в целлулоидном конвертике, чтобы вспомнить все дела, которые он сам себе назначил до событий и которые так неожиданно были прерваны. На одной из страничек увидел запись: «Кочегар Сажин» — и три восклицательных знака. Теперь он силился вспомнить, зачем вписал имя кочегара в блокнотик и почему наставил столько восклицательных знаков. Да это же напрочь забытая стычка во время политинформации! Но теперь перед глазами всплыл другой Сажин — в каюте капитана, а в сантиметре от его груди вороненый ствол карабина. И стоял, черт, так спокойно, даже желваки на скулах не шевельнутся. А он, помполит, еще собирался внимательно разбираться в моральном облике этого злющего мужика.

Соколов снова аккуратно вложил блокнот в целлулоидный конверт, прижал кнопочку и положил в нагрудный карман. Привалился локтем на сложенную валиком канадку стармеха. Наверное, задремал, как говорят, выключился на какое-то время…

Игорю спать не хотелось. Теперь снова можно было беспрепятственно гулять по всему пароходу. Зашел в темноту ходовой рубки. Луна просвечивала сквозь квадратные окна, и светлые прямоугольники на палубе были как бы продолжением световой дорожки, сверкавшей за бортом. Вахтенный штурман человек неразговорчивый: ходит, насвистывает какую-то песенку. Игорь отправился в радиорубку, потому что в последнее время решил стать радистом и теперь вот уж два раза пробовал сам работать на ключе — естественно, при выключенной аппаратуре. Но и радист был занят, готовился передавать шифровку капитана, а она наверняка будет длинной. Игорь вышел на крыло мостика, пристроился рядом с наблюдателем и стал смотреть на черную воду, которую рассекал пароход.

Вдруг наблюдатель отпрянул от борта, выкрикнул:

— Торпеда в левый борт!

Игорь тоже увидел, как из ночной мглы по поверхности океана стремительно приближается к пароходу едва заметная белая полоска. Он бросился к трапу, чтобы мчаться вниз, в свою каюту. Белая полоса прорезала черную тень судна. Раздался удар. Из воды стал вырастать, вздыматься столб воды, грохочущий и страшный. Какая-то сила рванула Игоря и швырнула в черную пустоту.

Радист уже включил приемник и передатчик, чтобы аппаратура прогрелась и можно было немедля передавать шифровку во Владивосток. А пока поймал какую-то американскую станцию и слушал танго, фокстроты. Было 22.20, когда раздался грохот взрыва и сразу погасли табло аппаратуры. Он немедленно включил аварийную станцию. И тут прогрохотал еще один взрыв. Судно стало крениться на левый борт, одновременно оседая на корму.

Звякнул и замолк сигнал боевой тревоги. Не дожидаясь распоряжений, дал четырехкратный «С», потом позывной судна. Из радиорубки он не мог видеть, что уже первым взрывом антенна была сорвана. И сигнал бедствия в эфир не ушел.

Вахтенный штурман только раскурил очередную сигарету марки «Кемел», когда раздался возглас наблюдателя и вслед за тем грохот взрыва. Он увидел в стекле отражение вспышки, и страшный удар толкнул его в это стекло. Когда выскочил на крыло мостика, из воды уже вздымался второй столб воды. Он рванулся к выключателю авральных звонков. Но они лишь звякнули. Подскочил к рупору машинного отделения, что-то прокричал туда. Из машинного отделения никто не отозвался.

Стармех в несколько прыжков оказался в машинном отделении. Грохотала работавшая вразнос машина. Ревела стремительно поступавшая откуда-то вода. В нос ударил резкий запах взрывчатки. В машинном отделении было темно. Крикнул — никто не отозвался.

Крикнул на всякий случай еще раз:

— Кто живой?! Все наверх, к шлюпкам!

Иван Иванович споткнулся обо что-то твердое и разодрал штанину, а здесь, на решетчатом полу, ничего не должно быть… Во тьме кромешной он добрался к предохранительным клапанам («Лишь бы не рванули котлы, лишь бы не рванули!»), нащупал рычаг, потянул на себя, «сдунул» клапаны. С шипением и свистом стал вырываться пар. Теперь осторожно — в машинном отделении он ориентировался с закрытыми глазами — стармех стал выбираться в коридор. Сквозь шум воды и свист пара пытался уловить признаки жизни. Может быть, чей-то стон послышится? Никого. Дай бог, чтобы все успели подняться наружу. Он подумал, что еще сможет заскочить в каюту, прихватить канадку, а может быть, даже бутылек со спиртом. Но путь преградила искореженная переборка. И тогда Иван Иванович кинулся вверх по трапу, на ботдек, к шлюпке правого борта, в которой он должен был разместиться по аварийному расписанию…

Олег Константинович заснул так крепко, что разбудил его только взрыв. Он почувствовал, как стала крениться палуба, и увидел, что сияющая лунная дорожка перечертила по диагонали иллюминатор. Потянул на себя дверь. Не поддается. Рванул изо всей мочи… Когда стало ясно, что дверь заклинило и ее открыть нет никакой возможности, со спокойствием, удивившим его самого, снова сел на койку стармеха. Стало зябко. Он натянул на себя канадку, застегнул «молнию» и тут же отрешенно подумал: «Зачем я надел эту канадку? Ну и пусть холодно, теперь все равно. Вот ведь сколько раз думал: как погибают? А теперь это со мной происходит. А я сижу, жду и даже одеваюсь потеплее. Оказывается, все так просто… Хорошо, что родных никого нет. Некому переживать. А может быть, даже лучше сразу умереть здесь, чем медленно там, на поверхности?»

Во время стоянки в японском порту Марья предложила стармеху раскупорить плотно завинченные на зиму иллюминаторы. «Дед» воспротивился: «Э-э, Марья, четыре барашка на каждом. Это ж их надо расходить, открутить. Да и холодина может еще прихватить. Погодим маленько, с недельку». Вот и погодили. И превратилась самая лучшая после капитанской каюта в склеп. Через вентиляционные решетки в нижней части двери стала затекать вода. Уровень ее быстро поднимался. Олег Константинович взобрался с ногами на диванчик, прижался к холодной вспотевшей стене. В спину вдавилась рукоятка оконной рамы. Он пошарил правой рукой за спиною, схватился за рукоятку, потянул на себя. Она поддалась! Значит, Марья все же не послушалась «деда», расходила, отвинтила все четыре барашка! И тогда Олег Константинович повернулся, распахнул створку, стал протискиваться вперед, навстречу лунной дорожке. Конечно, без канадки все получилось бы скорее, но он не сообразил скинуть стармехову американскую обновку. Когда выбрался, вода уж накрывала его. Олег Константинович вынырнул на поверхность. Теперь нужно было выгребать поскорее, прочь от гибнущего парохода, чтобы не затянуло в водоворот, в воронку. А полы канадки стали задираться. Пароход тянул, тянул его к себе. Олег Константинович обо что-то ударился боком — то была доска. Вцепившись в нее, он справился с возникшим течением, переборол его, ушел еще от одной смерти. И лишь тогда обернулся в сторону «Ангары».

Это было невероятно жутко и неправдоподобно. Море было спокойно. И луна сияла ярко. Призрачно-голубые надстройки и громадная черная тень борта. Огромный пароход складывался, как перочинный ножик. Он переламывался. С грохотом, треском, пушечными залпами лопающегося металла, разрушающихся переборок умирала «Ангара». Родной островок тверди опускался в океан. И в то же время все выше вздымалось черное острие носа и обрубленный край кормы с завитком винта. На верхних палубах никого не было. Жизнь ушла. И вдруг сильнее грохота лопающегося металла над океанской пустыней, под круглой луной взревел гудок — низкий, истошный рев. И Олег Константинович содрогнулся. Не от холода, он не успел еще замерзнуть, — от ужаса и горя, от бессилия чем-нибудь помочь пароходу. Он только сейчас понял, как сжился с ним, как полюбил его. Ощутил тепло на щеках. И не сразу понял, что плачет.

Но вот рев захлебнулся. Стремительно ушли в воду нос и корма. Олег Константинович почувствовал, как снова задрались полы канадки. Вода тащила туда, где скрылся в океане пароход, и он стал изо всех сил выгребать против возникшего течения. За спиною волны столкнулись, взметнулись там, где захлебнулся рев, и разошлись, побежали прочь все шире расходящимся крутом.

Через какое-то время еще раз взметнулся столб воды, словно вздох подводного вулкана. Это вырвался на свободу остававшийся в трюмах воздух. И высокая пологая волна еще раз плавно приподняла на своем плече Соколова и мягко опустила на лунную дорожку.

Теперь в наступившей оглушающей тишине он услышал голоса и увидел силуэт шлюпки, в которой были люди. Стал грести в ее сторону и осипшим, чужим голосом закричал. Его услышали, а может быть, увидели. Шлюпка приблизилась. Чья-то рука цепко схватила Соколова за воротник канадки и вырвала из воды. Наверное, он на какое-то время потерял сознание, потому что не помнил, как перевалился через борт, и не помнил, кто же его спас. Когда снова ощутил себя, но еще не открыл глаза, первой явилась мысль: «Ну вот, теперь погибать придется другим способом, не тем, самым простым».

Потом снова все смешалось. Он никогда не мог восстановить в памяти, что делал в течение нескольких часов, слившихся в одно смутное, туманное мгновение, что делал до тех пор, пока луна не стала розовой, пока не заалел восход. Только тогда он увидел, что руки ободраны в кровь, почувствовал, как жжет их соленая морская вода, а плечи разламывает боль. И еще было очень жарко. Он снял канадку. Куда бы ее положить? Вещь-то чужая, добротная. Увидел кого-то в майке и трусах, сжавшегося комочком на дне шлюпки, где плескалась, перекатывалась черная вода, распластал и накинул канадку на того человека. Человек вскочил и, натягивая канадку, бормотал:

— Ш-штаны н-не успел…

Потом привалился грудью к борту шлюпки и, вытянув руки в сторону восхода, закричал:

— Перископ, там перископ!!!

Но сколько ни вглядывались все, кто был в шлюпке, в ту сторону, куда тянулась рука лейтенанта Швыдкого — лишь теперь Соколов узнал его, — океан был пуст. Не было буруна, и не видно иглы перископа. Может быть, померещился Швыдкому перископ, а может быть, он уже скрылся под водою.

Кто-то сказал:

— А была еще третья торпеда. Она проскочила метрах в трех от нашей шлюпки.

И кто-то подтвердил:

— Да, была третья, я видел след ее.

Лодка расстреляла пароход и скрылась. Как точно, как подозрительно точно совпали курсы «Ангары» и подводного пирата! И Соколов вспомнил, как тщательно Масафуми Дзуси выписывал из вахтенного журнала скорость «Ангары» в шторм и штиль, при ветре попутном и ветре встречном… Лодка подстерегала «Ангару» точно на выходе из запретной зоны. Ее командир знал, что именно в этой точке океана примерно в десять вечера будет идти пароход.

С восходом солнца океан покрылся испариной. В тумане замаячила сперва расплывчатая тень. Потом эта тень превратилась в спасательный плотик. Два весла равномерно загребали воду. И шлюпка пошла навстречу. Кто-то бросил с кормы конец, кочегар Сажин ловко принял его и подтянул плотик. Двое сидели, укрывшись брезентом, а еще один человек лежал, его захлестывала вода, но человеку, видимо, было все равно.

— Кто старший на шлюпке? — спросил Сажин.

Олег Константинович огляделся. Он впервые всматривался во все лица подряд. И в тех, кто был на веслах, и в тех, кто до этого грелся под брезентом, а теперь его откинул. Второй помощник… третий… третий механик… боцман. Капитана нет. И старпома нет. Нет капитана и среди тех, кто на корме под брезентом. И нет капитана на плотике! «Пока нет», — поправил себя с надеждой. Значит, он, Соколов, старший на шлюпке?

— Кто старший на шлюпке? — переспросил Сажин.

— Я старший! — крикнул ему Соколов, и лишь после этого кочегар Сажин перебрался на борт. Он сказал:

— Ребята выбрали меня договориться, чтобы на шлюпку перейти, на плотике больно купает. И еще у нас раненый. В спину ударило крепко.

Ошарашила такая постановка вопроса. Да как же спрашивать о таком, словно в шлюпке чужие? Разум, что ли, помутило кочегару? Но Сажин как бы прочитал мысли помполита:

— Да не ошалел я. Я ж не имею права хозяйничать. Мы ж с плота к вам переходим. А у вас, может, еще хуже, чем у нас. Может, шлюпка аварийная и нас не выдержит.

И Соколов поразился суровой логике матроса, сумевшего и здесь соблюсти интересы всех, даже субординацию. Среди двоих укрывшихся брезентом он узнал Игоря.

— Скорей сюда, — позвал.

Но тот замотал головой, указывая пальцем на человека, лежавшего плашмя. То был стармех. А Сажин объяснял, что Иван Иванович был уже на плоту, когда он сам к нему подплыл и взобрался. И как Иван Иванович влез на плот, уму непостижимо. Потому что ноги у него неживые, а шевельнуть самого невозможно: кричит. А где так стукнуло, не сообщает. И тогда на плотик перебралась кочегар Марья Ковалик. Лицо и руки ее были черны от угольной пыли, и майка была так же черна, как сатиновые шаровары (вся вахта кочегаров успела выскочить из «преисподней» парохода). Она погнала пассажиров в шлюпку (вторым был Филатов из военной команды), а сама принялась отдирать доску от плотика, потом еще одну.

Игорь обежал глазами тех, кто был в шлюпке, а потом осторожно приподнял брезент и опустил его. Соколов еще не делал перекличку. Он понял, кого искал Игорь среди спасшихся. Но сказал ему Игорь совсем о другом. В голосе его не было вопроса:

— И капитана тоже нет…

— Здесь все, кто спасся. — Соколов хотел прижать к себе Игоря, но сдержался, потому что понял: это самое худшее, что он мог бы сделать сейчас, понял, хотя и не был никогда отцом.

А Марья Ковалик как-то исхитрилась подсунуть под неподвижное тело стармеха сперва одну, потом другую доску, затем приподняла их разом. Двое матросов с борта шлюпки ухватились за края этих досок. Сама она перебралась по краю плота, подняла их с другого конца. Так и передвинула «деда» в шлюпку. Марья собрала и передала в шлюпку весь НЗ и кусок брезента, потом и сама вернулась.

Иван Иванович лежал на спине. Он не поворачивал голову ни вправо ни влево. Смотрел в голубое небо, по которому бежали редкие облака. А Марья пристроилась рядом, чтобы придерживать его и доски, на которых он лежал. Все молча согласились: пусть это будет ее работа в шлюпке.

Соколов объявил себя старшим. Никто не возразил. Значит, все согласны и доверяют. А раз так, нужно командовать. Первым делом он провел перекличку. В шлюпке оказалось девятнадцать человек. Из них шестеро раненых, но помочь им было нечем.

На вахте в момент гибели судна стоял третий помощник. Он сообщил, что у «Ангары» ход был хороший, что она «сматывалась во все лопатки со средней скоростью десять узлов». И значит, до Хоккайдо было теперь миль восемьдесят. Тогда Соколов спросил, а кто умеет управлять парусом? Выяснилось, только двое: третий помощник и кочегар Сажин. И он решил:

— Моим заместителем по навигации будет третий помощник Александр Петров. А вторым заместителем, по питанию, кочегар Сажин. Воду буду делить сам.

И снова никто не возражал. Значит, решил правильно. Потом он сказал:

— С места пока уходить не будем, прочешем еще раз квадрат. А вдруг кто живой?

Всех, кто не ранен, нужно было заставить работать, чтобы согреться, прийти в себя. Приказал заместителю по навигации менять гребцов пока каждые полчаса.

Нашли еще один плотик, но он был пустой. Подошли к нему вплотную. Сажин, как «зам по продовольствию», перебрался на него, перекинул в шлюпку запас пищи и воды. Потом обнаружили обломки второй шлюпки. Какой удар разрушил ее вдребезги, никогда не узнать… Еще плавали на поверхности какие-то деревянные обломки. Но людей — ни живых, ни мертвых — больше не нашли.

Поднялось солнце, смело предутренний туман. Вокруг была пустыня.

Сажин тем временем учел всю пищу и воду, что теперь были на шлюпке. В НЗ оказались колбаса в банках, молочные таблетки, галеты и шоколад. Всего должно было хватить на неделю, а может быть, и больше… Кочегар замялся. Но Соколов по глазам его понял, что мог бы еще добавить кочегар: «Потому что все не выживут». А вот с водой было хуже, потому что в один из трех анкерков попала морская вода. Посчитали, и получилось, что пока можно давать по одной мере воды утром, две в обед и одну меру вечером. Потом поделили еду «на дни, разы и людей», как сказал Сажин. Получилась пайка для каждого человека на одну закуску.

Кочегар пристроился на средней банке и принялся за дележку первого завтрака, так чтоб каждому было точно поровну.

Соколов удивился, как все же немного надо, чтобы повеселел человек. То большинство молчало, а вот закусили, выпили меру воды и разговорились. И даже Иван Иванович поел. Марья подложила ему под голову руку, приподняла чуть-чуть и накормила, отламывая по кусочку. А потом и напоить ухитрилась, не пролив капли воды.

Все говорили, делились, как и кто спасся, ведь «Ангара» затонула так быстро, всего минут за пять…

— Но кто последний видел капитана? — спросил Соколов.

Из рассказов сложилось, какими были последние минуты Николая Федоровича Рябова.

…Второй механик столкнулся с ним, когда выскочил после первого взрыва из кают-компании в коридор. Рябов был в кителе и фуражке, как будто бы сидел в каюте и ждал этого удара. Но спросил:

— Что это у вас случилось?

— Машина в порядке. Мы торпедированы!

Капитан побежал в ходовую рубку, а механик — в машину. Коридор заполнялся дымом и газом. Впереди кто-то стремительно несся и вдруг странно взмахнул руками, вскрикнул, провалился. А механик успел остановиться у края рваного провала, из которого валил дым. Он едва удержался на ставшей покатой палубе, повернул назад и бросился вверх по трапу к шлюпке.

Капитана больше не видел.

…Третий помощник был на вахте. Капитан вошел, когда он нажал на кнопку авральных звонков, но они только звякнули. Капитан вышел на крыло мостика и понял, что пароход не спасти. Тогда он дал команду:

— Шлюпки на воду!

И вахтенный помощник продублировал эту команду. А капитан посмотрел во мглу океана и вдруг воскликнул:

— Ах, подлец, подлец, двух ему мало, третья, третья!..

Взглянув, куда нацелилась рука капитана, Петров увидел возникший из мглы белесый шлейф третьей торпеды, идущей у поверхности воды. Она прошла в нескольких метрах от борта.

— Веером, веером — в упор! — крикнул капитан. — Ах, подлец, вот же он!

Не дальше как в трех кабельтовых был виден бурун, вздымаемый перископом. И еще врезались в память вот такие слова капитана:

— Запомни! Лодка знала, кто мы. Там знали, что мы будем здесь.

Потом капитан быстро прошел в штурманскую рубку, вынес вахтенный журнал и наскоро свернутую карту.

— Засуньте под тельняшку, за пояс — и в шлюпку.

Капитана больше не видел. А в шлюпку уже не успел. Прыгнул за борт.

— Это вы меня вытянули, — сказал Соколову.

Но помполит об этом не помнил.

…Наблюдателю Филатову капитан сказал:

— Помоги сбросить плотик левого борта.

И плотик слетел в воду одновременно со шлюпкой, в которой было много людей, вот с этой самой шлюпкой. Потом начали рубить крепления у плотика правого борта. И тут увидели, как вторую шлюпку качнуло и ударило с маху о корпус, там, где световой люк машинного отделения, а потом швырнуло со всеми, кто был в ней, в океан. Но кто-то один вылетел на палубу и теперь держался на крышке люка. Капитан приказал придержать плотик. А сам побежал к человеку, взвалил его на спину и ухитрился вернуться, потому что палуба задиралась все выше и выше.

— Помоги переложить его на плотик! — крикнул капитан. — Только осторожней, осторожней!

А палуба задиралась все выше. Но они все же привязали стармеха обрывком троса к плотику и столкнули плотик за борт. Капитан приказал Филатову прыгать и отводить плотик подальше от борта, чтобы его не затянуло в воронку. Филатов оглянулся. Капитан стоял, и его освещала луна. Это был он, именно он, Филатов не мог ошибиться. И вдруг капитан упал, будто в него попала пуля и сразу убила.

Капитана он больше не видел.

Тогда уборщица вспомнила:

— Он все время глотал таблетки тайком. Врач говорил, у него плохо с сердцем, с сорок первого года…

Но врача, как и многих других, в шлюпке не было. Олегу Константиновичу и не нужно было авторитетное подтверждение диагноза. Он и сам обо всем догадывался, только виду не подавал. Тайна так тайна… Он только представил себе, как в те минуты, когда сам отступал в каюте перед неумолимо поднимавшейся водой, на верхней палубе, как раз над его головой, Николай Федорович сдвигал к борту тяжеленный спасательный плот, ворочал его до тех пор, пока не отказало сердце.

Теперь он, первый помощник капитана, стал полновластным хозяином этого маленького мирка. От него зависели жизнь и смерть оставшихся в живых. Ему нужно было принять решение, которому все подчинятся. «Но ведь могут и взбунтоваться!» — с ужасом подумал он. Только сейчас он понял, как невероятно трудно приказать, то есть сделать то, что капитан выполнял ежедневно, ежечасно данной ему от государства властью. Олег Константинович никогда не задумывался о том, как, в сущности, просто жилось ему на судне. Он собирал экипаж на политинформации. И все ему немедленно подчинялись. Решал возникавшие между людьми конфликты. И все в конце концов соглашались с арбитром. Решал множество казавшихся крупными вопросов в этом долгом рейсе. И только сейчас он по-настоящему понял: у него все получалось просто, потому что на пароходе была уважаемая всеми власть капитана. И свои решения он принимал под авторитетом этой самой власти, от имени которой действовал. А теперь не стало ни парохода, ни капитана, ни этой власти. Вокруг только огромный и пустынный океан…

Самым простым — и это подсказывало чувство самосохранения — было сказать: «Поворачиваем на запад, к берегу». С каждым днем берег будет все ближе. Но Олег Константинович вспомнил последнюю перед выходом из Владивостока беседу в пароходстве. Афанасьев давал инструкции о поведении во время досмотра судов. Рассказал об уже доказанных потоплениях советских пароходов японскими самолетами. О торпедировании подводными лодками. Соколов забыл название парохода… Он был торпедирован в виду Хоккайдо. Капитан приказал идти к берегу. Но между берегом и шлюпкой оказалась полоса припая. И тогда двое кочегаров вызвались пройти по льду к берегу за помощью и добрались до Хоккайдо. Но матросов бросили в застенок. Спасать шлюпку японцы не пошли. На шлюпке погибли все. А у тех двух моряков в течение двух месяцев пытались вырвать только одно четко сформулированное самими японцами признание: «Нас потопила американская лодка». И это воспоминание заставило как бы вспыхнуть в мозгу веру в своих, в то, что свои не оставят их, будут искать. Ведь «Ангара» успела радировать о выходе из запретной зоны. В пароходстве известен квадрат, где она исчезла. Известен квадрат, пусть даже каждая сторона этого квадрата — десятки миль…

И тогда Соколов спросил третьего помощника, в момент гибели судна стоявшего на вахте:

— А где путь, по которому японцы разрешили двигаться нашим судам?

— Ходовой фарватер? Миль сорок восточнее нашего места.

— Идем на фарватер.

Этим приказом он взял на свою совесть жизнь и смерть команды. О своей жизни и смерти он не думал.

Ветер почти стих. Поэтому пошли на веслах. К вечеру ветер переменился на северный, погнал волну. Сажин и третий помощник поставили мачту, снарядили парус и всю ночь по очереди управляли им. Соколов тоже не спал всю эту ночь. Ночью он выпустил четыре ракеты. Оставалось еще восемь.

На рассвете умер военный помощник, хотя Соколову казалось, что первым уйдет из жизни старший механик. Ведь на Швыдком не было ни одной царапины…

— Пал духом, вот и отошел раньше времени, — сказал Сажин.

А Иван Иванович видел, как предали морю Швыдкого, и не отвел взгляда. Он даже слабо ткнул Марью правой рукой, когда та пыталась заслонить от него этот печальный морской обряд. Потом долго молчал. Наконец прошептал:

— Позови Соколова, пусть подойдет.

Олег Константинович пробрался между гребцами:

— Ты что хочешь, Иван Иванович?

— За водой следи, командир, — прошептал он. — Самое главное, сам следи за водой.

— По одной мерке на брата, больше не даем.

— Да не про ту воду… — разозлился Иван Иванович, но не оттого, что пом полит непонятлив, а потому, что тяжело было говорить. Он боялся, что не успеет все сказать: туман все сильнее застилал глаза и ни с чем не сравнимая боль разрывала спину. — Все сутки следи, отливай воду. Запустишь, начнет она гулять, перевернет шлюпку. Не спускай глаз с воды…

— Хорошо, Ваня, спасибо.

— Скажи, а откуда у тебя моя канадка?

— У тебя на койке взял. В ней выплыл.

— Но дверь завалило.

— Я в каюте был. Кто-то догадался свинтить барашки. Это ты, Марья? (Та молча кивнула.) Ну вот и жив я — тебе спасибо.

Иван Иванович снова тронул Соколова за руку:

— Помоги Марье стянуть с меня обе рубахи. Пусть на ветру просушит. Помоги, я кричать не буду.

Олег Константинович повиновался.

— А теперь… Накинь на меня канадку. Пусть прикроет, пока не кончусь. А рубашки — они с меня с живого… Передай, кто зябнет больше всех. Мальчишке одну отдай… — И удовлетворенно улыбнулся, потому что удачно перехитрил помполита.

Потом Иван Иванович долго лежал с закрытыми глазами. А когда открыл их снова, глаза его были чужими. Белки налились кровью. «Дед» ничего не видел. Кочегар Сажин поспешно перебрался поближе к стармеху. Он оказался рядом в тот момент, когда «дед» вдруг громко и ясно сказал:

— Командир шлюпки!

— Я здесь, — ответил Соколов.

— Скажи сигнальщику, чтобы вызвали катер!

Соколов замялся, не зная, что отвечать. И тогда Сажин отрапортовал, словно стоял на вахте, а не раскачивался в шлюпке на волне:

— Есть вызвать катер! — И до боли сжал плечо Олега Константиновича, призывая не вмешиваться.

— Катер вышел?

— Так точно! — ответил Сажин и вскоре положил ладонь на глаза старшего механика.

— Ну вот, теперь успокоился. Совсем успокоился…

Сажин, вечно чем-то недовольный, желчный Сажин сидел возле своего бывшего начальника согнувшись, не снимая ладони с его лица, и по впалым, заросшим седой щетиной щекам стекали слезы. И Марья, бой-баба кочегар Ковалик, тоже плакала.

Олег Константинович не знал, что им сказать. Он привалился грудью к борту шлюпки и ощутил в кармане что-то жесткое. Вытащил. То был блокнотик в целлулоидной упаковке, о котором он совсем забыл. Он расстегнул кнопочку и вынул блокнот. Влага едва коснулась обреза, и край блокнота был теперь волнистым. Соколов раскрыл блокнот наугад. Там была чья-то телеграмма — из тех, что посылали во Владивосток. И он, еще не задумываясь зачем, стал читать вслух:

— «Живу хорошо! Работаю легко. До встречи. Целую. Маша». Так это твоя телеграмма! «До встречи» написала, а слезам волю… А ты, Сажин, требовал, помнится, чтобы во Владивостоке запасли тебе бочку пива. Должна бочка дождаться. Без тебя скиснет, а, Сажин?

По глазам людей, сидевших в шлюпке, он понял, что всем тоже вдруг захотелось еще раз услышать, что они писали домой. Еще раз коснуться той ниточки, которая еще тянулась, еще не оборвалась… И он читал телеграмму за телеграммой как можно громче, чтобы всем было слышно, чтобы перекрыть шум океана. А он нарастал — и шум волн, и шум ветра.

Еще двое суток держали парус попеременно третий помощник и кочегар. Потом парус пришлось зарифить, потому что усилившийся северный, леденящий ветер мог опрокинуть шлюпку. Они отлеживались и грелись под возвышением, которое образовал брезент. Сначала ветру, поднявшемуся после штилевой погоды, все были рады. Но он усилился, разгулял волну, принес снег с дождем. Главное теперь было удержать шлюпку, не дать ей стать лагом к волне. Рулевых Соколов менял каждый час.

Всю ночь Соколов сидел на носовой банке и смотрел вперед. Он спрятал за пазуху ракетницу и заряды к ней. Берег на тот случай, если увидит ходовые огни парохода. Но они все не появлялись. И каждую ночь Соколов казнил себя за то, что приказал идти на ходовой фарватер и ждать, ждать, ждать пароход. Наверное, он сделал ошибку, самую главную и непоправимую из всех, что бывали когда-то. И никто не узнает, что на его счету жизни всех, кто был в шлюпке. Всю долгую ночь он заставлял себя о чем-то думать, вспоминать, чтобы не выключиться, не заснуть и не пропустить ходовые огни парохода. Не пропустить пароход, который мог ничего не заметить, ударить шлюпку и пройти дальше.

Теперь он думал об Игоре, который тоже лежал под брезентом. Он заставил Игоря надеть обе рубашки стармеха, от тех двух пар прекрасного ленд-лизовского шерстяного белья. Олег Константинович думал о мужестве этого мальчика. Как он, перебравшись с плотика на шлюпку, окинул взглядом всех, кто был в ней! И ни словом, ни жестом не выдал своего горя. Игорь работал на веслах, как все. И упрямо отталкивал того, кто хотел до срока его подменить. Он был молчалив, как все. И не отводил глаз, когда в море навсегда уходил тот, кого забирал холод. Он стал таким же взрослым, как все, только ростом поменьше. И главное, у него сохранились еще силы. Откуда?!

Соколов сполз с банки, закатал рукав, опустил руку на дно шлюпки. Опять пора откачивать воду. Он потянул кого-то за распухшую, как и у всех, ногу. А сам снова взобрался на банку и стал смотреть в ночь. И вдруг он увидел освещенный причал — то ли Сиэтл, то ли родной Владивосток. По причалу прямо на него ехал автомобиль с ярко включенными фарами. Он беззвучно пронесся мимо, но за тем автомобилем следовала целая колонна, и у всех машин ярко включенные фары…

Протер глаза — ничего… Вот уж третью ночь подряд его преследовали галлюцинации. То казалось, что прямо на шлюпку идет ярко освещенный пассажирский лайнер. Еще немного — и разобьет вдребезги. Он сунул руку за пазуху, выхватил ракетницу и… увидел перед собой черноту ночи и склон волны.

Кто-то подобрался, лег рядом.

— Я воду всю откачал. — Это был Игорь.

— Так это тебя разбудил? Прости.

— У меня силы есть.

— Знаю, что есть. Но береги их. Тебе надо беречь их больше всех.

— Я как все, — упрямо сказал Игорь.

— Ты не прав. Понимаешь, я могу умереть, любой может умереть. Но ты обязан выжить. Понимаешь, обязан.

— А зачем одному?

— И ты пал духом?

— Нет, я хочу жить. Но я один не справлюсь со шлюпкой. Я один ничего не смогу с нею сделать.

— Один не останешься. Я верю…

У Олега Константиновича сейчас не было сил прогнать Игоря снова под брезент. Он был рад, что кто-то рядом, а значит, не вернутся галлюцинации — освещенный яркими огнями порт и сияющий лайнер. Он продолжал говорить:

— Ты выживешь и когда-нибудь сможешь рассказать тем, кто родится после войны, что с нами было. Что вот была такая подлость во время войны. Была охота на мирные суда. Удар из-под воды и трусливое бегство с места убийства. Хотя мог и не убегать, потому что следователи еще долго не будут искать преступников, следы преступления. Но преступление не может быть бесследным. Вот и здесь: мы — след и мы — свидетели. Мы будем нужны, когда придет победа. А ты будешь нужен, когда я стану совсем старым и, может быть, что-то забуду.

— Вы верите, дядя Олег?

— Твердо верю. И знаешь, если у тебя действительно есть силы, если ты не совсем замерз, побудь со мною. Скоро рассвет, и я могу забыться. Я могу пропустить встречный корабль.

— И вы верите, что он скоро будет?

— Верю, что будет. Если бы не верил, может быть, уже умер.

Когда занялся тусклый рассвет, Соколов заполз под брезент, в духоту, влагу, но все же там чуть теплее. Рядом полулежал, плотно прижавшись, Игорь. Прежде чем выключилось сознание, Соколов подумал: «А кто там сейчас на руле и кто впередсмотрящий?» Но впервые за все это время у него не хватило ни сил, ни воли отодвинуть край брезента и посмотреть, кто там на носу и корме. Кто там на вахте?

Потом ему почудился гудок, густой, низкий, почти такой, как у «Ангары». Но он решил, что это снова галлюцинации, а может быть, просто сон…

Из рапорта капитана парохода «Индигирка» И. В. Петрова начальнику Дальневосточного пароходства:

«Настоящим ставлю вас в известность, что на переходе из Сан-Франциско во Владивосток при подходе на траверз пролива Лаперуза прямо по курсу увидел буруны. Изменив курс, ЗЗ примерно через 30—40 минут обнаружил шлюпку. Обойдя шлюпку два раза, не обнаружил никого, кроме раскрытых банок с неприкосновенным запасом и на кормовой части какой-то возвышенности, покрытой брезентом.

На третьем заходе подал один длинный гудок. На шлюпке открылся брезент, под которым находились люди, сообщившие, что это часть команды с парохода «Ангара», оставшаяся в живых. На четвертом заходе, прикрыв шлюпку, подошел к ней вплотную, поднял на борт одну женщину, одного мальчика, как выяснилось, тринадцати лет, и одиннадцать мужчин. Всем поднятым на борт была немедленно оказана медицинская помощь…»

 

В. Матвеев

ГОВОРЯЩАЯ ТИШИНА

Прислушайся к молчанию музея — И вдруг взорвется эта тишина, Взревет волна,                       и ветер станет злее, И оживут героев имена… Вчитайся               в дневники,                                 приказы,                                               сводки — И ты увидишь:                       по волне рябой Идут эсминцы,                       катера,                                  подлодки В поход победный                             и в последний бой. И вот уже                вдали гремят раскаты, В огне,           в дыму                      крутые берега, Где,       на ходу срывая с плеч бушлаты, Идут!         Идут                в тельняшках полосатых Морские пехотинцы                               на врага! Ты к фотоснимкам приглядись получше: Герои-моряки —                          совсем еще юнцы. То смотрят не в глаза,                                  а прямо                                              в души Твои        войною                    опаленные                                     отцы! От них ты принимаешь эстафету, И на тебя надеется страна. Как сильным быть?                              Как побеждать?                                                      Об этом Красноречиво скажет тишина.

 

Е. Баренбойм

ОПЕРАЦИЯ «ВУНДЕРЛАНД»

Повесть

 

СТРАННЫЙ ПРОРЫВ, ВЗБУДОРАЖИВШИЙ МИР

Маленькая муха, невесть как залетевшая в каюту, не спеша спустилась по прямому хрящеватому носу Больхена. Он чихнул и проснулся. В приоткрытый иллюминатор слегка тянуло влажной свежестью. За бортом гортанно кричали чайки. Большие круглые, вделанные в переборку морские часы фирмы «Глассхютте» показывали тринадцать пятьдесят.

«Что значит давняя привычка — час двадцать сна и ни минуты больше, — подумал он. — Прекрасная штука послеобеденный отдых на флоте. После него чувствуешь себя обновленным, полным сил».

Больхен знал, что его покой бережет специально выставляемый вахтенный. Если бы не он, топот тяжелых матросских ботинок по бронированной палубе над его салоном разбудил бы мертвого.

Стоя перед иллюминатором, Больхен привычно повязывал галстук. Отсюда, с высокого борта тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», Нарвик был виден как на ладони: крутые, узкие, сбегающие с аспидно-черных сопок к морю улочки, застроенные нарядными, разноцветными, будто с рождественских открыток, домиками, высокие остроконечные крыши кирх, железнодорожный вокзал, куда каждый день приходили тяжело груженные составы с железной рудой для рейха из Кируны, узкая лента стратегической дороги № 50 Нарвик — Киркенес, неуклюжая махина недавно перегнанного из Вильгельмсхафена плавучего дока.

Ровно в четырнадцать Больхен вышел в салон. Его худой подбородок подпирал крахмальный воротничок, тужурка застегнута на все пуговицы. Рыжеватые волосы аккуратно зачесаны на пробор.

Больхен всегда и во всем брал пример со своего кумира — адмирала графа Шпее, не переносившего никакой неряшливости и распущенности. Поэтому и офицеры «Адмирала Шеера» приходили в кают-компанию, как на торжественный прием.

В дверь салона постучали, и, не дождавшись ответа, вошел вестовой Краус с подносом в руке.

— Добрый день, господин капитан 1 ранга. Ваш кофе и газеты.

— Добрый день, Краус. Спасибо, поставь.

Некоторое время в каюте стояла тишина, лишь позвякивала посуда, которую расставлял вестовой.

— Что нового, Краус?

— Ничего особенного, господин капитан 1 ранга. — Краус замялся. — Говорят, скоро выйдем проветриться?

— А что, надоело стоять?

— Да как вам сказать… — Вестовой медлил, обдумывая ответ. — И стоять неплохо, да уж больно большая дыра этот Нарвик.

— Можно подумать, что ты призван на флот из Парижа, а не из крохотной деревушки на реке Эмс, — рассмеялся Больхен. — Старший офицер рассказал мне, что ты, оказывается, женат. Вот уж не думал. И дети у тебя есть?

— Так точно. (Больхен заметил, как на мгновение потеплели его глаза под белесыми ресницами.) Два сына.

— Сколько же им?

— Седьмой и пятый год.

— Как раз женихи для моих дочерей, — пошутил Больхен. Он вздохнул, представил себе их обеих, сидящих у него на коленях и обнимающих за шею.

Больхен любил иногда вот так запросто беседовать с рядовыми матросами. Он считал, что ничто так не способствует популярности командира среди личного состава, как такие непринужденные беседы со смехом и солеными шутками.

— При случае покажи мне их фотографии, — сказал он.

Было ясно, что экипаж корабля успел уже что-то пронюхать. Матросы всегда отличались безошибочным интуитивным чутьем. Они, конечно, заметили и сделали правильные выводы из того, что в кают-компанию «Адмирала Шеера» были приглашены на обед командир флотилии эскадренных миноносцев капитан 1 ранга Бей и два известных подводника — Рич и Грау, отличившиеся при разгроме конвоя союзников.

— А что слышно насчет снов у старослужащих? — помолчав, спросил он.

— Вчера в кубрике старший матрос Хенце рассказывал, что опять видел во сне привидения. И сигнальщик Отто Леман видит их третью ночь подряд.

Последнее сообщение вестового не понравилось Больхену. Он знал, что на его корабле широко распространены предрассудки. Как, впрочем, и на всем немецком флоте. Их было великое множество. Согласно им, увиденные во сне привидения означают смертельную опасность для корабля и его команды. Несчастье ждет корабль, выходящий в море тринадцатого числа. А если оно совпадает с пятницей, жди верную гибель. Несчастье ждет корабль, изменивший свое название. Когда Гитлер, опасаясь, что тяжелый крейсер «Дейчланд», носящий такое громкое имя, может быть поврежден или даже потоплен и это произведет дурное впечатление на немецкий народ, приказал переименовать его в «Лютцов», вся команда была уверена, что несчастье не за горами. Действительно, при попытке выйти в июле 1942 года из Альтен-фиорда на перехват союзного конвоя «Лютцов» подорвался на мине и надолго вышел из строя. И все моряки немецкого флота, стоявшего в Нарвике и Тронхейме, были убеждены, что иначе и не могло быть. Из этих же опасений Гитлер не разрешил назвать ни один большой корабль своим именем. А вдруг с ним что-нибудь случится?!

Поэтому сейчас, в преддверии предполагающегося строго засекреченного выхода «Адмирала Шеера», эти сны старослужащих были особенно некстати. У молодежи они могут вызвать падение боевого духа и упаднические настроения.

«Нужно немедленно предупредить старшего офицера, — решил Больхен. — И насчет слухов о выходе тоже».

Вильгельм фон Больхен больше всего в жизни мечтал о славе. Он хотел видеть свою фамилию в газетах напечатанной крупным шрифтом, слышать по радио. До боли в сердце он завидовал прославленным немецким подводникам Прину, Топпу, Ричу и другим, именами которых немецкая пропагандистская машина заполнила все газеты, журналы, весь эфир. Он завидовал бывшему командиру «Адмирала Шеера» Теодору Кранке, совершившему удачное рейдерство в Атлантику, а сейчас в звании вице-адмирала занимавшему пост личного представителя гросс-адмирала Редера при ставке фюрера.

Он не хотел прозябать в безвестности. Где же, как не на войне, можно прославить свой род, свою фамилию, может быть, даже войти в историю рейха? Ради славы он был готов на все. Даже на смерть.

Больхен командовал тяжелым крейсером «Адмирал Шеер» (в большинстве морских справочников мира из-за сильного артиллерийского вооружения при относительно небольшом водоизмещении он официально назывался броненосцем или «карманным» линкором) около полугода. В тридцать четыре года стать капитаном цур зее и командиром нового, известного всему миру корабля было совсем неплохо даже для все ускорившего военного времени.

Он получил этот корабль неожиданно, благодаря счастливому стечению обстоятельств. Не будь этого случая, неизвестно еще, как долго ему пришлось бы плавать с этой старой песочницей и ворчуном Майзелем.

Худой и болезненный командир крейсера «Принц Ойген» капитан 1 ранга Майзель недолюбливал своего старшего офицера. Ему многое не нравилось в нем: и чрезмерное служебное рвение, и холеные руки с длинными ногтями, и высокомерное нежелание играть с ним по вечерам в скат, и недопустимые англофильские привычки.

Дело в том, что отец Больхена, обедневший дворянин Гейнц фон Больхен, имел в Висбадене — городке на Рейне в юго-западной Германии — небольшую гостиницу, где до прихода к власти фашизма останавливались иностранцы. Его сын Вильгельм перенял от них привычку есть на завтрак овсяную кашу — поридж, любил танцевать запрещенный английский фокстрот и носить английского покроя брюки.

Для старчески подозрительного и ограниченного Майзеля этого было достаточно. Он считал своего старшего офицера плохим патриотом, хотя и отдавал ему должное как моряку.

Гейнц фон Больхен был видной фигурой в «Немецких христианах», личным другом самого имперского епископа. Глубоко верующий человек, он не любил войну и мечтал своего сына Вильгельма направить по духовной линии. Послушный тихий мальчик, в детстве безоговорочно слушавшийся отца, еще в гимназии научился хорошо играть на фанфаре.

К власти в стране стремительно приближался фашизм. Веймарская республика доживала последние месяцы. Пестрые плакаты с демагогическими лозунгами бросались в глаза отовсюду, с афишных тумб, со стен домов; их несли над головой демонстранты, выкрикивали в пивных: «Мы люди, а не собаки!», «Рабочий тоже хочет хлеба!», «Немец, если уважаешь себя, не покупай у еврея!» Все чаще устраивались пышные торжества, факельные шествия, различные слеты.

Высокий и красивый юноша, великолепно игравший на фанфаре, как никто больше, годился в статисты для таких сборищ. На одном из них в Берлине к нему подошел незнакомый человек, холеный, седеющий, с загорелым замкнутым лицом и светлыми усиками щеточкой. Это был Шнивинд — друг будущего главнокомандующего военно-морским флотом Редера и будущий адмирал.

Узнав, что Больхен заканчивает гимназию, он спросил:

— Какую же карьеру вы собираетесь себе избрать в дальнейшем, мой мальчик?

— Отец хочет, чтобы я стал священником.

— Это прекрасный путь, — сказал Шнивинд, и на его лице на миг появилось выражение смирения. — Но боюсь, что такому красивому юноше, как вы, жизнь священника быстро надоест. А что, если я уговорю отца направить вас в военно-морское училище?

Стесненный статьями Версальского договора, германский военно-морской флот начинал постепенно возрождаться. Первым делом необходимо было подготовить новые кадры офицеров, укомплектовать военно-морское училище. В числе других задача по вербовке будущих кадетов была возложена и на Шнивинда.

Он появился в доме Больхена в Висбадене ровно через неделю после встречи в Берлине. Знаток гетевской поэзии и истории религии, ироничный и обаятельный собеседник, он произвел на обычно сдержанного отца исключительно сильное впечатление. Если у Вильгельма окажутся такие воспитатели и командиры, то и желать большего не остается.

— Благословляю тебя, сын мой, — сказал отец.

— У нашей родины будет меньше одним пастырем, зато будет больше одним солдатом.

С этого дня Шнивинд считал себя крестным Больхена. Он следил за его успехами в учебе, за продвижением по службе. Этот красивый мальчик не обманул его надежд. У него оказались твердая воля и решительность, необходимые для военного моряка, но совсем не обязательные для слуги господа.

Сейчас Шнивинд занимал должность адмирала Северного моря. Но Больхен знал, что он не забыл о нем и ждет случая, чтобы продвинуть.

Именно такой случай и представился в феврале 1942 года.

Уже давно германское морское командование планировало перевести Брестскую эскадру в воды Северной Норвегии. После высадки английских морских десантов в 1940 году в Тронхейме и Нарвике и внезапного нападения британского флота в районах Бергена и Нарвика в декабре 1941 года Гитлер находился в состоянии постоянной напряженности. Ему непрерывно мерещилась высадка англичан в Северной Норвегии, наступление с севера советских войск. На двух последовавших почти одно за другим совещаниях в своей ставке он говорил:

— Если англичане и русские разберутся в ограниченности наших сил, они подвергнут ударам Северную Норвегию в нескольких пунктах, вытеснят нас оттуда, займут Нарвик, окажут давление на Финляндию и Швецию, что может повлиять на исход всей войны. Германский флот должен быть на Севере и приложить все усилия к обороне Норвегии.

Против увода кораблей из Бреста резко выступил главнокомандующий военно-морским флотом рейха гросс-адмирал Редер.

— Увод эскадры из Бреста на север снимет постоянную угрозу судоходству союзников в Атлантике и сделает его почти безопасным, — говорил он. — Мой фюрер, флот в Бресте — это заноза в теле англичан. Она постоянно саднит и болит и в любой момент грозит им тяжелыми осложнениями. Мы не должны вытаскивать ее.

И все же страх Гитлера перед высадкой был столь велик, что возражения Редера не были приняты во внимание и эскадра начала подготовку к прорыву.

11 февраля 1942 года около полуночи линкоры «Шарнхорст», «Гнейзенау» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» под флагом командующего эскадрой линейных кораблей вице-адмирала Силлиакса выскользнули из Бреста и направились в Ла-Манш. Ночь выдалась удачной — очень темной, безлунной. Дул легкий юго-западный ветер. На рассвете, когда эскадра обогнула остров Олдерней, у командира крейсера «Принц Ойген» Майзеля начался жесточайший приступ болей в животе. Его буквально выворачивало наизнанку. За полчаса командира стало невозможно узнать. Лицо его посерело, глаза запали, тело покрылось обильным липким потом. То и дело он страдальчески морщился, хватался за живот. Корабельный врач подозревал у него прободение язвы желудка. Силлиакс приказал в командование кораблем вступить старшему офицеру корветтен-капитану Больхену.

До сих пор Больхен не может понять, как и почему их пропустил британский флот. Эта авантюристическая операция, проводившаяся под самым носом у англичан, развивалась фантастически удачно. Прошло полсуток, как немецкая эскадра вышла из Бреста и двигалась по самому оживленному в мире морскому проливу, по этой канаве, как любят называть Ла-Манш сами англичане, но до сих пор ее никто не обнаружил! А ведь еще девять дней тому назад в Уайтхолле, в старинной резиденции британского адмиралтейства, было получено сообщение о проводимых немцами тральных работах в проливе, что, несомненно, указывало на подготовку к выходу тяжелых кораблей.

Только около полудня, когда один из «спитфайеров» увидел конвой и опознал среди него линейный корабль, на британском флоте была, наконец, объявлена боевая тревога. К этому времени немецкая эскадра находилась уже в ста милях севернее Кале.

В просторной ходовой рубке крейсера «Принц Ойген», сидя в удобном вращающемся командирском кресле, с наслаждением глотая обжигающе горячий кофе, Больхен слушал доклад старшего штурмана.

— Мы находимся сейчас в самом узком месте пролива Па-де-Кале, где расстояние между французским и английским берегами всего двадцать три мили. Через час эскадра выйдет в Северное море.

— Это значит, что самая опасная и трудная часть прорыва позади, — задумчиво произнес Больхен. — А не кажется ли вам, штурман, что томми слишком легко и просто пропускают нас через свою канаву на восток? Не иначе как эта старая лиса Черчилль хочет нас убрать из-под своего носа и упрятать подальше, откуда мы не сможем угрожать берегам старой Англии.

В феврале темнеет рано. Немецкая эскадра находилась на последнем этапе своего пути в Вильгельмсхафен. Если не считать разрозненных, на редкость несогласованных и ненастойчивых атак английских самолетов, эсминцев и торпедных катеров из Дувра, а также происшедших час назад подрывов на магнитных минах «Шарнхорста» и «Гнейзенау», не снизивших после этого даже хода, все обстояло великолепно. Больхен оставил за себя на мостике старшего штурмана и ненадолго спустился в лазарет. Старый Майзель под действием обезболивающих дремал. Завидев своего старшего офицера, он с трудом разлепил тяжелые веки, спросил:

— Где мы?

— На траверзе острова Терхселлинг. На рассвете будем дома. Команда выражает вам свое сочувствие. Доктор говорит, что ваши дела лучше.

Это были пустые, ничего не значащие слова. Майзель знал, что старший помощник безмерно рад неожиданной возможности проявить себя. Знал он и то, что никто из команды не думает о нем. И не потому, что он был плохим командиром. Просто сейчас воспитана такая молодежь. Никому нет дела до другого. «Жалость — удел слабых духом». «Без жестокости нет победы». Об этом твердят еще с младших классов гимназии. Страшный век. Никогда еще люди не чувствовали себя такими одинокими, как сейчас. И как это наци сумели так быстро изменить немцев?

А старшего офицера переполняли противоречивые чувства: страх ответственности за порученный корабль, боязнь, что он не справится с так счастливо и неожиданно выпавшей на его долю возможностью проявить себя, благодарность Майзелю за его болезнь, давшую ему неожиданный шанс в карьере. «Спасибо старику, что вовремя заболел, — думал он. — Лишь бы теперь не остаться незамеченным или — еще хуже — не наделать глупостей. Пока все идет хорошо. Скорее наверх!»

— Желаю вам быстрого выздоровления, — искренне сказал Больхен и дотронулся пальцами до лба больного. И старый Майзель почувствовал эту искренность. Он на мгновение зажмурился, будто от сильной боли, две маленькие слезинки скатились по его впалым, сморщенным щекам.

— Благодарю, Вильгельм. Идите на мостик, — внятно сказал он. — Там сейчас ваше место.

Утром «Гнейзенау» и «Принц Ойген» вошли в устье Эльбы. Еще издалека на подходе, рассматривая с мостика в бинокль большую толпу встречающих, собравшихся на причале, Больхен увидел высокую, представительную фигуру в парадной адмиральской шинели со светлыми атласными отворотами и неизменным кортиком. Сердце его ёкнуло от доброго предчувствия, на мгновение стало жарко. Но вслух сказал нарочито равнодушно:

— Сам гросс-адмирал Редер прилетел из Берлина нас встретить.

В тот же день вечером, после подробного доклада вице-адмирала Силлиакса, гросс-адмирал пригласил Больхена к себе. В обшитом красным деревом адмиральском салоне на «Гнейзенау» стояли массивные диваны и кресла, покрытые темно-коричневой кожей. Бронзовые золоченые бра на стенах светили неярко, будто свечи. На маленьком полированном столике стояли бутылки с разными напитками. Мягко гудела вентиляция, задувая в салон подогретый воздух.

Главнокомандующий начал сразу, без всяких вступлений. Больхен не сомневался, что и Шнивинд успел доложить о нем.

— Как вам известно, адмирал Кранке назначен моим представителем при ставке фюрера. Должность командира тяжелого крейсера «Адмирал Шеер» вакантна. Командование дает вам самые лестные характеристики. Как вы смотрите на это назначение, господин корветтен-капитан?

Редер испытующе посмотрел на Больхена. Тот щелкнул каблуками:

— Сочту за честь.

— Учтите, Больхен, — помолчав, продолжил Редер. — Вы получите в командование не простой корабль. Его знает вся Германия. Фюрер лично следит за его успехами. Постарайтесь упрочить его славу.

Больхен выпятил грудь, склонил голову.

Как в тумане он дошел по ковру до двери, четко повернулся, снова склонил голову и вышел.

Да, получить такой корабль было немыслимой, просто фантастической удачей, о которой Больхен не смел даже мечтать. В Германии действительно не было человека, кто не слышал бы о тяжелом крейсере «Адмирал Шеер», о его успехах в рейдерстве в Атлантике, не запомнил примелькавшееся на десятках фотографий аскетически худое, неулыбчивое лицо его командира Теодора Кранке, так похожее на лицо самого «папы» подводников адмирала Деница.

Ну что ж, он сделает все возможное и даже невозможное, чтобы умножить славу этого корабля. И кажется, вскоре для этого представится удобный случай.

Месяц назад здесь, в Нарвике, у него на корабле побывал адмирал Шнивинд.

— Как здоровье отца? — спросил он у Больхена, когда после обеда они перешли в салон и закурили.

— Спасибо. Свою гостиницу он отдал под госпиталь и сейчас целиком поглощен госпитальными заботами.

— Я всегда был уверен, что ваш отец настоящий патриот Германии. Передайте ему мой привет.

Шнивинд умолк, и только щелканье зажигалки нарушило воцарившееся молчание. Затем он облокотился о спинку кресла и заговорил снова:

— Вильгельм, я думаю, что не ошибусь, если предположу, что вы мечтаете прославиться. Так ли это?

— Да, так.

— Благодарю за откровенность. Такая возможность вам скоро представится. Постарайтесь ее не упустить.

— Новое рейдерство в Атлантику? — осторожно поинтересовался Больхен.

— Нет, поближе. Удар по внутренним арктическим коммуникациям русских. Внезапный и сокрушительный. Но это пока величайший секрет.

После прорыва немецкой эскадры в мире еще долго бурлили страсти. Уход эскадры из Бреста был, безусловно, на руку англичанам. Теперь угроза их конвоям в Атлантике была устранена, а главное, Германия после перевода кораблей на Север фактически отказывалась от наступательных действий против Англии. Недаром в ответ на многочисленные возмущенные высказывания и протесты простых англичан Черчилль заявил в парламенте с циничной откровенностью: «Я с величайшим облегчением приветствую уход германских кораблей из Бреста». Зато вблизи советских берегов, на путях идущих в Мурманск конвоев появилась новая угроза. И хотя Больхен не знал, что в плане «Барбаросса» недвусмысленно говорилось: «Использование военно-морского флота даже во время восточной кампании должно быть четко направлено против Англии», он понимал, что теперь, во второй год войны, после упорного сопротивления русских, после поражения под Москвой, все может измениться коренным образом.

 

УДАЧЛИВЫЙ КОРАБЛЬ

Главнокомандующий немецким военно-морским флотом гросс-адмирал Редер, ярый поклонник рейдерской войны на море, отправил в 1939 году в Атлантику в качестве рейдеров однотипные с «Адмиралом Шеером» «карманные» линкоры «Дейчланд» и «Граф Шпее». Они доставили немало хлопот британскому адмиралтейству.

Правда, в конце 1939 года «Граф Шпее» был загнан английскими крейсерами «Эксетер», «Аякс» и «Ахиллес» в нейтральный порт Монтевидео, а затем затоплен своей же командой. Командир корабля Лангсдорф застрелился. Броненосец «Дейчланд», потопив несколько судов, вернулся в Германию и был переименован в «Лютцов». Чуть позднее выходили в Атлантику тяжелый крейсер «Хиппер», линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау».

Но на «Адмирала Шеера» Редер возлагал особые надежды. За последние полгода надводный флот рейха понес тяжелые потери: «Граф Шпее», крейсеры «Блюхер», «Карлсруэ» и «Кенигсберг», четырнадцать эскадренных миноносцев. Эти потери заметно поколебали Гитлера в его отношении к надводным кораблям и рейдерской доктрине Редера.

— Германия не может позволить себе строить и тут же терять эти дорогие игрушки, — недовольно сказал он Редеру. — Пусть ваши адмиралы зарубят это у себя на носу.

Удачный рейд «Адмирала Шеера» должен был восстановить доверие фюрера к надводному флоту, подтвердить правоту Редера в его споре с Деницем, приверженцем неограниченной подводной войны. Поэтому так тщательно и скрупулезно «Адмирал Шеер» готовился к походу, а главнокомандующий вникал во все детали предстоящего плавания.

«Карманный» линкор «Адмирал Шеер» вступил в строй действующих кораблей немецкого флота в ноябре 1934 года. Он строился тогда, когда Германия еще вынуждена была следовать Версальскому договору — иметь военные корабли водоизмещением не более десяти тысяч тонн. Поэтому конструкторы решали трудную задачу: разместить в этом ограниченном тоннаже тактико-технические данные мощного артиллерийского корабля, способного вести бой с линкором значительно больших размеров. И нужно сказать, что они успешно справились с этой задачей. При скорости в двадцать восемь узлов, «карманный» линкор был вооружен шестью орудиями (в двух башнях) калибром по двести восемьдесят миллиметров, с дальностью стрельбы двести кабельтовых и снарядами весом более трехсот килограммов, восемью стопятидесятимиллиметровыми орудиями, шестью восьмидесятивосьмимиллиметровыми зенитными пушками, четырнадцатью скорострельными зенитными автоматами. На корме «Адмирала Шеера» располагались два четырехтрубных торпедных аппарата в плоских броневых колпаках. Особенно совершенными были приборы центральной наводки и управления артиллерийским огнем, причем точность пристрелки обеспечивалась двумя десятиметровыми дальномерами (один на грот-мачте, другой на кормовой надстройке). Сильная для такого корабля броневая защита, использованная и как конструктивное крепление, два центра связи с новейшими коротковолновыми станциями и отделениями для радиоперехвата и создания радиопомех, пять прожекторов большого диаметра, два самолета «Арадо», выбрасываемых в воздух с помощью катапульты, восемь мощных дизелей МАН, впервые в мире установленных на тяжелых военных кораблях, и другие усовершенствования делали его особенно опасным при одиночном плавании как крейсера-корсара. Стоил «Адмирал Шеер» баснословно дорого — 3 миллиона 750 тысяч фунтов стерлингов.

После реконструкции на полигоне между Свинемюнде и Данцигом шли усиленные тренировки в приближенных к боевой обстановке условиях. Команда была пополнена большим количеством унтер-офицеров и матросов из торгового флота.

Своего командира личный состав корабля знал мало. Он был назначен на корабль осенью 1939 года, но среди команды почти не появлялся. Ходили о нем разные слухи: что он теоретик, давно не плавал и последние годы преподавал в морской академии. Что он, как и фюрер, вегетарианец. Этот слух получил особое распространение, когда портовый локомотив подтянул к кораблю три вагона капусты и целый вагон сыра разных сортов. Некоторые головки были величиной с колесо телеги. Затем командира вызвали в Берлин, где он принимал участие в разработке операции по захвату Норвегии «Везерюбунг». Он пробыл в Берлине долго, и команда о нем совсем забыла. Только когда на корабль приходили новички и, как обычно, интересовались, как командир, о нем вспоминали. Молодые матросы отвечали односложно: «В порядке».

Старослужащие, считавшие себя психологами, всегда отвечали более подробно. Что-нибудь вроде: «Корабль под его командой идет, как по рельсам. И кроме того, он курит настоящий бразильский табак».

29 октября 1940 года «Адмирал Шеер» под командованием капитана 1 ранга Теодора Кранке вышел из Готенхафена в Атлантику. Пройдя в тумане Датским проливом, он резко повернул к югу от Гренландии. Уже через неделю поднявшийся с борта самолет обнаружил большой конвой, шедший в охранении английского вспомогательного крейсера «Джервис Бей». Несмотря на мужественную и умелую оборону англичанина, «Адмирал Шеер» его тяжело повредил, а затем одного за другим догнал семь транспортов конвоя и потопил их. Продолжая идти к югу, рейдер достиг оживленной морской трассы между Антильскими и Азорскими островами и стал разбойничать там. Англичане были вынуждены резко сократить судоходство в этом районе и привлечь для конвоирования судов линкор и несколько крейсеров. Потопив в районе Азорских островов и островов Зеленого Мыса два транспорта, «Адмирал Шеер» перешел в Южную Атлантику. Здесь ему удалось захватить огромный рефрижератор с пятнадцатью миллионами штук яиц и тремя тысячами тонн мяса. Этот рефрижератор долго снабжал продуктами все немецкие подводные лодки и другие суда в этом районе. Участники плавания рассказывали, что отдельные рекордсмены обжорства на «Адмирале Шеере» на спор будто бы съедали яичницу из ста яиц. Или бифштекс величиной с рулевое колесо. В январе рейдер ушел в южную часть Индийского океана. Здесь, в районе Мозамбикского пролива, он потопил еще несколько судов, захватил и отослал в Германию два танкера в качестве призов. Всего за сто шестьдесят одни сутки рейдерства «Адмирал Шеер» потопил девятнадцать судов общим тоннажем сто тридцать семь тысяч тонн, сковал значительные силы англичан для охраны своих конвоев и доказал, что корабли-корсары на просторах Атлантики могут принести немалую пользу.

Редер торжествовал. Его теория рейдерской войны на море получила свое весомое подтверждение. Это вынужден был признать и сам фюрер. Ярый противник крупных надводных кораблей Дениц был посрамлен. Командир «Адмирала Шеера» Теодор Кранке был лично принят Гитлером и получил из его рук рыцарский крест, адмиральское звание и приглашение быть представителем военно-морского флота при его ставке. Все остальное сделала пропаганда. Спустя неделю после возвращения «Адмирала Шеера» о нем в Германии знал любой ребенок старше пяти лет и любая старуха моложе восьмидесяти. «Немецкий воинский дух», «немецкое мужество», «немецкий патриотизм» — эти привычные немцам слова теперь надолго привязались к походу «Адмирала Шеера». В берлинском кабаре комиков были созданы специальные номера, посвященные походу. На сцене шли ревю о подвигах рейдера. А небезызвестный обозреватель немецкого радио, вещавшего на Англию, Уильям Джойс («лорд Хау-Хау») советовал британским морякам не выходить в море, если где-то неподалеку находится «Адмирал Шеер».

Да, это был знаменитый корабль, которому к тому же до сих пор еще и везло. Взять хотя бы последний переход из Вильгельмсхафена в Тронхейм. «Адмирал Шеер» шел головным и прошел благополучно. А шедший следом «Принц Ойген» был торпедирован вражеской подводной лодкой, потерял руль и вернулся для ремонта в Германию.

И вот этим знаменитым «Адмиралом Шеером» поручено командовать ему — Вильгельму фон Больхену. Он обязан приумножить славу «Адмирала Шеера». И он сделает это.

 

КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ

В театре Северного флота шла пьеса Гладкова «Давным-давно». Артисты знали, что на спектакле присутствует командующий, и потому играли с особенным подъемом и старанием. Екатерина Николаевна изредка, стараясь делать это незаметно, бросала короткие взгляды на сидящего рядом мужа, как бы желая убедиться, что это не обман зрения, а действительно он, и тотчас же отворачивалась. Даже не верилось, что он сидит рядом, и не где-нибудь, а в театре, и она может дотронуться до него, видеть его «гордый профиль испанского гидальго», как написала о нем одна восторженная столичная журналистка, и что-то шепнуть на ухо. Просто чудо, что ей удалось вытащить его сегодня в театр.

На сцене показывали что-то смешное, весь зал хохотал, взрывался аплодисментами, но Головко молчал. Лицо его оставалось хмурым, сосредоточенным, то и дело он поглядывал на часы.

Сидя здесь, в полумраке театрального зала, глядя на ярко освещенную сцену и двигающихся по ней людей и почти не слыша, о чем говорят эти люди, Головко думал, что караван из Белого моря, если он пройдет благополучно, должен был уже миновать пролив Югорский Шар и войти в Карское море. Несколько раз он порывался встать и выйти из зала, и только сознание, что все в зале заметят его уход и по-своему истолкуют, удерживало командующего на месте.

Головко хорошо знал свой недостаток — слишком большую чувствительность, впечатлительность. Эти качества, по его убеждению, были лишними для командира такого масштаба, и он, как мог, боролся с ними. Иногда они мешали ему работать, выводили из строя. Вот и все последние дни он не мог избавиться от плохого настроения, какой-то тяжести на душе. Неудачи весны и лета 1942 года снова и снова всплывали у него в памяти, лишали сна.

Сперва обидная осечка с так успешно развивавшейся поначалу десантной операцией в районе мыса Пикшуев. В тыл немцам была скрытно высажена двенадцатая отдельная бригада морской пехоты. Она захватила обширный плацдарм, полностью выполнила поставленные задачи. Но на пути шедших навстречу десанту частей четырнадцатой армии оказались сильнейшие оборонительные сооружения немцев. Прорвать их и соединиться с десантом армейцам не удалось. Бригада была эвакуирована на кораблях, понеся потери ранеными и обмороженными.

30 мая в воздушном бою погиб выдающийся летчик, двадцатичетырехлетний командир второго гвардейского авиационного полка Борис Сафонов. А затем, после небольшого перерыва, разгром каравана «PQ-17». Гибель большинства из тридцати пяти загруженных до отказа судов с так необходимыми Советской стране военными грузами и материалами. Палубы этих кораблей буквально прогибались под тяжестью четырехсот девяноста пяти танков, двухсот девяносто семи упакованных в контейнеры самолетов-бомбардировщиков, четырех тысяч двухсот сорока шести грузовых автомобилей и тягачей, ста пятидесяти тысяч тонн других генеральных грузов общей стоимостью в семьсот миллионов долларов.

И по абсолютно непонятному чудовищному распоряжению первого лорда британского адмиралтейства Паунда мощное охранение было снято, конвой рассредоточен и стал легкой добычей немецкой авиации генерал-полковника Стумпфа и волчьих стай подводных лодок адмирала Деница.

Почти двадцать дней корабли Северного флота разыскивали немногие уцелевшие суда этого самого многострадального конвоя за всю войну, вышедшего 27 июня из Хваль-фиорда в Исландии.

В те дни по улицам Мурманска и Архангельска группами слонялись американские, канадские и английские моряки с уцелевших транспортов, подобранные со спасательных шлюпок и выловленные прямо из воды. Одетые как попало, в вязаных шапочках и платках, канадках и русских полушубках, обутые в боты и солдатские ботинки, заросшие буйными бородами, они горланили песни, затевали драки, приставали к женщинам. Даже командир конвоя коммодор Даудинг и прилетевший из Москвы помощник военно-морского атташе США капитан 1 ранга Френкель ничего не могли с ними сделать.

А вслед за разгромом конвоя гибель одной за другой двух наших подводных лодок, взрыв на «Щ-402» и постоянные тревожные, раздирающие душу вести с Кавказа и Волги…

Едва дождавшись антракта, Арсений Григорьевич быстрыми шагами прошел в кабинет начальника театра и позвонил оперативному дежурному флота.

— Караваны благополучно миновали пролив и следуют назначенным курсом.

— Добро, спасибо. — Он положил трубку, почувствовал, как с сердца сразу свалилась огромная тяжесть.

Все эти дни он только и думал об этих караванах — удастся ли благополучно провести всю армаду судов на трассу Северного морского пути. Осторожный начальник оперативного отдела не советовал ему собирать вместе такую массу разнородных плавсредств. Начальник штаба тоже был против. Но он рискнул и оказался прав.

Со второго этажа из «каппернаума» доносились громкие голоса. Головко прислушался и узнал подводников — Лунина, Фисановича, Старикова. Это по его приказанию были оборудованы в Доме флота специальные комнаты для отдыха вернувшихся после боевых походов командиров подводных лодок и надводных кораблей. Там было довольно уютно: мягкие кресла, диваны, патефон — и командиры охотно собирались здесь, чтобы поведать в кругу друзей подробности минувшего похода, выслушать мнение товарищей, просто отдохнуть. Такая разрядка была им необходима. Головко и член Военного совета Николаев ревностно следили, чтобы военторг не оставлял без внимания эту «точку».

Когда выпадала возможность, Арсений Григорьевич и сам любил подняться туда, удобней устроиться в кресле и молча, не перебивая, слушать рассказы командиров. Даже ему, командующему флотом, любившему море и знавшему его, было чему поучиться у этих мужественных моряков. Они попадали не в одну передрягу и с честью выходили из них. «Учись, Головко, учись, — любил повторять он сам себе. — Как только начнешь считать, что знаешь больше всех, конец тебе как командующему».

Только он один, пожалуй, и знал, сколько сомнений и колебаний стоило ему принятие особо важных решений в первый военный год. После бессонной ночи, взвесив, как ему казалось, абсолютно все «за» и «против», он утром отдавал необходимые приказания. А спустя несколько дней, а иногда и часов, к своему стыду и огорчению, обнаруживал, что учтено не все, что следовало сделать не так, по-другому. «Маловато опыта у тебя, Головко, — говорил он себе в такие моменты. — Набирай его побыстрей. Всего четыре года назад ты вернулся из Испании в звании капитана третьего ранга. Только два года командуешь флотом». Теперь, во второй год войны, он чувствовал себя намного уверенней.

Со второго этажа слышалось пение. Командир дивизиона эсминцев Колчин прозвал комнаты отдыха командиров «каппернаум». Он уверял, что так назывались бассейны, где верующие обмывали ноги, перед тем как вступить в храм. Фисанович не соглашался с ним. По его версии так именовался библейский городок в Галилее, который посетил Христос. Так или иначе, но название быстро привилось. Головко сейчас с удовольствием поднялся бы туда и присоединился к хору голосов, но сделать это было нельзя. Он дал слово Кате просмотреть спектакль до конца. Чудачка. Она считает, что театр отвлечет его.

…Несмотря на поздний час, над Полярным стояло склонившееся к горизонту незаходящее солнце. Оно освещало голые, местами покрытые мхом гранитные скалы, дрожащие на ветру крохотные листья карликовых берез, свинцовую, в легких барашках волн воду Кольского залива.

Головко помог жене перейти по деревянному мостику, перекинутому через овраг.

— Давай прогуляемся, Головко, — предложила Екатерина Николаевна. — Давно не гуляли с тобой.

— Давно, — согласился он.

Арсений Григорьевич молчал, погруженный в свои мысли.

— Знаешь, Катя, ведь сегодня у нас годовщина.

— Какая годовщина? — не поняла она.

— Вторая, как я назначен командующим. И странно, что до сих пор не сняли. А ведь было за что.

Он усмехнулся, вспомнил, как в июле 1940 года его, тогда командующего Амурской флотилией, срочно вызвали в Москву. На следующий день вместе с наркомом Военно-Морского Флота он присутствовал на заседании Политбюро. А назавтра уже был подписан приказ о его назначении.

После относительно спокойной и устоявшейся службы на Амурской флотилии Северный флот поразил Головко масштабами своего морского театра, грандиозностью стоящих задач, сложностью и суровостью природных условий. Операционная зона флота включала Баренцево, Белое и Карское моря и составляла почти три миллиона квадратных километров. Это вдвое больше Балтийского, Черного, Азовского и Каспийского морей, вместе взятых. Широко открытое на запад Баренцево море позволяло флоту противника беспрепятственно проникать в наши воды.

Кораблей на флоте было мало. Да и самым крупным военным кораблям — эскадренным миноносцам типа «Громкий» и «Сокрушительный» и переведенным с Балтики старичкам миноносцам типа «Новик», еще дореволюционной постройки, — инструкция запрещала выход в море при волнении более пяти-шести баллов. Но инструкция инструкцией, а война войной. Критическая обстановка иногда вынуждала снижать запас прочности. И, угрожающе скрипя переборками на крутой океанской волне, кренясь так, что у видавших виды боцманов екало и обрывалось все внутри, эсминцы бесстрашно, как заговоренные, рыскали во тьме полярной ночи.

Каждый раз, когда их заставал в море нередкий в этих широтах шторм, Головко не мог сомкнуть глаз. Только хриплый, постоянно простуженный от бесконечных вахт на ветру и морозе голос комдива-1 Колчина: «Задание выполнено, товарищ командующий», — возвращал ему душевное равновесие. И все же сначала во время сильного шторма треснул на волне, но остался на плаву «Громкий», а позднее разломался и затонул «Сокрушительный».

Мало было самолетов и аэродромов, совсем мало дорог. Большие судостроительные и судоремонтные заводы только строились. И все же к лету 1942 года, несмотря на все ошибки и трудности первого года войны, на все выпавшие на долю испытания, Северный флот выстоял. Положение на сухопутном фронте стабилизировалось, угроза захвата Мурманска была ликвидирована. Флот пополнился поступившими от промышленности надводными кораблями и подводными лодками, был усилен самолетами.

Но по-прежнему противник имел большое преимущество в авиации, в числе оборудованных мест базирования кораблей и прибрежных аэродромов. В фиордах Норвегии стояли наготове крупные фашистские корабли: линкор «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер», «Принц Ойген», «Хиппер», несколько флотилий эскадренных миноносцев. В любой момент они могли скрытно покинуть свои стоянки в Нарвике и Тронхейме и нанести неожиданный удар по нашим коммуникациям. Этот Fleet-in-being (по английской терминологии — флот хоть и не действующий, но одним своим присутствием сковывающий противника) вызывал постоянное напряжение и требовал неусыпного наблюдения.

После спектакля Головко с женой погулять по спящему Полярному удалось недолго. Внезапно налетел снежный заряд. С высокого и чистого еще с минуту назад неба посыпался густой крупный снег. А едва заряд кончился, раздался сигнал воздушной тревоги.

Утром следующего дня командующий встал рано. В семь часов он вышел на безлюдные в такой ранний час улицы Полярного и направился к гавани. Почти каждое утро, в матросском бушлате без знаков различия, в шапке-ушанке и сапогах, он совершал обход главной базы флота. Командиры соединений и кораблей знали об этих утренних прогулках адмирала и старались не давать ему поводов для замечаний по началу рабочего дня и организации службы.

На дивизионе эскадренных миноносцев команды занимались утренней приборкой. Командующий постоял на пирсе, наблюдая, как краснофлотцы скатывают палубы, как суетятся боцманы, увидел руководивших приборкой командиров. День начинался организованно. Затем он перешел на соседний причал. Как раз сейчас к нему швартовался тральщик Беломорской флотилии.

— Эй, на берегу! — раздался с тральщика хриплый, невыспавшийся голос. — Прими швартов!

В тот же момент к ногам командующего упал брошенный с тральщика швартовый конец. Головко поднял его и стал накидывать на огромный береговой пал. Конец не надевался.

— У тебя что, рук нет, салажонок несчастный! — продолжал с тральщика тот же голос. — Не иначе как писарем в штабе штаны протираешь!

Наконец тугая петля металлического троса легла на пал, и с тральщика на причал подали трап. Головко поднялся на палубу. Матрос вытаращил глаза, заорал дурным голосом:

— Командующий!

— Ты кричал? — спросил Головко у матроса.

— Я. Не признал вас, товарищ адмирал. Извините.

— То-то. Сам ты салага хороший, если начальство не узнаешь.

В начале десятого, когда в кабинете Головко находился на докладе начальник разведки флота, туда вошел взволнованный оперативный дежурный и доложил, что, по полученным только что сообщениям, немецкая подводная лодка проникла на рейд Малые Курманкулы, этой столицы Новой Земли, и обстреляла из орудий полярную станцию.

— Один человек убит, четверо ранено. Подожжены склад и жилой дом. Поврежден самолет ледовой разведки, стоявший в бухте.

Головко насторожился. До сих пор немецкие подлодки редко заходили так далеко и не вели себя столь нахально.

— Как вы думаете, — обратился он к начальнику разведки, — зачем она забралась к Новой Земле и поспешила откровенно заявить о своем визите? Не скрывается ли за этим нечто иное? Например, желание отвлечь нас от чего-то готовящегося в другом месте? Или противнику почему-то мешает эта полярная станция?

— Не думаю, товарищ командующий, что из этого обстрела следует делать далеко идущие выводы. Противник продолжает вести поиск остатков «PQ-17». По моим сведениям, немцы панически боятся льдов и вряд ли когда-нибудь рискнут сунуться дальше Новой Земли.

Глядя на начальника разведки, опытного офицера, давно служащего на флоте, но излишне самоуверенного и из-за этого не раз допускавшего серьезные промахи, ему хотелось спросить: «А откуда, товарищ капитан 2 ранга, вы все знаете?»

— Усильте воздушную разведку в этом районе. И попросите Главсевморпуть в кратчайший срок восстановить станцию. Льдов немцы, может быть, и боятся, а все же и нам нужно смотреть в оба.

— Плохо, товарищ командующий, что до сих пор у нас нет специально оборудованных самолетов-разведчиков, — продолжал свой доклад начальник разведки. — Что можно требовать от МБР? От этих воздушных тихоходов, плохо вооруженных, без раций, с малым радиусом действия? Замучились просто с ними. Вот «Каталин» бы…

Командующий знал, что начальник разведки прав. «Амбарчики», как ласково окрестили морских ближних разведчиков, смелы, трудолюбивы и старательно выполняют свой долг. Только недавно он лично наградил группу летчиков и техников из их полка. Но действительно, они не могут сделать больше, чем уже делают. И где же обещанные союзниками «Каталины»? Уже два месяца, как через Англию улетела специально отобранная на флоте группа пилотов и техников на американскую авиабазу Фербенкс, но до сих пор от них нет ни слуху пи духу. Не спешат, видно, союзники. А «Каталины» ох как сейчас нужны! Двухмоторные, с приличным вооружением, большим радиусом действия и, главное, с мощной радиостанцией и радаром, которого нет еще на наших кораблях и самолетах.

— Хорошо, что вы напомнили мне о них, — сказал Головко. — Постараюсь выяснить их судьбу.

«Нужно будет через контр-адмирала Фишера поинтересоваться, почему до сих пор не вернулись наши летчики, — решил командующий. — И вообще следует с ним встретиться».

Новый глава британской военно-морской миссии до прибытия в Полярное командовал линкором «Бархэм», который был потоплен немецкой подводной лодкой в Средиземном море. В фуражке с огромным козырьком и вечно дымящейся во рту трубкой, грубоватый и откровенный, он был чем-то симпатичен Головко. Но после позорной истории с караваном «PQ-17» явно избегает встреч с ним. Стыдится, видимо, человек за свое адмиралтейство. Ну что ж, это только делает ему честь.

 

«АДМИРАЛ ШЕЕР» ГОТОВИТСЯ НАНЕСТИ УДАР

Еще в марте 1942 года начальник штаба военно-морских сил собрал совещание, на которое были приглашены несколько доверенных офицеров оперативного управления, ведающих планированием операций крупных надводных кораблей. Совещание проходило в большой тайне. Даже шторы на окнах красивого особняка, скрытого от берлинских улиц деревьями старинного парка, были опущены.

— Наша задача — изолировать Россию от помощи союзников, от доставки грузов с востока Северным морским путем, — сразу, без всякого вступления, начал он. — Россия уже сейчас истощена и находится на пределе. Перевяжи мы ей эти пути снабжения — и она задохнется окончательно. Такова точка зрения фюрера. — Начальник штаба обвел взглядом сидевших перед ним офицеров, продолжил: — Вам предлагается в кратчайший срок спланировать операцию против советского судоходства в Арктике с привлечением крупных надводных кораблей. Внезапное нападение на русские торговые суда и ледоколы, а возможно, и на идущие с востока конвои, уничтожение боевых кораблей, перебрасываемых на запад, разрушение портов и полярных станций должно парализовать эту важнейшую артерию русских. Кроме того, это заставит командование врага привлечь для эскортной службы значительное число кораблей и авиации, ослабляя свои силы в других районах.

Сейчас, в самый разгар арктической навигации на Севере, такая операция представлялась наиболее благоприятной. Данные разведки также подтверждали исключительную важность начала операции в ближайшее время, по крайней мере не позднее середины августа.

Германский военно-морской атташе в Японии передал особо ценные сведения от своего агента о завершении формирования большого советского конвоя на Дальнем Востоке, который должен был следовать в Мурманск Северным морским путем. По сообщениям этого агента, а атташе ручался за их достоверность, в конвой входило двадцать транспортов с грузами, два ледокола, а также лидер «Баку» и три эсминца последнего проекта. В настоящее время конвой отстаивался в Петропавловске-Камчатском и был готов к выходу.

— Господа! Более удачного момента для нанесения удара по внутренним русским морским коммуникациям может больше не быть, — говорил в штабе руководства войной на море адмирал Фрике. — Мы не должны прозевать этот великолепный полярный торт, так соблазнительно ожидающий нас в Карском море!

В разработку конкретного плана операции по прорыву крупных кораблей в советские арктические воды включались специалисты немецких военно-морских сил на Севере. Работа над планом велась лихорадочно, круглые сутки. Комната оперативного управления, где были сосредоточены материалы по подготовке операции, напоминала склад писчебумажного магазина, в котором давно не было покупателей: на полу и столах лежало множество папок, пожелтевших от времени отчетов, пыльных вахтенных журналов.

— Прежде чем эти корабли выйдут в море, я задохнусь здесь, и меня отвезут на кладбище, — мрачно шутил капитан-лейтенант Шульц. — Мы делаем такую колоссальную работу, а вся слава достанется им. Разве это справедливо, Ганс?

Ганс, перед которым были навалены вахтенные журналы и отчеты капитанов немецких рыболовных судов, промышлявших в этом же районе в мирное время, сообщения капитана парохода «Комета», прошедшего Северным морским путем в навигацию 1940 года, данные аэрофотосъемки знаменитого дирижабля «Граф Цеппелин», вместо ответа громко выругался. Ведь именно ему было поручено самое трудное дело по уточнению картографического материала, метеорологической обстановки и ледового режима…

Летом 1931 года Советское правительство разрешило с чисто научными целями полет немецкого дирижабля над Арктикой. Командовал им его конструктор Эккенер. Среди десяти ученых разных стран на дирижабле находился и советский профессор Самойлович. Полету дирижабля было оказано всемерное содействие: для него была создана особая служба погоды, в район Земли Франца-Иосифа вышел ледокольный пароход «Малыгин», построена специальная швартовочная мачта. За четверо суток дирижабль облетел огромную территорию советского Севера — длиной почти в тысячу и шириной более сотни километров. Фотограмметристы засняли ее на кинопленку. По договоренности материалы съемки должны были быть предоставлены нам. Но немцы заявили, что пленка испорчена. Сейчас эти данные «исключительно научного», как писали тогда в газетах, полета широко использовались немецкими офицерами в работе над подготавливаемым планом.

Аналогичная история произошла и с немецким пароходом «Комета». В навигацию 1940 года этому пароходу было разрешено пройти в составе советского каравана судов Северным морским путем в Тихий океан. Теперь же капитан этого парохода Роберт Эссен и его сведения явились для немецких оперативников ценной находкой.

В первых числах августа окончательный вариант плана операции был закончен. По этому плану прорыв должен был осуществить «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Эсминцы прикрытия из-за слабых корпусов и опасности быть раздавленными льдами в операции не участвовали. Для обеспечения и ведения ледовой разведки придавались три подводные лодки. Вся операция получила кодовое название «Wunderland» — «Страна чудес».

Перед отправкой плана на утверждение в Берлин командир «Адмирала Шеера» Больхен был приглашен на линкор «Тирпиц» к адмиралу Шнивинду. После окончания совещания хозяин попросил Больхена задержаться.

— Хотите сыграть партию? — предложил адмирал, указывая на стоявший рядом с приемником шахматный столик с расставленными фигурами.

— С удовольствием.

Больхен играл хорошо. Когда-то еще в гимназии ему даже прочили карьеру шахматиста. Пока Шнивинд раздумывал над очередным ходом, он рассматривал толстые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. Они занимали несколько шкафов. На десятом ходу он выиграл пешку, а затем и фигуру.

— Мне пришлось вас на днях защищать, — как бы между делом бросил Шнивинд, пыхтя сигарой.

— Меня? — сразу насторожился Больхен. Вот почему адмирал предложил ему задержаться. — От кого?

— В Берлин на вас пришел донос. Правда, анонимный. Будто вы либеральничаете с матросами, заигрываете с ними и этим ставите под удар требовательность офицеров.

— Какая глупость! — в сердцах сказал Больхен. — Я просто не хочу, чтобы на моем корабле росли страх и вражда к офицерам. Хватит того, что команда ненавидит старшего офицера.

— Сдаюсь, — сказал Шнивинд, кладя короля. — Обыграл старика и доволен, — шутливо проворчал он. Затем встал, положил свою руку на плечо Больхену. Лицо его приняло торжественное выражение. — Вильгельм! — сказал он. — У каждого человека есть дело, от которого зависит его дальнейшая судьба. Завтра о вас может узнать вся Германия. Удачный дерзкий налет, разгром восточного конвоя русских — и вы на коне. Жизнь — это джунгли, мой мальчик. А в джунглях всегда есть хищники и травоядные. Будьте напористы и безжалостны. — Адмирал умолк, жестом пригласил Больхена к лежащей под стеклом на специальном столе большой карте. — Мы запланировали несколько отвлекающих ударов здесь, в восточной части Баренцева моря, в стороне от вашего маршрута. — Шнивинд показал места, нанесенные на стекле восковым карандашом. — Ваш рейд должен быть для русских полной неожиданностью. И учтите: фюрер знает о предполагаемой операции, придает ей большое военно-политическое значение и будет лично следить за нею. Желаю успеха!

Когда Больхен уже шел к выходу, Шнивинд остановил его:

— Если хотите передать письмо Юте и девочкам, то поторопитесь. Завтра на рассвете я улетаю с планом в Берлин…

— По местам стоять, из гавани выходить! — раздался из динамиков резкий голос старшего офицера, слышимый во всех восьмистах помещениях корабля.

16 августа, когда жители Нарвика еще досматривали утренние сны, два портовых буксира медленно разворачивали линкор «Адмирал Шеер» к выходу из бухты. Немногочисленные провожающие на берегу приветливо махали руками. Вдоль бортов тихо струилась белая вода фиорда. Облака на хмуром небе обещали дождь. «Адмирал Шеер» прошел усиленное боновое заграждение, установленное после прорыва русских лодок в Лиинахамари и Тана-фиорд, и вскоре растворился за пеленой быстро проносившихся снежных зарядов.

Стоя на мостике, командир «Адмирала Шеера» капитан 1 ранга Больхен размышлял о том, что главное в этой операции — скрытность и внезапность. Только неожиданный удар в месте, где русские меньше всего ждут его и меньше всего готовы к нему, может принести желанный успех. Он вспомнил, что читал в воспоминаниях командующего немецкой эскадрой еще в первую мировую войну адмирала Шпее, как немецкая эскадра спустя четыре месяца после начала войны подошла к острову Пасхи. И там английский торговец продал им, своим врагам, большую партию скота. Немецкие моряки были потрясены предательством англичанина. Но оказалось, что на острове никто и не слыхал о начале войны. Маленький клочок земли жил в совершенном неведении о происходящих в мире событиях. А на отдаленном острове Рапа в Полинезии узнали о войне почти через два года после ее начала. Да и то случайно.

Теперь же достаточно кому-нибудь обнаружить его корабль, как через час по радио будут оповещены все порты и полярные станции русских. И район плавания мало знаком, суров и опасен.

Дул сильный и холодный северный ветер, разводящий крупную волну. Над водой висели широкие полосы сырого утреннего тумана. Серая громада корабля, освещенная дымчато-красным солнцем, глубоко зарывалась в волны, круто ложилась на борт. Вода обдавала крышки амбразур, заливала палубу и, громко журча, стекала через шпигаты обратно в море. Предстояло пройти в район, удаленный от рейха почти на пять тысяч миль.

Команда до сих пор мало что знала о цели похода. Только накануне в выходящей на борту ежедневной газете «Говоря о себе» было сообщено, что предстоит нанесение быстрого и внезапного удара по караванам русских судов и такое же быстрое возвращение обратно.

На траверзе острова Медвежьего эсминцы сопровождения подняли сигнал: «Желаю счастливого плавания» и легли на обратный курс. Дальше до района внутренних арктических вод русских, где его поджидали ведущие ледовую разведку подводные лодки «V-601», «V-455» и «V-251», «Адмиралу Шееру» предстояло идти в полном одиночестве. Если не считать прошедшего мимо четырехмачтового брига — учебного корабля немецкого флота «Падуя» — и тяжело груженного русского парохода, направляющегося в Мурманск, пока все шло спокойно. От русского парохода пришлось отвернуть и скрыться в тумане.

— Главное сейчас — внезапность, — повторил Больхен на мостике. — Нам нужна рыбка покрупнее. Сигнальщики, смотреть внимательней!

В ходовой рубке старший офицер корветтен-капитан Буга совсем некстати высказал командиру свои опасения:

— Меня беспокоит дружба вашего вестового матроса Крауса с трюмным машинистом Захтингом.

— А что здесь плохого? — рассеянно спросил Больхен.

— Вы слышали о высказываниях Захтинга в трактире в Вильгельмсхафене?

— Но ведь это не доказано. — Больхен поморщился. — И кроме того, у него на Восточном фронте погибли два брата. Это не проходит бесследно.

— Я уверен, что Захтинг настроен враждебно к режиму, и выведу его на чистую воду. Не хочется, чтобы Краус, хороший матрос, попал под его влияние. А что касается смерти братьев, то гибель за рейх, за великую Германию не есть повод для отчаяния и пораженческих настроений.

— У нас еще будет время обсудить этот вопрос, — сказал Больхен. — Сейчас предстоят дела значительно важнее.

Когда старший офицер, получив разрешение, вышел из ходовой рубки, Больхен подумал о нем: «Опасный человек. Фанатик. Кроме того, говорят, что его отец близок с самим Борманом. Надо быть с ним поосторожнее». Фанатиков он не любил. Конечно, лично ему, старому члену нацистской партии, человеку, лояльно относящемуся к режиму, такие не опасны. Но от них всегда можно ожидать чего угодно.

Наверх, в «воронье гнездо», ловко, как обезьяна, лез наблюдатель матрос Кунерт. Он был новичком, всего два месяца служил на «Адмирале Шеере». Пока он лез, строил смешные рожи. Наверху ему стало плохо и его вырвало.

— Потрави, малышка, — крикнул ему снизу унтер-офицер Арбиндер и захохотал. — Рыбы тоже любят клецки.

Унтер-офицер Арбиндер, как и корветтен-капитан Буга, был фанатиком. Больхен читал его характеристики. Он пришел на корабль с сухопутного фронта на Востоке. Когда-то он плавал рулевым в торговом флоте. Больше всего на свете Арбиндер любил стрелять, любил убивать. Ему это доставляло удовольствие. Прижав к плечу приклад ручного пулемета, притаившись, он ждал, пока противник подойдет совсем близко. Казалось, что у него не было нервов. Своим скрюченным пальцем он жал на спусковой крючок — и косил, косил людей, не обращая внимания на крики и стоны, на жужжащие вокруг пули. Он стрелял в одно и то же место до тех пор, пока там все не стихало, а затем вытирал рукавом пот с лица и улыбался застенчивой, как у ребенка, виноватой улыбкой.

На мостик быстро поднялся шифровальщик и вручил Больхену две только что полученные радиограммы.

«Штаб руководства войной на море. По уточненным данным, русский караван, в составе которого следуют два эскадренных миноносца во главе с лидером «Баку», 1 августа подошел к Берингову проливу. Предполагаемое время появления каравана в проливе Вилькицкого — 16—18 августа».

Вторая радиограмма сообщала, что в квадратах 3—4 замечены подводные лодки противника, и предлагала изменить курс — обогнуть Новую Землю с севера.

Больхен знал, что одна из рот полка связи в Бергене специально занимается только радиоперехватом и дешифровкой радиообмена между западными союзниками и русскими радиостанциями. Эта служба, укомплектованная опытными специалистами, была весьма эффективной. Ей удалось расшифровать сложный английский морской код, и все радиограммы Уайтхолла регулярно перехватывались и расшифровывались.

Полученные сведения о русском караване не вызывали никаких сомнений и были очень важными. Следовало спешить, чтобы успеть перехватить и нанести удар по этому большому и, видимо, очень важному для русских каравану вблизи пролива Вилькицкого.

Больхен взглянул на небо. Теперь его окончательно заволокло. Пошел мелкий дождь. «Вот кстати, — подумал он. — Вряд ли в такую погоду рискнет появиться авиация противника».

Он вспомнил, как на последнем перед выходом «Адмирала Шеера» совещании в Нарвике, на котором присутствовали командиры всех крупных соединений и кораблей, адмирал Шнивинд рассказал им о недавнем обсуждении военно-морских вопросов в ставке Гитлера. Разгневанный фюрер обвинял руководство военно-морского флота, что оно допустило прорыв в гавань Сен-Назера старого английского эсминца «Кембельстаун». Груженному взрывчаткой «Кембельстауну» удалось разрушить и надолго вывести из строя крупнейший во Франции док. Позднее, чуть успокоившись, фюрер говорил:

— Самым главным из всех других театров сейчас является Северный. Уничтожение конвоев, идущих в северные порты русских, и срыв снабжения через эти порты расцениваются как решающий фактор войны. С Англией и США может быть покончено только после победы на Востоке. Все усилия должны сейчас быть направлены только туда.

Больхена, внимательно слушавшего тогда Шнивинда, неприятно удивили слова фюрера. Еще совсем недавно он громогласно заявил, что сопротивление русских сломлено и в ближайшее время с Россией будет покончено раз и навсегда. Теперь, оказывается, их сопротивление снова стало решающим фактором войны.

 

«КУРСОМ СТО ТРИДЦАТЬ ПРОСЛЕДОВАЛ ГУСТОМ ТУМАНЕ…»

18 августа подводная лодка «Щ-442» медленно крейсировала в надводном положении в районе Варангер-фиорда, ожидая появления подходящей цели. В расположенных в глубине фиорда, плотно прикрытых боновыми заграждениями портах Вардё, Вадсе, Киркенес, Лиинахамари стояли под погрузкой немецкие пароходы. Стояли, но не выходили. Видимо, ожидали формирования конвоя.

В крохотной кают-компании лодки за столом собрались все свободные от вахты командиры во главе с капитан-лейтенантом Шабановым. Справляли день рождения старпома старшего лейтенанта Шилкина. На столе перед каждым стояли аккуратно разложенные в тарелочках ветчина, селедка, именинный торт, дымились горячие бифштексы. Все командиры были молоды. Только усатый комиссар недавно справил здесь же на лодке свое тридцатидвухлетие. Командиры плавали на этой лодке давно, более полугода, находились сейчас в третьем боевом походе, и поэтому за столом царило то ощущение непринужденности и доверия, которое бывает среди хорошо и давно знакомых людей. В первый поход с ними шел только новый доктор Вася Добрый. Ему было двадцать лет, месяц назад он окончил фельдшерское училище.

За неделю до выхода сразу после ужина Васю привел в каюту командира на береговой базе дневальный. Командир и комиссар азартно сражались в шахматы. Тут же рядом над расстеленной на столе картой склонился старпом.

— Лейтенант медицинской службы Добрый прибыл для прохождения дальнейшей службы! — четко, по-уставному доложил он. Голос у него оказался высокий и тонкий, как у школьника.

— Садитесь, лейтенант, — сказал командир, рассматривая своего нового подчиненного. — Это хорошо, что Добрый. А то у нас Убийбатько на лодке служил. Вот это фамилия! Плавать с человеком было страшно.

Доктор выглядел несолидно даже для выпускника фельдшерского училища: невысокий, коротко стриженный, с большими, по-мальчишечьи торчащими ушами и веснушками, густо разбросанными по круглому лицу.

Сегодня двенадцатый день, как он, Вася Добрый, стал членом экипажа этой лодки. Как будто и недавно совсем, но война спрессовала время. Уже многое он знает о своем корабле, о своих товарищах. С командиром, по общему мнению, им очень повезло. За полгода лодка под его командованием потопила четыре транспорта и один сторожевик противника. Они выходили из таких переделок, когда, казалось, наступил конец. И все же возвращались в Полярное.

По виду командир не очень бравый — невысокого роста, щупленький, руки маленькие, как у женщины. Ботинки носит детского размера — 38-го, с ними у вещевика бригады всегда много хлопот. Но по характеру решительный, справедливый и дело командирское хорошо знает. А это для экипажа главное. С таким командиром спокойно в море выходишь.

Старпом идет с ними в поход в последний раз. Он уже назначен командиром другой лодки, которая сейчас ремонтируется в плавмастерской «Красный горн». Со старпомом нужно держать ухо востро — не поймешь, когда он шутит, когда говорит всерьез. На днях спрашивает его, Васю:

— Вы, доктор, отвечаете за питание личного состава. А сами небось до сих пор не знаете, сколько дырок в галете «Арктика»? Я так и предполагал. Так запомните эту цифру, будущий Пирогов. Ее знает каждый подводник. Сорок девять дырок.

Вася пошел к себе в баталерку, пересчитал. Точно: сорок девять. Но какое это имеет значение?

А у штурмана Баранова большое горе. Незадолго до выхода он получил письмо от сестры из Сталинграда. Она сообщала, что умерла мать — перенесла воспаление легких на ногах, продолжала работать на заводе, а потом на улице ей внезапно стало плохо, даже до больницы не успели довезти. А самой Зинке еще шестнадцать лет не исполнилось. Штурман ей вызов послал, чтобы в Полярное приехала. От этого у него все время плохое настроение. Жена штурмана даже жаловалась командиру, что перед выходом муж затеял с ней разговор:

— Вот не вернусь из похода. Останетесь без отца, мужа, брата. Что будете тогда делать?

И она, не зная, что ему сказать, как успокоить, начала кричать:

— Замолчи, черт. Не то я такого шороху наделаю!

«У кого сейчас горя нет?» — продолжал размышлять Вася. У него самого старший брат погиб. Еще в училище узнал, что похоронка пришла. От отца тоже давно нет известий. Сколько страданий принесли всем эти немцы! Была б его воля — в плен бы никого не брал, всех расстреливал.

За столом посидели недолго. Вопреки обычному, не подначивали друг друга, не шутили, не было настроения. Четырехсуточное безрезультатное ожидание утомляло, действовало на нервы.

Командир ушел к себе в каюту немного отдохнуть. Лег на койку, не раздеваясь. Уснуть сразу не мог. Думал о жене, о Лешке. Всякая чушь лезла в голову. Несколько месяцев назад во время ремонта лодки смотрел в Архангельском театре «Вишневый сад». И когда Раневская, обращаясь к Трофимову, сказала: «Вам двадцать шесть лет, а у вас еще нет любовницы! Эх вы, недотепа!», его будто током ударило. Ему уже двадцать девять, а никого у него нет — ни жены, ни любовницы, ни просто хорошей знакомой. Вернешься после похода в родное Полярное и смотришь с грустью, как разбредаются по домам офицеры и сверхсрочники. У многих из них жены, занятые на работе, не эвакуировались. А он валяется вечерами с книгой в своей каюте или режется в шахматы с такими же одиночками. И надо же было такому случиться: не прошло и недели, как он встретил Нину Соснину! А через месяц уже женился на ней… Почти двадцать лет назад он с мальчишками играл на пустыре босиком в футбол. Неожиданно он с размаху ударился пальцем ноги о торчащий камень. Было невыносимо больно, из пальца текла кровь. Вокруг столпились мальчишки. Кто смеялся, кто нетерпеливо звал приятелей продолжать игру. И вдруг, всех отстранив, появилась дочь директора школы Нина, первоклассница. В новеньком платьице в горошек, с голубым шелковым бантом на голове, в красных носочках и лосевых тапочках, она склонилась к его ноге, затем вытащила ослепительно белый носовой платочек и завязала им его грязный, с длинным ногтем, окровавленный палец. Он был потрясен, он буквально онемел и готов был сию же секунду умереть от смущения и восторга. Дочь самого директора — и такой платочек для его ноги!

— Вставай, мальчик, — сказала она. — Я отведу тебя в больницу.

И он послушно встал и, прихрамывая, пошел за ней. С тех пор он ее ни разу не встречал, а вскоре Соснины переехали в другой город. Но запомнил эту девочку на всю жизнь. И вдруг в Доме офицеров на концерте артистов архангельской филармонии конферансье объявил: «Выступает певица Нина Соснина!» Когда он подошел после концерта, она не узнала его. И про случай с пальцем тоже не помнила. Но месяц спустя они поженились, и он, Шабанов, усыновил ее шестилетнего сына Лешку.

С Лешкой они быстро подружились. Он круглолиц, узкоглаз, не по годам рассудителен. Недавно ему делали небольшую операцию, и он лежал в больнице. Вечером к нему подошла и села на кровать дежурная сестра.

— А вы знаете, что женщина не должна садиться на кровать к мужчине? — сказал Лешка.

— С чего ты взял?

— Мне папа сказал.

«Эх, Лешка, Лешка, когда мы теперь с тобой увидимся?» — подумал Шабанов, улыбаясь.

Он повернулся на бок, закрыл глаза. Подумал: «Надо хоть часок вздремнуть». Но перед глазами внезапно возник отец. Школьный учитель рисования, добряк и мечтатель, он всю жизнь бредил морем. При словах «палуба», «мачта», «иллюминатор» у отца замирало сердце. Умер он незадолго до войны, так и не увидев моря, ни разу не ступив на палубу белого океанского лайнера. А он, его сын, и не помышлявший о море, стал подводником. «Как часто в жизни возникает двоесудьбие, — размышлял Шабанов. — Будто разыгрывается не тот спектакль, который хотелось бы видеть…»

Внезапно из переговорной трубы, выведенной прямо над его головой, раздался голос вахтенного центрального поста:

— Товарищ командир, просьба наверх!

Это только такая уставная вежливая форма: «Просьба наверх!» А на самом деле она означает: «Бегом наверх, товарищ командир!» Шабанов вскочил с койки, на ходу схватил шапку, подтянувшись на руках, одним прыжком оказался в центральном посту. Оттуда по трапу — в рубку и по второму трапу еще выше — на мостик.

— Где? — спросил он, задохнувшись от бега.

Далеко, кабельтовых в восьмидесяти, был заметен в бинокль дым одиночного судна. Кораблей охранения видно не было.

— Все вниз! Срочное погружение!

Минут тридцать лодка шла на пересечение курса идущего восьмиузловым ходом транспорта.

— Подвсплыви под перископ! — приказал Шабанов стоявшему на горизонтальных рулях боцману.

Перископ мягко пошел вверх. Теперь в его окулярах вражеский транспорт был виден отчетливо. Тяжело груженный, водоизмещением тысячи четыре тонн, он сидел выше ватерлинии, и из его широкой трубы валил густой дым. Шел он без зигзага, прижимаясь к берегу, охраняемый тральщиком и тремя катерами.

— Ишь прет, толстопузый! — весело сказал командир. — Будто и войны нет. Как думаешь, старпом, хватит для нахала пары торпед?

— Вполне, товарищ командир.

— Я тоже так считаю. Носовые, товсь!

С момента обнаружения транспорта Шабанова не оставляло радостное возбуждение. «Наконец-то, — думал он. — Еще ни разу его лодка не возвращалась из похода без победного салюта. Пускай командир береговой базы готовит поросенка».

Когда до транспорта оставалось кабельтовых десять и его громада заполнила окуляр перископа, он скомандовал:

— Пли!

Облегченная лодка рванулась кверху, палуба слегка ударила по ногам. Торпеды вышли с интервалом в шесть секунд. На лодке все замерли, ожидая, взорвутся ли они или пройдут мимо. Невыносимо медленно тянется время. Командир не сводит глаз с секундомера. А за бортом тихий звон. Он мешает прислушиваться. Это вибрируют на малом ходу надстройки. И вдруг явственно донесся раскатистый гром, а через несколько секунд второй. На мгновение подняли перископ. Командир успел увидеть, как объятый пламенем транспорт кренится на правый борт.

— Ныряй на семьдесят метров! — приказал Шабанов боцману.

В борт ударило что-то тяжелое. С подволока посыпалась пробковая крошка. Лопнули и погасли электрические лампочки. Это корабли охранения успели заметить лодку и начали ее преследование. Глубинные бомбы враг сбрасывал сериями. Но рвались они за кормой лодки. Как только бомбежка усиливалась, Шабанов приказывал увеличить ход. Как немного затихала, лодка, чуть подрагивая, почти застывала на месте. Неподвижную лодку труднее обнаружить. Минут через двадцать взрывы бомб стали отдаляться. Видимо, противник потерял лодку.

— Здорово, — сказал Вася Добрый старшине электриков, — командир всадил торпеды в этого фашиста!

Вася был возбужден больше всех. Ведь это его первый поход. Веснушки еще отчетливее проступили на его побледневшем лице. Все время бомбежки он простоял около своего медицинского шкафа, «шкатулки», как называют его на лодке, и отмечал карандашом на дверце каждый взрыв. Всего он насчитал тридцать восемь черточек. Только сейчас он заметил, что голова его тоже усыпана пробковой изоляцией, что крошка попала даже за ворот свитера.

А за бортом тишина. Бомбежка прекратилась.

— Осмотреться в отсеках! — приказал командир.

Пока на лодке шла приборка и ликвидировались последствия взрывов глубинных бомб, Вася Добрый размышлял над тем, каким ужином отметить сегодняшнюю победу. Личный состав, как точно установил Вася, уважает одни продукты и терпеть не может другие. Хорошо идет астраханская сельдь в маленьких бочечках, тарань, соленые сушки, компоты и какао. И совсем не пользуются успехом яичный порошок и красная икра. А он, лодочный доктор, обязан расходовать продукты равномерно.

Запросив центральный пост и получив разрешение отдраить водонепроницаемую переборку, Добрый собирался перейти в электромоторный отсек. Там стоят гребные электромоторы, от них в отсеке тепло и уютно. Кроме того, у Васи там спрятаны инструмент и материалы. В свободное время он любил выпиливать резные рамочки для фотографий. Проходя через центральный отсек, он услышал, как гидроакустик доложил командиру:

— Курсовой сто тридцать левого борта слышу приближающийся шум крупного корабля. Предположительно крейсера или эсминца.

В центральном заволновались. Откуда здесь крупный корабль, да еще движущийся прямо на восток, в направлении Новой Земли?

— Продолжать наблюдение! На лодке — тишина! Прекратить всякое передвижение!

Спустя несколько минут акустик доложил снова:

— Шум винтов становится тише. Курс прежний. Скорость корабля 22—24 узла.

— Всплывать под перископ! — приказал Шабанов.

В окулярах перископа — муть. Ни неба, ни моря. Видимость не более двадцати метров.

— Продуть среднюю. Всплывать!

Послышался резкий свист сжатого воздуха, появился небольшой дифферент на корму. Лодка подпрыгнула и быстро пошла вверх. Отдраен верхний рубочный люк. Легкий толчок в ушах. Привычный и неизбежный душ из льющейся со всех надстроек холодной воды.

— Ну и туман! — пробурчал Шабанов, выбираясь на мостик. — Какого тут противника увидишь? Сигнальщик, — приказал он, — не о Марусе мечтай, а смотри внимательней!

— Есть, товарищ командир, — улыбнулся сигнальщик. — Моя Маруся не мешает наблюдению.

— Шум затих, — репетовали из центрального доклад акустика.

«Что это может быть за корабль? — обеспокоенно размышлял Шабанов. — Наш эсминец возвращается домой? Но в оповещении о нем ничего не сказано. Значит, немец? Куда же он идет в таком случае?»

Вместе со штурманом Шабанов еше раз просмотрел оповещение по флоту на ближайшие дни. Нет, никакого эсминца или СКР в этом районе быть не должно. Тогда он дал в Полярное тревожное радио:

«Пятнадцать десять курсом сто тридцать градусов скоростью свыше двадцати узлов проследовал густом тумане неопознанный корабль, предположительно эсминец, СКР».

Акустик ошибся. Это был не эсминец, а «карманный» линкор «Адмирал Шеер».

 

ПЕРВЫЕ ТРЕВОЖНЫЕ ИЗВЕСТИЯ

Днем 20 августа 1942 года командующий Северным флотом Головко вместе с главой британской военно-морской миссии в Полярном контр-адмиралом Фишером встречали возвращавшуюся после боевого похода английскую подводную лодку «Сивулф».

Чуть позади командующего стоял переводчик Володя Кривощеков, худой, чернобровый старлейт в короткой, не по росту, шинели, известный всему Полярному как переводчик демонстрируемых в Доме флота английских фильмов. В смешных местах Володя прекращал перевод и начинал хохотать. События фильма развертывались дальше, среди зрителей нарастало возмущение, слышались просительные голоса: «Ну переводи же, Володя», — но смешливый старший лейтенант продолжал хохотать. Во время недавней демонстрации захватывающей ленты Бласко Ибаньеса «Кровь и песок» Кривощекова едва не побили.

Сейчас он перевел Головко странный вопрос Фишера:

— Господин адмирал, по английским обычаям за выпитые и съеденные в гостях напитки и блюда хозяева не предъявляют приглашенным счет. Разве у русских существует другое правило?

— Спроси, что он имеет в виду? — насторожился Головко.

Из дальнейшего разговора Фишера и Кривощекова выяснилось, что недели две назад англичане были приглашены на торжественный обед на наш эсминец. После прошедшего в дружеской обстановке приема начпрод бригады предъявил британской миссии счет за все выпитое и съеденное.

— Вот печенег! — в сердцах сказал Головко. — Позорит флот, скупердяй чертов! Пригласи его ко мне… Это просто недоразумение, — объяснил он Фишеру. — Виновные принесут вам извинения и будут наказаны.

Фишер удовлетворенно кивнул и сейчас оглядывал из-под огромного козырька фуражки столпившихся на причале английских моряков. Команда второй британской подводной лодки «Силайен», небрежно одетая, заросшая длинными волосами, вызывала у него раздражение. И он, не вынимая длинной трубки изо рта, что-то недовольно бурчал под нос.

«Сивулф» медленно входила в Екатерининскую гавань. Пара небольших, перевернутых вверх ногами фашистских флагов, поднятых на фалах, да последовавшие один за другим сигналы сирены свидетельствовали, что лодка потопила два вражеских корабля.

Оркестр советских моряков на берегу грянул: «Прощайте, скалистые горы». По поданному на берег трапу с лодки медленно сошел ее командир. После короткого доклада и обмена дружескими рукопожатиями к командующему обратился контр-адмирал Фишер:

— Господин адмирал, командир корабля и британская миссия просят вас присутствовать на обеде в честь благополучного и победного возвращения.

Обычно Головко, если для этого была возможность, старался не отказываться от таких приглашений. Скромные обеды по случаю возвращения наших кораблей и кораблей союзников, как правило, выливались в дружеские беседы, позволявшие ему ближе узнать как союзников, так и своих подчиненных. Но сейчас Головко пришлось отказаться. На душе опять было неспокойно. Оперативные сводки за последние дни тревожили, внушали смутные опасения.

— Переведи, что я благодарю за честь. Но обстоятельства не позволяют мне быть сегодня с ними, — сказал Головко Кривощекову.

Командующий шел быстрыми шагами к штабу флота и пытался сложить в единую картину те, казалось, разрозненные события, которые произошли на флоте за последнее время.

«Итак, Головко, прежде всего суммируем факты, — размышлял он. — Семнадцатого августа подводными лодками были атакованы два наших буксира «Норд» и «Комсомолец». Они шли с баржами, груженными людьми и обмундированием, из пролива Югорский Шар к острову Матвеева. Причем команды фашистских лодок зверски расстреливали из автоматов плавающих в воде людей. Тральщики подобрали только двадцать три человека. Девятнадцатого августа неподалеку от острова Диксон — тоже, конечно, подводной лодкой — был потоплен пароход «Архангельск». Затем сразу две лодки попытались проникнуть в губу Белушью, но были отогнаны дозорным тральщиком. В тот же день подводная лодка появилась у входа в пролив Костин Шар. Впечатление таково, что противник явно демонстрирует свою активность, хочет отвлечь от чего-то более важного, готовящегося в другом месте. Но от чего и где? И эта радиограмма, полученная от «Щ-442». Что это за неопознанный корабль, быстро проследовавший на восток?.. «Предположительно эсминец». Но что ему делать со слабым корпусом в районе с плавающими льдами? А не рейдер ли? Не исключено, что это какой-то крупный корабль противника, направляющийся в наши внутренние воды. Если это так, то почему до сих пор о нем нет никаких сообщений? Должен же он себя как-то проявить».

В штабе флота Головко быстро прошел в кабинет начальника штаба. Контр-адмирал Кучеров был один. Опытный штабной работник, он хорошо сработался с командующим, и они понимали друг друга с полуслова.

— Степан Григорьевич, — начал Головко, не садясь. — Меня тревожит одна догадка. Не прорвался ли в наши внутренние воды фашистский рейдер?

Кучеров кашлянул, помолчал. Он не любил спешить, отличался немногословием.

— Какие имеются для этого данные, Арсений Григорьевич?

— Рейдерство — излюбленная немцами тактика со времен первой мировой войны. Еще тогда командующий немецким флотом адмирал Шеер любил посылать в океан крупные одиночные корабли. И эти пиратские набеги часто приносили успех. — Головко умолк, достал из пачки папиросу «Казбек». — И нынешний главком немецкого военно-морского флота гросс-адмирал Редер горячий поклонник рейдерской войны. Вспомните походы «карманных» линкоров «Граф Шпее», «Адмирал Шеер», вспомогательных крейсеров «Пингвин», «Баден», «Кобург». Разве они не доказывают, что тактика не изменилась? А мы решили, что если в прошлом году фашистские корабли не очень тревожили нас и не пытались проникнуть в наши внутренние воды, то так будет всегда. Сопоставьте сказанное с демонстративными ударами последних дней и радиограммой командира «Щ-442». Вот вам и данные.

Кучеров опять покашлял.

— А есть ли уверенность, Арсений Григорьевич, что акустик Шабанова не ошибся и правильно распознал шум винтов крупного корабля, прошедшего на восток? Почему тогда трое суток молчит Главсевморпуть? И ничего не сообщает о появлении противника на наших коммуникациях?

— Именно об этом думаю и я. И это смущает больше всего, — признался Головко. — И все же, Степан Григорьевич, срочно предупредите Главсевморпуть о возможности появления вражеского рейдера. Свяжитесь с летчиками, пусть вышлют в район Маточкина Шара и мыса Желания усиленную авиаразведку. Прикажите Шабанову занять позицию у мыса Желания, а Виноградову держать в немедленной готовности одну-две крейсерские лодки. «К-22» и «Д-3» сегодня заканчивают ходовые испытания.

— Понял, Арсений Григорьевич. — Кучеров склонил свою черноволосую, с глубокими залысинами голову. Феноменальная память командующего повергала его в изумление.

Только теперь Головко вздохнул с облегчением. Пусть с некоторым запозданием, но необходимые приказания отданы. Если вражеский корабль действительно проник в наши воды и место его будет точно установлено, он бросит против него минно-торпедный полк Ведмеденко и торпедоносцы из особой морской авиагруппы Петрухина.

Он прошел к себе, отворил дверь в приемную. При его появлении адъютант Карпенко встал.

— Товарищ командующий, через десять минут у вас встреча с делегацией Новосибирской области. Они уже здесь. В семнадцать ноль-ноль — вручение орденов подводникам в клубе бригады. В восемнадцать тридцать — заседание Военного совета, — напоминал Карпенко. — И звонил мичман Зотов. Просил передать, чтоб не забыли…

— Подожди, подожди. У него когда юбилей?

— Через неделю исполняется пятьдесят лет. Опасается, что забудете.

Командующий засмеялся:

— Предусмотрительный Михаил Иванович.

С мичманом Зотовым Головко связывала давняя дружба. Еще когда он курсантом второго курса военно-морского училища проходил практику на эсминце, штурманским приборам его обучал старшина Зотов. Курсант Головко часто бывал у него дома, подружился с его женой, маленькой дочерью. А потом они вместе служили на Балтике. Он, старший лейтенант Головко, командиром БЧ-1, а Зотов — боцманом корабля. Судьба снова соединила их на Севере.

— Передайте, что не забуду. Приду обязательно.

На столе зазвонил телефон. Докладывал оперативный дежурный:

— Подводная лодка противника уничтожила маяк и радиостанцию селения Ходовериха.

Головко подошел к большой, утыканной флажками крупномасштабной карте на стене. Это селение располагалось у входа в Печорскую губу — в районе, который ничем не должен был привлекать противника. И все же совершенно очевидно, что именно здесь, в восточной части Баренцева моря, подводные лодки врага в последние дни демонстрировали свою активность. Они явно старались привлечь к себе внимание.

 

НАД КОНВОЯМИ — СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ

Больхен взглянул на часы — до обеда оставалось двадцать минут. Было самое время познакомить экипаж с целями похода. О них можно было рассказать и по трансляции, но он хотел обставить эту церемонию более торжественно. Пусть личный состав не только услышит, но и увидит своего командира. На корабле полно новичков, а он, занятый подготовкой к походу, много времени проводил в штабе и давно не встречался с экипажем. Поход пока проходит спокойно, и обстановка позволяет собрать личный состав на палубе.

Из корабельных радиодинамиков раздался голос старшего офицера:

— Всем свободным от вахты наверх! Построиться подивизионно на юте.

Больхен спустился к себе в каюту переодеться. Командир корабля для экипажа почти бог. Команда не должна видеть своего бога небрежно одетым.

Больхен переоделся, взглянул на себя в большое зеркало, подумал самодовольно, что недаром так нравится женщинам и все его считают красивым мужчиной. Вот только кожа под подбородком стала дрябловатой, да брыли щек начинают немного отвисать.

Зазвонил телефон.

— Команда построена, — доложил старший офицер.

В парадной шинели, при кортике, Больхен подошел к установленной на палубе большой карте Арктики. После короткого рассказа о целях похода и задачах, стоящих перед кораблем, он сказал:

— Нам придется иметь дело со смелым врагом, который знает эти места, привык к здешним суровым условиям и будет всячески стараться нам помешать. Вы должны твердо усвоить, что любой потопленный нами корабль врага — большая помощь доблестным сухопутным силам. Пусть каждый выполнит свой долг и не опозорит нашу великую родину.

Затем Больхен огласил специальное послание верховного морского командования. Оно заканчивалось словами:

«Матросы и офицеры! Немецкий народ с надеждой смотрит на вас. Сделайте все, чтобы вписать еще одну достойную страницу в героическую книгу подвигов славных сынов Германии!»

Еще девять лет назад, когда нацисты только пришли к власти, многое было не по душе ему, двадцатипятилетнему обер-лейтенанту. В том числе их привычка расписываться за народ и говорить от его имени: «Народ ждет», «Народ хочет», «Народ осуждает». Но его интересовала флотская служба, карьера, а принадлежность к партии облегчала путь наверх. И он поспешил вступить в нее. Тогда многие поступали так. Постепенно он привык к их демагогии, к пышным высокопарным эпитетам, прочно вошедшим в официальный язык.

И сейчас, выступив сам и зачитав обращение верховного морского командования, Больхен с удивлением заметил, что ничего в нем не показалось ему странным или, более того, неприятным. «Привык, как привыкли миллионы немцев, — подумал он. — В конце концов, это только форма».

После молитвы, которую произносили с обнаженными головами, грянул гимн. Гремели трубы оркестра. Дул пронизывающий ветер. Раскачивалась под ногами палуба. И многие думали о родном доме и проклинали упрямых русских. После всех поражений они еще не сложили оружия. На что они надеются?

Поздно вечером, переливаясь в негаснущих лучах полярного солнца, появился дрейфующий лед. Начиналось то самое страшное и малоизвестное, чего так опасались в штабе руководства войной на море. Несмотря на все приложенные усилия, достоверного прогноза ледовой обстановки в районе, куда направлялся «Адмирал Шеер», получить так и не удалось. Поэтому сейчас Больхену оставалось надеяться только на сведения, полученные от специально высланных в этот район трех подводных лодок.

Где-то здесь, неподалеку от мыса Желания, должна была находиться подводная лодка «V-601» под командованием капитан-лейтенанта Грау. Связываться с ней по радио из-за опасений демаскировки и вероятного радиоперехвата русскими было строжайше запрещено еще до выхода из Нарвика. Оставалась единственная возможность разыскать ее, используя находящийся на борту «Адмирала Шеера» маленький гидросамолет «Арадо».

Стоящий за трубой самолета баркасный кран осторожно поставил на катапульту легкий гидросамолет. «Арадо» включил двигатели на максимальные обороты, и огромная праща выстрелила самолет на правый борт. Минут через сорок бреющего полета над морем самолет вернулся и сел на воду. Офицер-навигатор доложил, что лодка обнаружена и на нее сброшен вымпел.

19 августа вечером подводная лодка подошла к борту «Адмирала Шеера». Пока на лодке пополняли запасы топлива и продовольствия, ее командир поднялся на борт линкора. Коротконогий, светловолосый Грау был настроен весело. Днем ему удалось потопить пароход «Архангельск». В ушах еще звенело оглушительное ответное «Хайль!», когда он сообщил экипажу: «Мы потопили русский транспорт водоизмещением 1600 тонн. Хайль Гитлер, ребята!»

Эта победа была особенно приятна и потому, что уже несколько раз выпущенные им торпеды почему-то не взрывались и матросы прозвали их «деревянными болванками».

Сейчас он сидел, развалившись в кресле, в салоне командира «Адмирала Шеера» и пил горячий кофе.

— Ледовая обстановка складывается на редкость благоприятно, — рассказывал Грау. — Граница льда проходит сейчас в восьмидесяти милях севернее островов Новой Земли. Белые медведи гостеприимно распахнули свои владения и отогнали от вас, господин капитан 1 ранга, льды, — шутил он. — Кстати, не захватили ли вы по пути сюда рефрижератор с фруктами? Мои бородатые черти соскучились по плодам манго и кокосовым орехам.

— С фруктами? — рассмеялся Больхен. — Вы веселый парень, Грау. С тюленьим мясом еще куда ни шло или с соленой треской.

После визита подводника у Больхена заметно улучшилось настроение. Кончаются четвертые сутки похода, но, кажется, они до сих пор не обнаружены. Только один раз, позавчера днем, над ними в небе пролетел самолет. Нарушив все запреты, Больхен запросил по радио штаб в Нарвике: не мог ли то быть немецкий самолет? И с облегчением узнал из ответной радиограммы, что, действительно, над «Адмиралом Шеером» пролетела разведывательная лодка люфтваффе «ДО-18».

— Штурман, — обратился Больхен к склонившемуся над своим столиком офицеру. — Я принял решение двигаться в Карское море по направлению к острову Уединения, а затем, если позволит обстановка, войдем в пролив Вилькицкого. Именно там, в самом узком месте, мы и будем караулить свою добычу. Волку часто не хватает терпения. У меня его хватит.

Больхен усмехнулся. Чем-чем, а терпением господь бог наградил его в достатке. В жизни надо уметь ждать. Скольких людей постиг крах из-за нетерпеливости! Он всегда помнил слова великого Гете:

«Полдела сделано, и в этом нет сомненья, коль ты сумеешь запастись терпеньем».

— Подготовьте курс, штурман, — приказал он.

Больхен открыл специально приготовленное для него в штабе руководства войной на море описание маршрута «Адмирала Шеера» и прочел:

«Пролив Вилькицкого, соединяющий Карское море и море Лаптевых, — важнейшая артерия для русских караванов, следующих с востока к Мурманску и Архангельску. Он образован южной оконечностью Северной Земли и мысом Челюскина на полуострове Таймыр. Этот пролив — самое удобное место для скрытного ожидания караванов и нападения на них».

Ну что ж, именно отсюда, из наиболее узкого места путей караванов, он сумеет держать под наблюдением и район юго-западнее острова Русского. Лишь бы не помешал туман или не ухудшилась ледовая обстановка.

Стовосьмидесятидвухметровое стальное тело линкора с тяжелой броневой носовой башней и бронированным корпусом начало медленно продвигаться сквозь ледяное крошево дальше на восток. Приближался кульминационный момент всей операции. С часу на час можно было ожидать появления кораблей восточного конвоя русских.

Но одни за другими прошли первые, вторые, третьи сутки ожидания, а конвоя все не было. Он будто провалился.

Ежедневно по нескольку раз, едва рассеивался туман, самолет «Арадо» совершал разведывательные полеты. Два сменных экипажа по очереди рыскали на нем, буквально обшаривая море в поисках исчезнувших кораблей. Без устали, издавая писк, работали локаторы на кормовом и носовом локационных постах «Адмирал Шеер» за это время успел спуститься к югу, к островам Известий ЦИК, а затем по чистой воде к архипелагу Норденшельда. Но горизонт вокруг по-прежнему был чист. В стереотрубы и бинокли были видны остроконечные, покрытые шапками снега сопки. А над головой мирно синело высокое августовское небо.

Только один раз за эти дни в небе послышался звук самолета. Была сыграна боевая тревога. Это был русский самолет-разведчик, прилетевший с Диксона. Видимо, пилот был плохо обучен, не имел опыта в морской разведке и никак не предполагал, что сюда, так глубоко во внутренние арктические воды, может забраться корабль врага. Потому что, заметив «Адмирала Шеера», самолет снизился и летел сейчас на бреющем полете почти над самым морем, дружески покачивая крыльями. Первым же залпом зенитных автоматов самолет был сбит. Подняв каскад ослепительных на солнце брызг, он врезался в воду, ничего не оставив после себя. И снова стало тихо.

На третьи сутки томительного ожидания Больхен стал заметно нервничать. Так хорошо задуманная и удачно начавшаяся операция оказалась под угрозой. Прошла уже неделя после его выхода из Нарвика, а орудия «Адмирала Шеера» еще не сделали ни единого выстрела.

Больхен обедал теперь один в своем салоне, не спускаясь в кают-компанию, что для хорошо знавших его подчиненных всегда было признаком дурного расположения духа командира.

Только двадцать третьего августа пришло желанное облегчение. В радиограмме, полученной от адмирала Северного моря, говорилось:

«Русский конвой, сопровождаемый четырьмя ледоколами, приближается. К шестнадцати часам ожидается его появление в проливе Вилькицкого».

Два часа спустя посланный снова на разведку самолет принес еще одну неожиданность. В двадцати милях восточнее мыса Челюскина, у острова Гелланд-Ханзен, им обнаружены стоящие на якоре десять транспортов, идущих с запада! Значит, не один, а целых два ничего не подозревающих о нависшей над ними опасности каравана сейчас, наконец, должны стать его, Больхена, легкой добычей.

— Благодарю вас, корветтен-капитан, — сказал он офицеру-навигатору Гойхману. — Вы принесли мне сведения необычайной важности. Наконец начала сбываться наша старая поговорка: «Langsam aber immer voran» («Медленно, но все-таки вперед»). Кажется, сегодня артиллерийский офицер получит для себя работу.

 

КАРАВАН СКРЫВАЕТСЯ ВО ЛЬДАХ

Пробило восемь склянок. Иван заступил на вахту впередсмотрящим на полубаке, как раз над загруженным взрывчаткой трюмом. Внезапно высоко в небе он услышал слабое, будто комариное жужжание. Он взглянул на небо в бинокль и ничего не увидел. Но странное жужжание не прекращалось, теперь оно слышалось даже сильнее. Неожиданно он заметил со стороны далекого берега приближающуюся точку. Самолет! Он пролетел совсем рядом. Иван мог поклясться, что на блестящих крыльях он различил черные кресты. Вскоре самолет снова превратился в точку и исчез. Иван немедленно доложил об этом стоявшему на мостике третьему помощнику капитана.

— Показалось тебе, Вань, спросонок, — рассмеялся молодой третий помощник. — Откуда здесь взяться фашисту? С норвежского аэродрома сюда ни одному самолету не долететь, особенно маленькому. Горючего не хватит. — На всякий случай он тоже приложил к глазам бинокль. — Есть такое явление — рефракция, — снисходительно пояснил он. — Слои воздуха разной температуры создают обманчивые картины.

— А звук слышал — тоже показалось? — не унимался впередсмотрящий. — Или опять рефракция?

Третий помощник капитана закончил мореходку и, конечно, разбирался в морском деле больше, чем он, корабельный плотник. Но ведь и он, слава богу, не глухой и не слепой.

Их пароход «Уральск» шел сразу за ледоколом «Анастас Микоян». Вслед за ними длинной кильватерной колонной тянулись остальные девятнадцать транспортов конвоя. Несколько дней назад караван догнали и теперь шли вместе с ним корабли экспедиции особого назначения («ЭОН-18») — лидер «Баку» и эскадренные миноносцы «Разумный» и «Разъяренный». Третий эсминец, «Ревностный», еще в Татарском проливе ударился о борт транспорта «Терней» и был исключен из состава экспедиции. Тяжело груженные суда, трюмы которых были заполнены военной техникой, промышленными грузами и продовольствием, низко сидели в воде, пыхтели черным, видимым далеко вокруг дымом.

Здесь, в высоких широтах, на глубоких внутренних коммуникациях Арктики, моряки чувствовали себя спокойно. И хотя летом 1942 года зона морской войны на Севере расширилась, втянув в свою орбиту и Новую Землю, и Печорское море, дальше Новой Земли немцы не решались заходить.

Около часа ночи на палубу поднялся капитан «Уральска» старший лейтенант Махичев. В начале войны многим опытным полярным капитанам присвоили воинские звания, и долгое время было непривычно встречать на улицах Мурманска и Архангельска седых, грузных лейтенантов и старших лейтенантов. В мешковатых, не по росту флотских кителях, длинных, стоящих колом черных шинелях, они выглядели не слишком браво, и патрули нередко задерживали их за «неряшливый вид» и «неприветствие».

Махичеву лет сорок пять. Он один из старейших и опытных северных капитанов. Еще до войны за проводку каравана по Северному морскому пути он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Он немногословен, строг и справедлив. Команда любит его и ласково называет за глаза «лесовик». Внешность у Махичева самая заурядная, трудно запоминающаяся: невысокий, узкоглазый, лысоватый. И голос тихий, не капитанский. Но по всем важнейшим вопросам, связанным с движением каравана, командир конвоя советуется всегда с ним.

Родом Махичев из лесной Новгородчины. И нет для него лучшего отпуска, чем скитания по лесу.

— Мне, кроме леса, ничего не надо, — однажды в порыве откровенности рассказывал он на мостике. — Сложу на ночь шалашик или навесик сделаю, брошу поверх кусок брезента, разведу костерок, подстелю травы или еловых веток и лягу. Пусть дождик стучит, пусть ветер свою песню поет. Мне не мешает. Мне только люди своей брехней мешают. И табачищем.

Он любит слушать птиц и знает их голоса, подолгу рассматривает звериные следы на сырой земле и гадает, чьи они. Лес для него наполнен уймой различных звуков, красок, запахов. Одиночество не тяготит его. С женой они расстались три года назад. Шумная, вздорная, крикливая, она раздражала его. Сын воюет на юге. Давно от него нет писем. Живой или погиб?

На палубе Махичев первым делом подошел к впередсмотрящему. Они с Иваном давние знакомые, две навигации вместе отплавали.

— Как дела, Ваня? — спросил капитан.

— Самолет германский видел, Степан Иванович.

— А ну, расскажи.

Махичев внимательно выслушал Ивана, постоял немного молча, переспросил:

— А не показалось?

— Точно, кресты видел. Как вас сейчас.

— Вахтенному начальнику доложил?

— Докладывал. Говорит, что рефракция какая-то, обман зрения.

— Вот балаболка, пацан желторотый! — выругался Махичев.

«Чего бы это ихнему разведчику здесь высматривать над морем? — размышлял он, поднимаясь на мостик. — Не иначе как караваном интересуются, пронюхали про него, готовят что-то, заразы. И вообще откуда этот самолетик сюда попал за тысячу километров от аэродромов? Очень это странное дело, очень даже подозрительное».

Несколько минут, ссутулившись, глубоко засунув руки в карманы полушубка, Махичев молча простоял на мостике. Чем больше он думал о самолете, тем яснее для него казался вывод, что самолетик мог взлететь только с палубы какого-то оказавшегося неподалеку большого корабля. Значит, рядом на пути конвоя находится и ищет караван вражеский корабль. Теперь этот факт казался ему бесспорным. «Нужно доложить начальству и сворачивать на север, пока не поздно, — решил Махичев. — Во льдах они не найдут нас, а здесь, на чистой воде, могут перетопить, как котят».

По семафору он запросил у флагмана разрешение срочно прибыть на доклад. И, получив его, спустился по штормтрапу в баркас.

— А ты, Михаил, уходи с мостика, — сказал он третьему помощнику. — Снимаю я тебя с вахты.

— За что, Степан Иванович? — не понял тот.

— За дурость твою и самомнение.

Через час корабли конвоя изменили курс и повернули на север — туда, где тускло блестели спасительные льды.

 

СЕВЕРНЫЙ МОРСКОЙ ПУТЬ

С вечера командующему нездоровилось — болела голова, температура поднялась до тридцати восьми. Врач категорически приказал лежать в постели, заставил проглотить уйму таблеток. Арсений Григорьевич долго не мог уснуть и только около двух часов забылся тяжелым сном.

Утром Головко проснулся разбитым, но оделся и пошел в штаб. Адъютант доложил ему, что глава военно-морской миссии Великобритании в Полярном контр-адмирал Фишер просит срочно принять его по неотложному делу.

— Господин адмирал, — без обычного вступления начал англичанин. — Британское адмиралтейство просит передать вам, что, по достоверным данным нашей разведки, немецкий «карманный» линкор «Адмирал Шеер» несколько дней назад покинул Вест-фиорд и скрылся в неизвестном направлении. До сих пор место нахождения линкора установить не удалось.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Головко. — Я предполагал такую возможность.

Вчера ночью, лежа в постели и мучаясь от бессонницы, он перебирал в голове все новые события, происшедшие на флоте в последние дни. Их было немало. Раздумывая над этими, казалось бы, мало связанными друг с другом событиями, Головко пришел к убеждению, что во внутренние советские воды проник крупный немецкий рейдер.

После сообщения Фишера были все основания предположить, что им и является исчезнувший из Вест-фиорда «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Смущало одно: несмотря на обилие разнообразных косвенных сведений, ни единого определенного и четкого доклада ни от полярных станций, ни от кораблей и авиации о местонахождении рейдера до сих пор в штаб флота не поступило.

На столе зазвонил телефон из Москвы. Звонил начальник Главного морского штаба адмирал Исаков.

— Арсений Григорьевич, — сказал он своим негромким, всегда спокойным голосом. — В связи с усилившейся активностью подводных лодок противника и возможным появлением рейдера к востоку от Новой Земли нарком просит доложить о предполагаемых мероприятиях.

— Местонахождение рейдера пока не установлено. Авиация флота ведет активный поиск. В район мыса Желания направлена подводная лодка. Решение я доложу немедленно, как только он будет обнаружен.

Он подошел к карте. Достаточно было одного беглого взгляда на карту Северного морского театра, чтобы оценить ту ответственность, которая лежала на его плечах. Вряд ли в истории мореплавания еще где-нибудь существовал военно-морской флот, которому приходилось бы вести боевые действия в условиях более сложных, чем здесь, на Севере: огромная протяженность театра, необжитые, малонаселенные, а то и вовсе пустынные, неприветливые берега, лишенные транспортных артерий снабжения, суровый климат с длинной полярной ночью и короткой летней навигацией, частые туманы, штормы, дрейфующие многолетние паковые льды… И оперативное обеспечение всего этого гигантского района, включая западную половину Северного морского пути, лежало на молодом, не достигшем и десятилетнего возраста флоте!

Иногда, после нескольких бессонных ночей, Головко приходил в отчаяние от несоответствия стоящих задач и возможностей.

«Залатаешь здесь, рвется там, — сердился он, прикуривая от одной папиросы другую. — Будь хоть семи пядей во лбу — и то ничего не придумаешь». В такие минуты он подходил к карте и повторял вслух известную фразу:

— Думай. Думай так, чтобы из-под шапки дым пошел.

Последние недели основные заботы доставлял Северный морской путь. Наиболее отдаленный и наименее защищенный. Три тысячи пятьсот миль в один конец. Еще задолго до войны этому пути уделялось большое внимание. На семнадцатом съезде партии было решено, что освоение важнейшей северной артерии, превращение ее в регулярный морской путь, надежную связь с Дальним Востоком — одна из главных задач пятилетки. Северному морскому пути выделялись немалые деньги, лучшие кадры, о нем много писали газеты, журналы, его первопроходцев щедро чествовали. И все же сейчас для Головко было совершенно очевидно: укреплению обороноспособности этого важного пути было уделено недостаточно внимания. Никто не мог даже предположить, что сюда, в самые глубинные и суровые районы советской Арктики, проникнет враг. Только перед самой войной здесь было наспех установлено несколько батарей береговой обороны да была сформирована в составе флота для защиты внутренних арктических коммуникаций Беломорская флотилия. Попросту, сразу до всего не доходили руки. Слишком много предстояло сделать здесь на Севере за короткое оставшееся до начала войны время.

И все же дело было сделано. Число судов, прошедших этим путем, стало расти. На трассе Северного морского пути начались широкие гидрографические работы. Были открыты не известные ранее острова и скалы, построено много маяков и морских опознавательных знаков, обвехованы фарватеры. Ускоренно строились радиостанции. В 1934 году была создана постоянная ледокольная служба. Ледоколы действовали в проливе Лонга, у Медвежьих и Новосибирских островов. Теперь с их помощью и с помощью регулярно передаваемых по радио ледовых прогнозов ни одно судно не оставалось во льдах на зимовку. Северный морской путь был открыт для судоходства.

Сейчас на висящей перед командующим карте на трассе Северного морского пути были обозначены красными флажками места, где на восемь ноль-ноль находились оба важнейших конвоя — восточный и западный, безопасность плавания которых должен был обеспечить флот. Корабли западного каравана в составе «ЭОН-18» и девятнадцати транспортов, сопровождаемые четырьмя ледоколами, двигались к проливу Вилькицкого со стороны моря Лаптевых. Но были еще далеко. Второй, восточный караван, ведомый ледоколами «Красин» и «Ленин», отстаивался на якоре в юго-восточной части пролива. Можно было предположить, что если вражеский рейдер знает о движении этих караванов, то именно здесь, в узкостях пролива, он и попытается нанести свой удар.

— Степан Григорьевич, — приказал Головко начальнику штаба флота. — Передайте еще раз предупреждение командирам обоих конвоев. И пусть Кузнецов немедленно доложит мне результаты воздушной разведки. От нее зависят все наши действия.

Едва за Кучеровым затворилась дверь, как позвонил командующий военно-воздушными силами флота.

— Пролив Вилькицкого и прилегающие к нему районы закрыты густым туманом, — докладывал он. — Мои разведчики вынуждены были вернуться.

— И опять ни с чем?

— Выходит так, товарищ командующий, — с трудом сдерживая обиду, согласился Кузнецов. — Погода есть погода. Сквозь туман еще не научились видеть.

— Недаром говорят: «Где начинается авиация, там кончается порядок», — в сердцах сказал Головко и, прикрыв трубку ладонью, обращаясь к сидящему тут же в кабинете члену Военного совета Николаеву, пояснил: — До сих пор не могут ничего обнаружить, печенеги. — Несколько минут Головко молчал, тяжело облокотившись о стол, механически приглаживая свои волнистые, с заметной проседью волосы, потом резко бросил в трубку: — Вы лично отвечаете мне за обнаружение рейдера. Что? Это ваше дело. Посылайте еще или летите сами. Рейдер должен быть обнаружен.

Домой в эту ночь командующий не поехал и лег спать в небольшой спаленке, устроенной тут же, позади рабочего кабинета.

 

КАКОГО ДЬЯВОЛА ОНИ НЕ СПУСКАЮТ ФЛАГ?

Восемнадцатиузловым ходом «Адмирал Шеер» шел по Карскому морю в направлении пролива Вилькицкого. Холодная вода вокруг казалась серой, неприветливой. Накануне с обеда задул норд-ост. Резкий студеный ветер, бивший в лицо тысячами ледяных иголок, нес непрерывные снежные заряды и какой-то странный запах, казавшийся Больхену запахом смерти. Этот запах рождался здесь же неподалеку, в затерянных ледяных полях за Полярным кругом. Сейчас на орудийных башнях, на палубных надстройках ослепительно белел только что выпавший снег. Вокруг было пустынно, тихо. Только легко подрагивала палуба от работы мощных двигателей.

Еще задолго до входа в пролив стал встречаться дрейфующий лед, а вскоре на горизонте показался и паковый. С возрастающим беспокойством Больхен то и дело поглядывал в бинокль в сторону горизонта, где все явственнее и пугающе виднелись ледяные поля.

Рядом с ним на мостике находился имевший опыт полярного плавания в этих широтах обер-лейтенант Старзински.

— Форма и окраска льда для опытного полярника говорят о многом, — рассказывал он. — Вот видите — на подветренной стороне льды более компактны. Пробивать их трудно и опасно. Лучше это делать с наветренной стороны.

Больхен молча слушал его, но тревога в душе не исчезала.

Посланный сегодня самолет для уточнения координат замеченного вчера русского конвоя вернулся быстро, на этот раз ничего не обнаружив.

— Пролив Вилькицкого свободен ото льда, — доложил наблюдатель. — Но караван исчез.

— Куда исчез? Провалился в преисподнюю? — рассердился Больхен.

— Не могу знать, — ответил наблюдатель. — Дальше лететь было бессмысленно из-за густого тумана.

Больхен привык доверять своим предчувствиям. Он даже втайне считал, что в этом отношении обладает какой-то мистической силой. Сколько раз уже они не обманывали его. А сегодня у него были дурные предчувствия. Кажется, они начинают сбываться. Нужно было спешить в этот проклятый пролив, в узкостях которого он должен подстеречь оба каравана. Если верить данным авиаразведки, его ждала богатейшая добыча — три эсминца, пять линейных ледоколов и почти тридцать транспортов! Такой улов стоит любого риска.

Больхен посмотрел на море. Видимость была неважной. Над водой повисла густая дымка. Если бы к моменту атаки видимость улучшилась, он мог бы в полной мере использовать преимущества главного калибра. Одиннадцатидюймовые орудия имели дальность стрельбы более двухсот кабельтовых. «Адмирал Шеер» расстреливал бы русские ледоколы и суда, находясь за пределами дальности стрельбы их орудий.

— Прибавьте ход до двадцати четырех узлов, — приказал он, и вахтенный офицер послушно передвинул ручки телеграфа вперед.

На палубе готовился к очередному вылету на разведку маленький юркий «Арадо». Матросы лебедками оттягивали толстые резиновые тросы, прикрепленные к катапульте. Командовал ими унтер-офицер Арбиндер. Он метался от одной лебедки к другой, бранился, как грузчик на берлинском рынке. Лепил направо и налево затрещины. Потом дал пинка вертевшемуся тут же у лебедок матросу Кунерту, да так сильно, что тот отлетел к самому борту, и довольно захохотал.

— Запомни, малыш, — крикнул он Кунерту. — Ты на борту лучшего корабля Германии, а не на корыте, где ты плавал до этого.

Взревел на полных оборотах мотор «Арадо». Техник резко сдвинул рычаг, удерживающий машину на месте. Катапульта выстрелила, и самолет сорвался с палубы.

Больхен с надеждой смотрел на маленькую, быстро удаляющуюся на восток точку. Теперь многое зависело от того, что принесет ее экипаж.

Как назло, море и небо стало быстро заволакивать густым, словно молоко, туманом. Пришлось сбавить ход, убрать внутрь выступающий обтекатель гидролокатора. Сейчас корабль шел проливом Вилькицкого.

Из ходовой рубки Больхен быстро поднялся наверх, прошел через дверцу левого борта под козырек ходового мостика и взобрался в свое кресло впереди компасной площадки.

— Воняет, как на лейпцигском вокзале, господин капитан первого ранга, — сказал сигнальщик.

Сигнальщик был прав. В сыром воздухе действительно чувствовался запах дыма. Значит, русские суда были где-то совсем рядом.

Часа через полтора туман стал рассеиваться. С правого борта видимость улучшилась настолько, что открылся чистый горизонт. В другой же его части все по-прежнему было затянуто густой завесой дождя. Судов конвоя видно не было. Наконец, когда дальнейшее ожидание стало невыносимым, в воздухе послышалось стрекотание возвращающегося самолета. «Арадо» промчался низко, над самой мачтой, и тяжело плюхнулся в воду. И сразу же все услышали треск раздираемого о льдину поплавка. На глазах столпившегося на палубе экипажа «Арадо» накренился и стал медленно погружаться в воду.

— О, доннер веттер! — не сдержавшись, крикнул Больхен. — Эти идиоты угробили единственный самолет! У меня даже нет желания их спасать.

Спущенный с борта баркас подобрал из воды обоих авиаторов и удерживал на плаву поврежденный самолет.

— Отремонтировать «Арадо» невозможно, — доложил старший офицер. — Летчик не заметил небольшой льдины. Что прикажете делать?

— Затопите его к черту!

Да, недаром его тревожили сегодня дурные предчувствия. Теперь они остались совершенно без глаз, как слепые щенки. Установленный на корабле перед самым выходом, наскоро созданный в экспериментальных мастерских радар был весьма несовершенен, часто выходил из строя. Его показания он практически не мог принимать всерьез. И эта дьявольская «V-455», от которой они могли бы получить такие необходимые сейчас сведения о караване, куда-то запропастилась.

— Мне необходимо знать, где русские конвои и как пройти к ним, не рискуя быть затертыми во льдах, — говорил он старшему офицеру. — Не могли же оба каравана провалиться сквозь землю. Сейчас для всех нас это главная и единственная задача.

— Служба «В» делает все возможное, но русские кодируют свои переговоры, и радиоперехват не приносит пользы.

Больхен задумался.

— Придется захватить одну из ближайших полярных станций. У нее мы узнаем ледовую обстановку и получим коды. Другого выхода нет.

— Или судно, если оно встретится на пути у нас, — добавил обер-лейтенант Старзински. — Кстати, у него наверняка будут и точные карты.

Лишившись самолета, не зная месторасположения конвоев и опасаясь ухудшения ледовой обстановки в проливе, Больхен решил отказаться от атаки караванов и приказал лечь на курс зюйд-вест в направлении островов архипелага Норденшельда.

Был полдень, время обеда. Больхен спустился к себе в салон и прошел в кают-компанию. На переборке, прямо напротив его кресла, висел большой в золоченой раме написанный маслом портрет адмирала Шеера. Широкие кустистые брови на загорелом лице, острый взгляд недобрых светлых глаз. Больхену казалось, что старый адмирал неодобрительно смотрит на него, будто говоря: «Германия ждет от вас подвига. Где же ваша решительность и дерзость, господин капитан цур зее?» Он неприятно поежился и повернулся так, чтобы не видеть портрета. Что скажет его покровитель адмирал Шнивинд, если он вернется ни с чем? И как будут огорчены Юта и девочки, привыкшие считать его героем? Без аппетита Больхен съел закуску. Вестовой поставил перед ним тарелку его любимого супа с мучными клецками. Внезапно в дверях кают-компании остановился рассыльный.

— Наблюдатель Кунерт обнаружил на горизонте дым, — доложил он. — Вахтенный офицер лег на курс сближения.

«Наконец-то! — с облегчением подумал Больхен, отодвигая тарелку. — Может быть, сейчас мы получим все необходимые сведения и проясним обстановку».

Когда он поднялся наверх, уже не только с фор-марса, но и с мостика в бинокль можно было рассмотреть верхушки мачт парохода, окутанные дымным черным облаком. «Адмирал Шеер» быстро сближался с ним, идя пересекающимся курсом двадцатипятиузловой скоростью. Вскоре стало возможно рассмотреть и весь корпус судна. Оно пыталось уйти к острову Белуха, в сторону к хорошо видимому с линкора на высоком берегу острова географическому знаку. Судя по еще более густому и черному дыму, который повалил из обеих труб, пароход шел своим самым полным ходом.

— Удирает с фантастической скоростью, — рассмеялся штурман. — Максимум семь-восемь узлов.

На мостике сейчас было людно: старший офицер Буга, старший артиллерист Шуман, обер-лейтенант Старзински. Все они, оживленно переговариваясь и обмениваясь шутками, наблюдали за погоней.

— Поднимите флажный сигнал «Немедленно застопорить ход!», — приказал Больхен. — И запросите название судна и куда оно следует.

На фалах «Адмирала Шеера» затрепетало два хорошо видных русским флага, а сигнальщик прожектором стал передавать приказание прекратить всякие радиопереговоры и сообщить название судна и его курс.

Однако русский пароход не спешил отвечать. Вместо ответа он открытым текстом начал передавать по радио на Диксон:

«Заметил иностранный вспомогательный крейсер. Следите за мной. Капитан ледокола «Сибиряков».

Несколько минут Больхен терпеливо ждал ответа, но, не дождавшись его, приказал старшему артиллерийскому офицеру:

— Шуман! Дайте предупредительные выстрелы.

Трижды сильно задрожала палуба линкора, и фонтаны воды вздыбились в опасной близости от русского парохода. Штурман лихорадочно листал толстый справочник «Корабельный состав флотов мира».

— Нашел! — радостно сообщил он и прочел вслух: — «Александр Сибиряков» — ледокольный пароход. Построен в 1909 году. Водоизмещение тысяча триста восемьдесят пять брутто-тонн. Скорость двенадцать узлов». Это тот самый «Сибиряков», который первым совершил плавание Северным морским путем в одну навигацию, — доложил он командиру. — Историческое судно.

До русского парохода оставалось тридцать кабельтовых. Только теперь, после предупредительных выстрелов линкора, с парохода замигал прожектор.

— Запрашивает нашу национальную принадлежность и название корабля, — прочитал сигнальщик.

Больхен применил излюбленный в практике немецких кораблей-корсаров обманный прием: развернул линкор носом, поднял на стеньге американский военно-морской флаг и приказал сигнальщику передать название американского крейсера, о прибытии которого в Мурманск ему было известно из радиограммы Шнивинда, — «Тускалуза».

«Сообщите состояние льда в проливе Вилькицкого, координаты караванов», — настойчиво требовали с «Адмирала Шеера», продолжая сближаться с русским пароходом. Но вместо ответа радист «Сибирякова» упрямо повторял одно и то же: «Кто вы? Кто вы?»

Несмотря на строгий запрет «Адмирала Шеера», пароход одновременно продолжал вести интенсивные переговоры с Диксоном. Эфир был полон закодированных и незакодированных сигналов: «Военный корабль поднял американский флаг, гонится за нами», — ловила служба радиоперехвата линкора.

Орудия правого борта «Адмирала Шеера» были теперь угрожающе нацелены на старый тихоходный пароход, который под покровом сносимой ветром дымовой завесы изо всех сил спешил спрятаться за островом Белуха.

— Горе ему, если он не прекратит радиопереговоры и продолжит движение, — с раздражением сказал Больхен. — Запросите последний раз, где сейчас караваны и ледоколы, каково состояние льда в проливе Вилькицкого.

«Адмирал Шеер» ввел в действие систему радиопомех на той же волне, на которой работала радиостанция «Сибирякова».

Но вместо ответа на последнее предупреждение пароход неожиданно открыл огонь по линкору. Он стрелял из двух семидесятишестимиллиметровых орудий на корме и двух сорокапяток, установленных на носу. Снаряды этих малокалиберных пушек падали в воду, не долетая до «Адмирала Шеера» и не причиняя ему ни малейшего вреда.

— Придется, Шуман, вам немного поработать, — сказал Больхен, и тотчас же орудия носовой башни оглушительно выстрелили.

После первого залпа главного калибра корабль вздрогнул, будто огромный молот ударил по нему. Столпившимся на палубе в своих традиционных деревянных колодках дизелистам и машинистам показалось, будто у них разорвались барабанные перепонки. Лучше бы им не разрешали смотреть, как сдается русский корабль. Четыре дня после этого они ничего не слышали. Наблюдателя в «вороньем гнезде» Кунерта с силой бросило к одному из бортов, и он едва не вывалился на палубу. Коричневато-желтое облако ядовитого дыма окутало линкор и снизило видимость. На палубе стало трудно дышать. Для тех, кто не мог ничего видеть, Больхен приказал передавать по судовому радио, что происходит на палубе.

Второй залп главного калибра «Адмирала Шеера» накрыл беспомощное тихоходное судно. В стереотрубы было хорошо видно, как тяжелые снаряды разворотили ему корму; словно пушинку сбросили за борт кормовую пушку со всем расчетом. На судне начался пожар, оно окуталось дымом и пламенем.

«Спускайте флаг! Сдавайтесь!» — передавали прожекторы на горящее судно. Но оно даже не удостоило ответом.

— Какого дьявола они не спускают флаг? — ругался на мостике Больхен. — Упрямые идиоты!

— Упрямство — важнейшая черта славянского характера, — рассуждал обер-лейтенант Старзински, считавший себя знатоком русской души. — Иван всегда был упрям и ленив. В определенных обстоятельствах это качество оказывается весьма полезным и стоит многих других.

— Но эта черта отнюдь не признак цивилизованной нации, — возражал старший офицер Буга, протирая стекла очков. — Скорее, это свойство низкоорганизованных народов.

Вот-вот грозил вспыхнуть ученый спор с привлечением последних изысканий теоретиков национал-социализма по национальному вопросу.

Любимой неслужебной темой старшего офицера были разговоры о политике и об Иване. Об Иване он рассказывал всякие ужасы. Больхену они казались наивными и сильно напоминали обычное пропагандистское вранье. Старзински был болтлив, но умен и хитер. Если вслушиваться в его рассуждения, то всегда становилось интересно. В штабе не ошиблись, прислав именно его. Старзински много знал о льдах, течениях и флоре этих мест, любил читать, весьма прилично был знаком с русской историей. Но слушать его постоянные споры с Бугой на политические темы было для Больхена невыносимо.

— Прошу господ офицеров прекратить посторонние разговоры на мостике и заняться своими служебными обязанностями! — резко оборвал спор Больхен.

Офицеры послушно замолчали.

Больхен посмотрел в бинокль. «Сибиряков» горел. Он резко сбавил ход, снова поставил дымовую завесу. Идя зигзагом, он упорно пытался достичь спасительного острова и выброситься там на берег.

 

ПОГИБАЮ, НО НЕ СДАЮСЬ

Уполномоченный Государственного Комитета Обороны на Севере прославленный полярник Иван Дмитриевич Папанин в ладно сидевшей на его невысокой полной фигуре морской тужурке с нашивками контр-адмирала стоял у окна своего кабинета в Архангельске. Он ждал вызванного на прием капитана ледокольного парохода «Сибиряков» старшего лейтенанта Качараву. Тот явился минута в минуту.

— Садись, Анатолий Алексеевич, — сказал Папанин. — И слушай приказ. Пойдешь на остров Тыртов, затем на остров Русский. Выгрузишь там людей, оборудование и продовольствие. Будем открывать новые полярные станции. Затем следуешь на мыс Правды и остров Уединения, где сменишь зимовщиков. И обратно на Диксон. Там станешь ждать дальнейших распоряжений. На всю операцию даю тебе… — Папанин на минуту задумался, подсчитывая, — три недели.

Сидевший до этого молча Качарава, услышав о трех неделях, запротестовал.

— Чем недоволен? Мало времени даю? Так ведь война. Везде нужно спешить. — Иван Дмитриевич встал, подошел к Качараве, потрепал его по волосам. — Мы ведь именно тебе, Толя, поручили это важное дело. Помним о заслугах «Сибирякова». Все помним. — Папанин вздохнул, потом продолжал: — И о твоих заслугах не забыли. Парень ты молодой, боевой и капитанствуешь хорошо. Перебрали многих и решили остановиться на тебе. Так что не возражать и кривиться, а радоваться надо, гордиться доверием.

— Сэрдэчно благодарю — гордиться. А чэм тут гордиться? — нервно, с заметным грузинским акцентом повторил Качарава. — Идет война. Люди сражаются, гибнут. А мы… Раньше хоть десанты высаживали, и то команда чувствовала, что занимается настоящим делом. А сейчас в извозчиков превратились.

Папанин недовольно хмыкнул, быстро заходил по кабинету, затем с силой хлопнул ладонью по столу:

— Надоели вы мне все вот так! — Он выразительно показал себе на шею. — У меня и без вас голова пухнет. Кадров нет. Скоро плавать будет некому. На курсах плавсостава двадцать матросов учатся, из них восемнадцать баб. Из двух десятков машинистов — семнадцать в юбках. А тут, кто ни придет из капитанов, одни и те же глупые разговоры. Что ж по-твоему, дурья твоя башка, Великий Северный путь теперь и отношения к фронту не имеет? Будто газет не читаешь, обстановку не понимаешь? Не ожидал от тебя таких разговоров, Анатолий.

— Все ясно, товарищ адмирал. — Качарава встал, по-военному вытянулся. — Газэты, действительно, в море читаем нерэгулярно, так как не получаем. Но радио слушаем.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся Папанин. — Если уразумел, значит, хорошо. Запомни сам и людям объясни еще раз: мы большое и наиважнейшее дело делаем. Почему, спрашивается, немцы в этом году здесь активничать стали? Хотят побольше наших сил отвлечь с сухопутных и морских фронтов, нарушить снабжение. Поэтому нам и приходится укреплять оборону, пушечки устанавливать в опасных местах, новые полярные станции открывать. Понял? А сейчас, браток, иди и не задерживайся. Желаю успеха.

Этот рейс оказался для «Сибирякова» особенно тяжелым. Около острова Правды попали в мощный паковый лед. Восемь дней вырывались из ледяного плена, прокладывая себе путь аммоналом. На Диксон вернулись только восемнадцатого августа. После долгого плавания в одиночку среди тяжелых льдов и неспокойного моря даже маленький, по-военному суровый Диксон показался команде землей обетованной. Здесь можно было встретить друзей, узнать новости, помыться в настоящей бане, получить и отправить письма, прочесть скопившиеся за время плавания газеты, сходить в кино.

Команда не сомневалась, что после такого трудного похода начальство даст им какое-то время отдохнуть. Но на этот раз в штабе морских операций Западного сектора, деревянном одноэтажном домике, примостившемся рядом с подковообразной гаванью, рассудили по-другому. Начальник морских операций, выслушав доклад Качаравы о выполненном задании, сразу подозвал его к карте.

— Пойдете к мысу Оловянному на Северной Земле, а затем на остров Домашний. Высадите там по смене зимовщиков. Оттуда пробьетесь к мысу Арктическому.

— Куда? К Арктическому? — переспросил уже привыкший ничему не удивляться Качарава. Он знал, что к этому мысу, одному из самых северных и труднодоступных мысов на земле, не могли порой пробиться даже мощные линейные ледоколы.

— Да. Нужно постараться любыми путями пробиться к нему и высадить там смену полярников. В крайнем случае сделаете это на острове Визе. Времени на отдых и раскачку нет. Погрузку начинайте немедленно.

Обычно приветливый и общительный, начальник морских операций сегодня был сух и немногословен. Было очевидно, что он чем-то серьезно огорчен и взволнован. Действительно, час назад он узнал от летчика Мазурука подробности разгрома семнадцатого конвоя. Из тридцати пяти судов каравана до наших вод добрались лишь одиннадцать. Двадцать четыре океанских транспорта остались лежать на дне моря. В это не хотелось верить.

Мазурук рассказал ему и о неслыханно гнусном и трусливом поведении капитана американского судна «Уинстон Сёйлем» Лонгрена, выбросившего целехонькое судно на берег губы Обседья. Этот так называемый союзник приказал утопить все затворы орудий и наотрез отказался вести свой корабль в советский порт. «Судьба транспорта и груза меня не интересует, поскольку они уже доставлены мною в первый русский порт», — с циничной наглостью заявил он Мазуруку. Под портом он имел в виду пустынную бухту на острове Новая Земля в тысячах километрах от железной дороги. Об этой истории Качарава тоже узнал на следующий день от своего приятеля летчика.

Двадцать четвертого августа, загрузив топливо и около шестисот тонн различных грузов, «Сибиряков» вышел из порта, за кормой заплескалась вода Карского моря.

На борту «Сибирякова» было больше сотни человек команды и пассажиров, среди них семь женщин. Часть из них попали на Север впервые. Особенно много с ними хлопот было у комиссара Эллимелаха. Сейчас он стоял рядом с Качаравой на мостике, коренастый, большеголовый, и, с наслаждением вдыхая живительный морозный воздух, говорил капитану.

— Мы с тобой, Толя, от этого воздуха должны прожить лет сто, не меньше. Я недавно читал, что если в одном кубическом сантиметре воздуха крупного города содержится от трехсот до четырехсот тысяч пылинок, то здесь, над морем, их всего двести штук. Улавливаешь разницу?

Комиссар любил выписывать из книг и журналов всякие интересные цифры, заносить в записную книжку, а потом пересказывал их матросам.

— Лично я согласен вдыхать воздух, где много пылинок, — смеялся Качарава, разжигая погасшую трубку. Мне пылинки не мешают.

На следующее утро около полудня в бинокль уже можно было рассмотреть голые низменные, будто уходящие прямо в воду берега острова Белуха с одиноко возвышавшимся на них географическим знаком. А поодаль от берега круто торчащие вверх, как бы специально сложенные из огромных расколотых камней горы. Как и везде на островах, здесь не было растительности. На многие станции полярники специально привозили с собой плодородную землю в ящиках, морозоустойчивые сорта саженцев, заботливо ухаживали за ними, поливали теплой водой, и все равно вырастали кривые чахлые уродцы. Да и те вскоре погибали, не выдержав единоборства с ураганными ветрами и жестокими морозами.

— Справа семьдесят силуэт большого военного корабля! — как гром среди ясного неба прозвучал голос вахтенного сигнальщика.

Еще утром капитан «Сибирякова» получил шифровку с Диксона с предупреждением о возможном появлении в наших водах вражеского рейдера. Эта радиограмма не очень встревожила Качараву. Относилась она ко всем судам и полярным станциям, и вряд ли предупреждение имело к «Сибирякову» прямое отношение. Тем более что пароход уже входил в полосу дрейфующих льдов, о чем свидетельствовало заметно побелевшее небо и все чаще встречающиеся на пути айсберги. За всю войну в этот район еще не решался входить ни один вражеский корабль.

И вдруг такое сообщение сигнальщика! В него не хотелось верить. Может быть, произошла ошибка, обман зрения? Качарава и Эллимелах почти одновременно вскинули бинокли. Из-за горизонта поднималась широкая конусообразная мачта с марсом, смутно просматривались надстройки.

— Боевая тревога!

Колокола громкого боя вызвали команду резким продолжительным звуком. Личный состав быстро занял боевые посты. Теперь, прильнув к окулярам дальномера, уже без труда можно было рассмотреть стремительно приближающийся пересекающим курсом корабль. Острый, хорошо заметный на светлом горизонте силуэт, носовая и кормовая орудийные башни не оставляли ни малейших сомнений, что перед ними крупный военный корабль, возможно крейсер или даже линкор. У Качаравы все оборвалось внутри. Он понимал, что встреча с таким могучим, быстроходным кораблем не оставляет «Сибирякову» на спасение ни одного шанса, ни единого. Почему-то на мгновение пришла в голову недавно услышанная история с капитаном американского судна «Уинстон Сёйлем», обезумевшим от страха перед лицом опасности, потерявшим человеческий облик. Нет, он никогда не был и не будет трусом. Придется умереть, и он сумеет принять смерть достойно. Но пока об этом думать рано. Нужно принимать решение. А решение в данной ситуации может быть единственное: выиграть время, попытаться избежать боя. Идти к острову Белуха и там выброситься на берег и спасти людей.

— Полный вперед!

Капитан взял на штурманском столе телеграфный бланк и быстро написал текст первого донесения:

«Заметил иностранный вспомогательный крейсер. Следите за мной».

— Юра! Быстро в радиорубку! — сказал он юнге Прошину. — Передать на Диксон немедленно!

Первый шок от встречи с противником начал проходить. Качарава овладел собой, снова раскурил погасшую трубку. Но рука, державшая зажигалку, противно дрожала. «Решение принято, — подумал он. — Теперь его надо выполнять».

Старенькая паровая машина «Сибирякова», питаемая низкосортным малокалорийным углем, буквально задыхалась, но больше семи узлов дать не могла. Деревянную палубу трясло, как при малярийном приступе. Артиллеристы из военной команды корабля под руководством младшего лейтенанта Никифоренко изготовили к бою все свое хозяйство — два орудия на корме и две сорокапятки на носу, предназначенные для противовоздушной обороны.

Неизвестный корабль приближался быстро. Сейчас до него оставалось меньше пятидесяти кабельтовых. Все явственнее в свете незаходящего солнца в окулярах дальномера проступали его грозные очертания: длинное хищное тело с острым форштевнем, наклоненная назад конусовидная мачта, высокие надстройки.

Внезапно с мостика корабля замигал прожектор.

— Что он пишет? — спросил Качарава у сигнальщика.

— Просит сообщить состояние льда в проливе Вилькицкого.

— Ишь чего ему надо! — возмутился комиссар. — Караванов захотелось гаду.

— Запроси его название, национальность, — приказал Качарава.

С корабля ответили послушно и сразу: «Тускалуза». И тотчас же на его гафеле заполоскался хорошо видный в бинокль звездно-полосатый американский флаг.

— Товарищ командир! — почти одновременно закричали вбежавшие на мостик старпом Сулаков и стармех Бочурко. — Это американец!

Действительно, один из прилетевших на Диксон из Мурманска капитанов рассказывал Качараве, что туда еще тринадцатого августа прибыло американское легкое соединение в составе крейсера «Тускалуза» и двух эскадренных миноносцев. Оно доставило авиационный персонал и снаряжение для предстоящего базирования двух эскадрилий торпедоносцев «Хемпден». Капитану была известна даже фамилия командира соединения — коммодор Норманн Жиллет. Поэтому в глубине души Качаравы, после того как он увидел американский флаг, появилась крохотная надежда, что перед ними не фашистский рейдер, а союзник, случайно забравшийся в наши воды. Тем более что грозный противник вел себя пока миролюбиво — не стрелял, отвечал на вопросы. Но полученная в ответ на донесение «Сибирякова» радиограмма с Диксона отмела последние сомнения. В ней говорилось:

«В данном районе никаких американских кораблей быть не может. Корабль считать противником».

А с мостика «американца» снова настойчиво мигал прожектор:

«Сообщите ледовую обстановку в проливе Вилькицкого, координаты караванов».

— Курс — пролив между островами. Право руля! — скомандовал Качарава стоявшему у руля матросу.

«Сибиряков» уходил к острову. Но рейдер тоже изменил курс, явно показав, что намерен преследовать пароход.

— Думаешь, успеем спрятаться? — спросил комиссар капитана.

— Нет. До острова далеко, не успеем. Придется принимать бой. По местам!

В этот момент все на мостике, у кого были в руках бинокли, отчетливо увидели, как у противника медленно сполз вниз американский флаг и на гафель полезло развеваемое ветром бело-красное полотнище с фашистской свастикой.

— Приказывает остановиться! — крикнул сигнальщик.

Над рейдером поднялось серое облачко, и почти тотчас же перед носом «Сибирякова» из воды вырос огромный белый столб от взрыва гигантского снаряда.

— Одиннадцатидюймовый, — мрачно прокомментировал артиллерист. — Этими пушками в ютландском бою немцы потопили три английских линейных крейсера. Не иначе, товарищ командир, перед нами «карманный» линкор.

Больше вражеский линкор пока не стрелял. Вместо этого с него снова замигал прожектор.

«Застопорить ход. Немедленно прекратить всякие переговоры. Спустить флаг!» — приказывал он.

— Нет, сволочь, этого не увидишь! — закричал Качарава и, блестя расширенными зрачками глаз, скомандовал в мегафон неожиданно высоким голосом: — По фашистскому бандиту — огонь!

Почти одновременно выстрелили все четыре орудия «Сибирякова». Уже после второго залпа всем стоящим на мостике стало ясно, что его трехдюймовые гранаты не долетают до противника и рвутся далеко от него в воде. И тогда Качарава принял новое дерзкое решение — идти на сближение! «Сибиряков» развернулся и пошел навстречу вражескому линкору! Видимо, в первые минуты на фашистском рейдере были ошеломлены неслыханной дерзостью старенького ледокола, потому что орудия, угрожающе нацеленные на пароход, не стреляли.

Второй залп рейдера сбил только форстеньгу. Зато третий страшный удар тяжелого снаряда потряс судно. Качарава увидел крутящиеся в воздухе ящики, бревна, переломанный надвое вельбот. На палубе ярко вспыхнули языки пламени, умолкли оба кормовых орудия. «Сибиряков» потерял управление и беспомощно закрутился на месте.

Высоко и часто тявкали уцелевшие на носу сорокапятки, истерически лаяли привязанные к ограждению собаки, жалобно и испуганно мычали коровы. Радист в рубке торопливо выстукивал очередное донесение на Диксон.

«Нас обстреливают… Горим. Горим!»

Едкий дым стал заполнять радиорубку. Через несколько минут удалось перейти на ручное управление. «Сибиряков» снова повернул к острову, поставив дымовую завесу.

Очередной залп обрушился на носовую часть судна, заставленную бочками с бензином. Огненные потоки потекли по палубе, стали стекать за борт и в трюм. Между носовой батареей и мостиком образовалась стена огня. Горели надстройки. Одна за другой со страшным грохотом взрывались железные бочки с горючим. Матрос Малыгин упал в бензин и сейчас, в пылающей одежде, пытался сбросить за борт вот-вот готовые взорваться ящики с боеприпасами.

Качарава видел, как немногие оставшиеся в живых матросы на кормовой палубе предпринимали героические, но безуспешные попытки спасти пароход. Ледяная вода через пробоины рвалась в машинное отделение, в трюмы и каюты. Старпом Сулаков с несколькими матросами под разрывами снарядов среди дыма и пламени старался спустить на воду шлюпки. Но сделать им это не удавалось: шлюпбалки были перебиты, сами шлюпки изрешечены осколками.

Ветеран Арктики отважный «Сибиряков» погибал. Объятый огнем и дымом, потерявший скорость, он был прекрасной мишенью для артиллеристов рейдера, и те хладнокровно и методически расстреливали беспомощный пароход. Упрямо продолжала стрелять единственная уцелевшая на борту ледокола носовая пушка. Чудом оставшись в живых среди моря огня, взрывов, потоков ледяной воды, рева обезумевших животных, стонов и проклятий, командир орудийного расчета старшина Дунаев и кочегар Вавилов посылали в сторону врага из горячего, с облупившейся шаровой краской ствола сорокапятки снаряд за снарядом.

Качарава рванул ручку машинного телеграфа. Она пошла неожиданно легко. Не было и звонка. Стало ясно: связь с машиной прервалась, телеграф тоже не работал. Тогда старший лейтенант закричал в трубку что было сил:

— Эй, в машине!

Оттуда еле слышный голос старшего механика ответил:

— Машину заливает. Котлы потушены. Жду приказаний.

— Выводи людей. Открывай кингстоны. Будем топить корабль.

В ту же минуту новый залп накрыл «Сибирякова». Высоко взлетели обломки деревянной палубы, фальшборта, остатки последнего носового орудия. Старпома Сулакова сбросило за борт. Старшину Дунаева швырнуло в открытый люк носового погреба. Качарава стоял в правом крыле рубки, тяжело прислонившись к обвесу. Он был в тельняшке, с наганом на поясе, в окровавленной, висевшей как плеть руке зажата погасшая трубка. Еще один шрапнельный снаряд разорвался над самой палубой — и Качарава, схватившись руками за живот, рухнул в беспамятстве на подставленное рулевым плечо.

В единственную чудом уцелевшую, заваленную обломками шлюпку, которая лежала на ботдеке, спустилось человек двадцать. Туда же перенесли и тяжелораненого командира. Комиссар Эллимелах и старший механик Бочурко остались на судне.

Капитан 1 ранга Больхен смотрел, как беспомощно вертится на месте, потеряв ход и накренившись, гибнущий «Сибиряков». «Адмирал Шеер» медленно подходил к нему. Густой черный дым, перемешанный с облаком относимой ветром дымзавесы, скрывал от столпившихся на палубе тяжелого крейсера матросов последние минуты жизни ледокольного парохода.

Больхен был раздосадован, что снова остался ни с чем — ни сведений о ледовой обстановке, ни данных о месте нахождения караванов, ни карт, ни кодов получить, он понимал, так и не удастся. А потопление старого пароходика не принесет ему славы. Было совершенно очевидно и другое: после боя с «Сибиряковым» о появлении «Адмирала Шеера» в Карском море стало известно всей Арктике. Ни о какой тайне, в каком месте он поджидает русские караваны, сейчас не могло быть и речи. Координаты «Шеера» теперь известны всем.

Но странное дело, сейчас он думал больше не об этом. От очевидцев он слышал много рассказов, как спускали флаг и сдавались, покидая судно и садясь в шлюпки, моряки не только быстроходных транспортов и хорошо вооруженных вспомогательных судов, но и экипажи настоящих военных кораблей, едва «Адмирал Шеер» делал предупредительный залп из орудий главного калибра. А этот старенький русский пароходик, полузатопленный, горящий, обреченный на верную гибель, ни за что не хотел сдаваться. Будто люди на его борту не понимали, что, очутившись в ледяной воде с температурой не выше двух градусов тепла, они спустя десять минут окоченеют и пойдут на дно. Будто они твердо знали, что впереди у них есть еще одна, другая и лучшая жизнь.

Нет, честно говоря, он не понимал их. И все же в глубине души Больхен не мог не преклоняться перед мужеством русских.

— Спустите вельбот и подберите всех уцелевших, — приказал он старшему офицеру.

Тот удивленно взглянул на командира, но ничего не сказал и стал отдавать необходимые распоряжения.

Едва вельбот отошел от борта «Адмирала Шеера», как «Сибиряков», задрав кверху нос, быстро ушел под воду.

 

«ЖЕЛАТЕЛЬНО НАПАДЕНИЕ, ОБСТРЕЛ ПОРТОВ ДИКСОН, АМДЕРМА…»

Капитан 1 ранга Больхен любил ранние утренние часы, когда можно было полчасика, не торопясь, поразмышлять, вспомнить о дочерях, жене, наметить план действий на предстоящий день.

Вестовой принес и поставил перед ним дымящийся кофейник и чашечку.

— Где же фотография ваших сорванцов, Краус? — спросил Больхен.

— Я думал, вы давно забыли, господин капитан 1 ранга, — заулыбался вестовой. — Вот они.

Он положил перед Больхеном открытку из плотного картона. Полная молодая женщина обнимала за плечи двух чем-то явно недовольных насупленных мальчишек.

До сих пор Больхен не мог простить Юте, что она рожала ему только дочерей. Он так хотел сыновей! Мечтал, что они будут моряками. И он, седой адмирал, будет учить уму-разуму своих фенрихов.

— Как их зовут?

— Фридрих и Отто.

— Ого, какие имена! В честь Бисмарка и Фридриха Великого?

— Я об этом не думал.

А он думал. И тоже мечтал так назвать своих мальчишек. «Вот Краус, — размышлял Больхен, когда вестовой вышел, — до войны — трубочист, сейчас матрос, а после войны, как он уверяет, тоже будет трубочистом. Ему все ясно. Счастливый малый. Он верит газетам, у него ни в чем нет сомнений, честолюбие не раздирает его душу. Это не его категории».

Больхен сделал несколько глотков кофе, вспомнил о событиях вчерашнего дня — об этом бое со старым пароходом «Сибиряков». Командир вельбота, посланного для спасения уцелевших членов команды ледокола, докладывал, что моряки отказывались влезать в вельбот, предпочитая плену смерть в ледяной воде.

Странные, непонятные люди.

Вечером, зная, что о рейдере теперь оповещены все суда и полярные станции русских, и опасаясь атаки с воздуха, Больхен приказал отойти от таймырского побережья в глубь Карского моря и тщательно следить за эфиром. Нужно было попытаться узнать, каковы планы русских и где сейчас находятся потерянные им конвои. Но недавняя разноголосица в эфире кончилась. Даже о нем, «Адмирале Шеере», русские радисты теперь молчали.

— Затаились, словно мыши, почуявшие кошачий запах, — острил Буга, но его убегающие за стеклами очков голубые глаза не смеялись. — Службе радиоперехвата я приказал следить в оба.

— Благодарю, — сухо сказал Больхен. — Если они услышат что-нибудь интересное, немедленно докладывайте.

Почти до полудня он ждал ответа на посланную утром шифровку адмиралу Шнивинду в Берген, а пока допрашивал пленных, отдыхал у себя в салоне, просматривал брачные объявления в старых номерах «Фёлькишер Беобахтер», аккуратно сложенных Краусом на крышке секретера. Когда-то, еще будучи морским кадетом в Штральзунде, он любил с приятелями читать вслух эти объявления, смеясь над их наивностью.

«Молодая женщина 30 лет, 180 см, ищет вдовца 180—190 см, бравого, стройного, жизнеутверждающего настроения, который пришлет ей фотокарточку».

«Вдова, стройная, очень здоровая, с красивым цветом лица и бархатистой кожей, имеет двух мальчиков 2 и 4 лет, ищет отца для детей, можно инвалида».

«Может, и Юта даст такое объявление в газете после моей гибели? — подумал он. — Интересно, какой мужчина ей понадобится?» Нет, сегодня объявления явно не читались и не веселили. Тем более не хотелось браться за книгу Эдвина Эриха «Встречи с Советской страной», так настойчиво рекомендованную старшим офицером. На сотне страниц автор вдалбливал, что русские — низшая раса и с ними нужно обращаться соответствующим образом. Как бы, интересно, этот умник объяснил поведение экипажа «Сибирякова»?

Шел десятый день после выхода «Адмирала Шеера» из Нарвика. Больхен понимал, что операция, казалось так тщательно продуманная и спланированная, уже закончилась, и закончилась ничем. Элемента внезапности в его пребывании здесь больше не осталось. Конвои, которые были его главной целью, видимо, ускользнули. Единственный самолет затоплен. Практически ему уже не на что надеяться. И если бы в штабе Шнивннда понимали это, то приказали бы возвращаться. Честно говоря, при сложившейся обстановке это было бы разумное решение и он был бы ему рад. В конечном счете не он виноват, что так все получилось. Только сейчас стало очевидно, что успеху операции мог сопутствовать лишь случай, а не точный расчет. Старые крупномасштабные карты с неверно указанными глубинами и необозначенными подводными барьерами, покрытые архивной пылью данные аэрофотосъемки «Графа Цеппелина» без точных сведений о ледовой обстановке делали операцию целиком зависящей от везения.

— Чертовы упрямцы! — пробормотал Больхен, адресуясь, видимо, к команде потопленного вчера русского ледокола. Передай они ему сведения о местонахождении конвоя и состоянии льда, сейчас все могло быть по-другому.

В дверь салона постучали. Вошел шифровальщик. Больхен быстро пробежал глазами короткий текст:

«Американский тяжелый крейсер «Тускалуза», эскадренные миноносцы «Эммондс», «Онслоу» 24 августа покинули Мурманск. Усильте наблюдение западном направлении. Линкору продолжать рейдерство Карском море. Желательно нападение, обстрел портов Диксон, Амдерма. Шнивинд».

Ни Шнивинд, ни тем более Больхен не знали, что американские корабли не могли угрожать рейдеру. Опасаясь воздушных атак немцев, они вместе с английским эсминцем «Мартин» покинули Мурманск и ушли на запад.

Радиограмма Шнивинда не оставляла у Больхена сомнений в своем скрытом смысле. Рейдерство «Адмирала Шеера», на которое возлагал большие надежды главнокомандующий флотом рейха Редер и за которым следил сам фюрер, не должно было закончиться ничем. Следовало добиться хотя бы какого-нибудь успеха, который пропаганда уж преподнесет как «новое замечательное достижение наших героических моряков», «движение русских караванов по Северному морскому пути парализовано» или как-нибудь еще в таком же духе, на что чиновники ведомства доктора Геббельса были большие мастера.

Больхен поднялся в ходовую рубку. Корветтен-капитан Буга и обер-лейтенант Старзински, как обычно, вели очередной спор. Увлеченные разговором, они в первый момент даже не заметили остановившегося в дверях командира.

— Мой сосед, доктор искусствоведения, остался в тылу, награбил из различных музеев и еврейского имущества целое состояние, — говорил обер-лейтенант Старзински. — Жена писала, что уже сейчас он миллионер. А мы с вами, если останемся живы, вернемся домой с чемоданом грязного белья и должны будем перед ним снимать шляпу. По-вашему, это справедливо?

— Ваш сосед — пена на человеческом море, — возражал ему старший офицер. — Уверен, что фюрер не знает о таких фактах. После победы настоящие заслуги не останутся забытыми. И потом вспомните: даже у Христа среди апостолов оказался Иуда…

Эти бесплодные разговоры они могли вести бесконечно. Больхен кашлянул. Офицеры увидели его и немедленно, будто язык проглотили, умолкли.

— Полагаю, господа, что моими помощниками на корабле назначены не только образованные политики, но и боевые офицеры. (Буга и Старзински дисциплинированно опустили глаза.) Прошу на вахте уделять все внимание обстановке. А сейчас приглашаю на совещание.

Старший офицер боялся своего командира. Он знал о покровительстве, которое оказывает ему Шнивинд. Больхен не кричал, не топал ногами, не угрожал взысканиями. Но от его тихого голоса и ледяной вежливости Буге всегда становилось не по себе. «Строит из себя аристократа, а сам всего лишь сын владельца паршивой гостиницы, — думал он. — Терпи, Петер. Твой час еще придет».

В тесной штурманской рубке, за плотно прикрытой дверью, уже ждали старшие артиллерист, связист и штурман. Совещание затянулось почти на час. Было решено совершить нападение на порт Диксон. Высадить там десант, захватить руководящий состав штаба морских операций с документами, шифрами и картами, разрушить радиоцентр и другие основные сооружения и надолго вывести из строя этот важнейший на Северном морском пути пункт.

— У меня только старая английская карта в проекции Меркатора 1 : 200 000, — возражал штурман. — Нет никакой гарантии, что мы не сядем на мель.

— Придется рискнуть, Фриц, — помолчав, сказал Больхен. — Другого выхода нет. Мы должны нанести удар в самое важное и чувствительное место. Таким подбрюшьем у русских и является этот порт.

— Сомневаюсь, чтобы они не ждали нас там, — настойчиво высказывал свои опасения штурман. Бывший однокурсник командира по училищу в Мюрвике, он позволял себе иногда возражать Больхену и спорить с ним. Тот прощал штурману эти маленькие вольности и всегда называл его только по имени.

— Повторяю, у нас нет другого выхода. — Больхен пристукнул костяшками пальцев по карте. — Для маскировки своих планов сообщим открытым текстом, что следуем домой, обратно в Нарвик. Может быть, русские клюнут на этот незамысловатый крючок. Всё, господа. По местам.

Около часу ночи 27 августа «Адмирал Шеер» медленно приближался к острову Диксон. Под свинцово-черными, низко нависшими облаками он крался по темной воде, как настигающий добычу разбойник. Второй час неистовствовала редкая в эту пору года пурга. Внизу в кубриках и коридорах находился в полной боевой готовности десант, вооруженный автоматами, ручными пулеметами и взрывчаткой.

— Соскучился по этому черному поросенку, — говорил унтер-офицер Арбиндер, ласково поглаживая скрюченным пальцем вороненую сталь ствола. — Сейчас мы им покажем, этим большевистским умникам, что значит немецкий десант. Пах-пах-пах-пах-пах! И все. Пленных не надо. Правильно я говорю, малыш? — И он толкнул сидевшего рядом прямо на палубе Кунерта.

— Заткнись!

Арбиндер беззвучно захохотал.

— Уже наложил в штаны, — сообщил он окружающим и, повернувшись к Кунерту, глядя на него своими сразу постекленевшими глазами, сказал, как выдохнул: — Рядом со мной пойдешь, таракан. У меня не струсишь.

Безостановочно работал эхолот. Глубина все время тревожно уменьшалась.

— Двенадцать метров, одиннадцать метров, десять метров… — бесстрастно докладывал штурманский электрик.

Теперь при осадке линкора в семь и три десятых метра глубина приближалась к критической. А впереди предстояло еще пройти обозначенный на карте скальный порог, где глубина всего девять метров. Руки вахтенного офицера, лежавшие на рукоятках машинного телеграфа, стали мокрыми от волнения. При малейшем соприкосновении с грунтом последует команда: «Стоп! Полный назад!» Но вот Больхен и все стоящие в ходовой рубке вздохнули с облегчением. Опасный порог, кажется, позади, глубина снова становится больше. Нос линкора повернут к проливу Вега. В районе мыса Наковальня просматривается часть внутренней гавани.

— Вижу несколько жилых построек и три мачты в бухте! — доложил вахтенный из «вороньего гнезда».

— Какие мачты? У русских здесь нет ни военных судов, ни береговых батарей.

Больхен сам поднялся на марсовую площадку, посмотрел в бинокль. Вместо ожидаемого, по данным аэрофотосъемки дирижабля «Граф Цеппелин», маленького самоедного рыбачьего становища его глазам открылась современная гавань, а на материковой стороне — город. В базальтовых скалах вырванные взрывами площадки, у которых построены деревянные причалы, где могут одновременно разгружаться несколько пароходов. Заметно, что русские стремятся еще больше расширить этот порт. Об этом свидетельствовали строительные леса и краны.

Постепенно прекратился так кстати начавшийся снегопад. Теперь в улучшающейся видимости отчетливо обозначались силуэты трех русских пароходов. Два из них стояли у причала, третий — на рейде. Пока все шло великолепно. Впечатление такое, что никто не ждал появления «Адмирала Шеера».

— А ты боялся, Фриц! — весело сказал Больхен, наклоняясь к штурману. — Сейчас нам ничто не должно помешать. Шуман! — обратился он к артиллеристу. — Покажите нам сегодня, на что способны ваши хвастливые мальчики. Дайте парочку залпов, и пусть приготовится к высадке десантная группа.

Горны и барабаны вызвали десантников к готовым к спуску на воду баркасам. По узким шахтам артиллерийские элеваторы подняли наверх мирно дремавшие до этого в стеллажах артпогребов огромные, в триста десять килограммов, снаряды главного калибра.

Стоявший на палубе унтер-офицер Арбиндер потянул воздух носом. Из трюма, где находился офицерский камбуз, пахло аппетитно и раздражающе. Это хлебопеки готовили булочки с корицей на завтрак господам офицерам. «Хоть бы выдали вместе со стаканом шнапса по паре булочек», — успел подумать он, как обе башни главного калибра медленно повернули свои жерла и почти одновременно оглушающе выстрелили. Тяжелые снаряды с первого залпа поразили стоявший у причала транспорт.

— Господин каперанг! — радостно доложил Шуман. — Мои мальчики стреляют без промаха.

Два русских парохода, а это были построенный незадолго до войны и переоборудованный в сторожевой корабль «Дежнев» и «Революционер», тоже открыли огонь из своих малокалиберных пушек. Некоторые из их снарядов попали в борт «Адмирала Шеера», но отлетели рикошетом, как орешки, не способные пробить мощную наклонную броню.

С небольшого расстояния в окуляры дальномеров и стереотрубы Больхен и остальные задраенные в боевой рубке офицеры видели, как снаряды «Адмирала Шеера» разворотили борта обоих русских транспортов, как хлынула в пробоины вода, как суетились на палубах фигурки людей, стремясь погасить пожары. Затем оба парохода поставили густые дымовые завесы. Дым закрыл и большую часть порта, по которой сейчас линкор вел огонь шрапнельными снарядами. Под покровом этой раздираемой ветром завесы пароходы стали уходить в бухту Самолетную.

— Прекратите огонь, Шуман, — приказал Больхен. — Время нам дороже этих развалин. Старший офицер! — обратился он к Буге. — Баркасы на воду! Сажать десант!

 

«ПОЛЯРНАЯ СТОЛИЦА» ДАЕТ ОТПОР

Ночью 25 августа начальнику штаба морских операций на Диксоне Николаю Александровичу Еремееву не спалось. Уже вторые сутки его мучила жестокая ангина. Он ворочался на койке, несколько раз вставал, полоскал горло, глотал таблетки, запивая их полуостывшим чаем из большого чайника. В пять часов, окончательно разбитый, с повязанной теплым шарфом шеей, он зажег свет в кабинете, оделся и сел к столу. Вытопленная вчера печка за ночь остыла, и в комнате снова было холодно. Подумал: «Эх, Заполярье, суровая земля! Недаром англичане любят шутить: «У вас на Севере великолепный климат, вот только погода могла быть получше».

Он вспомнил конец августа в Ленинграде: мокрый черный асфальт в свете фонарей после еще по-летнему теплого дождя, а на нем, словно приклеенные, первые желтые кленовые листья. А какая в эту пору красота в Павловском парке! Неужели но нему разгуливают сейчас немецкие офицеры?! В это невозможно было поверить. Размышления прервал резкий и неурочный телефонный звонок.

— Слушаю, — шепотом сказал Еремеев, снимая трубку.

— Получена радиограмма с мыса Желания, — докладывал дежурный по приемному радиоцентру.

— Прочтите вслух.

— «Напало неприятельское судно. Горим, горим… Много огня», — читал дежурный.

«Ну, началось. Теперь обязательно жди в гости». Еремеев не сомневался, что появившийся в Карском море вражеский рейдер наверняка попытается нанести удар по Диксону. Было бы странным, если бы он оставил без внимания такой лакомый кусок.

Находящийся на важнейшем перекрестке полярных и речных коммуникаций из Баренцева и Белого морей на Дальний Восток и через устья великих рек в центральную Сибирь Диксон занимал особое место. С началом освоения Северного морского пути на острове и в порту началось большое строительство. В просторной, хорошо защищенной бухте на восточной стороне острова был сооружен современный порт с якорными стоянками для судов, причалы с кранами, многочисленные склады для бункеровки кораблей, мощные приемные и передающие радиостанции, целый комплекс служебных и жилых зданий. В большой теплице при свете электрических ламп созревали цветная и кочанная капуста, огурцы, помидоры, редиска. Они украшали стол полярников и совершенно ликвидировали заболевания цингой. Для ведения научных наблюдений, составления синоптических карт и прогнозов ледовой обстановки на острове находилась большая метеостанция, гидрологическая, биологическая, магнитологическая и гидрографическая испытательные станции. На них работали молодые, впоследствии известные всему миру полярники Сомов, Дралкин, Фролов и другие.

С начала войны на острове находился штаб морских операций Западного района Арктики. Захват и разрушение Диксона противником могли серьезно нарушить, если не парализовать на длительное время, движение конвоев и отдельных судов по трассе Северного морского пути. Предвидя такую опасность, осенью 1941 года на острове установили две двухорудийные батареи: полевую гаубичную для защиты внутренних и внешних рейдов и стотридцатимиллиметровую морскую. Однако ошибочный и опасный вывод, сделанный после навигации 1941 года, что противник и в дальнейшем не рискнет глубоко заходить в наши внутренние полярные воды, сыграл и здесь свою вредную роль. Незадолго до описываемых событий, после неоднократных обстрелов вражескими субмаринами побережья Новой Земли, батареи были демонтированы и поданы на главный причал для отправки в губу Белушью. За ними и пришел на Диксон «СКР-19», бывший ледокольный пароход «Дежнев».

До сих пор, хотя уже шел второй год войны, тревоги на Диксоне объявлялись только учебные. Здесь не было даже затемнения. Жители были уверены, что сюда, за тысячи километров от аэродромов противника, без риска не вернуться обратно наверняка не смогут добраться его бомбардировщики. Тем более никто из живущих на острове не сомневался, что сюда, в край льдов и туманов, не рискнут войти надводные корабли противника.

И все же, когда около часа дня в наушниках радистов приемного центра тонко запищали торопливые сигналы морзянки, передаваемые радистом «Сибирякова»: «Вижу вспомогательный крейсер неизвестной национальности», Диксон приготовился к обороне. Женщины и дети были срочно эвакуированы в промысловую избу на реке Лемберовой. Банковские документы и ценности вывезены. Створные огни и светящиеся буи погашены. Все население острова и порта было сведено в два отряда народного ополчения. В них вошли все, кто мог носить оружие: служащие радиоцентра, авиапорта, промохотстанции, отделения госбанка, больницы, охотники с ближайших зимовок.

С большим трудом с «СКР-19» были сняты уже погруженные туда две стопятидесятидвухмиллиметровые полевые гаубицы. Вокруг них суетились расчеты, стремясь быстрее изготовить орудия к бою прямо здесь, на открытом и не подготовленном для стрельбы месте. Командовал батареей высокий носатый старший лейтенант. У него были белые брови и ресницы, синие глаза и огромные кисти рук, торчащие из коротких рукавов шинели.

В зубах артиллериста постоянно торчали, сменяя друг друга, толстые махорочные цигарки.

— А ну, поднатужились, братья славяне! — весело кричал он, подпирая плечом тяжелое орудие, и его синие глаза от натуги едва не вылезали из орбит.

Прикрытие Диксона с моря, по замыслу штаба морских операций, должен был осуществлять вооруженный семидесятишестимиллиметровыми орудиями «Дежнев». Остальные суда, находившиеся на Диксоне, ушли в Енисейский залив, в район Гальчихи. Однако неожиданно, уже после их ухода, из Архангельска пришел транспорт «Кара», груженный 250 тоннами аммонала. Он ошвартовался у южной стенки, а с Енисея спустился пароход «Революционер». Оба судна были вооружены малокалиберными пушками.

Командованию казалось, что все возможное сделано и порт готов к отражению нападения вражеского рейдера. Но прошла тревожная ночь, затем не менее длинный и тревожный день, а «Адмирал Шеер» не появлялся. Только в начале второго ночи 27 августа, почти через двое суток после нападения на «Сибирякова», наблюдатели на северо-западной оконечности острова в негустом тумане разглядели приближающуюся громаду вражеского корабля. Рейдер крался медленно, осторожно лавируя и опасаясь мелей. Он держал курс на пролив Вега. Наблюдатели, а их было четверо, в том числе двое уже немолодых людей из ополченцев, устремились к месту, куда приближался корабль. Взвалив на плечи тяжелый пулемет «максим», коробки с лентами, то и дело спотыкаясь на скользкой кочковатой земле, глубоко проваливаясь в заснеженные ухабины, они бежали, чтобы успеть занять позицию на берегу и не дать высадиться десанту противника.

Последним бежал завхоз больницы Яков Иванович. Это был пожилой человек, известный всему поселку тем, что, снимая трубку телефона, всегда говорил: «Я слушаю вас с огромным вниманием». Сейчас обильный пот, стекавший по лицу, застилал ему глаза, дыхание было прерывистым, сердце стучало неровно, казалось, вот-вот остановится.

— Не могу, ребята, больше, — едва слышно прошептал он, останавливаясь и садясь прямо в снег. — Передохнуть надо.

Остановились и другие наблюдатели. Внезапно над их головами со свистом пронесся тяжелый снаряд. Для всех четверых это был звук, которого они прежде никогда не слышали. Инстинктивно они упали на землю. Взрыв был далекий; судя по его направлению, противник обстреливал порт.

— Бегом за мной! — скомандовал, поднимаясь во весь рост, молоденький командир дозора. — Отдохнем на том свете «с огромным вниманием», Яков Иванович.

Но Яков Иванович не двигался — он был мертв.

Очевидно фашисты решили прежде всего потопить корабли, чтобы они не препятствовали высадке десанта. Поэтому именно на них они сосредоточили поначалу свой огонь. Тяжелые снаряды рейдера легко пробили корпус «Дежнева» ниже ватерлинии, повредили обе сорокапятки, разбили пулемет ДШК, единственный трехметровый дальномер. За несколько минут на «Дежневе» было убито и ранено двадцать семь человек. Ранен был и заменявший отсутствующего командира старпом. С мостика ему было отчетливо видно, как отскакивали от бронированных бортов рейдера, не причиняя ему никакого вреда, снаряды «Дежнева». Вода продолжала стремительно врываться через пробоины в трюмы парохода. Он начал угрожающе крениться на левый борт. В этот момент на палубу сторожевого корабля поднялся с рейдового катера его командир. Этот тридцатилетний капитан-лейтенант, отчаянный чистюля и придира, пришел на «Дежнев» с морского охотника.

Еще вчера командир оставил блистающий чистотой и порядком корабль. По привычке пошутил, сходя на берег. Сказал старпому:

— Полного хода не давать, огня не открывать.

И вот сейчас «Дежнев» представлял собой страшное зрелище: искореженные орудия, пожары, стоны раненых. На корме горел ящик со снарядами. К нему подполз на ощупь, с залитым кровью лицом наводчик Кацман. Он пытался сбросить ящик за борт. А на носу раненный в обе ноги, всегда неунывающий и веселый южанин Геворк Тонунц, лежа на спине, из последних сил подавал комендору снаряды.

— Поджечь на носу и корме дымовые шашки! — с трудом перекрикивая шум, приказал командир. — Двадцать градусов вправо. Курс на бухту Самолетную.

Корабль заволокло густым дымом. Под его защитой, скрытый от смертоносных попаданий вражеского линкора, «Дежнев» ушел за мыс и выбросился на мель в спасительной бухте. Вслед за «Дежневым», ловко маневрируя и используя дымовую завесу, сумел увести поврежденное судно в бухту и командир «Революционера».

Теперь в порту оставалась только «Кара». В трюмах этого «дидугана», как называли свой пароход моряки, находилось 250 тонн взрывчатки. Достаточно было одного попадания, и от детонации аммонал мог взорваться, уничтожив не только пароход, но и порт. К счастью, занятый боем с «Дежневым» и «Революционером», рейдер не обращал внимания на «Кару». Пароход стоял, скрытый за причалом, окутанный черной гарью дымовых шашек. Осколки от рвущихся неподалеку снарядов так и обсыпали судно, отчего его старенький корпус вздрагивал, будто от ударов нагайки.

Невозмутимый капитан парохода непрерывно курил и молчал. Будь его воля, он бы давно рискнул под покровом дымзавесы уйти к устью Енисея. Но на дважды посланный по семафору запрос ответа не было. Капитан не боялся смерти. Больше всего на свете он боялся быть обвиненным в трусости и паникерстве.

Внезапно сквозь пелену относимого ветром дымного облака капитан увидел приближающийся к «Каре» юркий рейдовый катерок. Он бесстрашно и быстро шел среди всплесков от падающих в воду осколков. На палубе катера стоял высокий мужчина. Его шея была повязана шарфом.

— Никак сам начальник штаба Еремеев к нам пожаловал, — вслух произнес капитан.

Едва катер приблизился, Еремеев хрипло и зло закричал в мегафон:

— Чего стоишь, как Александрийский столп? Не понимаешь, что семафор нельзя передать? Быстро уходи к Енисею!

В этот момент с берега по вражескому рейдеру ударила 152-миллиметровая гаубица. В сплошном грохоте и взрывах огня крупнокалиберных орудий «Адмирала Шеера», в гуле и взрывах снарядов, продолжавших обстрел невидимых теперь «Дежнева» и «Революционера», в шуме падающей в море воды, в густом черном облаке, в котором смешался дым от горящего соляра, дымовых шашек, пылающих угольных складов на острове Конус, — во всей этой страшной сумятице боя этот одинокий выстрел гаубицы прозвучал, казалось, неслышно и сиротливо.

Палуба «Адмирала Шеера» быстро заполнялась людьми. Раздавались резкие команды офицеров, пронзительные свистки боцманов, топот матросских ботинок. Согласно «расписанию по свозу десанта» в спущенные на воду баркасы по штормтрапам начали грузиться первые десантники. И вдруг все, кто стоял на мостике, в боевой рубке — столпившиеся в очереди на погрузку моряки, — вздрогнули от неожиданности: над палубой с противным завыванием пролетел и упал в воду с большим перелетом снаряд береговой батареи. По силе взрыва, по величине всплеска было видно, что стреляло крупнокалиберное орудие. В боевой рубке на несколько мгновений все словно оцепенели — таким неожиданным был этот выстрел.

Первым пришел в себя командир.

— Что это, Шуман? — спросил он.

— Боюсь, что выстрел из шестидюймовой гаубицы.

— О проклятье! — выругался Больхен. — Откуда здесь взялись они?

По данным разведсводки, полученной им незадолго до начала операции, никаких крупнокалиберных батарей на Диксоне не было. Но взрывавшиеся теперь вокруг снаряды шестидюймовой гаубицы не оставляли сомнений, что такая батарея есть. Встреча с нею совсем не входила в планы Больхена. Пока «Адмирал Шеер» будет маневрировать здесь на рейде в ожидании десанта, поддерживая его огнем, эта батарея почти наверняка сумеет нанести кораблю серьезные повреждения, не говоря уже о баркасах с десантом, которые могут быть потоплены еще до подхода к берегу.

— Отставить десант! — приказал он после короткого раздумья. — Поднять баркасы! Право на борт! Малый вперед!

Следовало маневрировать, а не стоять на месте, так как снаряды стали рваться все ближе и точней. Наконец один, а вслед за ним и второй снаряды попали в корму линкора. От второго попадания корабль вздрогнул. Офицер кормового артиллерийского плутонга доложил по телефону, что разрушен кормовой командно-дальномерный пост и два матроса тяжело ранены.

Больхен выругался. Оставаться здесь в пределах огня этой так неожиданно оказавшейся на Диксоне мощной батареи становилось все опаснее. «Адмирал Шеер» тоже поставил дымовую завесу, прибавил ход и, идя вдоль южного побережья острова, скрылся в плотной волне холодного тумана, снова окутавшего Карское море.

И все же Больхену никак не хотелось уходить с Диксона ни с чем. Он понимал, что нападение на этот важный узел русских и разгром его — последний шанс достойно выбраться из этой цепи неудач, которые преследовали «Адмирала Шеера» в течение всей операции. Нужно было еще раз попытаться перехитрить русских и ударить по Диксону с другой стороны. В глубине души Больхен еще надеялся, что за время его отсутствия в районе порта и поселка русские решат, что опасность миновала, что рейдер окончательно покинул Диксон, и его вторичное появление там на рассвете будет для них неожиданным. Поэтому почти два часа «Адмирал Шеер» крейсировал у близлежащих небольших островов. За это время он обстрелял домики зверобоев на них, несколько радиомаяков, разрушил туманную радиостанцию и только около четырех часов утра вновь стал скрытно продвигаться на восток. Теперь его снаряды ложились на северном побережье острова. Они повредили передающую радиостанцию, подожгли бочки с соляром, отчего поселок окутало густым жирным дымом. Однако стоило линкору появиться в проливе между материком и островом, как опять ударила эта чертова береговая батарея.

Над головой все еще висел удушливый, пахнущий пироксилином дым. Пылали разбросанные в разных местах подожженные фугасными снарядами деревянные постройки. С острова Конус еще доносились взрывы от горящих бочек с соляром, когда линкор появился снова. Теперь он быстро приближался с востока, обстреливая радиоцентр, электростанцию, жилые дома полярников на Новом Диксоне. С моря эти сооружения были видны словно со специальной смотровой площадки. Вновь на берегу вспыхнули пожары. Из полевых орудий трудно пристреляться по подвижной морской цели. Поэтому командир батареи старший лейтенант Корняков, не доверяя наводчику, сам крутил ручку поворотного механизма, одновременно отдавая команду «Огонь».

Его белые брови и ресницы покрылись копотью, погасла вечно дымящаяся во рту махорочная цигарка. И опять в скрещении нитей панорамы старший лейтенант заметил, как разорвался на палубе противника его снаряд и появились высокие языки пламени.

— Накрыли бандита! — радостно закричал он. — Быстрее снаряды, славяне!

После этого попадания рейдер развернулся и, продолжая отстреливаться, полным ходом пошел в открытое море.

Было очевидно, что теперь он уходит уже окончательно, понимая, что ничего другого не сумеет достигнуть и что о высадке десанта не может быть и речи.

Вокруг орудий Корнякова на причале быстро собрались люди. Еще дымились раскаленные стволы гаубиц, шипели на снегу валявшиеся вокруг медные гильзы от снарядов, сам командир батареи никак не мог зажечь цигарку — так дрожали его руки, а жители тут же на причале качали артиллеристов.

— Хватит, славяне, — жалобно просил Корняков. — Сапоги в воду упадут. Новые, только получил.

— Будем уходить, Буга, — сказал Больхен старшему офицеру. — Неожиданности на этот раз не получилось. Курс северо-запад, к мысу Желания. И пригласите ко мне шифровальщика.

— Слушаюсь. Сигнальщики видели на берегу скопления вооруженных людей, — добавил он. — Вероятно, и там русские были готовы к обороне.

— Если б не эта злополучная батарея, сомневаюсь, что они могли бы противостоять нашему десанту, — вмешался в разговор обер-лейтенант Старзински.

— Не будем гадать, господа, — сказал Больхен, поморщившись. — Факт остается фактом. И только с этим мы должны считаться.

Тут же в боевой рубке он написал короткую радиограмму Шнивинду:

«Диксон обстрелян. Необходимы самолет, горючее. Продолжаем операции на морских путях Сибири».

Днем, когда рейдер обогнул с севера Новую Землю и служба радиоперехвата ловила в эфире тревожные запросы с мыса Желания на Диксон: «Что случилось? Сообщите обстановку», пришло радио от адмирала Северного моря. Шнивинд сообщал:

«Северной Норвегии объявлено угрожаемое положение из-за появления вблизи побережья крупных кораблей противника. Продолжайте операцию, усильте наблюдения, прекратите всякие радиопереговоры».

И без адмиральского напоминания Больхен понимал, что сейчас ему необходимо хранить полное радиомолчание. Один неосторожный выход в эфир — и противник немедленно запеленгует его место, а затем и нанесет удар. В то же время именно теперь ему нужно было связаться с командованием, чтобы согласовать дальнейшие планы. Больхен считал, что продолжение рейдерской операции в Карском и Баренцевом морях сейчас стало неоправданным и опасным. Он должен получить новый самолет и горючее. И три подводные лодки, находящиеся неподалеку для разведки и нападения на суда противника, должны быть подчинены ему лично. Без соблюдения этих условий, как показали все предыдущие дни, его пребывание здесь бессмысленно. Помочь «Адмиралу Шееру» в его переговорах со штабом в Бергене могла только подводная лодка-посредник «V-455», рандеву с которой было запланировано на сегодняшний полдень.

Двадцать восьмого августа днем линкор подошел к назначенному месту встречи в ста пятидесяти милях от мыса Желания и стал терпеливо ждать. Полученные в подарок еще во время службы на крейсере «Принц Ойген» морские часы «Альпина КМ» показывали шестнадцать часов. Сигнальщики непрерывно обшаривали глазами горизонт, но «V-455» все не было.

На мостике подводной лодки «V-455» стоял выпускник ускоренного курса военно-морского училища фенрих Вильдхаген и в сильный цейсовский бинокль внимательно осматривал горизонт. Море было по-прежнему пустынным.

Уже несколько дней лодка после двухсуточной стоянки в тайной базе в бухте Нагурского на Земле Франца-Иосифа вела ледовую разведку восточнее Новой Земли, обстреливала русские полярные станции и сейчас ждала в заранее согласованной точке рандеву с «карманным» линкором «Адмирал Шеер», чтобы передать ему сведения о льдах и выйти для него на связь с адмиралом Северного моря. Самому рейдеру для сохранения в тайне своего местонахождения после нападения на Диксон вести такие переговоры было строжайше запрещено. Встреча была назначена на полдень. Но странное дело, после установленного времени прошло уже больше трех часов, а «Адмирал Шеер» не появлялся.

Вильдхаген не знал, что точка рандеву штурманом лодки была определена неверно и «V-455» находилась намного южнее счислимого места. Корабли разминулись.

Полтора месяца назад их подводная лодка, участвуя в расправе над караваном «PQ-17», отличилась — первой восстановила потерянный с ним контакт, а затем потопила два новейших транспорта: беспомощный «Кристофер Ньюпорт» и семитысячник «Джон Уайтерспун».

Командир подводной лодки капитан-лейтенант Принцхорн нравился Вильдхагену. Это был всего третий самостоятельный поход командира. Он был нетерпелив, ему порой не хватало той расчетливости и осторожности, которые приходят с опытом, но команда относилась к нему хорошо, уважая за смелость, настойчивость и веселый нрав.

В последние месяцы немецкий подводный флот неожиданно стал нести большие потери. Немало подводных лодок, возглавляемых опытными командирами, навсегда остались в глубоких водах Атлантики. Командиров подводных лодок стало не хватать. Их недостаток должны были пополнить курсы в Лориане, работавшие с полной нагрузкой. Принцхорн тоже закончил их четыре месяца назад.

Капитан-лейтенант Принцхорн огненно-рыж, щупл, проворен. Только он и старпом на лодке бреются, а не отпускают бороды. У него маленькие глазки и усики, как у Гитлера. Несмотря на свою малопривлекательную внешность, он пользуется большим успехом у женщин.

— Запомните, фенрих, — сказал он только что, прежде чем спуститься с мостика выпить грога. — Бывают три сорта людей: живые, мертвые и те, что ушли в море. В ваших руках наш переход в другой сорт.

Вильдхаген постарался запомнить этот показавшийся ему таким глубоким афоризм, чтобы потом, сдав вахту, записать его в свою толстую тетрадь. Как и многие офицеры и матросы у них на лодке, он вел дневник. А почему бы и нет? Свободного времени достаточно. Зато потом, после победы, он будет читать в кругу семьи и друзей полные драматизма и напряжения страницы. Кто знает, может быть, ими заинтересуется и какой-нибудь издатель…

Старшим офицером на лодке служит лейтенант фон Войченковски-Эмден. Фенрих его терпеть не может. Один из сыновей знаменитого в первую мировую войну капитана коммерческого рейдера «Эмден», семье которого было разрешено добавлять к своей фамилии второе имя — Эмден, он был высокомерен и язвителен. Тонкие губы с опущенными углами рта придавали его худому лицу постоянно брезгливое выражение. Сейчас он стоял ниже Вильдхагена в ограждении рубки и курил.

По трапу быстро поднялся командир.

— Что нового, старпом? — спросил он.

— Ничего, кроме зверского холода и периодических снежных зарядов.

— Куда же он запропастился, этот чертов «Адмирал Шеер»? — задумчиво произнес командир. — И сколько нам его еще здесь ждать? Идите вниз, Пауль, — обратился он к старпому. — Вдвоем тут нечего мерзнуть.

Принцхорн поежился на пронизывающем ветру, поглубже нахлобучил шапку, поднял меховой воротник пальто, пробурчал:

— Бр-р-р… Чтоб он провалился в преисподнюю, этот паршивый Север. Помните, фенрих, нашу охоту на зайцев у берегов Америки? — мечтательно проговорил он. — Вот где было форменное Эльдорадо! Теплое море, ласковый ветерок и тьма пароходов, идущих как на параде с включенными огнями. Теперь все это кажется прекрасным сном.

Вильдхаген промолчал, заканчивая делать запись в вахтенном журнале:

«16.05. Ветер зюйд-вест. Море 4 балла. Видимость хорошая. Идем на одном двигателе малым ходом. На борту…»

Неожиданно послышался взволнованный доклад сигнальщика:

— Прямо по носу, курсовой ноль, дистанция шестьдесят кабельтовых, рубка подводной лодки!

Принцхорн вскинул бинокль. Да, сигнальщик не ошибся — впереди была видна рубка подводной лодки. Немецкой лодки в этом районе быть не могло. Значит, это противник.

— Срочное погружение! — приказал он.

Двадцать секунд, чтобы попрыгать, словно мячики, в центральный пост и задраить кремальерный затвор рубочного люка, мгновение — чтобы открыть приводы кингстонов и клапанов вентиляции. Лодка быстро уходила на глубину.

 

ПОЕДИНОК И ГИБЕЛЬ

Тихо на «Щ-442». Уже семь часов лодка находилась под водой. В отсеках было трудно дышать.

— Как в Экваториальной Африке, — ворчал старпом, вытирая обильный пот с лица и шеи. — И запахи!

Действительно, чем только сейчас на лодке не пахло! И от мусорных ведер, и от давно не мытых тел, и от камбуза, и от заношенной одежды. Последние дни прибавилась еще одна неприятность — стали «газовать» — усиленно выделять водород — аккумуляторные батареи. Установили дополнительные приборы для сжигания водорода, но концентрация его падала мало. Возросла опасность взрыва. Давно съеден свежий хлеб, и приходилось грызть твердые, будто из металла, сухари. Окончились запасы любимых матросами селедки и тарани. Корабельный доктор вынужден ежедневно включать в рацион постылый яичный порошок и жирную тушенку.

— Опять эта вареная медуза! — капризничал торпедист Шеховцев, брезгливо отодвигая омлет. — Остренького хочется, товарищ лейтенант.

Моряки заметно изменились и внешне. Вялые, они ходили из отсека в отсек, подолгу лежали на койках. Больше трех недель прошло после начала этого похода. Из них девятый день лодка болталась здесь, у берегов Новой Земли и в Карском море, а толку пока никакого. Один транспорт, потопленный 18 августа в Варангер-фиорде, — вот и вся ее добыча.

— Не везет нам нынче, Парфеныч, — жаловался командир своему комиссару Золотову. — Чувствую, что где-то совсем рядом затаился это