Куб со стертыми гранями

Ильин Владимир

Часть вторая. Эдукатор

 

 

Глава 1

— А знаете, почему у вас ничего со мной не получается и не получится? — осведомился Кин Изгаршев.

И сам же ответил на свой вопрос:

— Потому что, если говорить объективно, а не философски, у вас нет твердой научной базы, Теодор! А между тем, как вам должно быть прекрасно известно, формирование комплекса вины у осужденного — сложный диалектический процесс, не допускающий категорических выводов и оценок, и он должен основываться прежде всего на научном подходе… Это я цитирую, — пояснил он, — вашего несравненного Бурбеля.

Бурбеля он упоминал за время нашего сегодняшнего разговора уже раз десять.

У меня вдруг заныл желудок, хотя пообедал я совсем недавно и вовсе не острыми блюдами. Принять электротаб, что ли?.. Только ведь этот подлец, завидев, что я глотаю таблетки, сразу восторжествует: довел, мол, эдукатора до ручки!.. Нет уж, лучше потерпеть…

Мой подопечный, отъявленный негодяй и сволочь Кин Изгаршев сидел на высоком табурете, надежно привинченном к полу, и, судя по его манерам, чувствовал себя бодро и уверенно. Будучи кандидатом социоматематических наук, он вообще любил порассуждать на отвлеченные темы, и, скорее всего, именно поэтому к нему в ячейку частенько заглядывал уже не раз упомянутый им Бурбель.

Видно, я казался Кину слишком слабым идейным оппонентом, потому что с самого начала в общении со мной он избрал менторский тон, словно я готовился к защите диссертации, а он был моим научным руководителем.

— В данном случае, — положив ногу на ногу, продолжал Изгаршев, — то бишь, в моем случае, — тут же поправился он, — результат ваших стараний неизменно будет адекватен используемой методологии, которая не отличается ни новизной, ни оригинальностью… Я бы даже сказал, что она глубоко ошибочна, потому что нельзя мерить всех людей одной и той же меркой и избирать по отношению к таким, как я, тот же подход, что и к бродягам и пьяницам… Но вы особо не расстраивайтесь, Теодор, в наше время методологические ошибки наиболее распространены. Многие, даже достаточно видные, ученые грешат неверной методологией — это в лучшем случае, а то и вообще обходятся без нее… И это объективный, а не философский факт…

Боль в моем желудке усилилась.

Я вновь мысленно увидел кадры комп-реконструкции некоторых эпизодов из досье своего подопечного, и у меня вновь возникло острое желание для начала съездить кулаком по его ухмыляющейся остроносой физиономии, а потом заставить его отжиматься от пола до судорог в мышцах, и когда он будет уже не дышать, а загнанно хрипеть с присвистом, пытаясь в тщетных корчах отлипнуть от бетонного пола, то прицельно врезать носком ботинка несколько раз по печени и по ребрам…

Возможно, Аксель Комьяк по кличке Коньяк на моем месте так бы и поступил. Но, во-первых, Аксель, в отличие от меня, был надзирателем; во-вторых, я подозревал, что Бурбель чаще всего переключается на ту ячейку, где сидит его “любимчик”, а в-третьих, я отлично сознавал, что подобная “методология” ни на шаг не продвинет меня к достижению стоящей передо мной цели, потому что Изгаршев просто откажется вести со мной беседы — и дело с концом…

Поэтому я лишь вздохнул и, стараясь не глядеть на человека на табурете, произнес казенным голосом:

— Осужденный Изгаршев, давайте-ка вернемся от абстрактных материй к конкретным вопросам… Вот одна из ваших жертв — самая первая…

Я тронул сенсор на своем наручном пульте, и, сбоку от нас, на фоне безжизненно-матовой “стены” силового поля, возникло изображение девятилетней девочки в клетчатой юбочке и белоснежных гольфах. Голограмма была любительской, но достаточно четкой для того, чтобы в первые секунды принять ее за натурального человека.

— Как ее звали, я надеюсь, вы не забыли? — небрежно осведомился я.

Не отрывая взгляда от улыбающегося детского личика, Кин пожал плечами:

— Эллиса?.. Нет-нет, постойте, та была чуть постарше.. Не припоминаю. Не то Галя, не то Валя…

Вот гад, подумал я. Вздумал изображать из себя склеротика!..

— Аля ее звали, Алевтина, — всё тем же скучным тоном подсказал я. — Она встретилась вам накануне своего дня рождения. Кстати, мать обещала подарить ей игрушечного робота — не знаю, рассказывала ли Аля вам об этом. Но девочка так и не дождалась этого подарка, потому что встретила вас…

Я сменил кадр, и теперь на голограмме лицо Али было таким, как в тот момент, когда ее нашли в глухом закутке Парка забав и развлечений: с многочисленными ссадинами и синяками на лбу и щеках, с запекшейся кровью от глубоких порезов бритвой на шее. Рот девочки был широко открыт, и казалось, что Аля тщетно пытается прокричать что-то людям и после смерти.

Но на лице Изгаршева не дрогнула ни единая жилка.

— Послушайте, Теодор, вы напрасно пытаетесь вызвать во мне жалость к жертвам, — равнодушно заметил он, монотонно покачиваясь на табурете. — Я этой заразной болезни, к счастью, не подвержен. Своеобразный иммунитет, знаете ли… Кстати, существует одна любопытная теория, согласно которой так называемая любовь к ближним своим — непозволительная роскошь в контексте проблемы выживания рода человеческого!.. Не слышали?

— Да не пытаюсь я вас разжалобить, Изгаршев, — отмахнулся я от его болтовни. — Мне просто до сих пор непонятно: что побудило вас, человека физически, ментально и психически нормального, заняться охотой на людей и причем именно в тот день, ни раньше, ни позже?.. Что произошло с вами тогда? И почему вы так упорно не желаете сохранить жизнь тем несчастным, что пострадали от ваших рук, а значит — и самому себе?!..

— Видите ли, э-э… — протянул Изгаршев (“Не хватает еще, чтобы он назвал меня, по старой привычке, коллегой”, подумал я), — видите ли, Теодор, вы совершенно правильно относите эту… Алю, кажется?.. к числу несчастных жертв. Ведь для того, чтобы человечество могло не просто выжить, но и двигаться вперед тернистыми путями эволюции и самосовершенствования, ему обязательно требуются жертвы. Возможно, объективно, а не философски говоря, вам мое заявление покажется чересчур… э-э… кощунственным, поскольку жертвой оказался ребенок, но что, если в нынешних условиях нельзя иначе?..

— Погодите, Кин, — оторопело перебил я своего собеседника. — Что-то я никак не пойму вас. Про какие условия вы ведете речь? И что это за бред о самосовершенствовании человечества?

Изгаршев снисходительно усмехнулся.

— В том-то и заключается ваша беда, — высокомерно сказал он. — Впрочем, не ваша лично, но всего вашего общества… Вы предприняли лихорадочные усилия, чтобы в корне ликвидировать преступность. Вы применяете в этих целях секретные новинки научно-технического характера. Вы создали и используете для этого специальную социальную группу в лице хардеров. И что же? Да, кое-что вам удалось… Так, вы практически свели к нулю преждевременную смертность населения. В мире почти не стало убийств — ни умышленных, ни случайных, ни непреднамеренных… Сегодня уже надо искать днем с огнем на всех континентах и даже в космосе, чтобы отыскать злодея или убийцу! Но что из этого получилось, обективно, а не философски говоря? Неужели вы на самом деле считаете, что страх смерти не нужен человеку? Неужели вы не понимаете, что, вторгаясь в естественный ход событий и искажая его так, как вам угодно, вы, наоборот, наносите вред себе?!.. Да вы посмотрите, на кого стали похожи люди!.. У них на глазах можно убить кого хочешь, хоть старика, хоть малого ребенка, а они лишь отвернутся и равнодушно пройдут мимо — чего, мол, дергаться, когда всемогущие хардеры все равно найдут и арестуют преступника, а не менее всемогущие эдукаторы заставят его исправиться и взять назад свой проступок!..

Я едва сдержался. Все-таки не каждый день встречаешь серийного убийцу, подводящего псевдонаучную основу под свои страшные злодеяния.

— Послушайте, Кин, — миролюбивым тоном сказал я. — А может быть, вы просто ненавидите людей, а? И в особенности — женщин, раз все ваши жертвы относятся к слабому полу? Может, вы на самом деле — наглядная иллюстрация к теории доктора Фрейда об освобожденном либидо?.. Комплексы там разнообразные, а?

Вот этого мне, наверное, не стоило говорить. Теперь перевоспитуемый окончательно замкнется в скорлупе мизантропии и женоненавистничества — и, сколько ни старайся, не расколешь этот панцирь…

— Согласитесь, что в ваших рассуждениях имеется некий парадокс, — упрямо продолжал я. — С одной стороны, вы убиваете ни в чем не повинных и беззащитных людей, не подозревающих о вашем необычном кредо… А с другой, получается, что вы пылаете неугасимой любовью к человечеству. Как это прикажете понимать?

Он презрительно сморщил свой острый носик.

— “Парадокс”, — проворчал он, отворачивая от меня лицо. — Что же, по-вашему, я — псих, что ли?

Не сомневаюсь, мысленно ответил ему я. Прикончить за каких-нибудь несколько месяцев тридцать с лишним человек, причем около половины из них не достигших совершеннолетия, мог бы только крайне опасный и очень больной субъект. Но тщательная психоэкспертиза показала, что Изгаршев вменяем и к числу душевнобольных не относится — впрочем, иначе он ко мне и не попал бы, потому что какой смысл тратить время на воспитательную работу с сумасшедшим? Поэтому вслух я сказал:

— Нет, вы не псих. Но вполне можете оказаться болваном, и завтра это выяснится. Вам дается последняя попытка стать нормальным человеком, Кин, и если вы не воспользуетесь ею, то я снова позволю напомнить, что вас ждет…

Я набрал на своем “браслете” другой шифр, и портрет девятилетней Алевтины на голоэкране сменился изображением человека, прошедшего принудительную лоботомию. Зрелище не из приятных, надо сказать… Собственно, после этой операции человек перестает быть человеком. От него остаются лишь груда мышц, отвисшая нижняя губа, текущие по подбородку слюни, мутный, ничего не соображающий взгляд и неверная походка.

Но Изгаршев только хмыкнул и отвернулся

Другого я и не ожидал. Лоботомией я пугал его и раньше, но это не оказывало на моего подопечного никакого воздействия.

Пользуясь тем, что этот тип на меня не смотрит, я закинул в рот электротаб и некоторое время наслаждался приятным, словно пушистым теплом, растекающимся внутри меня.

Что делать с этим подонком дальше — я абсолютно не представлял. Все мои отчаянные трехнедельные усилия, направленные на то, чтобы заставить его отменить свои убийства, не принесли результата, хотя я испробовал все известные и даже неизвестные на сегодняшний день средства эдукации. На мои попытки пробудить в реэдукируемом хоть малейшее сожаление по поводу содеянных им злодейств он не реагировал. Ни в Бога, ни в черта он не веровал, а посему не поддавался и морально-религиозным увещеваниям. Как ни странно, но он даже не страдал чрезмерным себялюбием, обычно присущим серийным преступникам — иначе я мог бы сыграть хотя бы на этой струнке…

Поистине, это был какой-то робот, в результате короткого замыкания в его электронной башке зациклившийся на идее-фикс, что, убивая отдельных людей, он тем самым приносит пользу всему остальному человечеству. Взять хотя бы эту противную, невесть откуда почерпнутую присказку, которая, видимо, представляется ему верхом остроумия: “объективно, а не философски говоря”!.. Не-ет, такого не исправишь, его надо отправить либо на свалку, либо на полную замену головного компа…

— Вот что, Кин, — неожиданно для самого себя сказал я, отключая голопроектор. — Расскажите-ка мне подробнее о себе.

— А что именно вас интересует? — с усмешкой покосился на меня он.

— Да всё!.. Как вы росли, чем увлекались в детстве, как вас гладила по головке мама, как вы страдали от безнадежной влюбленности в самую красивую девчонку в вашей школе…

— Что, решили переквалифицироваться в психоаналитика? — мрачно съязвил он. — Ничего не выйдет, Теодор!.. Я был нормальным в детстве, и в период моего полового созревания не было ничего такого, что, по-вашему, могло бы сделать из меня преступника! Я даже мастурбировал в меру, не больше и не меньше, чем другие, понятно? И мама не пугала меня тем, что у женщин якобы растут зубы во влагалище! И сверстницы не отказывали мне в близости, ссылаясь на то, что у меня воняет изо рта и от ног!.. У меня в этом плане всё было нормально!

Я и сам знал это, потому что успел выучить комп-досье своего подопечного почти наизусть. Но сейчас мне почему-то захотелось вывести этого скотину с ученой степенью из душевного равновесия — а там, глядишь, и обнаружится какая-нибудь зацепка…

— Нормально? — переспросил я, рывком вставая со своего места и нависая над Кином. — А то, что вы прожили тридцать восемь лет холостяком — это, по-вашему, нормально? А то, что у вас почти нет друзей, — это в порядке вещей, да?

Он вдруг хохотнул мне в лицо.

— Ну и дурак же вы, Теодор, — почти ласково сообщил он. — Тысячи людей в современном мире не имеют ни друзей, ни жен, но считаются абсолютно нормальными “гомо сапиенсами”…

— Да, но только вы начали вдруг убивать! Причем — детей, девочек!.. И это тоже — “объективно, а не философски говоря”!..

Он с наигранным испугом отстранился от меня и объявил:

— Ну вот, вы опять заблуждаетесь, Теодор… Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения, потому что больше мы с вами разговаривать не будем. А с девчонки я начал потому, что детей убивать гораздо легче. Вы же видите, я не отличаюсь физической комплекцией… Да это и гуманнее. Ведь я спасал их от ужасного будущего. Вдумайтесь, что было бы, если бы я убивал их родителей — детишки остались бы на всю жизнь морально травмированными утратой любимых людей…

— Молчать! — бешено заорал я так, что Изгаршев вздрогнул —теперь уже непритворно — и хотел вскочить с табурета. — Сидеть! Я сказал — сидеть, паршивец!.. А теперь слушай меня внимательно!.. До завтрашнего утра ты вспомнишь всех женщин, которых ты когда-либо трахал в своей жизни, понял?.. Всех тех, кого ты изнасиловал перед тем, как убить, и всех тех, кто, по своей глупости, имел несчастье переспать с тобой! А завтра, в девять часов, ты мне это всё расскажешь. А в одиннадцать тебя поведут на Установку!..

Не давая Кину времени опомниться, я резко повернулся и вышел в коридор прямо сквозь охранный барьер ячейки.

Какая-то смутная идея забрезжила в моей голове наподобие хмурого дождливого рассвета, но окончательно ей оформиться не дал отчетливый голос Бурбеля, прозвучавший в коммуникаторе в нескольких метрах от меня:

— Эдукатор Драговский, немедленно зайдите ко мне.

— Иду, иду, — отозвался я, хотя Бурбель не мог меня слышать.

— Не идти, а бежать следует, когда начальство вызывает! — пробасили сзади и с силой вдарили мне между лопаток.

Это был, судя по выходке, не кто иной, как эдукатор Вай Китадин собственной персоной. В Пенитенциарии он специализировался на так называемых “первачках” — тех, кто в первый раз нарвался на неприятности с законом.

— Привет, — буркнул я, не реагируя на сомнительный афоризм Вая. — Ты не знаешь, зачем шеф требует меня пред свои очи?

— Конечно, знаю, — жизнерадостно ответил Китадин. — Чтобы устроить гэ-гэ-эм…

— Чего-чего?

— Грандиозную говномакаловку, — пояснил коллега Вай. И крикнул мне уже вслед: — Ты потом загляни ко мне, дело одно есть…

Может быть, он и прав насчет причины вызова шефа. Если Бурбель видел с помощью камер наблюдения конец моей беседы с Изгаршевым, то мой срыв мог прийтись ему не по душе…

В кабинете шефа, обилием экранов напоминавшем монтажный зал в старинном телецентре, было тихо. Обычно данное помещение отличалось тем, в нем всегда витали какие-нибудь не подобающие запахи, и посетителям оставалось только гадать, откуда в кабинете заместителя начальника Пенитенциария по научному обеспечению может пахнуть, например, отработанным дизельным топливом или, скажем, детской присыпкой.

Поэтому, войдя, я еще с порога осторожно принюхался, но сегодня витающие в помещении ароматы исчерпывались парами хорошего коньяка.

Доктор психологии, действительный член бессчетного числа Академий и почетный член всевозможных научных обществ Прокоп Иванович Бурбель расхаживал, заложив руки за спину, как на экскурсии, время от времени косясь на экраны, на которых нечетко колыхались и невнятно бубнили чьи-то силуэты.

— Садитесь, Теодор, — любезно предложил он, когда я преодолел пространство, отделявшее входную дверь от рабочего стола шефа.

Я послушно присел на край указанного мне кресла у небольшого чайного столика, предназначенного для “своих”, а Бурбель, пыхтя, опустился напротив меня на мягкий диван.

— Скажите-ка, Теодор, сколько лет вы работаете в Пенитенциарии? —спросил он.

Если это и была преамбула, то довольно зловещая. Похоже, предположения Вая насчет ГГМ начинали оправдываться.

— Почти семнадцать, Прокоп Иванович, — сказал я.

— И скольких вы уже реэдукировали за это время?

Шеф обожал изобретать новые термины. Собственно, такие словечки, как “эдукатор” и “реэдукировать”, именно он ввел в обиход нашего заведения, хотя, на мой взгляд, “воспитатель” и “перевоспитывать” звучат ничуть не хуже.

— Ну, это трудно сказать, Прокоп Иванович. Вы же представляете себе ту специфику, которая обусловлена пользованием Установкой…

— Да-да, — согласился поспешно Бурбель. — Если наша… то есть, ваша, Теодор… деятельность завершается успехом, то мы тут же забываем о человеке, которого вернули в прошлое. Кстати говоря, на эту тему я однажды попытался набросать небольшую статейку… разумеется, чисто для успокоения своей души, так что можете не волноваться насчет нарушения конспирации, Теодор… Я там назвал это уникальное явление “феноменом псевдоамнезии”, что вы скажете на этот счет?

Бурбель, вопреки своему обыкновению, сегодня явно решил зайти издалека. Значит, сейчас у него было свободное время.

— Звучит красиво, Прокоп Иванович, — похвалил я. — Только почему вы считаете, что эта амнезия — “псевдо”?..

Некоторое время мы по инерции обсасывали терминологические косточки, потом шеф констатировал:

— В любом случае, логично было бы предположить, что ваша деятельность отличается относительно высокой эффективностью, Теодор. Наверное, проще было бы сказать, скольких вы так и не реэдукировали, верно?

— Пятерых, — невозмутимо подсказал я. — Последним был тот тип, что по пьянке пырнул ножом собутыльника, да вы его должны помнить, Прокоп Иванович…

— Разумеется, помню, — машинально отозвался Бурбель, размышляя о чем-то своем. — Теперь вы мне вот что скажите, Теодор… Как обстоят дела с Кином Артемьевичем Изгаршевым?

Я опустил голову, рассматривая темные кружки — следы горячих чашек на лакированной поверхности столика.

— Работаем, Прокоп Иванович, — наконец, уклончиво сказал я.

— Насколько мне помнится, на завтра намечена последняя попытка коррекции?

Я молча кивнул.

— Ну и какова, на ваш взгляд, вероятность успеха?

Я молча пожал плечами.

Некоторое время Бурбель сопел и раздувался, как огромная жаба, а затем заявил:

— Непонятно!

— Что именно, Прокоп Иванович? — невинно поинтересовался я, и это оказалось последней каплей в чаше терпения шефа.

— А вам, наверное, всё ясно, коллега? — вскричал он, подавшись вперед, и перемена обращения ко мне с имени на “коллегу” красноречиво свидетельствовала о гневе хозяина кабинета. — Кин Изгаршев — сложный человек, и отличается, я бы сказал, весьма неординарным мышлением! А вам, видите ли, с ним всё ясно!.. Может быть, вы с самого начала решили, что ему прямая дорога в операционную?!.. Что ж, это легче всего — рубануть сплеча и махнуть рукой на человека!..

— Но позвольте, Прокоп Иванович… — попытался было защищаться я, но Бурбель лишь гневно махнул рукой.

— Не позволю! — заявил он. — Я не дам вам казнить человека лишь потому, что вы опустили руки и сдались, столкнувшись с его упорным нежеланием перевоспитываться!.. Да-да, я не оговорился, Изгаршев — тоже человек, а не утративший человеческий облик маньяк, каким вы его себе представляете!.. Да, он заблуждается в своих теоретических рассуждениях, но в этом и заключается ваш долг — суметь переубедить его, заставить отказаться от ложных идеалов и в конечном счете вернуть ему гордое звание человека, черт возьми!..

Я больше не пытался возражать. Во-первых, потому, что с Бурбелем во гневе бесполезно было дискутировать, а во-вторых, потому, что я сознавал, что он отчасти прав. Наверное, всему виной в неудачах с Изгаршевым была элементарная усталость, вынудившая меня расслабиться. Наверное, еще не все средства были мной испробованы, и можно было как-то повлиять на решимость “неординарной личности” убивать всех подряд, чтобы таким образом исполнять функцию хищника в человеческом стаде…

Однако, вспышки эмоций со стороны зама по научному обеспечению обычно длились недолго, и теперь Бурбель тоже быстро выдохся, порывисто поднялся и стал мерить кабинет шагами, привычно заложив руки за спину. По-моему, эту позу он неосознанно перенял у наших подопечных.

Наконец, не останавливаясь, шеф бросил в мою сторону:

— Прошу извинить меня, Теодор… Что, в данном случае действительно нет никаких надежд?

Я развел руками. Ни обещать невозможное, ни предрекать свое поражение мне не хотелось.

Бурбель, ссутулившись, опустился в кресло за столом и некоторое время, барабаня пальцами по столу, глядел в фальш-окно, где сегодня значился прекрасный вид на морское побережье.

— А вы знаете, почему раньше тюрьмы стояли на горе или на высоком холме? — вдруг осведомился он. — Нет?.. Чтобы заключенные постоянно мучились, глядя на открывающийся с вершины простор из своих тесных, затхлых клетушек, и чтобы вследствие этого они еще пуще осознавали, какую свободу потеряли…

— Что ж, — ровным голосом, почти без всякого перехода продолжал он. — Я вынужден принять решение о направлении Изгаршева на принудительную лоботомию уже сегодня… Надеюсь, как его эдукатор вы не будете иметь возражений?

Шеф и раньше не раз поражал меня неожиданной сменой курса. Но сегодня я был не просто поражен — на некоторое время я просто потерял дар речи.

Поистине, только боги и начальство имеют право на непринципиальность и непоследовательность своих поступков, а нам, простым смертным, остается лишь удивляться им!..

Я осознал, что Бурбель все еще ждет моего ответа.

— Нет, Прокоп Иванович, — сказал я, зачем-то вставая. — Я прошу вас дать мне довести это дело до конца. Я… я… словом, у меня есть еще одна идея…

Бурбель удивленно поднял брови почти к самому “ежику” волос, начинающих отливать сединой.

— Вот как? — буркнул он. — А я-то думал…

Он вдруг подался всем корпусом в мою сторону.

— Скажите честно, Теодор, — попросил он, — вы ведь наверняка думаете, какого черта я так пекусь об этом изверге с обагренными кровью руками? А? Ну, признайтесь!.. Так вот, знайте… Кин Артемьевич не приходится мне ни родственником, ни сыном или племянником какого-нибудь моего старого друга, ни женихом моей дочери, как вы, наверное, уже начали было воображать… И не спорьте с доктором психологических наук!.. Об этом не может идти и речи. И никто не осаждает меня звонками и просьбами спасти данного субъекта от справедливого наказания. Просто мне будет очень жаль, если талантливые мозги будут искромсаны скальпелем лоботомиста, и человечество лишится еще одного бойца, сражающегося за Познание!.. Я ведь не Господь Бог и не в состоянии наделать себе столько и таких людей, сколько и какие мне надобны!.. Понимаете, Теодор?

— Да, — сказал я, невольно вытянувшись в струнку, — да, конечно, Прокоп Иванович…

— Тогда можете быть свободны, — милостиво разрешил Бурбель. — А завтра, перед тем, как отправиться с Изгаршевым на Установку, загляните ко мне… Или нет, лучше не надо. Всё, всё, до свидания!..

Я молча кивнул и направился к двери, но аудиенция на этом еще не закончилась. Как в дешевых мелодрамах, Бурбель обожал неожиданности, и когда я уже был готов переступить порог, он вдруг продекламировал с необъяснимым пылом мне в спину:

— “Сеющий, сколько бы ни сеял, не скорбит и не тужит: напротив, чем более засеет, тем веселее и благонадежнее бывает. Так и ты: чем обильнее твое подаяние, чем шире круг твоего благотворения, тем более радуйся и веселись. Придет время, Мздовоздаятель изведет тебя на удобренное, засеянное и оплодотворенное благотворительностью поле жизни твоей, и веселит сердце твое, показав стократно умноженное жито правды твоей!”…

А когда я ошарашенно развернулся к нему лицом, с невинной улыбкой пояснил:

— Это из альманаха “Воскресные чтения”. Номер три за одна тысяча восемьсот шестьдесят девятый год, страница пятьдесят семь… Будто о нас написано, не правда ли?..

Непонятно: и что в моем шефе находят некоторые серийные убийцы?!..

Черт бы нас всех подрал, гуманистов паршивых, думал я, возвращаясь в свой отсек. Сами не знаем, чего мы хотим… То ненавидим своих подопечных до коликов в печенках, то готовы за них стоять горой перед начальством. Вот признайся честно самому себе, Теодор, с чего это ты так заступился за Изгаршева? Ведь тебя же мутит от одной его ухмылки!.. И ты непоколебимо уверен в том, что “реэдукировать” его — это все равно, что пытаться оживить египетскую мумию. Так в чем же дело? Может быть, в том, что ты стремишься избежать нытья со стороны своей совести? Или просто боишься признать свою эдукаторскую импотенцию по отношению к этому мерзавцу?..

Тут я поймал себя на том, что прохожу мимо владений Вая Китадина, и сразу вспомнилось, что он просил меня заглянуть к нему.

Вай Китадин был в нашем учреждении одним из немногих, у кого общение с мерзавцами и подонками не отбило радостного мироощущения и вкуса к жизни. Правда, у Вая жизнерадостность приобрела налет некоторого цинизма, но это не мешало ему исправно исполнять свои функции. Задачи у него, правда, были на порядок менее сложными, чем, например, у меня. И это понятно: одно дело, скажем, уламывать человека, впервые нарушившего закон, не совершать кражу или убийство, и совершенно другое — биться головой, как о стену, о маниакальное стремление убивать, убивать и еще раз убивать всех подряд, как это бывало у моих подопечных.

В момент моего появления Китадин, правда, оказался не при исполнении своих функций. Он сидел за транспьютером и ожесточенно щелкал перчаткой-джойстиком, то и дело издавая короткие, но очень энергичные междометия. В другой руке у него был огромный бокал с почерневшими от чая краями.

— Что, опять режемся в “Звездные войны”, эдукатор Вай? — с преувеличенной строгостью вопросил я. — И это в самый разгар трудового дня? А как же перевоспитание, то бишь — реэдукация, случайно оступившихся и заблудших?

Вай покосился на меня и кратко изрек:

— А пошли они все!.. — Потом, не переставая бойко щелкать перчаткой, констатировал: — Судя по твоему взъерошенному настрою, Теодор, я не ошибся насчет гэ-гэ-эм…

— Тоже мне, оракул нашелся! — воскликнул я, валясь в кресло рядом с Ваем. — Просто чисто статистически выходит так, что наш дорогой Бурбель чаще вызывает по гнусным поводам, нежели для того, чтобы похвалить и погладить по головке!.. Ладно, что ты там хотел мне сообщить?

— Слушай, Теодор, ты сейчас очень занят? — осведомился Китадин, допивая содержимое своего страшненького бокала и беспечно ставя его прямо на системный блок транспьютера. — Я имею в виду твоих монстров с руками, обагренными кровью невинных жертв…

— Я всегда очень занят, — сухо отчеканил я. — Ты даже не представляешь, Вай, сколько в нашем обществе водится педофилов, некрофилов, мутантофилов…

— Дрозофилов, библиофилов, — в тон мне подхватил Китадин. — А также славянофилов и простофилов!.. Как в том анекдоте, знаешь? “Я, — говорит, — мадам, — не педераст, а маринист, но вам лучше иметь дело со мной, чем с моим другом, ведь он — не филателист, а сифилитик!”…

— Не заговаривай зубы, Вай, — отмахнулся я. — Говори, что у тебя за дело ко мне — или я пошел!..

— Ну-ну, не суетись, Тео, — посоветовал Китадин. — Тут вот какая хреновина образовалась… Попал ко мне один фрукт восемнадцати лет от роду и ни за что не желает отказаться от убийства. Я уж и так, и сяк с ним — ничего не понимает, стервец… И в то же время, мне кажется, есть в его деле какая-то тайная кнопочка, на которую стоит нажать — и успех будет обеспечен. Как в каком-нибудь комп-квесте… Может, возьмешь этого придурка под свое крылышко, Тео?

— С чего бы? — возмутился я. — Мне и моих монстров хватает!.. Завтра вот очередного отправлю на лоботомию — и дело с концом… И потом, если у тебя с этим отроком ничего не вышло, то почему ты так уверен, что у меня выйдет?..

Китадин пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Интуиция, наверное. Я такие вещи задницей чувствую, — пояснил он.

В последнее можно было поверить: тазобедренная часть моего приятеля была внушительной, как у женщины, родившей пятерых детей.

— И кого же он грохнул? — вяло поинтересовался я.

— Полицейского, причем при несении им патрульной службы!..

Я присвистнул:

— Вот так отрок! Небось из тех, которых я все чаще вижу в компании моей Кристинки? С прической в подражание венерианским мутантам, с глазными линзами а-ля “безумный киборг” и с вечной горошиной зонга в ухе?

Китадин усмехнулся. Потом еще раз щелкнул вирт-перчаткой и развернул экран транспьютера так, чтобы он был виден мне.

На экране, скорчившись в углу ячейки, обхватив зябко плечи руками, сидел довольно щуплый юноша, которому на вид можно было бы дать лет пятнадцать, не больше. Ни авангардной прически, ни декоративных линз, ни модных одежд у него не было. Лицо же было достаточно приятным и не вызывало ассоциаций с приятелями моей Кристины…

— Ну что, берешь? — нетерпеливо спросил Вай.

Я поморщился:

— Слушай, ты прямо как на бирже: берешь товар — не берешь?.. А кстати, что я от этого буду иметь?

— А я за тебя подежурю по Пенитенциарию, — заискивающе предложил Китадин и, видя мою кислую гримасу, уточнил: — Два раза. — Наверное, выражение моего лица изменилось в лучшую сторону, потому что этот хитрец сразу добавил: — Только не в этом месяце, ладно?..

 

Глава 2

Планы на этот вечер у меня еще с утра были поистине наполеоновские.

Надо было запустить стиральный автомат, чтобы избавиться от накопившейся груды грязного белья в ванной. Надо было перепрограммировать кухонный автомат так, чтобы он готовил вкусную и питательные блюда вместо той подозрительной бурды, которой иногда он имел обыкновение потчевать нас с дочерью. Наконец, надо было вновь водрузить на стену рухнувшую два дня назад полку в комнате Кристины и разобраться с барахлившим вот уже две недели одороидентификатором во входной двери…

Однако, как это часто бывает, чем больше задумок ты хочешь реализовать, тем меньше тебе удается сделать.

На стоянке турбокаров, пока я возился с заедающим замком водительского люка на своем зеленом “Парабелле”, меня окликнула Инга, и выяснилось, что мы с ней довольно давно не виделись.

Чтобы восполнить пробел в нашем общении, я любезно предложил доставить ее на ближайшую посадочную площадку аэров — Инге предстояло добираться в Блюривер — но как-то само собой получилось, что по дороге мы заехали перекусить в китайский ресторанчик на Семнадцатой улице, а острые блюда, как справедливо замечают медики, способствуют приливу жизненных сил и крови к различным частям тела.

Вследствие этого грандиозные замыслы были мной решительно отложены на неопределенное будущее, турбокар оставлен на стоянке у аэроплощадки, а я проводил регулярно любимую мной женщину до ее дома. “До” в данном случае означало “в”…

Уже часов в восемь, когда мы с Ингой отходили от очередного признания друг другу в любви не на словах, а на деле, грянул вызов на видеосвязь, и когда моя подруга включила видеофон, я вдруг услышал голос Кристины.

Как назло, аппарат у Инги не был настроен на автоматическую блокировку видеоканала в момент включения, а отключать экран после того, как моя дочь увидела Ингу, мягко говоря, в купальном виде, было бы подозрительно.

Меня спасло от немедленного позора лишь то, что Инга закрывала от Кристины своими мощными формами помятое ложе любви, на котором корчился я, как мифический Прокруст.

— Я прошу прощения, Инга Маргаровна, — тем временем стопроцентно светским голоском пищала моя кровинка (и откуда она только узнала отчество Инги, если даже я его не знаю?!). — Мой папа, случайно, не заходил к вам в гости?

Надо отдать Инге должное — она не растерялась в этой пикантной ситуации и не поймалась на удочку.

— Твой папа? — удивилась она. — А кто он, прелестное дитя?

— Его зовут Теодор Драговский, он работает эдукатором в вашем Пенитенциарии, — невинно сообщило “прелестное дитя”. — Вы извините, Инга Маргаровна, что я вас тревожу, просто он тут срочно понадобился нам с мамой…

Вот маленькая стервочка! Может быть, не так уж беспочвенна имеющая широкое хождение среди мужской части населения Земли сентенция, откуда берутся ведьмы-тещи, если все невесты так милы и обаятельны?

— Но у меня его нет, — хладнокровно сообщила Инга. — И с какой стати я могла бы пригласить его к себе в гости, милое дитя, если ко мне сегодня вернулся из командировки муж? Ты извини меня, но я как раз хотела принять душ…

— До свидания, Инга Маргаровна, — пропела Кристина, и экран погас.

Мы с Ингой переглянулись и дружно расхохотались. Впрочем, веселье наше длилось недолго.

— Твоя дочь или телепатка, или просто шпионит за тобой! — заявила Инга. — А может, она залезла в твой комп-нот, куда ты старательно заносишь данные о всех своих любовницах?.. А иначе как объяснить ее звонок именно ко мне?

— Да я клянусь тебе, что и сам понятия не имею, откуда она узнала про тебя! — отбрыкивался я. — Может, какой-нибудь неизвестный доброжелатель, видевший нас вдвоем, услужливо сообщил ей твои координаты?.. У тебя нет среди знакомых ревнивцев, чьи домогательства ты имела несчастье отвергнуть?

— Так же, как и у тебя нет супруги и других любовниц! И какое право ты имеешь обвинять во всем меня?

И пошло, и поехало…

Не знаю, преследовала ли Кристина эту цель или нет, но в результате ее загадочного звонка мы с Ингой окончательно разругались, и я не стал более задерживаться в ее уютном гнездышке.

В аэре, мрачно размышляя над перипетиями своих плачевных отношений с женщинами, я вдруг обратил внимание на субъекта у окна, косившегося на меня так внимательно, словно я занял у него сто юмов и до сих пор не вернул. Наши взгляды встретились, и мужчина тут же отвернулся, с повышенным интересом изучая сумрачное небо за окном.

В свою очередь, и у меня мелькнуло смутное ощущение, что мы уже когда-то встречались с этим потертым невзрачным коротышкой с торчащими, как у слона, ушами и вечно выпученными, как при базедовой болезни, глазами. Однако, сколько я ни напрягал свою память, так и не смог вспомнить, где и при каких обстоятельство наше знакомство с этим типом могло иметь место, и пришлось приписать эту странность часто муссируемому в психологии феномену под названием “дежа вю”.

Ложная память.

А может, не ложная, а инерционная,а, Теодор? Может быть, все-таки человеческий мозг так устроен, что воспоминания о том, что было до коррекции, все-таки застревают в нем в виде обрывочных видений, иллюзий, вот таких вот мгновенных странных ощущений?

Но тогда, может быть, субъект у иллюминатора — твой бывший подопечный, только, в отличие от того же Изгаршева, сумевший взяться за ум и избавиться от дурных наклонностей — с твоей помощью, разумеется!.. Ведь, судя по всему, и он тебя принимает за своего старого знакомого.

Интересно, за что его тогда осудили и чем он сейчас занимается? Не удалось ли ему с твоей помощью просто-напросто одурачить полицию и инвестигаторов и скрыться от правосудия? Где гарантии, что теперь он чист, как душа младенца, а не насилует, скажем, старушек на кладбищах, как это когда-то делал один осужденный, к сожалению — а может быть, и к счастью — так и не поддавшийся твоим эдукаторским усилиям?..

У меня мелькает соблазнительная мысль заговорить со своим попутчиком, чтобы побольше узнать о нем, но я вовремя удерживаюсь от этого намерения. И не потому, что заранее сомневаюсь в искренности этого человека.

Вероятно, подсознательно мне не хочется допускать, что наша работа может давать осечки. Потому что, если воспринимать коррекцию как фикцию, как наше заблуждение или самообман, то тогда окончательно опустятся руки и никогда не захочется спасать ни убийц, ни их жертв…

Когда я добрался домой, уже сгустились сумерки, и мне пришлось основательно повозиться в темном (из-за перегоревшего еще два месяца назад реостата, до которого все никак не дойдут мои руки) парадном с замком, реагирующем, как сторожевой пес, на запах входящего. Что-то всё вокруг меня слишком быстро ломается и выходит из строя, раз и это чудо биомеханики стало сбоить…

Наконец, мне удалось проникнуть внутрь, и я поднялся на второй этаж, где слева от лестницы расположена квартира, в которой мы обитаем на пару с Кристиной.

Еще не так давно нас было трое, а теперь от этой троицы остались только отец и дочь. Пройдет еще лет пять-шесть, и если Кристина встретит парня, с которым захочет связать свою судьбу, то я останусь один в этом семейном склепе, полном воспоминаний о женщинах, которые когда-то здесь жили…

Помотав головой, чтобы отогнать грустные мысли, я вошел и прислушался к тишине. Наверное, Кристина опять блуждает по Виртуальности, нацепив на себя комп-шлем…

Я произвел быструю рекогносцировку, но выяснилось, что моя красавица спит прямо в одежде, прикорнув на софе в своей комнатке с включенным торшером. Бедняжка, так и не дождалась, когда вернется ее блудный отец…

Я осторожно накрыл Кристину пледом, погасил свет и на цыпочках покинул комнату. В ванной выяснилось, что белье постирано и лежит аккуратной, отглаженной стопкой на стиральном автомате, на кухне плита поддерживает в подогретом состоянии нечто, смахивающее на гибрид жаркого и голубцов, но на вкус вполне съедобное, а в воздухе над столом висит издевательское сообщение, сделанное радужным голомаркером: “Приятного аппетита, Казанова!”…

Нет, братцы, что вы там ни талдычьте об испорченности нравов нынешней молодежи, а дочь у меня выросла почти приличным человеком!..

* * *

На следующий день, когда мы с дочкой завтракали в небольшой, но уютной кухоньке, Кристина сообщила мне как бы между прочим:

— Пап, а у Юльки из восьмого “бэ” есть регр!

Сначала я чуть было не поперхнулся горячим кофе. Потом поставил чашку на стол и внимательно оглядел свое ненаглядное дитятко. По части коварства и интриг с моей Кристиной бесполезно было бы тягаться, наверное, даже самой миледи из “Трех мушкетеров”.

Взять хотя бы ту иезуитскую тактику, которую мой ребенок избрал с самого утра по отношению ко мне: ни словечка о вчерашнем вечере вообще и о видеофонных переговорах с моими потенциальными любовницами в частности. Ни единого вопроса о том, где я был и почему задержался. Либо она хотела, чтобы я первым затронул эту деликатную тему и при этом как-нибудь выдал бы себя, либо просто уже привыкла, что в ответ на подобные расспросы и увещевания я обычно ссылаюсь на свою адскую занятость на работе…

— Регр? — переспросил для вида я, вытирая губы салфеткой. — А что это такое и с чем его едят?

— Эх ты, темнота-а, — презрительно протянула Кристина. — Ты что, никогда не слышал о регре?

Я пожал плечами.

— Это такой приборчик, — продолжала моя всезнающая дочь, — с помощью которого можно вернуться в прошлое и избежать какой-нибудь пакости от своей судьбы…

— Да что ты? — притворно удивился я. — Что-то я ни разу не видел такие приборчики в продаже… Или у твоей Юльки кто-нибудь из родителей работает на острие научно-технического прогресса, раз может преподнести своей дочке в подарок суперсекретное изобретение?!..

— Да ну тебя, пап! — слегка рассердилось мое чадо. — Намажь лучше мне гренку маслом!.. “Продажа”, — передразнила она меня, отпив глоток кофе, — “научно-технический прогресс”… Естественно, эта штуковина пока еще держится в тайне, чтобы не было ажиотажа, поэтому продают ее не всем, и из-под полы, за большие деньги!.. В принципе, этот регр — вовсе не Юлькин, а ее мамашки, она у нее позаимствовала его на время!..

— И что, — язвительно осведомился я, — этот… как его?.. регр… Он действительно функционирует?

— Ну да…

— И с его помощью действительно можно изменить свое прошлое?

— Конечно!

— Ты сама видела, как он работает?

— Пап, ну посуди сам, как можно увидеть действие такого прибора? Это же тебе не кофеварка и даже не транспьютер, у которых нажал кнопку — и там сразу загудело, заработало что-то, причем так, что видны результаты… А тут весь фокус в том, что регр работает невидимо для всех. Ведь о том, что и как было до того, как приборчиком воспользовались, никто и помнить уже не будет, потому что в мире сразу всё переменится, и сознание людей тоже!..

Я нарочито медленно допил свой кофе, поднялся, поставил грязную чашку в приемник посудомойки и с серьезным видом сказал:

— Ну что ж, тогда понятно… Кстати, вы еще не проходили по физике разные глупости вроде закона сохранения энергии или теории относительности? Проходили?.. Значит, очень поверхностно, ибо даже пещерные люди в свое время знали, что ничто не может возникнуть ниоткуда и исчезнуть в никуда… Если бы такой прибор, который ты описываешь, и был когда-нибудь создан, то он наверняка представлял бы собой громаду величиной с многоэтажный дом! — Губы Кристины обидчиво вздрогнули, но я безжалостно добивал ее: — Так что не верь, дочь, всяким проходимцам и лгунам, даже если они — твои лучшие друзья!.. В принципе, даже если Юлька и не врет, то ее и ее мать вполне могли обвести вокруг пальца какие-нибудь аферисты, ведь это один из способов обмана — продать то, чего не существует. С таким же успехом можно было бы торговать воздухом или невидимыми золотыми рыбками!..

Кристина опустила голову к своей тарелке с остатками гренки так, что мне стало жаль свою наивную дочь.

— Но как же тогда Юльке, перебивавшейся до сих пор с “двоек” на “тройки”, удалось вчера пройти очередной тест по всем предметам на круглые “десятки”? — спросила тихо она. — Или это, по-твоему, совпадение?

— Я не знаю — как!.. — сердито сказал я. — Но я знаю одно: никогда не надо надеяться на кого-то или на что-то, пусть даже когда-нибудь волшебные палочки будут продаваться на каждом углу! Человек должен сам — понимаешь, Кристина? — сам справляться со своими трудностями и проблемами… Хочешь знать, что по этому поводу сказал некто Эрих Фромм?

— Не хочу, — почти шепотом сказала Кристина, и я испугался, что она сейчас заплачет. — Пап, ты лучше скажи мне: если бы тебе предложили такой прибор, неужели ты бы не воспользовался им?

— Нет! — категорично сказал я. И более спокойным тоном повторил: — Нет, Кристиночка, и я тебе уже сказал, почему…

— А мама? — спросила она. — Разве ты не хотел бы вернуть ее? Разве для тебя имело бы значение, чем надо воспользоваться для этого — регром или волшебной палочкой? И разве ты колебался бы: купить или не купить такой прибор?

Я машинально попятился к выходу. Потом сел на кстати подвернувшийся стул.

— Мама? — повторил эхом я вслед за дочкой. — Да, пожалуй… Наверное, я бы и впрямь хватался бы даже за соломинку, чтобы вернуть ее. Но это в том случае, если бы она… словом, если бы с ней что-то случилось… А так — по-твоему, ее можно было как-то вернуть?.. Но как? Не дать ей встретиться с тем придурковатым спортсменом, который ее увел от нас? А ты уверена, что вместо него не нашелся бы кто-нибудь другой? И вообще, как можно пытаться изменить то, что было обусловлено многими годами предыдущей жизни? Или ты предлагаешь мне прожить свою жизнь заново?

— А почему бы и нет? — спросила Кристина. К моему удивлению, она выглядела уже такой спокойной, словно мы с ней вели диспут во время какого-нибудь публичного ток-шоу. — Или ты считаешь, что прожил ее правильно?

Этим она окончательно вывела меня из себя.

— А почему я должен ее считать неправильной? — воскликнул я, срываясь на крик. — Почему?!.. Потому, что от меня ушла жена? Потому, что я не стал богатым и знаменитым? Или потому, что так считает моя единственная и все-таки любимая дочь?..

Кристина вдруг вскочила, и я впервые заметил, как она резко повзрослела за последнее время.

— Да! — тоже крикнула она. — Да!.. Что ты раскричался тут, как обиженный попугай?.. Он, видите ли, не хочет менять свою жизнь!.. А обо мне ты подумал? А о маме ты подумал?.. Почему ты не знаешь, что именно надо было бы изменить, чтобы вернуть ее?.. Это ведь так просто!..

В голосе ее уже явственно звучали слезы.

М-да, хорошенький денек сегодня намечается.

Я протянул руку к дочери и мельком отметил, что пальцы мои дрожат, как обычно у Коньяка в понедельник утром.

— Кристина, — сказал я, стараясь говорить обычным своим тоном. — Давай на этом наш разговор прикроем. Лады?.. Ты не убедила меня, а я не убедил тебя — что ж, значит, в споре не родилась истина. И бог с ней!.. Тем более, что не вижу никакого повода для спора… Ведь так называемого регра все равно не существует в природе… Включи, пожалуйста, перед уходом посудомойку.

И, не давая дочери открыть рта, повернулся и направился к выходу. Лишь у самого порога я назидательно сообщил через плечо:

— А если бы этот самый регр и существовал — у нас все равно не хватило бы денег, чтобы купить его!..

Уже оказавшись в турбокаре, я немного посидел, отходя от всплеска эмоций, а потом взял комп-кард и набрал шифр секретной связи.

— Это Нож-двадцать один, — сказал я, когда мне ответили. — Есть данные об утечке информации о Корректорах… По-моему, стоит проверить… Юлия Ершова, четырнадцать лет, и ее родители… Запишите адрес…

 

Глава 3

Видимо, этот день и впрямь уготовил мне одни сплошные сюрпризы, причем весьма неприятные.

Явившись в Пенитенциарий, я решил обмозговать тактику решающей беседы с ученым маньяком Кином Изгаршевым. Как шахматисту перед очень важной партией, мне следовало иметь множество разных “домашних заготовок”, определяющих генеральную линию психолингвистического воздействия на реэдукируемого.

Самым простым может быть вариант, который предусматривал бы эксплуатацию присущих каждому человеку чувств по отношению к своим родителям, детям, братьям и сестрам и прочим близким людям. Что-то вроде классического диалога из одного старого фильма, название которого, равно как и сюжет, я уже не помню: “— У тебя мама был? — Был. — А папа был? — Был. — Так почему ж ты тогда такой злой, а?”… Конечно, применительно к Кину этот вариант должен был бы иметь более сложное наполнение, но суть заключалась бы именно в этом: внушить подопечному, что если у него есть родители, которых он любил или любит; следовательно, он ничем не отличается от нормальных людей, а значит, вполне способен, как все нормальные люди, не убивать и не насиловать — и так далее, в том же ключе…

Вторая методика воздействия может основываться на искреннем заблуждении Изгаршева относительно того, что, убивая отдельных людей, он якобы обеспечивает выживаемость человечества. Можно вступить с ним в теоретический спор, чтобы доказать несостоятельность данной теории. Это будет, конечно, трудновато, учитывая пристрастие Кина к демагогическим, псевдофилософским разглагольствованиям, но зато, в случае успеха, прочно гарантирует, что он никогда больше не испытает стремления “помочь” людям столь страшным способом…

Потом я последовательно перебрал в уме уже частично испробованные ранее варианты типа “равнодушный наблюдатель” (“Если ты решил досрочно угробить свою молодую жизнь, то пожалуйста, это твое личное дело, и я мешать этому не собираюсь, поскольку меня это вовсе не трогает, я и время-то трачу здесь с тобой лишь потому, что мне за это платят должностной оклад”), “восторженный дурачок” (“Я вами так восхищен, Кин Артемьевич, вы такой наукоемкий человек… в том смысле, что у вас имеется большая научная перспектива… и если вы когда-нибудь реализуете свои теоретические изыскания в виде большой научной работы, то премия Академии Всех Наук вам обеспечена!.. Вот только жаль, что этого не произойдет по той причине, что изверги-лоботомисты превратят вас в ходячий манекен!”) и другие, несть им числа…

И уж на самое последнее место в этом списке я ставил попытку запугать подопечного болевыми ощущениями. Чтобы воплотить в жизнь свои сокровенные желания, так сказать… Пусть Кин думает, что я — тоже маньяк, только, в отличие от него, действующий под прикрытием закона. В этом случае следует дать этому умнику пару раз по морде, встряхнуть как следует за грудки и со страшной физиономией прошипеть в расширенные, ошарашенные глазки: “Ну вот что… Лоботомия проводится под наркозом, и боли от нее ты не почувствуешь, но я считаю, что ты такой почести не заслужил, и постараюсь прямо сейчас выдать тебе причитающуюся тебе порцию сполна!..”… Потом потрясти перед носом у Изгаршева каким-нибудь страшненьким хирургическим инструментом типа кетгута или пилки Фродля и в сладострастном предвкушении мук своего подопечного закатить глаза… Как ни странно, но иногда даже такой абсолютно дурацкий метод оказывался эффективнее самых продуманных и логически безупречных увещеваний.

Потом я решил посмотреть, как себя чувствует мой извращенец перед завершающим сеансом воспитательной работы, и переключил экран своего головизора на его ячейку.

И тут же оцепенел.

Было чему удивляться: ячейка Кина Изгаршева оказалась пустой!..

Первой моей мыслью было предположение, что этот придурок умудрился совершить побег из Пенитенциария, и рука моя машинально потянулась к “тревожной” кнопке, которой за всю бытность мою эдукатором еще никто никогда не пользовался. Однако я вовремя отдернул руку… Никто еще не сбегал из нашего заведения, это было просто нереально. Выйти из своей ячейки сквозь решетку силовых линий заключенный мог бы только в том случае, если бы его генетический код совпал бы с кодом какого-то лица из обслуживающего персонала, что гораздо менее вероятно, чем, скажем, непорочное зачатие Девы Марии… Либо в случае, если бы по каким-нибудь невероятным причинам отключилась аппаратура, создающая охранные силовые поля — но тогда в Пенитенциарии воцарился бы хаос.

Следовательно, отсутствие Изгаршева в ячейке могло означать только одно…

Я соединился с дежурным по операционной и, задыхаясь, словно только что пробежал стометровку на время, спросил:

— Заключенный Изгаршев — у вас?

— У нас, — подтвердил дежурный. — Его готовят к операции. Хотите узнать, кто его будет?..

— На каком основании? — не дослушав дежурного, возмутился я. — Кто распорядился доставить его к вам?

— Как это — кто? — удивился дежурный. — Прокоп Иванович!

— Не может быть! — по инерции сказал я. — Он устно дал такое распоряжение или в письменном виде?

— Кто же приказывает такие вещи устно? — еще больше поразился мой собеседник. Еще немного — и он наверняка решит, что я пристал к нему, свихнувшись от переутомления.

— Но этого просто не может быть! — настаивал я. — Я лично вчера в конце дня беседовал с Прокопом Ивановичем, и он дал добро на еще одну попытку коррекции Изгаршева!.. Это какое-то недоразумение!

— Послушайте, уважаемый Теодор, — устало вздохнул дежурный. — Я не знаю, с кем вы там беседовали вчера, но сегодня утром я получил письменный приказ, подписанный доктором Бурбелем, и мое дело — исполнить его в надлежащем порядке…

Не дожидаясь моей реакции, он исчез с экрана, и я понял, что пробить брешь в этом месте стены мне вряд ли удастся.

Что ж, оставалось как можно быстрее связаться с Бурбелем и разбираться, в чем дело, с ним. Лоботомирование по графику Пенитенциария начиналось в десять часов, а сейчас было девять тридцать семь. Двадцать минут с небольшим — не такой уж большой срок, чтобы спасти своего подопечного от операции…

Видеофон в кабинете Бурбеля молчал. Служебный коммуникатор, впрочем, — тоже…

Я соединился с дежурным по Пенитенциарию. Им сегодня оказался не кто иной, как старший надзиратель Аксель Комьяк.

— Привет, Аксель, — сказал я, когда на экране возникло круглое флегматичное лицо с набрякшими веками и отвисшими щеками, чем-то похожее на французского киноактера двадцатого века Жана Габена. — Как служба? Как жизнь? Или для тебя это одно и то же?

— И почему все вы, эдукаторы, такие странные типы? — вместо ответа вопросил Коньяк. — Привыкли с подонками трали-вали, вот и с нормальными людьми вас обязательно тянет заигрывать!.. Какая тебе до меня разница, Тео? Выкладывай, что нужно, и отваливай!..

— Что ж ты такой грубый, Аксель? — посетовал я со вздохом, хотя в глубине души осознавал, что на этот раз “нормальный человек” прав: времени на соблюдение речевого этикета у меня не было. — Бурбель мне нужен — может, слышал?.. Тот самый, которого кличут Прокоп Иванович… Он уже прибыл в Пенитенциарий?

— Лично я его не видел, — просипел Коньяк. — И век бы его не видеть. Чем меньше начальства, тем дежурному легче, согласен? Постой, тут у меня какая-то хреновина насчет него начеркана в журнале… Ага, значит, так… Бурбель звонил из дома и просил передать начальнику, что будет на службе только к одиннадцати…

— А где начальник? — тут же поинтересовался я.

Перспектива соваться к начальнику Пенитенциария как бы с жалобой на произвол его зама по “науке” меня не очень-то грела, но если бы это стало единственной возможностью не допустить лоботомирования Кина, то я бы пошел и на это. Однако Коньяк и тут меня разочаровал.

— А он на совещании в главке, — сообщил он. — Полчаса назад укатил… А в чем дело-то? Что ты дергаешься, как вошь на блюде?

Я подумал буквально несколько секунд. Нет, Аксель Комьяк даже в ипостаси дежурного по Конторе не мог мне помочь спасти Изгаршева, а излагать ему суть дела означало только терять время ради получения энергичных, но обладающих сомнительной ценностью советов типа: “А пошли ты их всех в жопу!”…

— Ничего, ничего, Аксель, — сказал наконец я. — Неси службу по уставу — завоюешь честь и славу!..

И отключился.

Было без десяти десять. Ужасная тавтология, если вдуматься…

Через десять минут Изгаршева прикуют магнитонаручниками к операционному столу, и некто в белоснежном халате, взяв небрежно скальпель побольше размером и уже упомянутую пилку Фродля, скажет молодым стажерам, обступившим скованное магнитонаручниками тело: “Обязательно обратите внимание, коллеги, на мозжечок пациента. Существует любопытная теория о том, что именно он непомерно развит у маниакальных личностей”…

Я закрыл глаза и аж застонал от отчаяния.

Где-то в глубине сознания мелькнуло: “А, может, Коньяк прав, и ты действительно зря дергаешься? Ну зачем тебе сдался этот недоделанный лауреат? Разве есть какие-то шансы на то, что тебе в самый последний момент удастся его перевоспитать? Да, его права по сравнению с другими реэдукируемыми в какой-то степени будут нарушены, потому что каждому дается три возможности начать новую жизнь… Но ведь это правило было установлено самим же Пенитенциарием, и оно нигде официально не зафиксировано! Так неужели так страшно нарушить свое слово, если, тем более, оно было дано извергу с садистскими наклонностями? К тому же, тебе не надо будет сегодня корячиться, чтобы избежать профессионального краха. Если вдуматься, то, может быть, Бурбель специально принял решение лоботомировать Изгаршева вопреки своим вчерашним заверениям, чтобы спасти тебя от позора?”…

Словно в поддержку этих вероломных мыслей, желудок начал ныть тупой болью, отдающейся под ложечкой, и я торопливо бросил в рот электротаб.

Потом выдвинул ящик стола, взял оттуда ключ от сейфа и, действуя как во сне, вытащил из сейфа футляр с табельным разрядником типа “бульдог”. Вот уж не думал, что мне когда-либо придется воспользоваться им, да еще и для того, чтобы припугнуть своих сослуживцев!..

* * *

— Мне больно, Теодор, — простонал Изгаршев. — Ты даже не представляешь, как мне больно!..

Этого и следовало ожидать. Привыкший причинять адские мучения другим, сам он был не в состоянии терпеть боль от легкой раны в боку. Да, прав был великий Грен Марн, заметивший, что всех людей одинаково мутит от вида крови, только одних — от своей, а других — от чужой крови…

— Потерпи, Кин, — постарался подбодрить я своего спутника. — Мы уже почти добрались…

Из-за поворота бетонного коридора показалось несколько голов, и я, не целясь, выпустил целую очередь лазерных вспышек в том направлении. Головы тут же убрались, и я услышал, как чей-то знакомый голос изрыгнул чудовищную брань в мой адрес. Видимо, это был Коньяк, под руководством которого охранники пытались не дать мне вырваться вместе с маньяком из Пенитенциария на свободу.

— Теодор, я умру? — снова заныл Изгаршев, наваливаясь на мое плечо всем своим, почему-то всё возраставшим, весом. — Ну скажи, я умру, да?

— Нет, — успокоил его я. — Ты не умрешь, Кин. Ты так здорово держишься, Кин, что просто не можешь взять и откинуть копыта, когда мы уже почти пришли к цели!.. Давай, передвигай ногами, а то нас прихлопнут здесь, как мух на голой стене!..

Мы поплелись дальше по коридору. Помещение с Установкой располагалось в конце коридора, и я очень надеялся, что никто из моих коллег не догадается, что я волоку Изгаршева именно туда, а не на лестницу запасного выхода, чтобы по ней спуститься в подвал, где располагается стоянка турбокаров.

Щека у меня саднила — там, наверное, кровоточила глубокая царапина, заработанная мной в ходе борьбы с дежурным по операционной, — а костяшки пальцев я ободрал до крови, когда кулаками разгонял юнцов-стажеров…

Всё вышло совсем не так, как я планировал, и от этого на душе было скверно. Получалось, будто я предал своих товарищей ради отвратительного негодяя, но иначе поступить я не мог… Особенно после того, как вызванный в операционную Аксель Комьяк без лишних слов вытащил из кобуры свой любимый “люгер” и, передернув затвор, предупредил меня, что если я сделаю хоть одно неверное движение, то он, не задумываясь, пристрелит Изгаршева прямо на операционном столе. Я же не мог допустить, чтобы на моих глазах расстреляли лежачего, не способного к сопротивлению и в данном случае ни в чем не виновного человека — даже если этим человеком был серийный убийца, отправивший на тот свет множество людей!..

Каким-то чудом мне удалось невозможное. В частности, я сумел обезоружить Коньяка — правда, он все-таки произвел один выстрел, ранивший Кина. Мне удалось пробиться с Изгаршевым к выходу из операционной и, то и дело отстреливаясь от наседавшей охраны Пенитенциария во главе с очнувшимся Коньяком, перебраться в третий корпус…

Я не знал, скольких своих сослуживцев мне пришлось ранить или даже убить за время этого трудного пути (хоть я и старался ни в кого не попасть, но лазерные лучи непредсказуемо отражались от отполированных до зеркального блеска стен и силовых барьеров ячеек, и время от времени в рядах наших преследователей раздавались особо злобные крики в мой адрес). Но зато я знал, что, если мне и суждено погибнуть сейчас, совесть моя будет чиста…

Над головой свистнули пули, и лишь потом донесся грохот выстрелов со стороны наших преследователей.

Но мы уже были рядом со спасительной дверью Установки.

Она была заперта на электронный замок, но меня это не остановило. Достав из кармана карточку идентификатора, я сунул ее в прорезь на двери, и створки двери разошлись в разные стороны. Мы с Изгаршевым ввалились внутрь, и я тут же нажал кнопку блокировки двери. Теперь никто не мог войти сюда, даже если бы очень хотел…

В помещении автоматически зажегся свет. Я подтащил Кина к стартовому креслу и помог ему взобраться на жесткое сиденье.

В бронированные двери стали ломиться и, по-моему, даже стрелять в замок. Это они напрасно… Открыть дверь таким образом они все равно не смогут, а вот рикошетом пули могут угодить в самих стрелков…

Я взглянул на Изгаршева. Тот тяжело дышал, то и дело облизывая покрывшиеся спекшейся коркой губы и зажимая бок правой рукой.

— Теодор, — сказал он, — ты не перевяжешь меня?

— Зачем? — холодно осведомился я. — В этом нет смысла, Кин…

— Но у меня идет кровь! — вскричал он. — Я могу истечь кровью, ты понимаешь это, дубина?!..

Поистине, такого хама не стоило и спасать, однако еще пророк Мухаммед говаривал: “Никогда не раскаивайся в содеянном, ибо это угодно было Аллаху”.

— Не истечешь, — возразил я. — Просто-напросто не успеешь… А сейчас заткнись и не мешай мне работать.

Включая питание, я мысленно взмолился, чтобы никому в Пенитенциарии не пришла в голову мысль обесточить Установку, но, похоже, фортуна сегодня была на моей стороне. Уже потом я догадался, что опасения мои были напрасны: отключение электроэнергии привело бы к тому, что ячейки, где содержались сотни преступников, в том числе и неисправимых, перестали бы существовать, и все наши “подопечные” оказались бы на свободе…

Я ввел в программатор параметры, необходимые для того, чтобы Изгаршев был перенесен в вечерний Парк забав и развлечений полугодовой давности. Кое-что пришлось набирать по памяти, благо, досье Кина и особенно начальный период его ужасных похождений я успел чуть ли не вызубрить наизусть.

Он недоверчиво следил за моими манипуляциями с аппаратурой. Потом, когда я уже ввел программу запуска и оставалось только дождаться окончания контрольного тестирования всех устройств, Изгаршев вдруг спросил, кривясь от боли в боку:

— Теодор, скажи честно: всё, что сейчас происходит, не было подстроено тобой?

Я сначала не понял. Потом до меня дошел смысл его вопроса. И тогда я размахнулся и ударил его по лицу. Потом еще раз. И еще…

Из его носа и губ закапала на кресло кровь, но он, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он пристально смотрел на меня, и в конце концов я не выдержал.

Я отвернулся и ткнулся горячим лбом в холодный корпус Установки. Внутри у меня стало пусто и темно, как однажды зимой на огромной заснеженной равнине, когда мы всем классом отправились в лыжный поход, началась пурга, я отстал от всех, и пришлось всю ночь плутать по пустому темному пространству, опасаясь только одного — упасть и больше не встать…

Только теперь мне стало ясно, что все мои жертвы оказались напрасными. Какой же ты эдукатор, знаток и корректор человеческих душ, если поверил в осуществимость этой дурацкой затеи?!.. Ты пожертвовал собой и своими товарищами, чтобы пробить ту черствую, гнойную корку, которая панцирем сковала душу этого ублюдка, но из этого ничего не вышло, да и не могло выйти, потому что еще древние говорили: “Сколько волка ни корми…”.

Но скверно мне было вовсе не от этого.

Просто я поймал себя на осознании того, что, по большому счету, Кин был прав. И хотя я не подстраивал его преждевременное направление на лоботомию с последующим освобождением “благородным” эдукатором, но еще в операционной, вступив в единоборство с врачами и охранниками, подсознательно я стремился к тому, чтобы это оказало воспитательное воздействие на моего подопечного. Я надеялся на это, потому что до мозга костей был и останусь эдукатором…

Кин тронул меня за плечо и сказал:

— Пора, Теодор.

— А? Что — пора? — недоуменно спросил я, еще не избавившись от психологического шока.

Изгаршев кивнул на приборы:

— Насколько я успел изучить эту вашу дьявольскую штуку, всё уже готово, — сказал он. — И я готов…

На моем лице, наверное, отразилась самая крайняя степень недоверия, потому что он вдруг ухмыльнулся так мерзко, как умел ухмыляться только он, и заверил:

— Не бойся, Теодор, я тебя не подведу. Обещаю!..

Осторожно, словно опасаясь, что кнопка регрессии окажется детонатором чудовищной бомбы, я вдавил ее в панель и невольно прикрыл глаза.

Взвыли, раскручиваясь, гипертемпоральные центрифуги, и кресло, на котором корчилось от боли окровавленное, жалкое подобие человека, задрожало противной мелкой дрожью, от которой даже у меня заныли зубы.

А потом раздался зуммер сигнала об окончании работы Установки, и я открыл глаза…

В голове моей бесшумной быстрой тенью еще успело пронестись неописуемое удивление, потому что оказалось, что я совершенно забыл имя и фамилию того человека, которого только что отправил в прошлое, но я потер свой лоб, чтобы избавиться от странного чувства и вернуться к действительности.

Действительность же заключалась в том, что передо мной в кресле Установки сутулился восемнадцатилетний любитель убивать полицейских при исполнении служебных обязанностей Орнел Скорцезин, и нужно было работать с ним, а не витать в облаках псевдоамнезии…

 

Глава 4

Он смотрел на меня, а я — на него. Потом он отвел свой взгляд в сторону, а я откашлялся.

Нет, здесь что-то было не так.

Не мог же этот невзрачный паренек упорно совершать преступление всякий раз, когда я отправлял его в прошлое, только из упрямой прихоти!

Подумать только, я выпросил у Бурбеля карт-бланш на то, чтобы катапультировать этого осла с помощью Установки не три раза, как всех нормальных преступников, а целых пять — а он и в ус не дует!.. Кстати, он у него еще даже не обозначился над пухлой верхней губой.

Ну и что прикажете с ним делать? Запустить на Установку в шестой раз, а потом отправить в операционную, под скальпель?..

Что ж, никто во всем мире не будет сожалеть о его так бездарно загубленной жизни, ни одна живая душа… Потому что братьев и сестер у Орнела нет, мать скончалась три года назад от лейкоза, родной отец канул в пучину забвения еще до его рождения, о других родственниках парень не ведал, как и они — о нем, а последнюю родственную душу в лице своего отчима он своими руками ухлопал три месяца назад, за что и попал в Пенитенциарий…

Так что никто за этого Скорцезина не будет ходатайствовать, обивая пороги начальства и названивая Бурбелю, никому он не нужен… Очень удобный расклад для того, чтобы лишить его разума, а значит — права именоваться человеком.

Выходит так, что судьба этого ершистого доходяги зависит только от меня, и судя по всему, мне очень не нравится тот закономерный исход, который ожидает моего подопечного уже сегодня. И вовсе не потому, что меня могут лишить из-за этого упрямца квартальной премии …

Обидно терпеть поражение тогда, когда ты этого вовсе не ожидал. В данном случае мне, за семнадцать лет имевшему так мало неудач в своей работе, что их перечень можно уместить на одной странице, обвести рамочкой и повесить на стену под стекло, обидно обломать зубы о несмышленого, не видевшего настоящей жизни юнца. Это все равно что ты мчался, набирая скорость, в гору, и вдруг перед тобой выросла непробиваемая стена, в которую ты бьешься со всего маха лбом и сразу откатываешься назад, к подножию горы…

Но еще обиднее терпеть такое поражение, которое влечет за собой чью-то гибель.

А обиднее всего то, что ты всем своим нутром чуешь, что для победы тебе не хватило всего лишь какой-то малости, что успех мелькнул рядом с тобой, но ты смотрел в другую сторону и бездарно прошляпил его…

— Послушай, Орнел, — устало сказал я. — Давай-ка мы с тобой еще раз прокрутим всю твою историю…

— Зачем? — осведомился он. — Не теряйте времени, господин эдукатор. Делайте то, что вы обязаны делать — и всё!..

— Нет, так не пойдет. Ты не бойся, время у нас пока еще есть… Все-таки мне хотелось бы понять…

— Ну что тут понимать, что? — перебил он меня. — Что вам неясно со мной? Или есть что-то такое, что вы обо мне не знаете?

— Да, — сказал я, — наверное, есть…

А действительно, давай мысленно прогоним его комп-досье еще раз. Если уж он не желает обсуждать свою биографию, это сделаешь ты один, а он пусть помаринуется в ожидании в кресле Установки. Иногда это тоже полезно…

Итак, родился Орнел Скорцезин без отца, но от живой матери. И то хорошо, потому что в последнее время пошла странная мода не рожать, а приобретать искусственно зачатого ребенка, “изготовленного” в соответствии с пожеланиями клиентов. До пятнадцати лет жизнь у него была ничуть не хуже, чем у его сверстников. Судя по рассказам соседей и собственным воспоминаниям юноши, мать любила его, одевала, кормила, воспитывала, учила и растила без особых изъянов. Когда ее не стало, мальчик испытал первое в жизни горе. Быть бы ему в интернате, если бы не отчим, с которым мать сошлась за год до своей преждевременной кончины.

Отчим Скорцезина, Хен Вольд, был человеком правильным и надежным, если судить по отзывам сослуживцев и всё тех же соседей. Он служил в полиции патрульным, и за пятнадцать лет этой службы у него не было ни одного выговора и даже ни одного замечания. “Это был настоящий мужик”, — так говорили о Вольде полицейские, которым приходилось работать с ним в паре. Честный, справедливый, мужественный. Иногда, правда, чересчур грубоват, но, скорее всего, это от того, что он со всеми сразу чувствовал себя на короткой ноге… Как относился к пасынку? Нормально. Вовсе не так, как другие отчимы к приемным детям. Во всяком случае, и до, и после смерти жены он содержал Орнела на полном обеспечении, и не в последнюю очередь благодаря ему юноша удовлетворительно окончил лицей и поступил в Университет на отделение креативной нанотехнологии.

Однако овладение профессией нанокреатора явно не входило в жизненные планы Скорцезина. Он начинает пропускать занятия, связывается с компанией каких-то уличных юнцов, где-то шатается допоздна… Естественно, такой образ жизни пасынка не нравится Хену, и он принимает кое-какие меры. В частности, лишает юношу денег на карманные расходы, пару раз запирает его дома, уходя на ночное дежурство; может быть, и подзатыльник при случае отвешивает — кто знает (правда, и на суде, и в беседах со мной Орнел категорически отрицал, что отчим его бил — хотя ему явно было бы выгодно утверждать обратное)…

Так между Орнелом и его отчимом постепенно выросла стена отчуждения и непонимания. Ни Инвестигация, ни суд так и не сумели (наверное, просто не захотели) докопаться, в чем же заключалась предпосылка к усилению конфликта между Скорцезиным и Вольдом. Эти инстанции лишь зафиксировали фактическую сторону преступления и констатировали, что убийство носило преднамеренный характер. По мнению суда, если трагедия и была обусловлена предыдущими взаимоотношениями убийцы и его жертвы, то прав в конфликте был все-таки Хен, а не его пасынок. Судей можно было понять: с одной стороны, был правильный полицейский с безупречной репутацией, а с другой — травмированный ранней смертью матери юноша, не желающий учиться, склонный к маргинальному времяпровождению да к тому же психически не совсем уравновешенный из-за ранней потери матери…

И только мне ценой неимоверных усилий все-таки удалось вытянуть из своего подопечного подоплеку его вражды с отчимом.

Да, Хен Вольд был настоящим полицейским — смелым, сильным, решительным и уверенным в себе. Все эти качества помогают охранять закон и ловить преступников, но отнюдь не гарантируют успеха в воспитании подрастающего поколения. Беда Вольда — как, впрочем, и многих других “воспитателей”, вынужденных заниматься этим не по призванию, а в силу естественного наличия детей — заключалась в том, что он стремился выковать из приемного сына свое второе “я”. Орнел просто обречен был стать смелым, решительным и уверенным в себе мужчиной, как его отчим, а не тем мечтательным, склонным к рефлексии и ротозейскому созерцанию действительности типом, каким он пока что обещал быть. И профессия у него должна была быть достойной стопроцентного мужчины, а не копание в молекулах и атомах!..

Основные разногласия между юношей и его отчимом состоялись на ниве музыки. Как и все молодые люди, Орнел увлекался этим видом искусства и буквально ни минуты не мог прожить без музыки. Разумеется, речь не шла о подлинной классике, и не Чайковского или Моцарта слушал юноша, вставив в ухо миниатюрный квадрозонг или запустив в квартире на полную громкость турбозвук. В полном соответствии с возрастом его интересовали гораздо более легкие стили и направления современной музыки. Время от времени и он сам удосуживался сочинить и записать что-нибудь с помощью компьютера, но опусы его страдали подражательностью и не способны были сделать юношу популярным хотя бы в своей компании.

В свою очередь, Хен Вольд не просто не воспринимал музыку — он активно отвергал ее. Это было нечто вроде болезни, этакая антимузыкальная аллергия. Причем антипатия полицейского распространялась не только на на современную эстраду, но и на общепризнанные произведения. Не то чтобы ему медведь на ухо наступил — просто, будучи человеком рациональным, Вольд терпеть не мог всё, что несло в себе заряд каких-либо эмоций, и искренне полагал, что “баловаться” музыкой могут только либо “гомики”, либо неврастеничные и беспомощные “маменькины сынки”…

Можно себе представить, как эта разница во вкусах постепенно переросла в настоящую “холодную войну” между отчимом и его пасынком. Для начала Вольд вывел из строя все домашние устройства, способные воспроизводить турбомузыку. Потом запретил Орнелу появляться перед ним в наушниках. Потом настал черед носителей музыкальных записей — дисков, кассет, дискет и аудиокристаллов — их Хен собрал в один прекрасный день в кучу и свалил в утилизатор отходов…

Накануне рокового дня Скорцезин обратился к отчиму с просьбой дать ему немного денег. Выяснив, что требуемая сумма планируется пасынком для покупки одной редкой записи концерта его любимого ансамбля, которая как раз в эти дни появилась в продаже в одном из городских торговых автоматов, Вольд наотрез отказался выступить в роли кредитора.

Юноша униженно просил, даже умолял Вольда, но тот был непоколебим.

Тогда Орнел пригрозил, что достанет запись и без денег.

Хен Вольд был полицейским, и он знал, как можно заполучить что-то, не заплатив ни юма. Поэтому на следующий вечер, когда ему выпало патрулировать, он послал напарника в другой район, а сам засел в засаде в Кабине Уединения неподалеку от злополучного торгового автомата.

Долго ждать ему не пришлось. Около одиннадцати часов вечера его пасынок появился, чтобы взломать автомат и вытащить из него заветный диск.

Хен Вольд был хорошим полицейским, но в тот момент он, конечно же, не хотел стрелять в Орнела. Скорее всего, он хотел напугать своего пасынка, подкравшись к нему сзади с пистолетом наизготовку и рявкнув: “Руки за голову, не двигаться”. Впрочем, не исключено, что, желая хорошенько проучить “гаденыша”, Вольд намеревался арестовать Скорцезина и доставить его в ближайшее отделение жандармерии, чтобы юноша провел там ночку с пьяницами и карманниками и с того дня навсегда вбил себе в башку, что красть нельзя.

Теперь об этом можно лишь догадываться.

От внезапного окрика Скорцезин дернулся так, что нечаянно выбил из рук своего отчима пистолет, и оказался проворнее Вольда, первым подняв его. Взгляды отчима и пасынка скрестились, и Хен попросил:

— Отдай мне оружие, Орнел!.. Отдай!..

Суду удалось доподлинно установить, что обвиняемый отлично опознал в тот момент в полицейском своего отчима.

Тем не менее, Орнел выстрелил — и не один раз, а четыре, так что случайными эти выстрелы никак нельзя назвать. Впрочем, второй и последующие выстрелы оказались, в принципе, напрасными, потому что первая же пуля угодила Вольду прямо в сердце…

Но самое загадочное в этом деле начиналось уже после убийства.

Я долго бился, пытаясь установить, каким образом Скорцезину удалось ускользнуть от полицейских кордонов, быстро оцепивших район убийства (у Вольда, как и у всех патрульных жандармов, имелся специальный браслет, передававший телеметрические данные о состоянии его носителя на центральный пост, и когда прибор испустил сигнал о смерти своего хозяина, то по посланному им пеленгу тотчас же устремились группы быстрого реагирования), где он скрывался всю ночь и откуда взялся возле дома номер пять на Двадцать седьмой улице, где его и взял “тепленьким” случайно оказавшийся там жандарм по фамилии Боуба…

Но юноша ничего вразумительного на сей счет мне так и не сказал.

И неудивительно: ведь даже инвестигаторы и судьи не сумели выбить из него подобные признания.

Может быть, здесь-то и кроется весь секрет?

На руке моей пискнул вызовом браслет коммуникатора. Покосившись на Скорцезина, я вставил в ухо микроприемник и нажал кнопку ответа.

Это был дежурный по Пенитенциарию. Кто-то из молодых и зеленых. По имени не то Дин, не то Тин…

— Уважаемый Теодор, — сказал дежурный мне в самое ухо, — когда вы освободите Установку?

— Как только, так сразу, — грубовато сказал я. — А в чем дело?

— Как — в чем? Вы нарушаете график, установленный заместителем начальника Пенитенциария доктором Бурбелем, и тут уже образовалась самая настоящая очередь недовольных коллег!..

— Тихо, тихо, малыш, — перебил я Дина-Тина. — Давай по порядку. Во-первых, советую тебе обратиться к доктору Бурбелю и спросить у него, благодаря кому в Пенитенциарии появиласьУстановка. Это раз. Во-вторых, что касается недовольных коллег… Кто там больше всех выступает?

— Эдукатор Китадин, — доложил дежурный уже совсем другим тоном.

— Так вот, передай ему, что за ним есть один должок, и если к тому времени, когда я освобожу Установку, он не сможет вернуть его мне, то пусть пеняет на себя!

— П-понятно, — выдавил дежурный и отключился.

Я представил, как этот не то Дин, не то Тин действительно поинтересуется у Бурбеля, кто оснастил Пенитенциарий Установкой, а затем — как он говорит Ваю Китадина насчет его долга мне, и что с ним после этого будет, и криво ухмыльнулся. Откуда только берут таких наивных легковеров?

А откуда взяли тебя, эдукатор Драговский, семнадцать лет назад, когда старик Марагров в первый же день твоей работы в Пенитенциарии послал тебя проводить воспитательную работу с мелким хулиганом, и ты пошел и провел, а потом узнал, что это был не хулиган, а известный всему преступному миру “авторитет”, получивший свой первый срок тридцать лет назад за убийство своей бабушки и с тех пор не вылезавший из тюрем и различных “зон”?..

Я вынул приемник коммуникатора из уха и спросил Орнела, безразлично сидевшего в кресле:

— Не устал еще ваньку валять?

Тот вскинул с вызовом голову:

— Представьте себе, нет!.. А вот в туалет мне хочется. По-маленькому… Так что, господин эдукатор, давайте живее, если не хотите, чтобы я ваше креслице не испортил!..

Кровь бросилась мне в лицо, но я устоял.

— Ты мне не груби, — предупредил я своего подопечного. — Сиди смирно и не ной, раз уж не желаешь, чтобы я тебе помог… А я тут еще покумекаю. Кстати, если вздумаешь напустить в штаны — моча замкнет провода в кресле и тебя шибанет вольт этак пятьсот!..

Судя по физиономии, он хотел сказать что-то дерзкое, но передумал и отвернулся.

… Значит, мы остановились с ним на том, что он убил своего отчима сознательно и преднамеренно. Возможно, затяжной конфликт с Вольдом на почве музыки сыграл здесь свою роль, но ведь, по большому счету, это не повод, чтобы убивать человека, пусть даже глубоко враждебного тебе, из-за какой-то там записи!.. Ну, допустим даже — хотя и это допущение кощунственно само по себе — что отчим тебя, как говорится, достал своими наскоками и загнал в угол угрозой посадить за взлом торгового автомата… Но и это не оправдывает содеянное тобой убийство!.. В конце концов, бог с ним, с отчимом, ты уже совершеннолетний и можешь взять и уйти от него и пусть подавится своими деньгами и воспитательными проповедями!.. Неужели ты не осознаешь, что, убивая его, ты одновременно убиваешь самого себя?!..

Осознаю, в десятый раз сказал Скорцезин, когда я задал ему этот вопрос в десятый раз. Но поступать иначе я не хочу…

Осел, самый натуральный осел!..

Погоди, погоди, это что ж получается? Раз этот ослик согласен, что отчима не за что убивать, раз он не испытывает к нему особой ненависти и, тем не менее, все-таки убивает его — значит, он либо всякий раз надеется, что ему удастся перехитрить полицию и остаться безнаказанным (а это едва ли, ведь на основе рассказов Вольда о своей службе юноша должен отлично знать, что в подобных обстоятельствах уйти от ареста не удастся, даже если очень захотеть этого) либо… Либо убийство это ему для чего-то необходимо.

Но для чего? Для чего человеку может понадобиться преступление, если оно не несет ему никаких видимых выгод, а наоборот, ведет его к верной смерти?..

Стоп! А если это лишь первое звено в цепочке всех последующих событий, которое нельзя ни в коем случае выдергивать, чтобы не рассыпалась вся цепочка? Что, если именно убийство обусловило нечто, что случилось с юношей в эти несколько часов до его ареста и что он изо всех сил не желает терять?

Он ведь отлично усвоил от тебя, что, вернувшись в прошлое, он будет ведать, что станет с ним дальше, только в том случае, если будет точно повторять свои первоначальные действия и поступки, а стоит ему отклониться хотя бы на миллиметр в сторону от первоначальной линии — и сразу всё изменится, поскольку начнется лавинообразное нарастание таких изменений, и знание того, что будет потом, исчезнет из его памяти…

Так что же не хочет потерять Орнел Скорцезин, так упорно цепляясь за убийство своего отчима, которое, будучи совершенным по глупости, теперь является началом чего-то важного для юноши?

Думай, Теодор, думай, господин эдукатор…

А что тут думать-то? Не так уж трудно сообразить, что может быть важным для восемнадцатилетнего человека, рано лишившегося материнской любви и ласки и, если судить по его увлечению музыкой и стихами, романтически настроенного …

Какой же идиот!

Не он — ты сам. Потому что такие вещи простительны для судей и полицейских, но непростительны для эдукатора с многолетним стажем. Ты еще раньше обязан был разгадать эту головоломку, ты же у нас — знаток человеческих душ!..

Я порывисто наклонился к Орнелу и в упор спросил его:

— Как ее зовут?

Он вздрогнул от неожиданности, и по его лицу я понял, что угодил в точку.

— Кого?.. Кого — ее? — пролепетал он, бледнея.

— Ту девицу, которая подцепила тебя сразу после убийства своего отчима и у которой ты отсиживался до самого утра! Скажи мне, как ее зовут и где она живет!..

Он побледнел еще больше. Дернулся, собираясь вскочить из кресла, но магнитонаручники не пустили его.

— Не смейте говорить о ней в таком тоне! — крикнул он. — Вы же ничего не знаете о ней!.. И вовсе не она подцепила меня, а я… Это я первый подошел к ней!..

Ну вот, что и требовалось доказать, удовлетворенно сказал кто-то внутри меня. Теперь используй это его признание на всю катушку. Так, чтобы в конечном итоге “дожать” его, как говорят борцы, и уложить на обе лопатки. А к этому может привести довольно простая тактика…

— Ты говоришь, я ничего о ней не знаю, — начал я. — Да, ты прав, Орнел… Я действительно не знаю, кто она и где живет, хотя об этом имею, пусть и приблизительное, представление — ведь, скорее всего, после убийства отчима ты провел ночь в квартале, оцепленном со всех сторон полицией так, что даже мышь не прошмыгнет незамеченной… Но посуди сам: разве будет порядочная девушка приглашать к себе в дом кавалера, с которым только что познакомилась на улице?

Он опять дернулся, и кровь снова отхлынула от его лица. Бедняга, здорово же он втюрился в ту неизвестную сучку, раз напрочь утратил всякое здравомыслие!..

— Замолчите! — почти шепотом попросил он. — Вы принимаете Лиану за какую-то уличную дрянь, а она в тысячу раз порядочнее всех вас, вместе взятых!.. — (Так ее, значит, вдобавок ко всему, зовут Лианой? О господи, вот уж поистине правы те, кто утверждает, что имя человека соответствует его скрытой сути!). — И она вовсе не хотела приглашать меня к себе, это я настоял… Я во всем виноват, я, а не она!..

Ну да, а она — просто святая, скептически подумал я. Любопытно было бы взглянуть на эту деву марию!.. Небось, размалевана, как папуас, и беспрестанно лузгает семечки или орешки, сплевывая шелуху себе под ноги…

— И познакомились мы с ней не на улице, — продолжал Орнел, — а в экраноплане… Понимаете, сразу после… после выстрелов… я побежал, не зная, куда, а на соседней улице с остановки как раз отходил экраноплан, и в последний момент я вскочил на его подножку … Вообще-то, если честно, я хотел тогда уехать куда-нибудь подальше, чтобы меня не нашли… А потом я увидел ее, и она так смотрела на меня… Не знаю, поймете ли вы меня…

Отлично понимаю, малыш.

Та самая любовь с первого взгляда, которая случается именно в восемнадцать лет… Ты торчишь в кабине экраноплана в проходе между сиденьями и вдруг замечаешь в другом конце салона эффектную девушку с длинными распущенными волосами, опять же длинными,открытыми всеобщему обозрению ногами и смазливым личиком, и твое сердце ёкает и падает куда-то в пятки, а в голове твоей всплывают сами собой строчки из какой-нибудь душещипательной песенки… Что-нибудь типа:

Где же ты? Я знаю: ходишь рядом и меня зовешь куда-то взглядом. Где же ты, ну где же ты, любовь моя? Где же ты? Я исходил полсвета. Может, ты со мною рядом где-то? Где же ты, ну где же ты, любовь моя?

И ты вначале стоишь, как одинокий пень посреди просеки, не решаясь подойти и заговорить с Ней о чем-нибудь, чтобы познакомиться и иметь право сопровождать Ее дальше, а потом с ужасом понимаешь, что если не сделаешь этого, то уже никогда больше не увидишь Ее, и тогда ноги твои сами несут тебя к Ней, и твоя решительность увеличивается, когда ты замечаешь, что и Она то и дело смотрит на тебя, а потом твои непослушные губы несут какую-то ахинею… что-нибудь вроде вопроса о местонахождении ближайшей библиотеки, куда тебе позарез требуется попасть в двенадцатом часу ночи… но, как ни странно, Она не отвергает тебя и даже не насмехается, а просто смеется, и тогда, откуда ни возьмись, к тебе возвращается и остроумие, и вдохновение, и бог знает что еще, и вскоре вы уже беседуете так, словно это ваша не первая встреча, и само собой разумеется, что ты имеешь полное право проводить свою новую знакомую (пока еще — знакомую!) до дома, а живет Она тут рядом, и причем одна в крохотной квартирке, которую снимает на время учебы… да-да, Она тоже — студентка, только учится не в университете, как ты, а на статистку в Лицедейском… Нет-нет, это очень интересная профессия, ты просто не знаешь… И на нее именно надо учиться… А ты думал, что режиссеры каждый раз берут с улицы кандидатов на эпизодические роли?.. Так вот, мило беседуя, вы приближаетесь к Ее дому, и ты мучаешься дилеммой, знакомой всякому влюбленному: поцеловать сейчас или отложить это удовольствие на потом? Наверное, рановато для первого знакомства, но ведь ты не можешь ждать, потому что тебя уже завтра могут арестовать…

И ты целуешь свою новоявленную пассию, и как-то так получается, что вы оказываетесь уже наверху, в Ее гнездышке, а там вообще всё происходит само собой, и ты неуклюж и неловок, потому что с тобой это в первый раз, но зато Она очень тактично и умело руководит тобой, так что всё получается намного лучше, чем ты предполагал, да и Она тоже счастлива…

Ночь мелькает мимо тебя, как одна секунда, и когда за окном начинает брезжить рассвет, твоя богиня и повелительница вдруг изъявляет желание полакомиться чем-нибудь ледяным… мороженым или шампанским, или и тем, и другим вместе… а линии доставки в ее каморке нет ввиду скудного студенческого бюджета, так что бежать в ночное кафе напротив придется тебе, как благородному кавалеру, и ты, конечно же, бежишь…

К тому времени ты уже успел забыть, что натворил и что тебя ловят по всему городу полицейские патрули, и едва успеваешь перебежать улицу, как, подобно грому среди розового предрассветного неба, ловкие и сильные руки жандарма хватают тебя сзади за локти, а к виску твоему прижимается ствол, и через минуту тебя уже увозят в жандармерию… Как красавчика-гусара в одном старинном видеоклипе, из любви к молоденькой распутной графине ухлопавшего на дуэли почтенного супруга своей возлюбленной. Только того убийцу везли на каторгу на телеге, а тебя — на бронированном турбокаре…

Разумеется, за всю ночь ты и словом не обмолвился этой красавице с именем растения-паразита о том, что убил своего отчима и, значит, невидимая кровь еще не успела высохнуть на твоих руках. А зачем?.. Любовь и смерть только в песнях и фильмах идут рука об руку, а вам с Лианочкой так хорошо вместе, что разрушать эту идиллию было бы чудовищным садизмом…

Только есть в этом деле кое-какие несообразности, которых ты в угаре юношеской влюбленности не заметил, но на которые твоему эдукатору придется открыть тебе глаза…

— Послушай, Орнел, — сказал я наконец. — Я тебя отлично понимаю. Ты опасаешься назвать фамилию и адрес своей возлюбленной потому, что не хочешь, чтобы потом ее обвинили в пособничестве, верно? — Он молчал. — Ты зря боишься, малыш, я никому не расскажу о ней. К тому же, это и не требуется…

— Что вы хотите этим сказать? — подскочил мой подопечный, как будто кресло действительно ударило его высоковольтным разрядом.

— То, что о твоей подружке Лиане полиция была прекрасно осведомлена.

— Каким образом? — не понял он.

— Да таким, дурачок, что это она тебя выдала тогда полицейским!

Он побледнел так, что я испугался, как бы его не хватил сердечный приступ.

— Вы врёте! — наконец взорвался он. — Да как вы можете?!.. Она не могла, ясно вам?!.. Она не могла сделать этого! Потому что мы… мы любили друг друга!..

А вот теперь начинается сплошная импровизация. Маска сочувствия на лице и участливые нотки в голосе…

— Мне жаль тебя разочаровывать, дружок, но ты сам подумай: откуда полицейские знали, где тебя следует поджидать в пять часов утра, чтобы надежно повязать? И разве не подозрительно желание твоей дамы выпроводить тебя под надуманным предлогом из своей квартирки? Ведь брать тебя на улице было жандармам гораздо легче и безопаснее, чем в помещении. Это-то хоть ты понимаешь, глупыш?

Орнел опустил голову. Не зря кто-то изрек, что подозрения отравляют душу пуще змеиного яда.

— Нет, — упрямо скзаал он, — вы это всё выдумываете, господин эдукатор. Лиана тут вовсе ни при чем… Меня схватили чисто случайно, по совпадению… Просто патрульный оказался в этом месте именно в тот момент, когда я… Да и когда она могла бы сообщить в полицию, если мы все время были вместе?

Яд начал действовать. Потому что от категоричного отрицания мы перешли к вполне деловому, с обращением к формальной логике и здравому смыслу, обсуждению вариантов, еще недавно представлявшихся этому ромео кощунственными…

— Так уж и всё время? — ехидно подковырнул я своего собеседника. — Может быть, здесь не хватает словечка “почти”?.. Вспомни-ка, может, ты выходил в туалет… после очередного постельного подвига мужчину всегда тянет в туалет, не так ли?.. Или она ходила принимать душ, а? И что, она ни разу не отлучалась на кухню, чтобы поставить чайник?.. А может быть, ты на несколько минут отключался, а тебе казалось, что ты вовсе не спал? Так тоже бывает, поверь…

— Не-ет, — задумчиво протянул Скорцезин. — Я не спал… Да и не в этом дело, — вдруг спохватывается он, и я догадываюсь, что какое-то из моих предположений все-таки, видимо, соответствует действительности. — Да Лиана просто не могла бы… И откуда она могла узнать, что я… что меня разыскивают? И почему мне потом никто об этом не сказал? Ни следователь, ни на суде…

— Давай по порядку, Орнел… Когда в полиции раздался сигнал тревоги, они задействовали самые экстренные меры по поимке преступника. А такие меры включают и оповещение граждан о том, что им может встретиться преступник… Если допустить, что у Лианы в ухе — или, как сейчас это модно, в клипсах — был минирецептор, то она вполне могла слышать по радио сообщение полиции с твоим описанием. Достаточно ей было повернуть голову, чтобы опознать в разыскиваемом преступнике тебя… Понимаешь? Она вовсе не потому посматривала на тебя, что ты с ходу разбил ее сердце, а потому, что поняла: в нескольких метрах от нее — убийца. Как бывает в таких случаях, полиция могла пообещать вознаграждение и полную анонимность тому, кто укажет местонахождение преступника — вот тебе и побудительный мотив ее стремления выдать тебя!..

— Но почему она не сделала бы это сразу, когда вокруг были люди? — слабо сопротивлялся юноша, ссутулившись еще больше в кресле. — Зачем ей потребовалось бы ломать комедию со мной?

Я усмехнулся.

— Ну, во-первых, не могла же она схватить тебя за рукав и удерживать до прибытия полиции… Откуда она знала, что у тебя нет оружия? Не-ет, лучше всего было завлечь тебя своими кокетливыми взглядами, заманить в свою норку и уже там убедиться в том, что ты полностью потерял голову…

— Я вам не верю! — снова взорвался Орнел, но теперь видно, что это его последняя вспышка, продиктованная горьким отчаянием и обидой, а не стойким убеждением в своей правоте. — Я вам не верю, слышите?!.. Вы лжете, самым бессовестным образом!.. Она не такая, понятно вам?!.. Не та-ка-я!..

В голосе его послышался слезливый надрыв, и меня вдруг пронзило острое чувство жалости к этому дурачку.

— Успокойся, Орнел, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Успокойся, малыш… Я понимаю, такое нелегко услышать и осознать. Но находиться в плену внушенной себе иллюзии и больше того — терять из-за этого свою жизнь — просто глупо. К тому же… у тебя есть возможность не допустить, чтобы всё это случилось.

Он закрыл лицо руками, и щуплые плечи его содрогнулись в беззвучных и тяжких рыданиях.

А я гладил его по костлявой спине, из которой, словно зачатки крыльев, выпирали наружу лопатки, и чувствовал себя так скверно, словно это меня самого обманула жизнь…

Через десять минут я запустил Орнела Скорцезина, осужденного по семьдесят второй статье, пункту “бэ”, в тот миг, когда его должен был у заветного торгового автомата окликнуть сзади отчим, и вовсе не удивился, когда юноша исчез из кресла Установки…

 

Глава 5

По дороге домой я привычно включил в машине стереовизор, и прямо передо мной словно материализовалось озабоченное лицо известного ведущего городского инфоканала.

— … продолжает свою страшную охоту за женщинами, — сообщил он мне. — Несмотря на беспрецедентные меры безопасности, предпринятые жандармерией и полицией, неизвестному убийце, получившему за серию совершенных им жестоких убийств почти официальные прозвища Потрошитель и Злой Невидимка, сегодня удалось отправить на тот свет еще одну жертву… Это двадцатидевятилетняя Эмилия Иринчеева, официантка одного из кафе в южном пригороде Агломерации. — На голоэкране возникло миловидное женское лицо, явно представляющее собой копию любительского снимка. — Примечательно, что это первое злодеяние, которому маньяку удалось совершить средь бела дня почти под носом у сотен людей…

Пока ведущий деловито излагал подробности очередного страшного преступления, его слова сопровождались видеорепортажем с места событий. Кадры действительно вызывали дрожь даже у меня, привыкшему почти каждый день смотреть на такие эпизоды, старательно реконструированные компьютером по материалам досье моих подопечных.

По версии полиции, Потрошитель подкараулил Иринчееву на многолюдном проспекте в двенадцать часов, когда она направлялась на работу во вторую смену в свое кафе. Каким-то образом ему удалось заманить или заставить женщину пойти с ним в ближайший скверик, где преступник принялся избивать свою жертву стальным прутом. Судя по всему, потом, когда официантка уже была без сознания, но еще жива, маньяк загнал ей во влагалище все тот же прут и перерезал женщине горло.

Труп Иринчеевой был обнаружен прохожими буквально через несколько минут после трагедии, и полиция почти мгновенно оцепила район сквера, но это ничего не дало. Убийца в который уже раз словно растворился в воздухе, уйдя из-под носа у жандармов.

— … поражает даже не столько жестокая бессмысленность этой серии злодеяний, — говорил между тем вернувшийся на голоэкран телеведущий, — сколько наглая вера преступника в свою безнаказанность… Эмилия Иринчеева стала двадцать восьмой жертвой Злого Невидимки только за этот месяц, и понятно, что такая результативность действий убийцы вызывает страх и панику среди мирных граждан Интервиля, Агломерации и других крупных городов… В связи со случившимся, власти Федерации и городская администрация намерены усилить меры, направленные на обеспечение безопасности граждан. В числе таких мер, в частности, — призывы к населению проявлять бдительность по отношению к незнакомым лицам, особенно в темное время суток, а также, как сообщил нам официальный представитель Ассамблеи Федерации, привлечение ряда хардеров для поимки преступника…

Я выключил приемник и некоторое время вел машину, тупо глядя перед собой на экран кругового обзора.

Какое-то смутное ощущение не оставляло меня в течение последнего времени. И связано оно было, несомненно, с кровавым урожаем Потрошителя…

А не мог оказаться этим скотом кто-то из моих бывших “подопечных”?

Может быть, кому-то из маньяков, кого я обрабатывал, удалось притвориться раскаявшимся в своих “подвигах”, и он решил выполнить то, что от него я требовал, но лишь для того, чтобы потом с еще более изощренным садизмом расправляться с невинными, но уже другими людьми?..

В принципе, такое было возможно. Хотя бы потому, что чужая душа — потемки, особенно если принадлежит она типу, своими поступками явно не заслуживающего звания разумного существа. Стопроцентной гарантии того, что реэдукированный нами субъект не возьмется когда-либо за старое нет и быть не может.

Но нет смысла и казнить себя понапрасну за чужие грехи. Иначе можно свихнуться, если видеть в каждом новом преступлении свою прошлую недоработку.

До сих пор такой способ избавиться от сомнений помогал мне, но с каждым новым убийством Потрошителя и он стал давать сбои. Потому что раньше можно было успокаивать себя тем соображением, что если твой бывший “клиент” решил обмануть тебя, то ему недолго суждено ходить на свободе, и, рано или поздно, он снова попадет к тебе. А если сложится так, что он попадет после суда в другой Пенитенциарий — что ж, ему же хуже, потому что у него не будет даже призрачного шанса изменить свою жизнь…

Но теперь, похоже, ситуация была совсем другой. Маньяку каким-то чудом удавалось ускользать от разоблачения и ареста, и угрызения совести, что снедали меня, становились всё более кровожадными, потому что это “чудо” могло быть следствием чудовищного упущения с моей стороны!..

Уж не раскрыл ли я в своем альтернативном прошлом кому-то из осужденных кое-какие секреты, позволившие ему впоследствии орудовать безнаказанно? И не ляпнул ли что-нибудь такое, что глубоко врезалось в безумные мозги моего “подопечного”, оставшись в его подсознании даже после кардинального изменения объективной реальности?!..

Проклятый эффект квазиамнезии, если пользоваться термином, изобретенным нашим Бурбелем…

Но кто это мог быть — теперь ни за что не установишь.

Даже если Злой Невидимка был из числа наших “клиентов”, то о нем все равно отсутствуют какие бы то ни было материалы в судебно-полицейских архивах и в анналах Пенитенциария. Ни следа, ни намека на то, что я когда-то мог общаться с этим типом, убеждать его, тратить на него свое служебное (и личное!) время, защищать от побоев со стороны Акселя Комьяка, и так далее…

Если не считать смутного ощущения в моем подсознании.

Может быть, обратиться к помощи гипнотизеров? Пусть введут меня в транс и прощупают все потайные уголки моего подсознания — вдруг там отыщется что-то, способное навести на след?..

А что, как любит говаривать наш “несравненный” Бурбель, эта гипотеза имеет право на существование — но только в виде виртуальной частицы.

Несравненный Бурбель…

Вот опять!.. Откуда-то же я взял это выражение, до которого сам вовек бы не додумался!.. Может, все-таки от кого-то из “бывших”?..

Я с досадой мотнул головой, потому что ощущение близости разгадки вдруг потускнело в моем мозгу, а потом и вовсе пропало, смылось невидимой волной.

Зато я сразу вспомнил о своей Кристинке.

К счастью, откликнулась она на мой вызов практически мгновенно.

— Ты где находишься? — спросил я, поглядывая искоса на раскрасневшееся личико дочери.

— У подружки, пап!.. Мы тут с ней изобрели новое па с поворотом на три четверти — это просто что-то умопомрачительное!.. Хочешь, покажу?

Вот уже третий месяц дочь моя увлекалась хореографией, но не профессионально, а на уровне самодеятельных изысков. Впрочем, если верить одному из моих подопечных, в прошлом — довольно известному балетмейстеру, которому я как-то продемонстрировал запись Кристинкиных дерганий, то чадо мое было “гениальным дарованием, пропадающим напрасно”…

— Не надо, я веду турбокар, — сказал я и, не удержавшись, лукаво попросил: — Ты лучше свою подружку мне покажи…

Кристина сморщила носик.

— Ну, пап!.. — воскликнула она. — Ты что, мне не веришь, да?

— Верить верю, но тут в городе один маньяк-невидимка разбушевался, так что, смотри, будь осторожнее… с подружками и друзьями. И чтобы через час была дома, понятно?

— Через два, — с вызовом сказала Кристина.

— Хорошо, пусть будет через два, но чтобы — как штык из носу!..

— Чего-чего? — переспросила она и залилась переливчатым смехом. — Что это еще за странный фразеологизм?

Я качнул укоризненно головой и выключил голосвязь.

Четырнадцать лет девке, а до сих пор детство в одном месте играет… И ведь сколько ей ни тверди про необходимость соблюдать самые элементарные меры предосторожности — не входить с незнакомыми мужчинами в кабину лифта, не шататься допоздна по улицам, не садиться в чужие аэры и турбокары, даже если их владельцы будут на коленях умолять тебя прокатиться с ветерком — а ей как о стенку горох!..

Господи, а разве ты сам в этом возрасте не таким же самонадеянным был? Юность — это не возраст, это такое мировоззрение, когда кажется, что всё плохое случается с другими, а тебе суждены одни успехи и удачи…

* * *

Дома я первым делом задал работенку кухонному автомату, чтобы он соорудил не какие-нибудь там котлеты по-намибийски или жареные куриные желудочки с отварными макаронами на гарнир, а нечто из меню первосортных ресторанов. Надо же показать Кристине пример, как следует добиваться стопроцентной отдачи от этого электронно-механического монстра!..

Потом я отправился в гостиную, повалился в кресло, голосом включил бар-автомат в другом конце комнаты и приказал угостить меня чем-нибудь необычным. Через пару минут раздался сигнал готовности, и я отправился к стойке, сожалея о том, что никто не придумал приборчик, позволяющий внедрить телекинез в быт — тогда и ходить по комнате не надо было бы, сиди себе да командуй вещами!..

Оказалось, что фантазия бара-автомата насчет необычного не идет дальше шоколадного пива с вяленым лещом впридачу. Леща я, правда, отверг, дабы не пачкать руки, а пиво пришлось употреблять из принципа “не пропадать же добру”…

Только теперь, потягивая ледяной, покалывающий мелкими иголочками десны и небо напиток, я ощутил, как устал за сегодняшний день. Причем совершенно непонятно, от чего… Ведь если вдуматься, я не разгружал никаких тяжестей, не копал ямы, не носил на себе бревна и не махал кузнечным молотом, но всё тело моё почему-то ныло так, будто превратилось в один сплошной синяк. Как же жили и работали люди раньше, когда производство еще не было автоматизированным? И ведь не только работали, как волы, но и тянули вверх культуру, рожали и воспитывали детей… А еще вели домашнее хозяйство, выращивали фрукты и овощи, чинили заборы и замки…

О! Кстати, о замках… Пока на кухне готовятся деликатесы, можно вникнуть в то, что случилось с нашей дверной системой безопасности. Где там у меня были тестер и отвертка?..

Я распахнул дверцы шкафчика-кладовой в прихожей, и из него тут же посыпались на пол стеклянные баночки разных размеров и видов, которые оказались напиханными внутрь как попало. Это было явным делом рук моей дочки: только она из нашей двучленной семьи имела необъяснимое пристрастие к банкам из натурального стекла, кои коллекционировала для неизвестной цели. Все мои попытки бороться с этим хламом обычно не приводили к желаемому эффекту, и теперь, потрясенно глядя на осколки под ногами, я представил, какая головомойка мне предстоит от Кристины, если она вернется именно сейчас. Самая настоящая гэ-гэ-эм с большой буквы!..

Крупные обломки банок я собрал руками и выкинул в утилизатор, а для сбора мелких осколков решил воспользоваться вакуумным пылесосом. Это было непоправимой ошибкой, потому что ровно через минуту пылесос сначала натужно заворчал, а потом стервозно завыл, и из-под его крышки повалил едкий черный дым. Пришлось в сердцах убрать его в футляр до тех времен, когда найдется время доставить его в ремонтную мастерскую, а пока завершить уборку с помощью обыкновенных щетки и совка. Конечно же, при этом я не мог не порезать палец осколком стекла, так что на повестке дня встала задача поиска медицинских принадлежностей…

Про “дверную систему безопасности” вследствие всех этих происшествий я постепенно забывал всё больше.

Вызов по голосвязи настиг меня как раз в тот момент, когда я пытался одной рукой обмотать пораненный палец длинной полоской туалетной бумаги. Чертыхнувшись, я устремился к аппарату, полагая, что меня вызывают из Пенитенциария — такие вызовы случались частенько, особенно если кто-то из моих “подопечных” начинал буйствовать или пытался покончить с собой.

Но это оказался не Бурбель и даже не дежурный по нашей конторе.

На голоэкране появилось лицо человека, которого я знал только по конспиративной кличке. А кличка у него была весьма экзотической — Ятаган, хотя на азиата он вовсе не походил: я бы, скорее, принял его за типичного скандинава.

Система конспирации у Меча была простой, но, видимо, достаточно надежной. Нижестоящие знали только клички вышестоящих в иерархии Меча, зато те знали о своих непосредственных “подчиненных” почти всё.

— Здравствуй, Теодор, — сказал Ятаган, быстро оглядывая комнату. — Ты один?

— Один, — подтвердил я.

— Предлагаю тебе принять участие в чрезвычайной телеконференции. Это возможно?

— Конечно, — ответил я.

Слово “предлагаю” тут было не совсем уместно, в действительности оно означало — “приказываю”, но сейчас это не имело значения. Мне действительно было интересно, что чрезвычайного стряслось в нашей тайной организации.

— Твой голопроектор оснащен системой защиты? — спросил Ятаган, хотя и без того прекрасно знал ответ на этот вопрос.

— Да, Ятаган.

— Тогда включи ее и жди…

Я нажал на пульте кнопку защиты от дистанционного подслушивания, и по экрану пробежали зигзагообразные полосы. Лицо Ятагана исчезло, масштаб уменьшился, и вскоре в воздухе передо мной повисли несколько изображений людей, окруженных характерным черным фоном, не позволяющим установить, где каждый из них находится. Никого из них я прежде не знал и, вполне возможно, никогда больше не увижу. Так же, как и они меня…

К тому же, я прекрасно знал, что данные портреты — фикции, скрывающие подлинные черты лиц их обладателей. Обычный конспиративный прием: каждый волен, с помощью голомакиятора, избрать себе тот облик, который ему нравится.

Лично я для сегодняшнего общения задействовал один из образов, хранившихся в защищенной специальным паролем “копилке” моего голомакиятора — “Жан Марэ”. В свое время пришлось повозиться при помощи персонификатора, чтобы на основе материалов видеоархива изготовить объемный голопортрет этого известного французского киноактера двадцатого столетия…

В сегодняшней конференции участвовало не очень много людей. Когда я нажал бугорок сенсора, посылая свою голомаску в эфир, Ятаган произнес краткое вступительное слово.

Суть его заключалась в том, что нашему вниманию предлагался доклад, подготовленный одним из новых членов нашего сообщества по имени Ник. После этого каждый из участников конференции имел право выступить, чтобы изложить какие-либо соображения либо сообщить о тех проблемах, которые возникли в последнее время в его деятельности.

Докладчик Ник укрывался за стандартной голомаской, которой так любит пользоваться молодняк вроде моей Кристинки: лицо, представляющее собой одно сплошное ослепительное пятно, словно в голову его владельца поместили миниатюрное искусственное солнце.

В качестве вступления он, как это всегда делает большинство докладчиков, предупредил, что не собирается отнимать у нас много времени и постарается быть очень кратким. И, как и все докладчики, он свое обещание не сдержал…

Речь в докладе этого солнцеподобного типа шла о том, что в последнее время наши противники в лице Щита стали действовать всё более агрессивно. Похоже, что хардеры всерьез прониклись убеждением, будто имеют исключительное право определять, что необходимо, а что вредно для развития человечества. Налицо опасность превращения Щита в элитную группировку, ставящую перед собой цели, не имеющие ничего общего с интересами всех людей в мире…

В том, что говорил этот Ник, пока не было ничего нового для меня, и я уже начинал подумывать, не повторить ли мне заказ бару, когда докладчик наконец перешел к сути проблемы. Она заключалась в попытке объяснить те принципиальные различия, которые существуют между нами и хардерами, и прежде всего — на мировоззренческом и этическом уровнях.

… На мой взгляд, вещал лучезарный Ник, в мировоззренческом плане разница между организацией хардеров и Мечом заключается в различном отношении к будущему человечества. Так, наша с вами деятельность основывается на вере в то, что любые открытия и изобретения служат делу прогресса человечества и способны, несмотря ни на что, обеспечить для него так называемое Светлое Будущее. Мы являемся решительными сторонниками кардинальных перемен, если они могут принести благо людям… Вспомните те нововведения, которые перевернули жизнь человечества и открыли новые, весьма заманчивые перспективы: легализация эвтаназии, прорывы в области генной инженерии, позволившие создать универсальных киборгов; создание искусственного разума, регрессоров, фантоматов… На очереди — другие, не менее революционные новшества, достаточно в этой связи упомянуть лишь разработку электронных предсказателей будущего — так называемых “оракулов”; идею “виртуального бессмертия личности” с помощью компьютерного образа-модели любого человека, что позволило бы общаться с каждой личности не только при жизни, но и после смерти… Но все наши попытки обеспечить прорыв цивилизации в иные измерения бытия неизменно наталкивались на противодействие со стороны Щита, поскольку хардеры вбили себе в голову, будто ускорение прогресса неизбежно приведет к так называемому Концу Света…

Если же рассматривать разногласия между нами и Щитом в этической плоскости, продолжал Ник, то очевиден различный подход к проблеме взаимодействия добра со злом. Я пришел к такому выводу, сказал он, после того, как построил так называемую математическую модель сознания человека. Не буду вдаваться в подробности строения такой модели, но хотел бы подчеркнуть, что любые явления индивидуальной и общественной жизнедеятельности людей содержат в себе позитивное и негативное начала — так сказать, “добро” и “зло”. И люди вынуждены постоянно оценивать взаимодействие этих двух начал, а оно сводится к двум основным категориям: конфронтация или компромисс. Так вот, специальные исследования, продолжал Ник, свидетельствуют, что для одних людей компромисс добра со злом допустим и в ряде случаев оправдан обстоятельствами, а другие приемлют только конфронтацию… Причем эта классификация отнюдь не зависит от того, что каждый конкретный человек считает добром, а что — злом, здесь важно лишь его отношение к компромиссу и конфронтации с тем, что ему представляется отрицательным.

История знает, говорил дальше солнечный Ник, множество примеров одновременного сосуществования двух этических систем с диаметрально противоположными представлениями о совмещении добра со злом. Самый яркий из них относится к концу прошлого века: это Советский Союз, а впоследствии — Россия, с одной стороны, и Соединенные Штаты Америки — с другой. Например, в ходе социологических опросов тех лет русские, в большинстве своем, допускали, что ложные показания суду допустимы, если они спасут невинного человека от несправедливого наказания. А если вспомнить ту самую “загадочную русскую душу”, которая склонна жалеть закоренелых преступников и спасать во время войн жизнь даже своим смертным врагам, то можно сделать безусловный вывод: Россия всегда приветствовала возможность компромисса со злом. В свою очередь, для американских граждан героем был тот, кто шел на конфронтацию со злом и боролся с ним до последнего, пока оно не будет окончательно уничтожено… И это со всей очевидностью было выражено в американских фильмах и книгах, а в общественно-политическом плане наиболее ярко проявилось в девяностые годы, когда Штаты, преследуя, с глобальной точки зрения, положительные цели, наносили ракетно-бомбовые удары вначале по Ираку, а затем и по Югославии. Даже тот факт, что в ходе этих военных действий гибли женщины и дети, разрушались детские сады и роддомы, сметались с лица земли электростанции и другие мирные объекты, не мог остановить американских политиков по одной простой причине: им с детства внушили, что зло должно быть наказано и истреблено любой ценой!..

Но на планете давно уже нет ни России, ни США, подчеркнул Ник, а антагонистические системы остаются. И Меч теперь можно сравнить с русскими, а Щит — с американцами, потому что мы допускаем возможность использования средств достижения благополучия человечества, которые могут иметь некоторые отрицательные последствия, а хардеры непримиримы по отношению ко “злу”, каковым считают всё то, что направлено на изменение так называемого “естества человеческого”, хотя никто вразумительно не сумел обосновать, что же это такое…

Всё то, что до настоящего момента излагал ослепляющий своим ликом оратор, было мне хотя и любопытно, но, по большому счету, — до лампочки… И, видимо, не мне одному, раз именно в этом месте Ника прервал кто-то из невидимой мне аудитории, осведомившись, при чем тут мы, рядовые слуги Меча…

Докладчик замешкался, стал экать и мекать, и ему на помощь пришел Ятаган. Поблагодарив Ника за “интересное и содержательное выступление”, он заявил, что мы должны представлять себе не только свои узкие задачи, но и стратегические аспекты нашей деятельности. Что же касается отношения доклада к нашей непосредственной работе, то из него следует, что противостояние между нашими организациями будет всё более усиливаться, и нам следует это иметь в виду. До недавнего времени хардеры превосходили нас благодаря высокому техническому оснащению, превратившему их в этаких непобедимых киборгов, и специальной подготовке. Однако с взятием на вооружение регров и других “штучек” Меч получил возможность вести тайное противоборство на равных. К сожалению, говорил дальше Ятаган, мы пока не можем выступить против хардеров открыто, поскольку общественное мнение все еще на их стороне. Но уже сейчас наши люди действуют в самом логове этой полуфашистской организации, и нам известно многое о тех планах, которые Щит вынашивает, чтобы захватить мировое господство…

В свою очередь, и противник не дремлет. По имеющейся у нас информации, некто из хардеров по имени Лигум ушел в абсолютное подполье как для нас, так и для своих, и в настоящее время представляет собой особую опасность для Меча. Мало того, что он первым из всех хардеров вышел на след регров и, по существу, приступил к планомерному выведению из строя нашей дистрибьюторской сети, но помимо этого он уничтожил одного из лучших наших разведчиков в стане врага, который был известен им как Шерм, и недалек тот день, когда он публично объявит о нашем существовании!.. Этого нельзя допустить любой ценой, сказал Ятаган и, усмехнувшись, добавил: “Пусть нам и присущ чрезмерный гуманизм, как отметил Ник, но в данном случае прошу вас не церемониться с этим молодчиком”…

На голоэкране появился еще сравнительно молодой человек с непроницаемо-суперменским выражением лица, пристальным взглядом серых глаз и узкими, сжатыми в струнку губами.

— Запомните его, хорошенько запомните, ребята, — сказал Ятаган. — Его зовут Лигум. В крайнем случае, можете назвать его первое имя — Даниэль, это действует на хардера так же, как на нас — удар под ложечку…

— А что мы можем сделать против него, если он объявится в поле нашего зрения? — громко спросил некто, укрывшийся за имиджем циркового клоуна. — Ведь прикончить его мы все равно не сможем!

— Ну во-первых, вы должны немедленно доложить мне, — жестко сказал Ятаган, сощурившись. — А во-вторых, зачем нам убивать этого хардера? Есть ведь и другие способы выведения противника из строя… Например, можно сделать его слепым — хотя бы на некоторое время… Или лишить возможности передвигаться: повредить нижние конечности, отрубить ноги, облить его суперклеем — пусть узнает, как себя чувствует муха, попавшая на ленту-липучку!.. А лучше всего применить против него гипноизлучатель, включенный на полную мощность. Как показывает практика, никакие мозги не выдерживают такой нагрузки, и человек перестает быть собственно человеком, а остается полным идиотом до конца дней своих!..

— Я хочу, чтобы все вы поняли, ребята, — сказал после паузы Ятаган. — Наши разногласия со Щитом намного глубже, чем вам это, возможно, казалось. И доклад нашего уважаемого Ника это лишний раз подтверждает… И еще я не хочу, чтобы у кого-то из вас сохранялись иллюзии, будто с хардерами можно договориться. Мы с ними — непримиримые враги и должны вести самую настоящую войну против них! Потому что вопрос уже сегодня ставится так: или они — или мы на нашей планете!.. У кого есть какие-то вопросы ко мне или к докладчику? Кто хочет выступить?..

В эфире, на частоте нашей конференции, повисло напряженное молчание.

Потом раздался слегка смущенный голос всё того же Лучезарного Ника:

— Уважаемый Ятаган, прошу прощения, но я еще не закончил свой доклад…

— Да? — удивился Ятаган. — А, ну конечно, мы же вас перебили, Ник… Что ж, пожалуйста… Только постарайтесь уложиться в регламент.

… Наличие Щита и Меча как двух антагонистических систем отвечает классической диалектике, говорил Ник, когда мир представляется двухполюсным, а всё имеет свою противоположность: черное-белое, добро-зло, возможность-невозможность, успех-неудача, и так далее… Но лично мне как представителю современной социоматематики более близки положения системологии, которые выделяют так называемые “триады”, в соответствии с физической трехмерностью нашего мира… Но раз так, то в мире должна иметься еще одна сила такого же масштаба и характера, как мы и хардеры, просто она пока стремится скрываться в тени… Я стал искать такую силу и нашел, причем чуть ли не у себя под носом… Сразу скажу, что данные об этой организации у меня пока еще весьма неполные… надеюсь, что в последующем у меня будет еще возможность пополнить их… но сегодня я хотел бы лишь констатировать сам факт наличия еще одной тайной системы…

— Не томите нас, уважаемый Ник, — перебил оратора Ятаган. — Что же это за сила такая? Пришельцы?.. Или какие-нибудь мутанты из земных колоний?

Нет-нет, сказал Ник, всё гораздо проще. И в то же время страшнее, чем вы можете себе представить… Хотя, объективно, а не философски говоря, непосредственной угрозы лично я пока с их стороны не вижу… Видите ли, коллеги, и наш Меч, и хардерский Щит отличаются между собой различными стратегическими подходами к решению одной и той же проблемы: обеспечение выживания и успешного развития человечества. Но та сила, о которой сейчас идет речь, ставит перед собой совсем иную цель, и она имеет лишь косвенное отношение к существованию человечества… Эта цель — Познание, и, видимо, именно это обусловило и наименование новой организации — Когниция.

Ник помолчал, словно желая произвести на нас театральный эффект, а затем продолжал:

— Думаю, вы уже сами догадываетесь, из кого состоит эта организация. Да-да, это те самые ученые, которых издавна так любили высмеивать в комедиях в качестве рассеянных чудаков или гениальных маньяков, стремящихся погубить мир ради пристрастия к пагубным экспериментам… Сама по себе идея возведения познания в абсолют не нова, но в нашем случае она опасна прежде всего тем, что реализуется в условиях противоборства двух других систем: Щита и Меча… Хотя до сего дня Когниция держалась в стороне от конфликта, но неизвестно, на чью сторону могут встать ученые завтра… Не стоит ли нам, так сказать, предвосхитить развитие событий, уважаемые коллеги? Может быть, надо уже сейчас вступить в переговоры с Когницией, чтобы привлечь профессоров на свою сторону?.. Или, наоборот, следует нанести удар по этой системе, чтобы в ближайшем будущем у нас не появилась лишняя головная боль?..

— Я поставлю эти вопросы перед руководством Меча, уважаемый Ник, — заверил Ятаган докладчика. — Вы закончили свой доклад?.. Благодарю вас. Что ж, ребята, я думаю, что эту информацию нам всем следует принять во внимание, особенно тем, кто имеет личные контакты с представителями ученого мира…

После этого он сделал еще несколько объявлений организационного характера, и конференция закончилась.

Я выключил голосвязь и некоторое время посидел, тупо глядя в пространство. Слишком много новой информации обрушилось на мой утомленный мозг, чтобы ее можно было в один присест разжевать и переварить…

Кстати, как там насчет деликатесов для гурманов?

Я устремился на кухню, в надежде достать из автомата нечто сногсшибательное…

Сногсшибательное действительно наличествовало. Только не в том смысле…

Не то в программе произошел какой-то сбой, не то я ошибся, составляя ее, но в подающем лотке фигурировало нечто черное, отвратительно смердящее — одним словом, явно несъедобное… Может, автомат залил вино, коим следовало по рецепту вымачивать мясо, не в блюдо, а вовнутрь себя и упился до белой горячки?.. Хм, похоже на то, но слишком фантастично, чтобы быть истиной…

Я отправил неаппетитную бурду в утилизатор, включил автомат в режиме автопомывки, а затем принялся вручную чистить картошку… Нет уж, правы были наши предки: лучше синица в руках, чем журавль в небе…

Мой взгляд упал на часы, и я похолодел от нехорошего предчувствия.

Оказалось, что за слушанием теоретических разглагольствований солнецеподобного типа по имени Ник я совершенно утратил всякое представление о времени!.. Я скомандовал окну убрать тонировку стекол и ошарашенно уставился на вид улиц, погружающихся в сумерки. Нет, все-таки часы не врали, и действительно было уже очень поздно…

А где же моя Кристина? Где эта ветреная девица, не сдерживающая своих обещаний?

И тут меня посетил самый настоящий озноб.

Я вспомнил про то, что в городе орудует неуловимый садист-потрошитель, который специализируется на жертвах женского пола.

А еще я вспомнил, что забыл спросить у Кристины в ходе последнего разговора с ней, у какой из своих подружек она находится.

Трясущимися руками я выхватил из кармана пульт голосвязи…

 

Глава 6

Ночь была бесконечной. Но пока она длилась, в душе моей теплилась слабая надежда, что я напрасно пугаю сам себя вымышленными ужасами, что вот-вот скрипнет открываемая дверь, и знакомый тонкий голосок спросит меня с нарочитым удивлением: “Пап, а ты почему не спишь?” — или раздастся сигнал вызова на связь, и я услышу душераздирающую историю о том, что подружка живет в другом городе, а у них там ужас как плохо обстоит дело с транспортом, и что последний аэр взлетел прямо из-под носа, вследствие чего пришлось добираться магнитопоездом, а он в пути встал по неизвестной причине, а его магнитные поля нейтрализуют голосвязь, а видеофон я забыла взять — и так далее, семь верст до небес, и всё лесом!..

Но время шло, а ничего подобного не происходило. Я обзвонил всех тех подруг дочери, которых знал, и даже тех, которых не знал, но которые значились в памяти Кристининого комп-нота — но все только пожимали плечиками и заявляли, что последний раз общались с моей дочкой в лицее. Я позвонил в морги, полицию, приемные отделения больниц и клиник и даже почему-то в городское бюро находок, будто кто-то мог бы доставить туда мою дочь, как потерянный зонтик…

Всё было без толку. Девочек с приметами Кристины нигде не было.

А перед рассветом всё кончилось.

* * *

Темно. Так темно вокруг, что ничего и никого не разобрать. Только смутные очертания силуэтов. И голоса, смысл слов которых долетает так медленно до сознания, будто те, кому эти голоса принадлежат, находятся где-нибудь в районе Сириуса…

— Вы — Теодор Драговский?.. Пройдите к телу… Пропустите его… Вам придется опознать погибшую… Вам известны какие-нибудь особые приметы на теле вашей дочери?..

Болваны, что они такое несут?!.. Как я могу не знать тела своей дочери, если с двухнедельного возраста почти до самой школы ежедневно купал ее?!.. Если я менял ей пеленки, когда она была грудной, и ходил с ней к врачу, когда ее прихватывал диатез?.. Если она настолько не стеснялась меня, что могла разгуливать по квартире голышом и мне приходилось даже обвинять ее в эксгибиционизме, хотя на самом деле никакой извращенности в ее поведении не было, просто она была по-детски чистой и доверчивой!..

БОЖЕ, КАК ИЗУРОДОВАНО ЕЕ ЛИЦО! Теперь понятно, почему люди с далекими голосами просят меня опознать девочку по приметам на теле…

— Это она.

— Вы уверены?.. Не торопитесь, уважаемый Драговский… Ребята, сделайте свет ярче!.. Вы уверены, что тело погибшей принадлежит вашей дочери Кристине?

“Не торопитесь”!.. Неужели эти идиоты не понимают, что каждая секунда, проведенная возле окровавленного обрубка, изрезанного не то медицинским скальпелем, не то бритвой, не то кинжалом с лазерной заточкой, для меня равносильна вечности?!..

— Да, я уверен в этом… Вот здесь у нее была родинка в виде капли… а там — родимое пятно размером с пятиюмовую монетку… Всё сходится…

— Подпишите протокол… Здесь и здесь… Вы свободны… В случае необходимости вас вызовут в Инвестигацию… Если дойдет дело до суда, вас привлекут в качестве свидетеля…

“Если дойдет дело до суда”… Похоже, они и сами не верят, что когда-нибудь им удастся поймать мерзавца, кромсающего детские тела остро заточенными инструментами. И правильно делают… До суда дело действительно не дойдет. Потому что я знаю, как остановить маньяка…

Я дошел на подгибающихся ногах до своего турбокара и, наверное, минут пять не мог открыть боковой люк. На этот раз не потому, что снова заело замок — люк был вообще не заперт… Просто руки мои отказывались слушаться.

Наконец я рухнул на сиденье и прикрыл глаза. Вокруг раздавались невнятные голоса, с низко висящих джамперов сверкали лучи прожекторов, разноцветными вспышками озаряли тьму мигалки полицейских машин, суетились какие-то люди, обвешанные голокамерами и проводами… Репортеры. Только их мне для полного счастья сейчас и не хватало!..

Надо уезжать отсюда.

Все равно я уже ничем не смогу помочь ей.

Все равно я уже ей сейчас не нужен…

Чей-то голос совсем рядом:

— Вы уверены, что сможете вести машину? Как вы себя чувствуете?

— Я в порядке, — машинально ответил я прежде, чем наглухо закрыться, как улитка в панцире, в турбокаре.

Кто-то из полицейских стал таким заботливым? Или пытается втереться в мое доверие репортер?..

Ну , ты даешь, Теодор, совсем с ума сошел! Это же бортовой комп беспокоится, измерив чуткими датчиками твою частоту дыхания, ритм сердечных биений и потовыделение!.. Наверняка ты сбиваешь его с толку своими данными: всё, как у пьяного, а паров алкоголя нет…

Глупая машина, ей и невдомек, что ее хозяину может быть плохо даже тогда, когда он трезв и здоров!..

Я отъехал буквально на пару километров, потом притер турбокар к обочину и ткнулся своей многострадальной, ничего не соображающей и отказывающейся мыслить разумно головой в штурвал. По всем правилам, мне следовало заплакать, но я почему-то был не в состоянии дать волю слезам…

По версии полиции, Он напал на нее, как дикий зверь, из засады. Никто не знает, сколько времени Он поджидал, спрятавшись за скамейкой Центрального парка, свою жертву…

Почему Он выбрал именно мою Кристинку, ну почему?!..

В городе десятки других неплохих мест для засады — тех же садов, парков, скверов… Но Он пришел именно в этот сквер.

В городе десятки, если не сотни тысяч девчонок такого возраста, как Кристина, но Он почему-то выбрал именно ее…

И после этого кто-то будет утверждать, что выбор этого убийцы был продиктован чистой случайностью?!..

Кто-то — возможно, но только не я.

Потому что теперь я уверен: это было не просто очередное преступление Злого Невидимки. Это был удар, направленный в меня. Это была месть кого-то из тех, кого я пытался перевоспитать, но так и не сумел сделать этого…

Кто-то из моих бывших “подопечных” очень хотел причинить боль “эдукатору Теодору”.

Что ж, Он этого добился.

Но пусть Он не думает, что ему удастся уйти безнаказанным и на этот раз. Потому что я сделаю всё, чтобы найти Его, и когда я найду Его, то применю к этому мяснику самый древний воспитательный метод. Тот самый, который вытекает из пословицы “Горбатого могила исправит”…

Обезображенное лицо моей девочки вновь появляется перед моим мысленным взором, и мне кажется, что раньше я где-то уже видел нечто подобное. Лицо девочки, убитой маньяком. И, по-моему, то убийство тоже было совершено в парке, только не Центральном, а… Ну да, в Парке забав и развлечений…

Ну же, Теодор, напряги свои извилины, ведь остается совсем чуть-чуть, чтобы вспомнить всё остальное!..

Тяжело дыша, я стискиваю до боли в пальцах штурвал турбокара, словно это глотка моего злейшего врага — Его глотка… Мне надо сейчас обрести воспоминание о том, чего не было в этой, но было в другой, предыдущей реальности.

И неимоверным усилием воли мне удается это сделать.

Зацепкой служит одно и то же странное словосочетание, которое некто из моих бывших подопечных то и дело вставлял в свою наукообразную речь.

“Объективно, а не философски говоря”…

Он и употреблял-то этот образчик натужного юмора ученых мужей по той причине, что сам принадлежал к числу последних.

Маньяк с ученой степенью…

Теперь, когда прорыв в отмененное прошлое состоялся, мне становится легче вспоминать и другие детали. Словно в плотине пробили брешь, и в нее под чудовищным давлением устремился поток воды, все больше расширяющий дыру и становясь всё неудержимее и обильнее…

Подожди, но ведь где-то совсем недавно я уже слышал эту присказку. Кто же это был?

Ах да, это тот самый тип с солнцем вместо лица, который выступал на конференции Меча и которого Ятаган представил как Ника (боже, как давно это было!)… Кстати, если перевернуть его псевдоним — а это явно был псевдоним, не такой дурак Ятаган, чтобы светить своего тайного агента, действующего в Когниции, даже перед нами, своими соратниками, — то получится “Кин”.

Значит, моего придурка звали Кин… Фамилии его, правда, я не помню начисто. Так же, как и других данных о нем…

Но ведь ты знаешь, от кого можно получить эти данные!

Я набрал на пульте код вызова. Мне долго не отвечали. Наконец, на экране появилось лицо Ятагана. Оно было заспано и помято.

— Что-нибудь стряслось, Теодор? — осведомился он, разглядев меня после того, как протёр хорошенько глаза.

— Да, — сказал я. — Стряслось… Мне нужны данные о том самом Нике, который выступал вчера на конференции.

— Чшш! — прошипел он, оглядываясь по сторонам. — Ты с ума сошел, нельзя же в открытом эфире…

— Плевать я хотел на вашу конспирацию! — взорвался я. — Слушай, Ятаган, этой ночью маньяк, в поисках которого сбилась с ног вся полиция, расправился с моей четырнадцатилетней дочерью!.. И я знаю, что этим потрошителем был тот самый тип, которого ты представил нам под именем Ник!.. И ты должен — да-да, должен — сказать, где я смогу найти его!..

— Что-о-о? — протянул мой собеседник. Судя по всему, мои слова его окончательно привели в чувство. — Ник — маньяк?!.. Почему ты так в этом уверен, Теодор?

— Это долго объяснять, — процедил сквозь зубы я. — Я просто знаю это, вот и всё!..

— Кончай орать, Теодор! — вдруг прошипел сердито мой собеседник. — А то перебудишь у меня весь дом!.. Ты сейчас просто в шоковом состоянии, вот тебе и мерещатся всякие глупости! Я тебе настоятельно советую: езжай домой, проспись, а завтра мы с тобой потолкуем… на свежую голову…

— По-твоему, я совсем сбрендил? — рассердился я. — Никакие это не глупости, поверь мне, Ятаган!.. Я почти двадцать лет работаю с отъявленными негодяями и научился доверять своей интуиции!.. И я уверен в причастности Ника к гибели моей Кристины!..

Мой собеседник неуловимо переменился в лице. Видимо, он принял для себя какое-то решение.

— Что ж, я тебе искренне соболезную, Теодор, — проговорил он. — Смерть ребенка — это, конечно, большое горе… Я тебя понимаю… Но ты не просто отец и гражданин, Теодор, ты служишь Мечу, а это, согласись, накладывает на тебя определенные обязательства, какими бы неприятными для тебя они ни были…

— Что ты имеешь в виду? — ошеломленно спросил я.

Ятаган отвел взгляд в сторону.

— Дело, Теодор, — глухо сказал он. — На первом месте у нас, служителей Меча, должно быть дело, которому мы посвятили себя, а не переживания и эмоции, вызванные стрессами в личной жизни…

И тут я понял его.

— Ты… ты хочешь сказать, что если даже Ник и есть тот самый злодей-невидимка, который охотится по ночам на девочек и женщин, то ты его не выдашь правосудию?

— Ты правильно меня понял, Теодор. Этот человек нужен Мечу.

— Даже если он — серийный убийца? Даже если он — не человек, а маньяк?!..

Ятаган усмехнулся.

— У каждого есть свои недостатки, — цинично сообщил он. — Кто из нас без греха, а, Теодор?.. Разница лишь в тяжести этих грехов. Пойми ты, чудак, Ник — единственный, кто вскрыл существование Когниции и проник в нее!.. И в его лице мы лишимся источника весьма ценной информации.

Я стиснул зубы и досчитал в уме до десяти. Потом — до двадцати. Наконец, судорога отпустила мое сердце …

— Ладно, — тяжело дыша, сказал я. — Я тебя понял, Ятаган. Ты не хочешь выдавать этого сумасшедшего мерзавца ни мне, ни полиции… Ты так дорожишь им, что не хочешь потерять его… Пусть будет по-твоему… Но тогда выполни мою другую просьбу, дружище Ятаган.

— Какую? — спокойно осведомился он.

— Дай мне регр, — сказал я. — Хотя бы одноразовый, мне и одного раза хватит!..

Он укоризненно покрутил головой.

— Эх, Теодор, Теодор, — проворчал он. — За кого ты меня принимаешь, Теодор? За наивного простачка?.. Думаешь, я не догадаюсь, как ты собираешься использовать регр, если я дам тебе его?

— Я всего-навсего хочу спасти свою дочь! — стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, произнес я. — Даю тебе честное слово, что и пальцем не трону этого придурка!.. Я даже не собираюсь переноситься в тот момент, когда он напал на нее, поверь мне!.. Я перехвачу Кристину задолго до этого момента — и тогда она будет жива! Ты веришь мне, Ятаган?

Некоторое время он разглядывал меня очень пристально. Потом медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Но почему? — вскричал я. — Почему ты мне не хочешь поверить?!..

— Потому что ты не сможешь сдержать себя, Теодор, — спокойно сказал мой собеседник. — Потому что я и сам бы на твоем месте не смог сдержаться…

И экранчик погас.

Я еще посидел немного. Потом что было сил вдарил кулаком по штурвалу.

— Ну и не надо! — сказал я сердито, глядя на восходящее из-за горизонта алое, будто до краев налитое кровью, солнце. — Мы еще посмотрим!.. Я все равно доберусь до Него!..

* * *

Домой заезжать я не стал. Мне было страшно представить, что я могу войти в квартиру, где каждая мелочь будет напоминать мне о Кристине. И пока я не добьюсь того, что дочь будет вновь жива и здорова, я не буду иметь права переступать порог нашего дома. Потому что в ее смерти есть и моя вина…

Если бы я не разрешил дочке задержаться у пресловутой “подружки” еще на часок, а заехал и забрал бы ее невзирая на ее протесты!..

Если бы я не потерял столько времени на ненужную болтологию по голосвязи под патронажем Меча, где основным трепачом был тип, который сразу после своего “доклада” засел в засаде, поджидая мою дочь!..

И наконец, если бы в свое время я не отпустил его в прошлое, наивно поверив, что он исправился и стал другим человеком!…

Если бы каждая из этих возможностей была реализована, Кристина была бы жива и сейчас потягивалась бы спросонья в своей спаленке, по своему обыкновению проклиная тех “изуверов”, что придумали начинать занятия в школе в восемь часов утра!

Хорошо, что у меня все-таки есть возможность изменить ход событий и спасти свою девочку. Наверное, уже тогда, когда я стоял, склонившись, над ее трупом, ища на нем знакомые родинки и родимые пятнышки, я краешком сознания постоянно имел в виду эту возможность. Потому и не плакал — ни при полиции, ни оставшись один в турбокаре…

Ятаган отказался дать мне регр, но он мне и не нужен.

Потому что в моем распоряжении есть Установка.

В самом деле, если за два года пользования этим стационарным регром, предоставленным Мечом Пенитенциарию (при моем непосредственном содействии), нам, эдукаторам, удалось скорректировать судьбы сотен людей, то разве я не имею права воспользоваться Установкой сейчас, чтобы отвести беду от единственного родного мне человечка?!.. Как говорил человек, живший больше двух тысяч лет назад: “Тот из вас, кто не совершил ни единого греха, пусть бросит в меня камень!”…

Оказалось, что в этот день по Пенитенциарию дежурил Анибал Топсон, специализировавшийся на “случайниках” — так у нас именовали тех, кто совершил непреднамеренное убийство. Работенка у Анибала была непыльная, редко кто из его клиентов отказывался воспользоваться подвернувшейся возможностью не брать греха на душу. Правда, в Пенитенциарий таких почему-то направляли всё реже и реже, вследствие чего Топсон использовался начальством для несения дежурств по принципу “через день — на ремень”…

Нас с Анибалом объединяла страсть к коллекционированию бумажных книг, которыми мы время от времени обменивались, но даже если очередной обмен не назревал, то при встрече мы обычно не упускали случая, чтобы похвастаться своими новыми приобретениями.

Сегодня, конечно, мне было не до книг и не до коллекций. Но мне бросилось в глаза, что и Топсон вел себя как-то неестественно по отношению ко мне. Когда я вошел в вестибюль, где за прозрачным барьером силового поля располагалось место дежурного, Анибал лишь что-то буркнул и тут же старательно уткнулся в бумаги.

Неужели он и другие мои коллеги уже знают о беде, которая меня постигла?

Но в таких случаях нормальные люди выражают соболезнования сослуживцу и вообще ведут себя как-то иначе!..

Впрочем, если о гибели Кристины еще никто не успел узнать из утренних инфосообщений, я не собирался об этом трубить на весь Пенитенциарий. И вообще, я решил сегодня во что бы то ни стало делать вид, что никакой трагедии не было. Наверное, отчасти это было своего рода суеверием. Будто, внушая себе, что Кристина не погибла, я стремился не сглазить успех того, что собирался осуществить…

— Привет, Анибал, — все-таки сказал я, подходя к барьеру, за которым в окружении всевозможной аппаратуры восседал Топсон. — Как дела?

Он глянул на меня исподлобья и почему-то лишь кивнул в ответ.

Язык он, что ли, проглотил?

— Глянь, пожалуйста, расписание пользования Установкой, — продолжал я, не подавая виду, что меня смущает столь странное поведение Анибала. — Когда сегодня есть свободное “окно”?.. Мне позарез нужно откорректировать одного типа вне плана…

Анибал даже не стал рыться в бумагах, чтобы отыскать нужный мне график.

— А сегодня Установка будет свободна весь день, — странным голосом объявил он.

Я не поверил своим ушам.

В кои-то веки на Установку нет очереди из числа коллег-эдукаторов, жаждущих прокатить в прошлое своих “клиентов”!.. Если верить народным приметам, сегодня просто-таки обязана испортиться погода, несмотря на все усилия климатизаторов!

— Ты… ты уверен? — переспросил я. — Что, можно хоть сейчас пойти и воспользоваться Установкой?

— Можно, — ответствовал с какой-то скрытой усмешкой Топсон. — И даже нужно. Прямо сейчас…

Я покрутил головой и направился в третий корпус, где в помещении без окон, экранированном со всех сторон от воздействия внешних полей, располагалась Установка. От всевозможных инспекторов и ревизоров комнату до сих пор удавалось скрывать — во многом благодаря Бурбелю. Даже сам начальник Пенитенциария, по-моему, считал, что за бронированной дверью, оснащенной комп-идентификатором, находится склад ремонтных принадлежностей.

Я очень не хотел, чтобы сейчас мне попался кто-нибудь из знакомых, но, видно, чего боишься — то и случается.

На лестнице мне встретился Вай Китадин. Однако и он сегодня был каким-то не таким. Вместо того, чтобы со всех сил хлопнуть меня по плечу и обрушить на меня водопад слов, ржания и юмора — в его, разумеется, понимании — он лишь воззрился на меня с таким тоскливым недоумением, как если бы я явился на службу голышом.

Хотя… Ну конечно, вот в чем дело!.. Просто вид мой, наверное, ужасен. Да и каким ему следует быть после бессонной ночи и таких переживаний?

— Привет, Вай, — сказал я, протягивая руку Китадину. — Что, неважно выгляжу, да?.. Не обращай внимания, это голомакияж. Мне сегодня захотелось нацепить на себя имидж ожившей мумии…

Руку мою он все-таки пожал, и ладонь его оказалась влажной и вялой.

— Ты… это… — начал Китадин, оглядываясь по сторонам, но почему-то на этом весь его коммуникативный пыл угас. — Извини, Теодор… я спешу…

— Ну, давай, давай, — недоуменно пробормотал я, глядя вслед в широкую спину своего дружка.

Чтобы Вай, любимой поговоркой которого было сравнение работы с волком, так торопился на рабочее место — нет, сегодня поистине что-то стряслось!..

Глазок индикатора над дверью свидетельствовал о том, что Установку действительно никто не эксплуатирует в данный момент. Достав на ходу карточку-пропуск, я вставил его в щель идентификатора, и тяжелые створки приглашающе разошлись передо мной.

Я вошел, и одновременно с закрыванием двери в комнате, реагируя чуткими термодатчиками на тепло моего тела, зажегся свет. Убирая карточку в карман, я шагнул к Установке и… застыл как вкопанный.

В кресле, небрежно развалясь, как в шезлонге, сидел человек, в руке которого торчал устрашающего вида длинноствольный пистолет с какой-то дополнительной насадкой.

Впрочем, оцепенел я не от того, что “пистолет” был направлен прямо мне в грудь, а от того, что опознал лицо этого типа.

Им оказался не кто иной, как хардер по имени Лигум.

 

Глава 7

— Входите, входите, уважаемый Теодор, — сказал он таким мрачным тоном, словно приглашал меня взглянуть на мертвеца. — Чувствуйте себя, как дома…

Вот уж никогда не думал, что хардеры способны шутить!

— Я и так уже вошел, — ответил я, окидывая помещение быстрым взглядом в поисках какого-нибудь предмета, которое в случае необходимости можно было бы использовать в качестве оружия. — А вы кто такой? И как вы сюда попали?

Лицо его осталось неподвижным, как морда каменного сфинкса.

— Бросьте, Драговский, — сказал он. — Вы прекрасно знаете, кто я и зачем сюда явился… Берите-ка стул и садитесь у противоположной стены. Я хочу с вами поговорить…

Я не стал возражать. Я взял стул, смахнув с него кипу каких-то листов, перенес его к дальней стене и уселся, скрестив руки на груди.

Только теперь до меня дошло, почему так странно вели себя Китадин и Топсон при встрече со мной. Видимо, этот тип приказал им держать язык за зубами о том, что явился в Пенитенциарий именно по мою душу — и они старательно хранили молчание… Тоже мне, друзья-коллеги!..

— Прежде чем мы начнем наш разговор, — продолжал Лигум, — давайте-ка избежим ненужных соблазнов… Выложите оружие и средства связи на пол перед собой.

Я нехотя подчинился. Тем более, что оружие я никогда не таскал с собой, а из средств связи у меня были лишь комп-браслет и голопульт.

— А что происходит? — чисто ради приличия поинтересовался я. — В чем вы меня обвиняете? И, может быть, вы все-таки скажете, кто вы такой?

Он впервые усмехнулся краем рта. Сделал неуловимое движение свободное от пистолета рукой, и в его ладони сверкнул Знак Хардера.

— Меня зовут Лигум, — сообщил он. — И вы правильно понимаете цель моего визита в ваш Пенитенциарий… Я действительно пришел, чтобы обвинить вас. Кроме того, я намерен восстановить нарушенный вами статус-кво. Но мы до этого еще доберемся, уважаемый Теодор… Прежде всего, я хотел бы заверить вас, что не собираюсь стрелять в вас — во всяком случае, если вы будете сидеть смирно…

— Что ж, спасибо и на этом, — с невольной горечью откликнулся я. — Но должен сказать, что всё это — какое-то недоразумение!..

Помимо усмешек, в арсенале его мимики, видимо, имелось еще и то искривление губной линии, о котором говорят — “он поморщился”.

— Опять вы за свое, Теодор, — сказал он. — Что ж, понятно… Пока я не расскажу, как я вышел на вас, вы будете до последнего упираться, как баран, не желая сознаваться… Поэтому наберитесь терпения и выслушайте меня.

Я пожал плечами: мол, что мне еще остается делать?

С каждой секундой у меня оставалось всё меньше надежд на то, что засада, которую устроил на меня хардер, является случайностью и не связана с эксплуатацией Установки.

Надо было что-то придумывать в этой безнадежной ситуации.

Не могу же я позволить, чтобы этот головорез лишил меня последнего шанса спасти Кристину!..

А чтобы думать, нужно время… Так пусть хардер разглагольствует, сколько его душе угодно, а мы, слушая его краем уха, будем потихоньку соображать…

Словно читая мои мысли, Лигум пустился несколько занудно излагать мне всю историю своей многолетней погони за реграми. Жаль, что на моем месте не было Ятагана — он бы, наверное, почерпнул много полезного для Меча из рассказа хардера о “счастливчиках”, о его попытке добыть регр под видом мирного эмбриостроителя из венерианской колонии; о том, как он разоблачил в качестве нашего агента и убил своего бывшего наставника, и наконец, о том, как он выводил из строя целые партии приборов в ходе их перевозки грузовиками Меча…

— Естественно, долго такая бурная активность с моей стороны под самым носом у вашей организации продолжаться не могла, — говорил Лигум. — Рано или поздно, меня должны были обнаружить, и я был готов к этому… Но удар Меча был нанесен не по мне. У меня был свой человек в вашей конторе, по кличке Стелс… Однажды он не вышел на связь со мной, а еще через три дня был обнаружен мертвым у себя дома. Сердечный приступ — что может быть естественнее?.. — Лигум сделал паузу, словно ожидая моей реакции на свой рассказ, но я молчал, и он продолжал: — Что мне оставалось делать после потери этого источника информации? Вывод напрашивался сам собой. Надо было внимательно следить за тем, что творится вокруг меня, чтобы обнаружить признаки возможного применения регров… Не очень надежный способ борьбы, но ничего другого мне все равно не оставалось, согласитесь, Теодор…

Поскольку я хранил упорное молчание, то мой собеседник, покачав головой, словно укоряя меня за упрямство, продолжал:

— И тут в глаза мне бросились кое-какие эпизоды, на которые раньше я ни за что бы не обратил внимания… Некоторые люди, явно намеревавшиеся нарушить закон, в решающий момент, по свидетельству очевидцев, вели себя довольно странно. Они словно боролись с самими собой, чтобы взять себя в руки и воздержаться от преступления… Тем не менее, такое своевременное исправление злоумышленников ни для кого не выглядело неестественным — мало ли, почему люди передумали согрешить, ведь чужая душа — потемки!.. Однако для меня, так сказать, запахло жареным… Я понял, что несостоявшиеся преступники должны были знать, к каким последствиям приведет их необдуманный — или, наоборот, преднамеренный — поступок. А это могло произойти в том случае, если в их распоряжении имелись регры. Однако, предпринятые мной… оперативные меры, скажем так… выявили, что никто из потенциальных убийц и грабителей данными устройствами не обладал. Оставалось предположить, что либо все они пользовались одноразовыми реграми, либо коррекция их поступков осуществлялась не ими самими, а кем-то другим, причем в централизованном порядке, потому что налицо была целая система предотвращения преступлений… И тут вдруг чисто случайно мне повезло…

* * *

Это было примерно шесть месяцев тому назад.

Каким-то образом Лигума занесло тогда в Парк забав и развлечений, и, пытаясь найти кратчайший путь к выходу, он лишь еще больше заплутал в лабиринте аллей, дорожек, двусмысленных указателей и устаревших знаков. Вместо объявленного на предыдущем перекрестке летнего кафе почему-то возвышался виртуальный тир, а на месте старой доброй комнаты смеха оказался недавно возведенный автоматический торговый комплекс. Но хуже всего дело обстояло с Кабинами Уединения. Не то их всех посносили в последнее время бравые реконструкторы, не то они вообще были не предусмотрены при проектировании Парка…

А между тем Лигуму эти Кабины вскоре понадобились позарез. Не потому, что ему захотелось отдохнуть или поразмышлять о чем-то вечном, непреходящем… Уединение требовалось хардеру по одной простой и низменной причине: отправить малую нужду — ведь Кабины были, помимо всего прочего, оснащены превосходными биотуалетами…

Можно было бы, конечно, прибегнуть к помощи Советников, чтобы установить местонахождение ближайшего общественного туалета, но это, по мнению Лигума, было бы то же самое, что использовать комп-нот для игры в крестики-нолики, и хардер влачился всё дальше в недра Парка, крутя головой на все триста шестьдесят градусов, как ходячий локатор…

В конце концов, он оказался в совершенно глухом закутке, где не наблюдались не только Кабины Уединения, но и вообще какие бы то ни было признаки современной цивилизации. Здесь даже освещение отсутствовало, и лишь слабый свет звезд, падавший с вечернего неба, позволял различать смутные очертания кустов и деревьев.

Словом, обстановка была самой подходящей, чтобы справить нужду в условиях, приближенных к природно-естественным. Но по своей врожденной скромности Лигум решил углубиться подальше в заросли.

Сделав свое небольшое, но важное дело, хардер вдруг услышал неподалеку чьи-то голоса. Первым его побуждением было как можно быстрее и незаметнее покинуть свое укрытие. Но потом то, что Лигум услышал, заставило его начать бесшумно подкрадываться в том направлении, откуда раздавались голоса.

Голоса эти явно принадлежали взрослому мужчине и маленькой девочке. Причем из разговора было очевидно, что собеседники не только не состоят в отношениях родства, но и вообще познакомились совсем недавно. Диалог был классическим, многократно запечатленным в книжных и киношных “ужастиках”…

— Скажи, что ты больше всего хотела бы, Алечка? — спрашивал мужской гугнявый голос.

— Не знаю… — отвечал тонкий девчоночий голосок.

— Да ты не стесняйся, я действительно хочу тебе сделать приятное! — Слово “приятное” мужчина произнес как-то странно. — Любой подарок, смотри, у меня есть деньги, много денег!.. Только скажи, что ты хочешь — и я куплю тебе это!

— Ну, даже не знаю, дяденька… Вообще-то мне нравятся такие куклы, которые растут, ходят и разговаривают… знаете?.. Их еще называют кибер-игрушками… Мама мне обещала подарить такую на день рождения, но это будет только через неделю…

— Зачем так долго ждать, милая Аля?.. Кстати, мне тоже нравятся такие маленькие куколки… как ты… Договорились: когда мы с тобой выйдем из Парка, я сразу же куплю тебе такую куклу. Обещаю!.. Ты мне веришь, Аленька?

— Верю…

— А ты меня не боишься?

— Нет, что вы, дяденька!.. Вы такой забавный! Мне с вами интересно…

— А сейчас будет еще интереснее…

Пауза. Потом детский испуганный голос:

— Ой, дяденька, что это вы делаете? Зачем?.. Отпустите меня!

— Тихо, Алечка, тихо!.. — уговаривал напряженным голосом девочку мужчина.

Лигум перешел на бег, на ходу извлекая из наплечной кобуры разрядник. Голоса звучали где-то рядом, но акустика в этом уголке Парка была обманчивой, и трудно было определить, откуда именно они доносятся…

После короткой паузы голос мужчины раздался снова, но теперь в нем произошла разительная перемена.

— Вот что, девочка, — сказал он. — Сейчас же иди домой, слышишь?.. И никогда больше не будь такой доверчивой дурочкой!.. Я ведь мог бы тебя убить здесь — и никто не помешал бы мне, ты понимаешь это? Разве можно ходить в парк с незнакомыми мужчинами? Да еще в темноте!.. Разве тебе мама никогда не объясняла этого?

— Объясняла, — смущенно пролепетала девочка. — Только… только я всегда забываю об этом… Дяденька, а вы… вы шутили, когда говорили, что купите мне куклу?

— Какую еще куклу?! — рассердился мужчина. — А ну — быстро домой! Чтобы я тебя больше здесь не видел!..

Кусты перед Лигумом затрещали, расступаясь, и прямо на хардера устремилось худенькое детское тельце. Это была девочка лет восьми. От испуга она вскрикнула, когда Лигум поймал ее.

— Он что-нибудь сделал тебе, Аля? — стараясь говорить как можно мягче, спросил хардер.

— Нет, — призналась девочка. — Только сначала напугал… У него есть очень страшный ножик…

— Постой здесь, — сказал Лигум и кинулся через кусты.

На небольшой полянке, освещенной светом звезд, опустив голову, сидел мужчина.

Лигум направил на него ствол разрядника.

— Встать! — сказал он. — Руки за голову!..

Мужчина вздрогнул и поднял голову. Хардер достал ультрафиолетовый фонарь и посветил ему в лицо.

— Что вам надо? — пробормотал мужчина, вставая и закрываясь от чересчур яркого света. — Кто вы?..

Лигум представился и произнес Формулу.

Потом опустил разрядник и обыскал задержанного. Аля была права. В кармане его пиджака обнаружился устрашающего вида складной нож с вибронасадкой, позволяющей запросто резать пополам даже стальные прутья. Комп-кард, лежавший в другом кармане, при включении показал, что его владелец — Кин Артемьевич Изгаршев, сотрудник Института социоматематики…

— Что такое, хардер? — ныл Изгаршев, переминаясь с ноги на ногу. — Я же ничего не сделал!..

— Но почему? — тут же подхватил Лигум. — Признайтесь, почему все-таки вы отпустили девочку живой и невредимой? Что — совесть взыграла?..

— Отпустите меня! — попросил математик. — Ну что за народ, а?!.. За убийство — арестовывают, за отказ от убийства — тоже!.. И куда бедному маньяку прикажете податься?..

Лигум отпустил его, и он опять бессильно повалился на траву. С ним что-то явно происходило. Причем не в физиологическом, а, скорее, в психологическом плане… Что-то менялось внутри него, и Лигум понял, что это было…

Хардер нагнулся и схватил несостоявшегося растлителя малолетних девочек за воротник. Встряхнул его что было сил.

— Кто вас отправил в прошлое? — приблизив свое лицо к лицу Кина, спросил он. — Быстро говорите!.. Это очень важно, поймите, черт бы вас побрал!.. Кто?..

Взгляд Изгаршева на секунду прояснился.

— Эдукатор Теодор, — пробормотал он, как бы разговаривая сам с собой.

— Фамилия? — взревел Лигум, но было уже поздно.

Допрашиваемый стал тереть лицо ладонями, словно смывая с них невидимую пленку, а потом недоуменно воззрился на хардера:

— Фамилия? — переспросил он. — Чья фамилия?.. Мою вы и так уже знаете!..

— Кто такой эдукатор Теодор? — по инерции спросил еще Лигум, хотя в душе знал, что это бесполезно.

— Кто-кто? — искренне удивился Изгаршев. — Вы, случайно, не пьяны, хардер?..

Всё было ясно.

Лигум отпустил задержанного, повернулся и пошел прочь. Девочки в кустах уже и след простыл, но теперь это не имело никакого значения…

* * *

— Хорошо, что у вас такая редкая профессия, — сказал мне Лигум, завершив свой рассказ о случае в Парке. — Именно ее экзотическое наименование и явилось ключом, чтобы найти вас… Правда, сначала поиск осложнялся тем, что такое слово вообще отсутствовало в Перечне специальностей, и я принял было его за кличку, но это мне ничего не дало. Потом я додумался перевести этот термин с латыни и получил значение “воспитатель”. Оставалось определить, где в настоящее время трудятся воспитатели. Я перерыл кадровые базы данных о персонале дошкольных учреждений, лицеев, интернатов, спортивных и летних лагерей — но всё было напрасно. Кое-где мне встречались ваши тезки — ведь вы, к сожалению, не единственный в мире, кто носит имя Теодор — и требовалось много дополнительного времени, чтобы установить, что они не могли иметь никакого отношения к Кину Изгаршеву… Когда я уже зашел в тупик, мне на глаза случайно попалась одна из статей о тюремно-исправительных учреждениях, из которой я узнал, что, оказывается, и в пенитенциариях работают воспитатели. А когда я вышел на вашу контору, да еще и узнал, что, с легкой руки доктора Бурбеля, воспитателей здесь называют эдукаторами и что здесь работает некий Теодор Драговский — проблема была полностью исчерпана… Эй, что с вами?

Видимо, бессонная ночь, вкупе с неподвижным сидением на стуле под не очень-то выразительный голос моего собеседника, давала о себе знать. Я поймал себя на том, что то и дело проваливаюсь в липкую дремоту, и тогда голос хардера доносится меня какими-то обрывками, будто между ним и мной воздвигается и вновь исчезает звуконепроницаемая стеклянная перегородка…

Лигум полез свободной рукой в карман и через секунду бросил мне на колени небольшой серый диск.

— Я вижу, вы плохо спали в последнее время, — сказал он. — Возьмите, это “виталайзер”, он придаст вам заряд бодрости…

Что ж, прилив бодрости и силы мне сейчас не помешал бы… Поэтому я не стал напускать на себя благородную гордость типа “Мне не нужны подачки от врага!”, а закинул серый кружок в рот. Как и электротаб, это был, скорее всего, растворимый молекулярный чип, потому что буквально через несколько секунд после того, как я проглотил хардерский стимулятор, мне сразу стало легче, и сон улетучился сам собой.

И тогда до меня дошло, наконец, почему рассказ хардера о его встрече с несостоявшимся убийцей девочки Али вызвал у меня какие-то неясные аналогии.

— Постойте-ка, хардер, — ошарашенно сказал я. — Выходит, что Кин тогда и вправду не стал убивать?..

— Что вы предпочитаете: честное хардерское слово или мою голову на отсечение? — саркастически, но всё с тем же непроницаемым лицом “а-ля-робот” ответствовал человек в кресле Установки.

Судя по всему, он не врал. Да и какой смысл ему было обманывать меня?

Я отвернулся. Признаться, рассказ моего противника буквально выбил меня из седла.

Неужели Кин Изгаршев, он же Ник-Без-Лица, не имеет никакого отношения к гибели моей дочери? Неужели полгода назад он сумел перебороть свои низменные побуждения и не стал кровавым охотником за женщинами и девочками?

Но тогда кто этот Потрошитель-Невидимка?!..

Нет, этого не может быть!.. Интуиция говорит мне, что это он, безумец с ученой степенью, обагрил руки кровью Кристины, а я привык верить своей интуиции. Ведь на ней, в сущности. строится вся наша эдукаторская работа…

— Вот что, хардер, — сказал вслух я, — давайте отставим все эти басни насчет мгновенного перевоспитания преступников-маньяков… Скажите прямо: что вам от меня нужно?

Несколько секунд он молча смотрел на меня, перекатывая на скулах желваки. Потом объявил, небрежно постучав стволом своего чудовищного оружия по корпусу Установки:

— Собственно, я мог бы превратить то поистине дьявольское устройство, которым пользуетесь вы и прочие… эдукаторы вашего Пенитенциария, в груду не подлежащего восстановлению металлолома еще до вашего прихода… Но мне хотелось, чтобы вы сами поняли всю вредность ваших действий…

— Вредность? — удивленно переспросил я. Запираться дальше явно не было смысла. — Что же вредного вы видите в том, что я спасаю заблудшие души убийц и их жертв от гибели?

Он опять поморщился, и это получилось у него неожиданно очень выразительно.

— Бросьте, Теодор, — сказал он так, будто мы с ним были давними хорошими знакомыми. — Не надо обманывать самого себя… Деятельность ваша наносит огромный вред человечеству, и вы это прекрасно знаете.

— Ну какой вред, какой? — подался я в его сторону. — То, что наша Установка дает раскаявшимся шанс на исправление, а тем, кто приводит в исполнение приговор, — возможность избегать вынужденной жестокости по отношению к преступникам — это, по-вашему, вред?!.. То, что мы возвращаем людей обществу, а не калечим их бессмысленным тюремным заключением или варварским использованием на каторжных работах… я уж не говорю о смертной казни… — это тоже, на ваш взгляд, вред?!.. Подумайте сами, раньше любое убийство было как бы двойным, потому что сначала погибала жертва, а потом общество казнило преступника! На протяжении многих веков было так, и не могло быть иначе по той простой причине, что не было средств, способных менять прошлое!.. А возьмите мелкие правонарушения — кражи, мошенничество, хулиганство… Человек, совершивший по глупости одно из таких преступлений на заре своей молодости, потом на всю жизнь был обречен на то, чтобы быть преступником, потому что, отсидев один срок, он, в случае следующего конфликта с законом или органами правопорядка, нес более суровое наказание как рецидивист! Да и само пребывание в “зонах”, вместе с прожженными “авторитетами” преступного мира, неизбежно накладывало пагубный отпечаток на сознание и моральный облик осужденного… Так разве можно назвать вредной мою попытку изменить этот порядок вещей?

— Да, — невозмутимо сказал Лигум, — можно. Вы прекрасно расписали те плюсы, которые, несомненно, имеются в отношении применения регров для перевоспитания преступников… Но именно эти явные выгоды и делают вредной вашу затею. Потому что вы создаете опасный соблазн для человечества. Он заключается в том, что, рано или поздно, ваша деятельность выйдет из подполья и станет публично известной… И тогда каждый, кто будет стоять на пороге совершения преступления, будет уверен: добрые дяди-эдукаторы дадут ему шанс исправиться, так почему бы не испытать хотя бы однажды это сладостное ощущение вседозволенности?.. И тогда каждый, кто раньше боялся стать жертвой преступников, сможет избавиться от этого постоянного страха, а это приведет к перевороту в сознании людей… Слишком много соблазнов возникнет, а людей нельзя соблазнять, Теодор.

— И потом, — продолжал он, так и не дождавшись возражений от меня, — преступления ведь не всегда бывают такими, за которые законом предусмотрено наказание… Те изменения, которые неизбежно произойдут в людях после легализации регров, наложат отпечаток и на мораль, и на взаимоотношения между личностями. И тогда зло, которое вы так стремитесь отменить и не допустить, перетечет в иную сферу — в сферу нравственности… Вы не допускаете, что в мире может стать меньше убийств — но больше лжи? Будет свято соблюдаться заповедь “Не укради” — но станет больше прелюбодеяний? Не только святое место пустым не бывает, Теодор, но и место зла…

Я хмыкнул:

— А вы не противоречите самому себе, хардер? Ведь если допустить, что зло, как ртутные шарики, нельзя промокнуть тряпкой с поверхности стола, потому что оно так и будет перекатываться с места на место, дробясь и вновь собираясь воедино, так зачем тогда вы с ним боретесь? Лишь по инерции, чтобы уравновесить своими жалкими дерганиями некие вселенские весы?..

— Вы даже в образных сравнениях верны себе, Теодор, — упрекнул меня Лигум. — “Промокнуть тряпкой”… Не промокать надо, а уничтожать вашу зловещую ртуть!.. К счастью, человечеству давно известен способ, как это сделать… А вы так и будете ползать по столам с тряпочкой в руке — да еще хотите, чтобы вашему примеру следовали все остальные.. Ваша беда и ваше заблуждение состоят в том, что вы пытаетесь усидеть одновременно на двух стульях , чтобы и добро сотворить, и злу не навредить…

Я на секунду прикрыл глаза. Да, Ник был прав: с этими противниками бесполезно спорить… Как он там говорил?.. “Для них герой тот, кто идет на конфронтацию со злом и борется с ним до последнего, пока не уничтожит его в зародыше… Именно поэтому нам с ними никогда не договориться”… Может быть, и Киплинг в свое время предвидел подобные непримиримые противостояния, когда писал: “Запад есть Запад, Восток есть Восток, они никогда не встретятся”?.. Только не страны и даже не материки он имел в виду — разные этические системы, разные способы мышления…

— Ненавижу! — вырвалось вдруг у меня. — Ненавижу всех вас, считающих себя этакими сверхлюдьми, моральными суперменами!..

— Не вы один, — спокойно заметил Лигум. — Таких, как вы, набралась уже целая организация. Она называется Меч — впрочем, вы должны были о ней слышать по той простой причине, что сами числитесь в ее рядах…

Я с невольным любопытством покосился на него.

— И вас не смущает тот факт, что слишком многие вас ненавидят? — спросил я.

— Разве можно ненавидеть закономерность? — ответил вопросом на вопрос хардер. — А те отношения, что сложились между нами и… такими, как вы, вполне закономерны. Посудите сами, Теодор… Ведь и раньше, за всю многовековую историю человеческого общества в нем время от времени находились так называемые “чудаки”, которые начинали смотреть на мир не так, как все остальные. Слишком правильно. Слишком этично… Поначалу, когда их было мало, на них просто не обращали особого внимания, а раздавливали, если они имели несчастье попасться под ноги людской массе, прущей напрямую по бездорожью. Потом, когда их стало настолько больше, что их неприятный, раздражающий своей правдивой прямотой голос временами стал раздаваться буквально на каждом углу и на каждом перекрестке, большинству так называемых “обычных” людей уже приходилось считаться с ними… по принципу: не тронь дерьмо, чтобы не воняло…Однако реальная власть при этом все еще оставалась в руках представителей этого самого большинства, и они, на словах поддакивая и публично кивая в знак согласия с позицией “чудаков”, на деле все равно делали то, что хотели. Вспомните хотя бы конец прошлого века… Никто не высказывался публично в поддержку ядерных испытаний — но они проводились. Никто из власть предержащих не смел заявить во всеуслышание, что ему наплевать на загрязнение окружающей среды, — но по-прежнему строились в огромном количестве мусоросжигательные заводы, выбрасывавшие в атмосферу и на землю тонны всевозможных ядов, и по-прежнему сбрасывались на дно океана бочки с радиоактивными отходами, корпус которых мог быть разъеден морской водой уже через десять-двадцать лет после такого “захоронения”… А возьмите не очень давнее прошлое, когда ускоренное развитие науки и техники стало приносить плоды, которые лишь поначалу казались аппетитными, а на самом деле содержали в себе червяка, способного вырастать до размеров дракона!.. Осуждая генную инженерию, современные руководители в то же время давали добро на продолжение этих экспериментов в секретных лабораториях. Особо сознательная общественность протестовала против непродуманного создания систем искусственного интеллекта — а они поощряли тайные разработки в этом направлении. Пресса поднимала вой по поводу жестокости отдельных научных экспериментов — а в смоделированном под землей звездолете под наблюдением ученых сменяли друг друга поколения членов “экипажа”, якобы осуществлявшего сверхдальний космический полет!.. И таких примеров — масса… Но теперь, когда те, кто раньше представлял собой социальную аномалию, стали единой и могущественной силой, способной реально влиять на развитие человечества, люди, когда-то правившие бал, осознают, что утратили власть, и это не может не наполнять их ненавистью к нам, хардерам. Вот они и сопротивляются нам — и чем меньше их остается, тем ожесточеннее… Но это безнадежное сопротивление, поймите, Теодор.

— Ладно, — сказал я вслух. — Это мы еще посмотрим. А пока — всё!.. Считайте, что поговорили… Что будем делать дальше?

Лигум опять постучал по корпусу Установки. Хорошо, что хоть на этот раз — пальцем…

— Ваше руководство наверняка было в курсе, что собой представляет эта бандура? — развязно осведомился он. — Можете не отвечать, это и так очевидно… Что ж, придется снимать ваших начальничков, Теодор. Пусть вспомнят молодость и восстановят утраченные профессиональные навыки в качестве рядовых надзирателей и эдукаторов… А регр ваш мы уничтожим.

— Интересно, как? — насмешливо скривился я. — Уж не собираетесь ли вы закладывать сюда взрывчатку? Без всеобщей эвакуации заключенных и персонала тогда уж точно не обойтись, а это — дело хлопотное…

Хардер покачал головой, и я ощутил, как моя последняя надежда улетучивается, словно остатки воздуха из пробитого метеоритом салона спейсера в космическое пространство.

— Нет, — сказал он. — Ничего взрывать мы не будем. Думаю, что парочки мощных разрядов моего “зевса”, — он повертел перед собой своим пистолетом, — будет достаточно, чтобы безвозвратно вывести из строя вашу Установку… За этим, собственно, я и пришел сюда.

— Изверг, — сказал я, не слыша своего голоса. — Вы чудовище, хардер Лигум!.. Знаете, когда-то в Англии были луддиты — люди, которые разрушали станки и машины, искренне полагая, что именно они повинны в плохой жизни рабочих. Так вот, вы — такой же разрушитель машин, как эти луддиты! Только они были забитыми и темными и действовали в силу своего невежества, а вы… Вы делаете это из ненависти к людям, ведь так? Потому что только безумец или человеконенавистник способен задумать тотальное уничтожение регров!.. Вы не осознаете, что действуете подобно роботу, слепо выполняющему программу, и что выжигаете каленым железом вместе со злом и робкие ростки добра!..

— Бросьте, Теодор, — посоветовал Лигум, — вам меня ни за что не отговорить… Слишком много жертв было уже принесено, чтобы отступать в двух шагах от цели…

Он выбрался из кресла и несколько раз энергично присел, разминая затекшие мышцы.

Я увидел перед собой лицо своей Кристинки — таким, каким видел его ночью, в лучах полицейских прожекторов — и что-то натянулось внутри меня, как струна…

— Я не дам вам это сделать, — сказал я, тоже вставая со своего стула. — И знаете, почему?.. Потому что это — мой единственный шанс спасти свою дочь, которая погибла несколько часов назад от рук Потрошителя!

— Сядьте, Теодор, — сказал он, направляя на меня ствол своего пистолета. — Сядьте на место!.. Иначе я убью вас. — Я продолжал стоять. Что-то мелькнуло в бесцветных глазах Лигума. — Мне очень жаль, Теодор, — сказал он, — но я не могу вам позволить воспользоваться Установкой. Это было бы слишком глупо с моей стороны, согласитесь…

— Нет, — сказал я. — Я не собираюсь подчиняться вам, Даниэль!.. Стреляйте — если сможете выстрелить в безоружного. Теперь мне уже все равно…

Не чувствуя под собой ног, я сделал шаг к нему. Потом другой. Потом еще один…

Выстрела всё не было, хотя каждую секунду я ждал, что в лицо мне полыхнет вспышка из дульного среза.

Лицо Лигума неожиданно покрылось мелкими капельками, словно в комнате, где мы находились, с потолка вдруг заморосил осенний дождичек.

А ведь они вовсе не такие уж и роботы, подумал я.

И в следующее мгновение я прыгнул…

 

Глава 8

Утро начиналось, как обычно.

Я приехал на работу в восемь тридцать. Дежурный по Пенитенциарию встретил меня и натужно отрапортовал о том, что за время его дежурства никаких происшествий не случилось. У меня, правда, возникло кратковременное ощущение, что в воздухе витает некое дурное предзнаменование, но я быстро справился с собой.

Ученому не пристало доверять своим ощущениям. История знает множество случаев, когда серьезные, умные люди, чересчур доверившиеся своим впечатлениям от так называемой объективной действительности, начинали верить в “летающие тарелки”, “снежных людей” и потусторонние силы…

Я поднялся в свой кабинет, снял пиджак, оставшись в жилете поверх рубашки, и ослабил узел галстука.

Итак, что мы на сегодня имеем?..

Начальника, как доложил Топсон, сегодня не будет, и это скверно. Придется брать на себя общее руководство Конторой. Так сказать, погрязнуть в бюрократизме и администраторстве… Будем надеяться, что это неприятное состояние продлится всего лишь до обеда, если к тому времени наш жирный боров продрыхнется после бурной ночки у своей очередной пассии…

Согласно плану-календарю, на сегодня намечен обход ячеек второго блока, где в последнее время участился выход из строя силовых решеток. Так. Привлечь к обходу зама по материально-техническому снабжению и главного инженера… Что там еще? Совещание с эдукаторами на предмет подведения итогов работы за квартал и постановки задач на следующий триместр… Не забыть в докладе похвалить Драговского и отругать Китадина…

Я даже застонал от нахлынувшей на меня волны отвращения ко всей этой рутине, швырнул голомаркер на стол и откинулся на спинку кресла, в котором тут же включился массажный автомат, чтобы размять мои позвонки.

Нет, уйду я все-таки с этой должности зама по науке, будь она проклята!.. Иначе вскоре я перестану быть ученым и превращусь в делягу, увязшего в выбивании финансовых средств из вышестоящих инстанций и процентов выполнения плана воспитательной работы из подчиненных… А ведь это не мое, мое стоит на книжных полках вон в том шкафу, лежит в заветной папке в среднем ящике стола и хранится в виде множества файлов в секретном разделе личного комп-нота. И мне обрыдло терять время на заискивание перед начальством в главке, на бесконечные совещания, на которых никогда ничего существенного не решается, и на выволочки своим эдукаторам… “говномакаловки” — так их, кажется, окрестил этот любитель образных выражений Китадин?.. Мне хочется сесть дома за письменный стол — и писать, писать, писать… Закончить брошенную на середине еще три года назад одну монографию и начать другую… “Проблемы юриспруденции” давно заказывали мне цикл статей об эдукации, а у меня всё руки не доходят… Да и просто для Сети что-то состряпать, пусть читают все, кому не лень. А в перерывах между написанием этих научных трудов неплохо бы пообщаться с коллегами… хоть по видео, хоть виртуально, хоть даже заочно, по электронной почте… Интересно узнать, как там поживает Ларсен, удалось ли доказать свои постулаты Лаврову, что нового накропал Мбета… Поприсутствовать на парочке защит в Сорбонне, побывать на заседании ученых советов в Кембридже и Гарварде… Эх, мечты, мечты, как вы прекрасны и в то же время бессмысленны — как комнатные цветы!..

Ты же знаешь, Прокоп Иванович, что никуда не денешься со своего места. И не потому, что за много лет ты успел нагреть его и даже выдавить ямку в сиденье своего кресла, так удобно соответствующую очертаниям твоих чресел… И не потому, что ты в самом деле боишься лишиться стабильного — и достаточно высокого — должностного оклада, всяческих почестей и привилегий и вернуться на довольно скудный академический паек… Есть еще одна причина в том, что ты сидишь в этом кабинете, и заключается она в том, что это нужно Когниции… Пусть лично тебе не ясно, чем обусловлена такая необходимость, но те, кто направил тебя на эту работу, владеют гораздо большим объемом информации и, следовательно, имеют право принимать решения, в том числе и касающиеся твоей судьбы…

Дисциплина, строжайшая дисциплина, требующая беспрекословного подчинения вышестоящим и неукоснительного соблюдения своего долга — вот что самое главное в деятельности любой организации, тем паче — действующей в подполье. Иначе Когниция будет обнаружена и разгромлена, а ты же не хочешь, чтобы миром по-прежнему правили такие, как начальник Пенитенциария, неучи, прибегающие к калькулятору, чтобы умножить четыре на восемь, и пишущих слово “соответствие” с четырьмя орфографическими ошибками?.. Разве справедливо, что судьбоносные для всего человечества решения принимают те, кто и слыхом не слыхивал о Канте и Эйнштейне, кто не читал Мельникова и Фромма, кто путает Дарвина с Байроном?.. И разве тебя может удовлетворить тот факт, что на первое место при определении путей развития планеты, как и много веков назад, ставится выживание, обеспечение сытого, безбедного и бессмысленного существования людей? Разве ты хочешь, чтобы цель жизни сводилась только к жадному, не соответствующему реальным потребностям цивилизации потреблению — пищи, зрелищ, окружающей среды, своих ближних, себя самих?!..

Нет, сказал я. Не хочу. Cogito ergo sum<Мыслю — следовательно, существую (лат.)>. Или, как это выражение перефразировали создатели Когниции, чтобы сделать его нашим девизом: сognito ergo sum <Познаю — следовательно, существую (лат.)>…

И вновь потянулся за маркером.

Но тут раздался сигнал вызова на связь, и оказалось, что это был тот человек, звонка от которого я с самого утра ожидал.

— Добрый день, Прокоп Иванович, — сказал он, когда я включил свой экран.

— Здравствуйте, Кин Артемьевич, — ответил я. В отличие от хардеров и Меча, Когниция считала нелепой детской игрой использование ради конспирации кличек и прозвищ. Какой в этом смысл, если современная техника при необходимости позволяет точно определить местонахождение и личность абонентов? — Ну, как ваш вчерашний дебют?

— По-моему, всё прошло в соответствии с планом, — обтекаемо сказал он. Потом покосился куда-то вбок и после паузы продолжал: — Информация была когерентной и конгруэнтной и, по всей видимости, алкансировала объективы. Степень конфиденции презентных субъектов оценивается мной высоко. Есть база для консидерации факта перспективности постериорной коллаборации…

Я понял, что Кин перешел на наукообразный сленг по той причине, что рядом с ним находится кто-то посторонний. Тот, кто страдает излишним любопытством, услышав подобную белиберду, покрутит пальцем у виска и пойдет прочь, чтобы не завяли уши и не заплелись мозговые извилины…

— Что ж, — в свою очередь, сказал я, — позвольте априори конгратулировать оратора с учетом алкансированного сукцесса. Контируя реализованные констатации, рекомендую терминировать адаптацию и препарировать проксимальную трансгрессию к псевдовалентной активности…

Надо отдать должное выдержке моего собеседника, который и глазом не моргнул, выслушивая шифрованные рекомендации.

— Сертифицирую, Прокоп Иванович, — откликнулся он, когда я умолк, — что всё будет адекватно эсперантным интенциям…

— Инстантно трансмитируйте о вариозных мутациях, Кин Артемьевич, — напутствовал я его.

— Обригаторно, — сказал он и отключился.

Выключив голоэкран, я посидел, сведя кончики пальцев вместе перед своим носом.

Похоже, что наш замысел начинал приносить плоды.

Когда почти полгода назад меня перехватил в перерыве между прениями на одной научной конференции молодой человек с заостренным носом и представился кандидатом социоматематических наук Кином Изгаршевым, то я не опознал его. Зато он почему-то очень хорошо знал меня и мои труды. Несколько раз в беседе со мной он оговаривался, и из оговорок этих можно было заключить, что мы с ним когда-то были лично знакомы.

Сначала я не сообразил, чем может быть вызвана моя экстраординарная забывчивость, а когда до меня это дошло, я напрямую осведомился, не хочет ли молодой человек попросту отомстить мне за то, что когда-то пребывал в одной из ячеек нашей Конторы.

Изгаршев только засмеялся. “Нет, — сказал он, — я на ваш Пенитенциарий не в обиде. Каждый делает свое дело в этом мире, Прокоп Иванович…”

“Ну, а как вы сейчас поживаете? — осторожно спросил я. — Не тянет взяться за старое?”

“Нет-нет, что вы!”, воскликнул он. “Наоборот, я очень благодарен и вам, и вашим подчиненным… особенно этому… нет, забыл, как его зовут… Но не суть важно… Просто мне хочется отблагодарить вас за то, что я стал совсем другим человеком, не на словах, а на деле… Может быть, я могу быть вам чем-то полезен, Прокоп Иванович?”

Я уже хотел было сказать ему, что ни в чем не нуждаюсь и что лично у меня всё есть, как вдруг меня озарила одна идея. Как раз в то время Когниция находилась на пике своего становления, и недалек был тот момент, когда о ней узнают Щит и Меч. Так не лучше ли, не дожидаясь, пока это произойдет вопреки нашим стараниям, предвосхитить события, преследуя при этом две достаточно значимых цели: примо, внедрить своего человека в стан хотя бы одного из противников; сегундо, поставлять через этого человека хорошо продуманную дезинформацию о Когниции?..

Да, сказал я, вы действительно нужны мне, Кин Артемьевич, и не только мне…

Долго уговаривать Изгаршева не пришлось, и у меня даже сложилось впечатление, что он заинтересован в том, чтобы я завербовал его, еще больше, чем я. Кое-какая информация о Мече у меня к тому времени уже имелась благодаря Драговскому. Теодор “засветился” передо мной еще тогда, когда предложил, в обмен на обещание не предавать это огласке, инсталировать в Пенитенциарии некое “чудесное изобретение”, плод разработки пожелавших остаться неизвестными инженеров и ученых. Я навел тогда осторожные справки среди своих ученых коллег и выяснил, что никто из них и слыхом не слыхивал об артефакте, позволяющем переносить сознание человека в прошлое. Боюсь, что в ходе таких расспросов я даже несколько уронил свою репутацию в ученом мире, ведь никто из истинных подданных Науки не любит оперировать недостоверной информацией, а мне приходилось ссылаться на слухи и на мнимые сообщения ненаучной прессы… Значит, сделал вывод я, речь идет о тайной разработке, принадлежащей некоей секретной организации. После этого оставалось лишь установить наблюдение за Теодором, чтобы выявить других членов союза, в котором он состоит…

Используя этот след, я и вывел Изгаршева на людей Меча, которые не преминули завлечь его в ряды своих “сторонников” как умного и вполне пригодного для разнообразного использования человека. К тому же, противникам хардеров могли пригодиться и кое-какие теоретические разработки Кина… Но на такой результат, как выявление Изгаршевым еще одной тайной организации, они явно не рассчитывали, и теперь его рейтинг в Мече должен был взлететь к заоблачным высотам.

Мне же следовало хорошенько обдумать, как наиболее эффективно использовать и развивать этот успех. Предстоящая игра обещала быть весьма заманчивой, хотя и рискованной.

Но ведь нам, исследователям, не привыкать ставить рискованные эксперименты…

Я покосился на часы. До совещания еще оставалось двадцать три минуты. И ни туда, и ни сюда… Браться за какое-нибудь долговременное занятие уже не имеет смысла, значит, придется потратить это время на какие-нибудь пустяки. Например, понаблюдать за работой своих подчиненных при помощи видеокамер…

Я запустил квадратор и скользнул взглядом по рядам одинаковых экранов. В основном там ничего особо выдающегося не происходило. Одни заключенные сидели, тупо уставясь отсутствующим взглядом куда-то в пространство, другие, наоборот, безостановочно метались по ячейке, как тигры в клетке. Кто-то спал. Кто-то плакал. Кого-то перевоспитывали эдукаторы. Кого-то били или гнали на прогулку надзиратели…

Обычный день обычной тюрьмы. Вечная трагедия наказанных преступлений и преступных наказаний… Меня всегда удивляло, почему некоторые люди так стремятся стать надзирателями. Не уборщиками, не охранниками и даже не эдукаторами, а именно надзирателями. По этой части свободных вакансий у нас никогда не бывает, достаточно лишь дать объявление в Сети — и сразу набирается целая куча желающих… Что привлекает людей в этой, в общем-то, гнусной профессии, не так далеко отстоящей от деятельности палача? Сознательное стремление быть полезным обществу? Очень сомнительно. Высокий заработок? Но платят надзирателю не так-то много, в обществе есть гораздо более высокооплачиваемый труд — например, строители или шахтеры… Может быть, имеет место неосознанное желание властвовать над другими людьми, унижать их, обращаться даже с самыми образованными из них, как с недочеловеками? Вот это весьма вероятно… И таким, как тот же Комьяк, бесполезно запрещать бить осужденных. Его можно лишить за это премии, можно штрафовать хоть на пол-оклада — он все равно не сумеет превозмочь свое садистское чувство наслаждения от удара резиновой дубинкой по голове человека, запертого в силовом поле ячейки…

В сущности, если вдуматься, то весь наш мир — один большой Пенитенциарий. В нем есть те, кто обречен мучиться и страдать за свои грехи, а есть те, кто стремится усугубить эти страдания ближних своих. А с недавнего времени есть и те, кто желает предоставить виновным шанс исправиться и начать все сначала. И еще те, кто пытается во что бы то ни стало помешать этим людям перевоспитать человечество… И есть мы — те, кто по своему долгу беспристрастного и объективного исследователя призван лишь наблюдать за людьми, копошащимися в ячейках на наших экранах, чтобы как можно лучше изучить и первых, и вторых, и третьих, и всех прочих…

Звуковое сопровождение на всех экранах квадратора было приглушено до невнятного бормотания, и я включил режим выборочного прослушивания. При этом ячейки стали включаться поочередно, всего на несколько секунд, и обрывки смеха, плача, диалогов и монологов тут же наполнили мой кабинет.

Заложив руки за спину, я отвернулся от экранов и подошел к фальш-окну, на котором сегодня комп-дизайнер решил установить заставку в виде блестящих от дождя крыш Монмартра; вековых лип, с которых ветер срывает последнюю листву, и прохожих, шествующих по тротуарам под хрупким укрытием зонтиков. Комп словно знает, что мне нравится осенняя дождливая погода. Такой осени теперь почти не бывает: там, где климат регулируется людьми, почему-то принято поддерживать так называемое “золотое бабье лето” вплоть до “белых мух”…

Вдруг из-за спины до моего слуха донесся чей-то незнакомый голос, упомянувший Изгаршева. Я насторожился. Незнакомцу ответил другой голос, который явно принадлежал Теодору Драговскому, и это еще больше заинтересовало меня.

— … его звали Кин Артемьевич Изгаршев, кандидат социоматематических наук… — говорил незнакомец.

Пауза, в ходе которой звук перескакивал на другие мониторы, потом вернулся голос Драговского:

— … Значит, Кин тогда и вправду не стал убивать?..

Я подскочил к стене, сплошь состоящей из экранов, и пошел вдоль нее, разыскивая нужное изображение. Наконец, остановился.

Это была камера, установленная мною втайне ото всех — даже от Драговского — в помещении, где находилась Установка. Сейчас в ее кресле был виден человек, но, судя по его позе и оружию в руке, едва ли это был кто-то из реэдукируемых. Во всяком случае, лицо его было мне абсолютно незнакомо.

А Теодор сидел скромненько на стульчике у противоположной стены, и аппараты связи лежали у его ног. Хоть он и не был связан, но выглядел именно как пленник.

Что же, черт возьми, там происходит и кто этот тип, которому известен Кин Изгаршев?!..

Я ткнул клавишу селектора, и когда на экранчике нарисовалось лицо эдукатора Топсона, дежурившего по Пенитенциарию, без обиняков спросил его:

— Почему в Пенитенциарии находятся посторонние? Как вы умудрились пропустить в служебные помещения какого-то типа, да еще и с оружием?!..

Топсон побледнел, но не испугался.

— Это не посторонний, Прокоп Иванович, — сказал он. — Это представитель Щита хардер Лигум… А оружие… я же не имею права разоружать хардера!..

Хардер? У меня под носом хардер допрашивает моего эдукатора, а я об этом и ведать не ведаю?!..

У меня даже дыхание перехватило от столь вопиющего факта.

— Но почему… какого черта вы мне об этом сразу не доложили, Топсон? — взревел я. Хорошо, что мы общались по видеоселектору, иначе я бы, наверное, разорвал этого остолопа на мелкие кусочки.

Дежурный кротко поморгал белесыми ресницами.

— Потому что так распорядился хардер Лигум, — невинным тоном сообщил он.

Тяжело дыша, я перевел дух.

— Всё с вами ясно, Топсон, — сказал наконец я. — Раз вы предпочитаете подчиняться хардеру, а не мне, то с завтрашнего дня вы свободны… Надеюсь, вас охотно возьмет к себе на службу хардерский Щит!..

И выключил селектор.

Потом перевел изображение, транслируемое из комнаты Установки, на экран настольного комп-нота и уселся поудобнее…

В общем-то, ситуация как нельзя лучше олицетворяла раскладку сил на мировом театре скрытых военных действий. Щит и Меч вели спор о том, каким должно стать будущее человечество, и спор этот с каждым мгновением грозил вылиться в открытое противостояние, а Когниция в моем лице наблюдала за развитием конфликта, выжидая удобный момент, когда следует вмешаться и одним махом уничтожить сразу двух противников…

На мой взгляд, Драговский выглядел явно слабее своего противника в диспуте о плюсах и минусах регров. Тем не менее, и доводы его оппонента меня не убедили. Глупцы, они были слишком категоричными в своих суждениях, не подозревая, что для истины никогда не бывает последней инстанции и что она обычно находится где-то между двумя противоположными суждениями!..

В самом деле, ну нельзя же с пеной у рта спорить, например, плохо это или хорошо, что наша Земля вращается вокруг Солнца!.. Это все равно что воевать, как гротескные герои Свифта, из-за того, с какого конца следует разбивать вареное яйцо!.. Кстати, насколько мне не изменяет память, в тех же “Путешествиях Гулливера” изложен и весьма недурный рецепт преодоления подобных разногласий: “Все да разбивают яйца с того конца, с какого удобнее”!

Поэтому, вместо того, чтобы разбиваться в лепешку, убеждая друг друга в преимуществах или недостатках чего бы то ни было, не лучше ли задуматься над тем, как довести явно отрицательные стороны до минимума, а положительные — до максимума?.. Иначе можно черт знает до чего докатиться и приписать открытие пороха и изобретение колеса дьяволу, а гильотину оценивать как самое действенное средство от насморка!..

Тем не менее, я беспристрастно следил за развитием диспута до тех пор, пока оба спорщика не поднялись с насиженных мест на ноги.

Тогда, выдвинув нижний ящик стола, я взял оттуда покрытый пылью “фиат”, доставшийся мне в наследство от бывшего хозяина этого кабинета. Мой предшественник скончался от инфаркта в день своего полувекового юбилея. Я не знаю, зачем ему был нужен этот старенький револьвер — может быть, профессор в душе опасался содержавшихся в ячейках Пенитенциария — но теперь он мог мне пригодиться…

Конечно, оптимальным вариантом развития конфликта между хардером и Драговским для меня было бы их взаимное истребление. Этакая аннигиляция двух частиц с противоположными знаками… Но надеяться на это было бы смешно. Победителем окажется один из них, и, скорее всего, им будет этот Лигум. Все-таки он лучше подготовлен, чем мой Теодор, да и в его распоряжении — оружие, а за Драговским — лишь слепая сила эмоций… “безумство храбрых”, как сказал один российский писатель в начале двадцатого века…

Проверив наличие пуль в магазине “фиата”, я взвел курок, снял револьвер с предохранителя и положил его в боковой карман пиджака, который надел на себя, не застегивая…

Так, с рукой в кармане, подобно персонажу шпионского боевика, я проследовал по коридорам и переходам туда, где располагалась Установка. Надвинутой на глаза шляпы и поднятого воротника мне только не хватало в тот момент!..

К счастью, в отростке коридора, где была расположена Установка, никого не было. Держа наготове идентификационную карточку, я уставился на крохотный экранчик наручного комп-браслета, на который переключил трансляцию перед тем, как покинуть кабинет.

Больше всего я опасался увидеть, что всё уже кончено, и Драговский лежит на полу в луже крови, а хардер крушит из своего диковинного оружия Установку. Но противостояние лишь достигло своей высшей точки.

— Нет, — говорил эдукатор, словно сомнамбула двигаясь прямо на ствол нацеленного в него пистолета. — Я не сяду!.. Стреляйте в безоружного, если сумеете это сделать! Убейте меня! Но уничтожить Установку я вам не дам!..

Самое странное заключалось в том, что хардер почему-то не стрелял в Теодора. Болван, неужели он усомнился в целесообразности ведения непримиримой борьбы за всеобщее благо?..

А потом Драговский внезапным прыжком вдруг сбил Лигума с ног, и когда они покатились по полу, а на экранчике всё сразу смешалось, я вставил карточку в прорезь идентификатора и достал из кармана револьвер…

Когда я ворвался внутрь, ситуация переменилась коренным образом.

Лигум почему-то опять оказался в кресле Установки, и по его лицу текла кровь из рассеченной брови, но он и не думал вытирать ее. А в двух метрах от него, сжимая обеими руками то оружие, которое раньше было у хардера, спиной ко мне стоял Драговский, и по его напряженно застывшей спине я понял, что еще миг — и он выстрелит.

Времени на раздумья у меня не было. Нельзя допустить, чтобы Драговский одержал верх в этом поединке. Потому что тогда он, если судить по его высказываниям в диалоге с Лигумом, умчится в прошлое, где отыщет и убьет Изгаршева, которого по-прежнему полагает убийцей своей дочери. И тогда все мои усилия последних месяцев полетят псу под хвост, а Когниция лишится информатора в стане Меча!..

И под влиянием этой мысли я вскинул “фиат” и дважды нажал на его спуск.

Словно превозмогая порыв ураганного ветра, ударивший ему в спину, Драговский выгнулся в пояснице вперед и попытался оглянуться, но силы оставили его, и он рухнул боком на пол, отбросив в сторону руку с уже бесполезным пистолетом хардера. Ноги его дернулись в агонии и замерли.

Лигум ошеломленно воззрился на меня.

— Вы кто? — спросил он, бледнея на глазах. — Какое право вы имели убивать этого человека?

— Так было надо, — сказал я, не пряча револьвер в карман. — Он же мог убить вас, хардер.

— Убить? — удивленно повторил Лигум. — Меня?.. — И вдруг скривился: — Послушайте, я — хардер, а хардера нельзя убить.

— Я уже слышал подобные утверждения, — сказал я, — но они всегда казались мне пустыми словами… Разве вы — не такие же люди, как все мы?

Лигум покачал печально головой.

— Ах да, — сказал он так, словно вспомнил что-то. — Я и забыл… Вы же не могли знать… — Он взглянул в сторону неподвижного тела Драговского, и тут же отвел взгляд в сторону. — Он не смог бы меня убить, — повторил он. — Меня вообще убить невозможно, вы это понимаете?..

Он сделал движение, собираясь встать из кресла, чтобы взять свое оружие из руки Драговского, но я угрожающе повел стволом “фиата” в его сторону.

— А мы сейчас это проверим, — сказал я. — Если вы сделаете еще хоть одно движение, я выстрелю в вас. Патронов у меня хватит…

Однако хардер не собирался прислушиваться ко мне. Он все-таки встал из кресла, и тогда я нажал на курок…

Когда пороховые газы рассеялись, Лигум оказался опять в кресле Установки, зажимая рукой пробитое пулей плечо.

— Ну вот, видите, — сказал я. — А вы говорили — в вас нельзя попасть…

— Я не знаю, кто вы такой, — скрипя зубами от боли, сказал хардер, — но вы ошибаетесь. Попасть в меня можно. Но убить меня нельзя… Выстрелив в меня, вы нарушили закон о хардерах и подлежите наказанию. Но я готов закрыть на это глаза… допустим, что вы были в шоке и выстрелили случайно. Но если вы попытаетесь убить меня, то ваша вина многократно возрастет, и на этот раз вам не удастся уйти от наказания.

“А что, если он прав?”, подумал я. Может быть, разговоры о неузвимости хардеров имеют под собой основания?..

Но тогда я обречен на поражение. Потому что, если я не помешаю ему, он уничтожит Установку и предаст огласке тайну нашего Пенитенциария. И тогда пострадаю не только я в качестве должностного лица, потворствовавшего “тайным экспериментам” над заключенными, но и Когниция, потому что она лишится возможности направлять своих людей в прошлое, как это частенько делает Меч, и отныне не сможет вести борьбу со своими оппонентами на равных.

Однако, если он не лжет, то я не смогу убить его. А ранения, если они будут несмертельными, лишь оттянут нежелательную для меня развязку…

Что с тупого конца разбивать яйцо, что с острого — результат будет один и тот же…

Я вздохнул, собираясь сказать что-нибудь вроде того, что сдаюсь, что я действительно растерялся и выстрелил, приняв хардера за кого-нибудь другого (кстати, он же так и не предъявил мне свой Знак и не зачитал Формулу!), и теперь приношу свои искренние извинения…

Вдруг взгляд мой упал на красную кнопку запуска Установки, и, не успев как следует обдумать мелькнувшую у меня идею, я сделал шаг и нажал ее.

Хардер дернулся в кресле, видимо, в самый последний момент догадавшись, что я собираюсь сделать, но было поздно.

Только что он был — и вот его уже не стало.

А мгновение спустя память о нем тоже исчезла из моего мозга, я ощутил легкое головокружение, как бывает при стремительном перемещении в виртуальном пространстве, и невольно зажмурился…

В дверь постучали. Я машинально задвинул нижний ящик стола, почему-то оказавшийся открытым, и крикнул:

— Да-да, войдите!

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось смущенное лицо Драговского.

— Прошу прощения, Прокоп Иванович, — прогудел он. — Народ на совещание собран, все ждут вас…

— Иду, иду, Теодор, — откликнулся я, выбираясь из-за стола и надевая пиджак.

Какое-то странное ощущение на миг царапнуло мое нутро и побудило спросить у Драговского:

— Как ваши дела, Теодор? У вас всё в порядке?

Наши взгляды встретились, и он, видимо, тоже испытал воздействие квазиамнезии — если это была она — прежде чем ответил мне с легким удивлением:

— Конечно, Прокоп Иванович…

Интересно, какие чрезвычайные события когда-то могли произойти с его и моим участием, но теперь навсегда остались за бортом реальности?..

 

Глава 9

Интервиль?.. Да, похоже на то. Только там есть такой причудливый дом-многоэтажник, смахивающий на дерево с пышной кроной.

Но постой, я же был в Интервиле примерно три месяца назад, и то проездом!.. Значит, меня швырнуло в прошлое?!..

Вот так негодяй, тот седовласый боров с допотопным револьвером!.. Он сделал то, чего я никак не ожидал. Впрочем, я сам виноват. Не надо было твердить, что меня нельзя убить.Если бы я не рассказал этого, то он бы просто выстрелил в меня, стараясь уложить наповал — и тогда сработал бы искейп, и всё было бы по-другому… В конце концов, я бы обезоружил Борова, а не торчал бы сейчас, в этот поздний вечер, возле дома в форме дерева… Я просто пожалел его, хотя было очевидно, что он не заслуживает ничьей жалости. Я хотел уберечь его от неприятностей с законом, а в душе он давно уже был преступником…

Интересно, на что Боров рассчитывал, катапультируя меня в прошлое? Что я не знаю, как его зовут и на какой должности в Пенитенциарии он трудится? Или что я вообще не доберусь до него и до того осиного гнезда, где для “исправления” осужденных преступников тайно применяют стационарный регр?

Смешно. Наоборот, теперь я могу прямо сейчас отправиться в Пенитенциарий и застать врасплох всю эту шайку-лейку. В какой-то степени, может быть, это и к лучшему, что он запустил меня сюда… Не надо будет терять целых три месяца на поиски этого самого “эдукатора Теодора”. Экономия времени…

Так, ну что же я стою как вкопанный? Надо определяться, как лучше добраться до Пенитенциария… Аэром этот путь занял бы всего часа два, но по ночам аэры не летают. Заказать в местной полиции джампер?.. Нет, не стоит ставить на уши жандармов. Ведь особой спешки у тебя нет, правда? Куда они от тебя теперь денутся, если пока еще и не подозревают о твоем существовании?..

Взять напрокат турбокар? Нет уж, спасибо… Гнать всю ночь по одноообразному шоссе с одной и той же скоростью, на автопилоте, — скукота смертная. И спать в салоне не очень-то удобно, несмотря на все супер-эргономические сиденья…

Зато магнитоэкспресс идеально подходит для ночных поездок. И поспать можно почти, как человек, и в Агломерацию ночной рейс прибудет как раз утром. Решено — двигаем на вокзал…

Лигум вынырнул из ступора и зашагал к ближайшему перекрестку, крутя головой в поисках кибер-такси. Людей вокруг почти не было. Двенадцатый час ночи — неудивительно… В такое время все предпочитают ехать, а не идти…

Вот и сейчас по широкой Пятьдесят шестой улице, где стоял раскидистый сорокаэтажник, лился нескончаемый поток турбокаров, а на тротуарах было пусто.

Не успел Лигум дойти до пересечения Пятьдесят шестой с Тринадцатой кольцевой, как где-то совсем близко грохнул выстрел. Потом еще один. И еще, и еще… Выстрелы гремели явно за углом, и хардер перешел на бег. Выхватив из кобуры разрядник, он прижался к стене углового дома и бросил взгляд на тротуар Тринадцатой кольцевой. То, что он увидел там, заставило его на миг оцепенеть, а потом — устремиться к одному из торговых автоматов, вереница которых тянулась вдоль бордюра проезжей части.

Потому что там виднелось неподвижное тело человека в полицейской форме.

Самое непонятное заключалось в том, что совсем рядом с лежавшим мчались автомобили, но ни одна из машин не остановилась. Либо на большой скорости водители не успевали заметить, что на тротуаре кто-то лежит, либо замечали, но предпочитали не терять время на выяснение причин, по которым полицейский мог лежать на металлопластовом покрытии — и это было более вероятно…

Закусив губу, Лигум склонился над полицейским. Это был патрульный в полном штатном снаряжении. Мужчина среднего возраста, в самом расцвете сил… Он лежал на спине, и его широко открытые глаза смотрели в звездное небо, а из ран в груди наружу толчками выплескивалась кровь и скапливалась по бокам тела вязкой лужицей. Он был уже мертв.

Чуть поодаль на тротуаре валялся полицейский “бульдог” десятимиллиметрового калибра, и Лигум, взяв револьвер за кончик ствола, поднес его к лицу. Из дула воняло свеженькими пороховыми газами…

Взгляд хардера упал на торговый автомат, возле которого лежал патрульный. Прозрачный колпак его был разбит чем-то тяжелым, и в пробоину на тротуар вывалилась груда глянцевых видеожурналов, музыкальных дискет и зонг-матриц…

Судя по всему, неизвестный злоумышленник взломал автомат, чтобы похитить кое-какие товары, а патрульный оказался рядом и попытался взять преступника с поличным, но тот каким-то образом сумел обезоружить полицейского, выстрелить в него несколько раз из его же револьвера и дать деру в переулок, начинавшийся от места происшествия буквально в двадцати метрах…

Лигум устремился туда. Если повезет, еще можно нагнать преступника.

Неподалеку взвыли сирены полицейских машин. Что ж, если жандармам удастся оцепить район, задержать убийцу будет еще легче…

Переулок оказался не очень длинным, но извилистым, как кишка. К счастью, стены домов, выходившие в него, были глухими, так что преступник не мог скользнуть в какую-нибудь дверь, чтобы укрыться в парадном. Здесь было тише, чем на проспекте, и, напрягая слух, хардер временами различал отчетливый топот бегущих ног впереди. Пару раз он уже ловил в прицел фигурку бегущего — судя по силуэту, молодого парня, но в последний момент тот сворачивал за очередной поворот…

Наконец, после следующего колена переулок закончился, и перед Лигумом открылась тихая улица, где не было ни прохожих, ни машин, если не считать пассажирского экраноплана, как раз в этот момент отвалившего от остановки. Хардер повертел головой, но парня, за которым он гнался, нигде не было видно, и тогда Лигум понял, что преступнику удалось вскочить в экраноплан.

Однако турбокаров поблизости не оказалось, а догонять экраноплан бегом было напрасной тратой сил: машины на воздушной подушке слишком быстро набирают скорость, потому что трение не мешает им скользить над мостовой.

Хорошо, что удалось зафиксировать бортовой номер…

Лигум включил компкард и связался с городским управлением полиции. Когда ему ответил дежурный, хардер представился и спросил:

— Вам известно об убийстве патрульного на Тринадцатой кольцевой?

— Да, — ответил дежурный. — Его имя — Хен Вольд, мы получили сигнал от его браслета сразу, как только Хен погиб… Группа быстрого реагирования уже выехала на место происшествия…

— В районе убийства надо срочно перехватить экраноплан со следующим номером… — Лигум по памяти назвал серию цифр. — Убийца ускользнул на нем из-под самого моего носа… Молодой парень невысокого роста.

— Во что он одет? — деловито осведомился дежурный.

Лигум разозлился:

— Может быть, вам еще сказать, где у него родинки на теле?!.. Лучше распорядитесь перехватить экраноплан!..

— Я вас понял, хардер, — виновато пробормотал дежурный. — Сейчас свяжусь с нашим оцеплением и с водителем…

Хардер отключил комп-кард и некоторое время постоял, кусая губы.

Что-то билось в памяти, нечто такое, что он намеревался сделать, но сейчас вдруг ставшее недоступным его сознанию. Куда-то же он шел до того, как случилось убийство патрульного!.. Вроде бы он собирался куда-то отправиться на ночь глядя, но куда и зачем?..

Однако, как Лигум ни пытался вспомнить это, у него ничего не получалось…

А через четверть часа, когда он вновь связался с полицией, дежурный уныло доложил ему, что искомого щуплого парня из экраноплана и след простыл.

— Как так? — скептически поинтересовался хардер.

— Наши ребята перехватили машину в трех кварталах от той остановки, где вы находитесь, — информировал Лигума дежурный. — Но проверка пассажиров ничего не дала… Те, кто оставался в салоне, не вызывают никаких подозрений, и среди них не было никакого парня. Водитель утверждает, что салон не разглядывал, но на остановках следил за тем, как входят и выходят люди, и готов поклясться, что никакой юноша его экраноплан не покидал… Может быть, вы все-таки ошиблись, хардер, и его с самого начала там не было?

— Но он никуда не мог деться, — сказал Лигум. — Ладно, сейчас я сам займусь этим… Что-нибудь стало известно об убийстве Вольда?

— На месте преступления работают инвестигаторы. Пытаются найти возможных свидетелей… На пистолете Вольда остались четкие отпечатки пальцев убийцы, но по нашим базам данных они не проходят…

— Родственникам убитого уже сообщили?.. — сам не зная почему, спросил Лигум.

— Да у него нет никаких родственников, — пожал плечами дежурный. — Жена умерла три года назад, от нее Вольду остался в качестве наследства пасынок…Так что они вместе жили. Я его сам видел несколько раз, ершистый такой паренек!..

Внутри хардера словно тренькнул еле слышный звоночек.

— Сколько ему лет? — поинтересовался он.

— Кому — Вольду? — уточнил дежурный.

— Нет, мальчишке, которому Вольд был отчимом…

— Да лет шестнадцать-семнадцать, — задумчиво почесал нос дежурный. — Хотя кто его знает, он же хилый был…

Предчувствие Лигума переросло в интуитивную уверенность.

— Вот что, уважаемый, — сказал он дежурному. — Надо срочно найти и размножить портрет этого пасынка Вольда…

— Зачем? — удивился дежурный.

— У меня есть подозрение, что это он убил своего отчима.

* * *

Сегодня всё было по-другому, не так, как во время прошлых десантирований в прошлое.

Будь ты проклят, эдукатор, наговоривший мне всяких гадостей про Лиану!.. Наверное, ты думал, что я от твоих циничных слов так растаю, что не смогу убить Хена? А вот выкуси-ка!.. Я не такой дурачок, чтобы менять ход событий! Потому что и козе понятно: достаточно отступить хоть на немного от линии своих поступков — и всё пойдет по-другому… Если я не убью Хена, мне не придется убегать от полиции. Если я не буду убегать от полиции, то не окажусь в экраноплане, где будет ехать Она… Значит, мы никогда не познакомимся с ней и не проведем вместе самую лучшую ночь в своей жизни!.. Кстати, всего остального тоже не будет — ни суда, ни Пенитенциария. Ни даже этого эдукатора Теодора — хотя, если честно, его-то узнать мне нисколько не хочется…

Но главное — это Она.

В ячейке было время подумать, и я не раз обдумывал варианты, которые позволили бы мне познакомиться с Ней, не убивая Хена. К тому времени эдукатор мне уже плешь проел со своими нравоучениями: дескать, нельзя убивать, Орнел, ведь это твой отчим, он о тебе проявлял заботу!.. Ха, забота!.. Знал бы этот эдукатор, в чем проявляется забота Хена! Когда тебе ежедневно твердят, что ты — слизняк и слабак, что ты занимаешься не тем, чем следует заниматься настоящему мужчине, что в мои годы он, Хен, уже зарабатывал себе на жизнь, а не разбазаривал напрасно время, слушая всякую ересь; когда тебя то и дело провоцируют на открытое неповиновение, чтобы потом с полным правом опекуна-воспитателя подавить этот безнадежный бунт отчаяния… нет-нет, ничего особо страшного для жизни и здоровья, всего лишь несколько пощечин — но если бы кто-то знал, как это больно: когда тебя бьют в полсилы по лицу раскрытой ладонью, приговаривая: “Не так больно, как обидно… свою задницу не видно!”; когда в ответ на твои униженные просьбы: “Хен, ну дай хоть сколько-нибудь мелочи, мне очень нужно!” — начинаются детальные расспросы (как будто он — следователь, а я — обвиняемый в тяжком преступлении), куда и с какой целью мне потребуются эти несчастные юмы; когда однажды ты обнаруживаешь, что воспроизводящий кристалл твоего плеера залеплен жвачкой, а дискета с последним концертом “Стерил Макс” используется в качестве подставки под горячие кастрюли; одним словом, когда тебя, всю твою душу планомерно и непрерывно уничтожают, обрекая тем самым на позорное, отчаянное, бессмысленное выживание — это, по-вашему, забота?!..

Но пускай себе эта тварь живет и дальше. Стиснуть зубы, сделать вид, что не замечаешь отчима. В конце концов, действительно — дотянуть еще пару месяцев до получения комп-карда, а потом окончательно уйти из университета и от этого придурка Хена и никогда больше не знать его… Сотни тысяч людей на Земле именно так и решают свои проблемы с ближними. Уйти. Забыть. Не знать, не видеть того, кто осточертел тебе — дальше некуда… В конце концов, я не такой уж закоренелый мститель, чтобы обязательно стремиться убить этого придурка.

Но для меня важнее теперь другое: как приобрести и не потерять Ее.

Потому что без Нее мне действительно не будет жизни. И самое скверное будет заключаться в том, что я никогда не узнаю этого…

Может быть, оказавшись там, у торгового автомата под прицелом пистолета, мне не следует дергаться, а быстренько зафиксировать на чем-нибудь ее адрес и имя… хоть мелом на тротуаре, хоть голосом в диктофон, тем более, что в том автомате всякие приборы были… и после этого дать Хену арестовать себя, провести ночь в вонючей каталажке, а потом, отмывшись и переодевшись, прийти к Ней и… Стоп! И что ты Ей скажешь? “Здравствуй, Ли, мы с тобой познакомились вчера в экраноплане и всю ночь занимались любовью”?.. Представляю, какой будет ее реакция. Или: “Девушка, я вас уже знаю заочно, а теперь хотел бы представиться вам лично”?.. Чушь какая-то!.. Ни одна уважающая себя девушка не станет связываться с идиотом, несущим такую чепуху…

Нет-нет, это исключено.

А если не убивать Хена, а просто броситься бежать по переулку, как пришлось бежать после его убийства, чтобы вскочить в экраноплан и дальше следовать уже по накатанной колее? Да, но этот придурок меня так просто не отпустит, вот в чем дело!.. Он же у нас — образцовый полицейский, страж порядка и закона! Он обязательно кинется догонять меня, и даже если мне удастся оторваться от него в переулке, где гарантия, что водитель не заметит бегущего за его машиной полицейского? И где гарантия, что Хен не откроет по мне огонь — с него станется, с этого образцового придурка… даже не то чтобы убить меня, а просто чтобы ранить в ногу и тем самым, кстати, лишний раз причинить мне боль совершенно на законном основании…

Нет, этот вариант тоже не подходит, и вообще сомнительны все попытки мирного решения моей проблемы. Ситуация — как на войне или на дуэли: или ты убьешь своего противника — или он прикончит тебя…

Попробовать не убивать Хена, а только ранить его выстрелом в ногу? Но тогда он свяжется с другими патрульными, и меня очень быстро возьмут. Тем более, что на этот раз им будет с самого начала известно, кто стрелял в Хена, и искать они будут целенаправленно именно меня… Весьма вероятно, что мне не дадут даже вскочить в экраноплан, а перехватят меня еще на выходе из переулка — патрули в том районе почти на каждом шагу…

Нет, нет и еще раз нет. Прости меня, Хен, и прости меня, Господи, но я вынужден убить в этой ситуации. Просто потому, что очень боюсь потерять Ее…

Страшно даже подумать, что эдукатор был прав насчет Нее… что Ли действительно… Заткнись, идиот! Не смей повторять эти чудовищные глупости даже мысленно!.. Такие мысли подобны серной кислоте, они могут разъесть твою душу, и тогда в нее хлынет всякая дрянь и гной!..

Заткнись, стисни зубы и постарайся действовать в точности, как тогда, как ты уже делал несколько раз подряд!..

Самым трудным был первый раз, когда приходилось постоянно вспоминать: а что было дальше? Я сразу побежал в переулок или нет? Сколько раз я выстрелил: три или четыре? Куда я бросил пистолет после выстрелов — рядом с телом Хена или между прутьев канализационной решетки? Как я бежал — быстро или не очень? Где я споткнулся и чуть не подвернул себе ногу: в начале или в конце переулка? И все прочее, вплоть до самых мельчайших деталей. Рисковать было нельзя, потому что малейшее отклонение от канвы грозило привести к непоправимым изменениям действительности, а в результате я мог бы потерять Ее…

К счастью, мне с первого раза удалось точно реконструировать свои поступки, а потом было уже легче. Как актер, вызубривший свою роль до мельчайших жестов, я автоматически следовал тем импульсам, которые порождала моя память…

Но сегодня все равно всё было почему-то по-другому, и дело было не во мне, а в чьем-то внешнем присутствии… Едва я свернул в переулок, как услышал за спиной топот чьих-то ног, и потом, пока я петлял по привычному извилистому маршруту бегства, этот топот целенаправленно преследовал меня…

Может быть, они решили запустить вслед за мной в прошлое кого-то из своих, чтобы он контролировал меня? Не думаю, что такое было бы возможно, ведь их Установка перебрасывает в прошлое не человека целиком, а его сознание… А поскольку в тот момент, когда я стрелял в Хена, вокруг никого не было, то это значит, что контролер мог быть запущен лишь на несколько часов раньше убийства, и всё это время он должен был менять свое собственное прошлое, чтобы успеть оказаться на Тринадцатой кольцевой точно в срок, ни раньше, ни позже моих выстрелов…

Да, но какой смысл тогда в таком контроле? Или таким образом эдукаторы страхуют самих себя, чтобы преступник не мог воспользоваться своим знанием о том, где его возьмут, и не постарался избежать ареста?..

Ничего не понимаю!..

Ладно, главное — что мне все-таки удалось убежать от этого типа сзади и прыгнуть в уже закрывавшиеся задние двери экраноплана. Совсем как тогда…

Переведя дух, я покосился в заднее стекло салона и успел разглядеть, как из переулка к остановке бежит мужик с каким-то странным оружием в руке, и что-то знакомое есть во всем его облике, в манере держаться, в бесстрастном лице и кошачьих расчетливых движениях… Где-то я уже видел таких людей, словно шагнувших в жизнь с голоэкрана, на котором ты только что смотрел боевик.

Хардер. Да, это был, несомненно, хардер.

Я почувствовал, как по моей спине пробежал противный озноб.

Этого только мне еще не хватало!

Уйти от хардера практически невозможно, это знает и ребенок… И то, что я успел вскочить на подножку экраноплана, еще ничего не значит.

Он не может не понять, куда я делся на пустынной улице. Он не сможет не запомнить бортовой номер экраноплана. Значит, возможно, уже сейчас водителю сообщают о том, что в салоне его машины находится опасный преступник, убивший полицейского, и он заблокирует двери так, что я окажусь в ловушке…

Как глупо получилось — я сам себя загнал в эту передвижную мышеловку!

И у меня нет оружия, ведь пистолет я сразу бросил, как тогда, а без оружия я даже не могу взять кого-нибудь из пассажиров в заложники, чтобы попробовать поторговаться с полицейскими, когда они остановят экраноплан…

Дурак, о чем ты думаешь?!.. Время идет, а тебе ведь надо выполнять свою программу, иначе ты так и не познакомишься со своей Ли… Пускай это будет твоей последней возможностью увидеть ее и обменяться с ней хотя бы парой слов — разве не ради этого ты взял на себя тяжкий грех убийства?..

Вот она стоит, в другом конце салона, почти рядом с кабиной водителя. Великолепная копна пушистых золотых волос, чистых и тщательно расчесанных. Лицо — такое, какое может присниться только во сне. Без всякого новомодного голомакияжа, и даже обычной косметики на нем немного… И взгляд — ясный и нежный, невинный и в то же время греховный, безмятежный и всепонимающий… Стройная, точеная фигурка в плотно облегающем высокую грудь платье. Маленькая сумочка через плечо на длинном ремешке. Туфли на высоком каблуке, словно являющиеся продолжением изящной ноги. Она не очень высокого роста, так что рядом с ней не будешь комплексовать из-за своей тщедушности. И ей почти столько же лет, сколько и тебе…

Лиана, наконец, повернула голову, видно, уловив на себе мой взгляд. Я уже давно замечал, что женщины очень чувствительны ко взглядам, видно, такие вещи они ощущают почти физически… На миг наши глаза встретились, и Ли тут же застенчиво увела свой взгляд в сторону. Но я почувствовал, как внутри меня толкнулось горячими толчками сердце. Первый контакт — пока еще визуальный — состоялся. Теперь она то и дело будет посматривать в мою сторону, а я буду в это время нарочно отворачиваться, чтобы не смущать ее…

“А ты сразу обратила на меня внимание, Ли?” — “Да, конечно!”… “А почему? Что во мне привлекло тебя?” — “Не знаю, Орни… Такие вещи трудно объяснить. Просто ты видишь кого-то — и сразу понимаешь, что всю свою предыдущую жизнь ты прожил лишь для того, чтобы встретить этого человека!”…

В свою очередь, я тоже перестану замечать что-либо, кроме Нее. Весь мир для меня станет заключаться в Ее образе, и я забуду обо всем — и о том, что только что убил своего отчима, и о том, что меня уже разыскивает полиция, и даже о том, что завтра на рассвете меня арестуют…

А ведь сейчас я и в самом деле забыл обо всем этом!..

Экраноплан притерся к тротуару, и двери распахнулись. Кто-то вошел, а кто-то вышел из салона. Я съежился и невольно покрылся холодным потом, ожидая, что вот-вот ворвутся люди в полицейских мундирах с оружием в руках, и арестуют меня на глазах у Нее, и тогда всё будет испорчено. Дело даже не в том, что у Нее останется гнусное впечатление обо мне — ведь это мой последний выход в прошлое — а в том, что я могу утратить воспоминания о том, как нам с Ней было хорошо в Ее квартирке… Наверное, кому-то мои опасения могли бы показаться смешными и глупыми, но я действительно больше всего боялся утратить даже не Ее, а себя, свою любовь к Ней…

Однако на этой остановке засады почему-то не было. А на следующей нам с Ней надо будет выходить.

Именно сейчас, когда двери экраноплана закроются, я должен наконец подойти к Ней и сказать одну фразу, которая, как Она потом мне признается, сразу лишит Ее присущей всем женщинам способности сопротивляться обольщению (ой ли? А может быть, дело было вовсе не в этом? Может, Она уже тогда решила, что меня надо выдать полиции?.. НЕТ! ЗАМОЛЧИ!)…

Потому что это не будет какой-нибудь пошлостью типа: “Девушка, где я мог видеть вас раньше? Может быть, вы — фотомодель или актриса?” или каким-нибудь псевдо-прагматичным вопросом — например, далеко ли еще ехать до Университета, который час и где здесь можно купить елочные игрушки…

И как вообще мне такое пришло в голову тогда, в самый-самый первый раз? Я же обычно и так не блещу быстротой реакции, а в присутствии красивых девиц вообще лишаюсь разума и горько сожалею, что не родился таким остроумным и находчивым, как, например, Гор Себров, которому Бог c рождения отвесил с лихвой умения импровизировать…

Наверное, правы были классики, утверждавшие, что любовь придает человеку такие силы, о которых он и сам не подозревал.

Когда уже перед самым запуском эдукатор Теодор стал вешать мне лапшу на уши, утверждая, что именно Ли сообщила обо мне в полицию, я слукавил, заявив, что в момент нашего знакомства она не могла знать об убийстве моего отчима. На самом деле это было первым, что я ей сказал. Не какую-нибудь стандартную глупость, не какой-нибудь дурацкий вопрос о местонахождении чего-либо, не какую-нибудь идиотскую шуточку в духе телекомиков (“Вы разглядываете меня, девушка, как свой трофей”) и даже не какую-нибудь белиберду, претендующую на оригинальность, типа “Я готов сейчас от переполняющего меня счастья покончить с собой!”…

Я сказал Ей тогда правду.

И сейчас я вновь сказал Лиане:

— Знаете, девушка, только вы сейчас можете спасти меня или погубить. Потому что несколько минут назад я убил человека…

Она странно посмотрела на меня, прежде чем спросить:

— И вы не жалеете об этом?

— Нет, — совершенно искренне ответил я. — Ничуть!..

Так что не было у нас с Ней ни игры словами, ни кокетливых заигрываний, ни липких приставаний, ни скрытой похоти в движениях и взглядах…

Мы молчали. А потом Ли сказала, искоса взглянув на меня:

— А вы уверены, что убили человека?

Поскольку интонация ее вопроса получилась такой, что ударение падало как бы на последнее слово, то я сразу вспомнил одно из изречений моего приятеля Гора Себрова и не удержался, чтобы не выдать его за свое:

— А вы знаете, что, с точки зрения криминологов, человек остается человеком лишь в одиночестве, потому что два человека — это уже сообщники, три — группа, четыре — коллектив, пять — общество, а больше пяти — целый народ?..

— А вы что — тоже криминолог? — поинтересовалась, впервые улыбнувшись Она.

— Нет, — сказал я, — нанокреатор. Потенциальный, правда…

— Почему же? — удивилась Ли.

— Потому что теперь эта стезя для меня закрыта, — признался я.

— Нам надо выходить, — сказала Она.

Экраноплан подкатывал к остановке, и я лихорадочно скользнул взглядом по стеклянному павильончику, ожидая увидеть там людей в форме. Но и тут полицейских не было заметно. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Они могли засесть в любом из припаркованных у тротуара турбокаров или спрятаться в кустах скверика на противоположной стороне.

Ли тронула меня за рукав.

— Не бойтесь, — сказала она. — У меня в сумочке есть голомакиятор, и я сделаю из вас свою подружку…

 

Глава 10

— Может быть, мои ребята вас подстрахуют, хардер? — спросил старший полицейского наряда, приданного мне в качестве сил поддержки. — На всякий пожарный, а?..

— Не надо, я справлюсь, — заверил я. — Пусть только кто-нибудь подежурит на лестничной площадке… на всякий пожарный… Он ведь даже не вооружен, поймите…

Старший с сомнением покачал головой, но спорить не стал, а махнул рукой, и где-то в темноте позади нас еле слышно заурчал сервомотор. Небольшая открытая кабинка-“стакан” с бортиками примерно метровой высоты выдвинулась на конце длинной телескопической штанги и подползла к нам. Я пожал руку старшему наряда и забрался в кабинку. Старший еще раз махнул рукой, но теперь уже по-другому, и “стакан” начал подниматься вместе со мной к окну, расположенному на двадцать пятом этаже.

Дом был старым, ему было почти сто лет, и вблизи даже при скудном свете далекого фонаря были видны потрескавшиеся от времени кирпичные стены, из которых кое-где торчали ржавые прутья арматуры. И как только люди не боятся обитать в таком древнем сооружении, подумал мельком я. Он же может в любой момент обвалиться!..

Было еще очень рано, и окна, мелькавшие мимо меня, оставались темными. Лишь в одном из них примерно на седьмом этаже какой-то лысый мужик в одних трусах пил чай, не отрывая взгляда от экрана стереовизора, по которому метались неразборчивые тени, а за другим молодой парень сидел в вирт-шлеме, водя по воздуху руками в перчатках-джойстиках так, словно пытался вслепую отыскать выход из невидимого лабиринта…

Наконец голова моя очутилась на уровне нужного окна, и я подал сигнал остановки оператору подъемника. Либо окно было тщательно затонировано, либо в комнате было темно, но сколько я ни напрягал свое зрение, так и не сумел разглядеть что-нибудь внутри.

Но все-таки надо разведать обстановку…

Я открыл один из кармашков на своем поясе и, достав прозрачную пластинку аудиокристалла, прилепил ее прямо к стеклу. В ту же секунду в моем правом ухе возникли отчетливые голоса.

Как и следовало ожидать, они не спали. Наверное, они в эту ночь даже не сомкнули глаз.

Подслушивать нехорошо, мне с самого детства твердили об этом Наставники, но первые же слова, которые я услышал от парочки, находившейся всего в нескольких метрах от меня за чисто символическим барьером тонированного стекла, заставили меня забыть об этой заповеди.

—… хочешь, я расскажу тебе, что с нами будет дальше, — предложил голос Орнела Скорцезина.

— Да-а-а? Ты что, ясновидящий? — промурлыкала его подружка. Я уже знал, кто она такая. Лиана Эспераль, девятнадцать лет, студентка Лицедейского колледжа. Живет одна, снимая данную квартиру на период учебы. Отец — пилот спейсера дальнего действия, мать — вирт-реальщица, оба временно проживают в Валенсии.

— Нет, я только учусь!.. — со смешком ответил Скорцезин. Потом в его голосе стали появляться какие-то странные нотки.

— Что ж, наверное, это не так уж и трудно предвидеть, — предположила Лиана. — Завтра… нет, уже сегодня… мы с тобой уедем далеко-далеко, на другой край Земли… куда-нибудь в Новую Зеландию или на Мадагаскар. Там мы начнем новую жизнь… найдем себе работу, а учиться можно будет заочно… Максимум через год у нас родится ребеночек… мальчик, а через годика три-четыре — девочка… Мы будем жить долго-долго в счастье и согласии и будем вечно любить друг друга!..

— Нет, Ли, — серьезно сказал Скорцезин, и в голосе его прозвучала такая жуткая тоска, что даже мне стало не по себе. — Ты нарисовала прекрасную утопию, но это именно утопия, потому что всё будет совсем не так…

— А как?

— Нет повести печальнее на свете… Сейчас три тридцать две. В четыре двенадцать тебе захочется попить чайку, а в доме не окажется ни сахара, ни конфет, и тогда я по-рыцарски устремлюсь в ночное кафе на другой стороне улицы, чтобы купить чего-нибудь к чаю, а меня там будут ждать полицейские… Не перебивай, пожалуйста, а то мои прогностические способности могут в любой момент исчезнуть… Меня арестуют и приговорят на суде к лоботомии с последующей пожизненной каторгой где-нибудь на урановых копях Плутона. Так что не будет у нас с тобой ни Новой Зеландии, ни Мадагаскара, ни детей, ни внуков, ни любви до гроба… А знаешь, в чем заключается самое интересное? В возможном ответе на вопрос, почему полиция устроила засаду на меня прямо под окнами твоего дома!..

— Ну, и почему же?

С этого момента речь Скорцезина изменилась так, будто он цитировал уже слышанные им от кого-то слова.

— Потому что их кто-то предупредил о том, что в этом доме скрывается опасный преступник, — с усмешкой сказал он. — Задачка для самых маленьких: кто мог знать, что я нахожусь у тебя?

Было в его голосе теперь нечто такое, что заставило меня вытянуть из кобуры разрядник.

— Орни, — взмолилась девушка, — неужели ты всерьез думаешь, что тебя… что я?.. Да ты сам подумай, как я могла бы это сделать?.. И зачем?..

— Ну вот, — с дурашливым удивлением сказал Скорцезин, — оказывается, права пословица о том, что на воре шапка горит!.. Ты, видно, всегда правильно решаешь задачки, Ли. Даже такие, о которые обломал бы зубы самый большой мудрец… Например, стоит ли сообщать полиции о человеке, который сам тебе признался в убийстве полицейского… И как только ты, пораскинув своей хорошенькой головкой, справилась с этой задачкой в том плане, что — да, это твой долг, иначе тебя саму потом арестуют и осудят как сообщницу, всё остальное сразу стало чисто техническими деталями, в том числе и как это сделать. Как надо вести себя, чтобы завлечь дурачка-убийцу к себе домой, как улучить момент, чтобы связаться с полицией, как придумать какой-нибудь предлог, чтобы заставить этого подонка покинуть твою квартиру и отправиться прямо в лапы полиции!..

Голос Орнела Скорцезина зазвенел от едва сдерживаемого гнева и отчаяния, и я услышал за стеклом топот босых ног — видно, юноша вскочил и забегал по комнате, не в силах сидеть или лежать.

— Подожди, глупышонок, — попыталась урезонить парня Эспераль. — Ну, что ты раскричался, будто всё, что ты описывал, уже произошло?!.. Это же — лишь плод твоего воображения, правда? Никто тебя еще не арестовывал и не собирается. У тебя просто разыгралась фантазия…

— Фантазия? — все тем же звенящим от негодования голосом переспросил Скорцезин. — Это у меня — фантазия?!.. Ну, хорошо!.. Тогда давай посмотрим, что у тебя лежит в сумочке!.. — Она что-то хотела сказать, но ее возражения заглушил стук предметов, высыпаемых с небольшой высоты на что-то твердое. Видимо, Скорцезин опрокинул содержимое сумочки своей подружки прямо на стол. — А это что? — вдруг страшным голосом произнес он. — Это — тоже моя фантазия?!.. Разве это не замаскированный пульт связи? И разве не им ты собиралась сейчас воспользоваться, чтобы выдать меня полиции?..

— Да ты — просто псих, Орни! — воскликнула не своим голосом девушка. — Как ты можешь?!.. Никакой это не пульт, это регр… мне удалось его приобрести буквально сегодня утром… а до этого я полгода копила на него… Ты знаешь, что такое регр, Орни?

— Не знаю и знать не желаю! — отрезал юноша. — Ты — очень изобретательная врунишка, Ли, но тебе не удастся запудрить мне мозги!..

— Регр — это такая штучка, Орни, которая позволяет человеку перенестись в прошлое, чтобы изменить его, понимаешь?.. Слу-ушай, — вдруг протянула Лиана так, будто ее осенило. — У меня есть отличная идея!.. Я еще не применяла регр… хотела оставить его до экзаменов — на тот случай, если вдруг “банан” по сценографии схлопочу… Значит, им пока может воспользоваться любой… в том числе и ты!.. Давай сделаем с тобой вот что… Ты сейчас перемещаешься в тот момент, когда еще только собирался отправиться грабить торговый автомат на Пятьдесят шестой, но теперь ты никуда не пойдешь, а вместо этого встретишь меня… так-так-так… где же я была в десять часов?.. Ага, в это время я еще смотрела представление в Голотеатре в Университетском городке… Значит, примерно в десять тридцать можешь ждать меня на остановке двенадцатого маршрута возле Университета… Нажмешь на эту кнопочку и…

— Нет уж! — перебил резким тоном свою недавнюю возлюбленную Скорцезин. — Дудки!.. Ничего у тебя не выйдет, Ли!.. Знаю я эти штучки и эти игры! “Давай перенесемся в прошлое”!.. Это никакой не регр, это пульт, что я — дистанционных пультов голосвязи никогда не видел?!..

— Да, — сказала в отчаянии Лиана, — выглядит этот регр действительно как пульт… Но ты пойми, дурачок, его специально сделали таким, чтобы он не вызывал никаких подозрений! Ведь их же изготавливают и продают тайно, из-под полы!..

— Я тебе не верю! — сказал Скорцезин. — И нажимать ни на какие кнопки не собираюсь… Тоже мне — нашла дурачка самому затягивать на своей шее веревку!.. Нажми на кнопку — и пошлешь сигнал в полицию, да?

Видимо, хозяйке квартиры он уже надоел своими тупыми подозрениями, потому что тон ее тоже стал меняться.

— Знаешь что? — осведомилась после короткой паузы она. — Пошел ты тогда… в одно место!.. В жизни еще не видела такого неврастеника, как ты!.. Заладил одно и то же: ты меня выдала, ты меня выдала!.. Да такой зануда, как ты, кого угодно, даже святую, доведет до предательства!..

— Что и требовалось доказать! — с видимым удовлетворением заявил Скорцезин. — Вот ты и призналась, Ли!.. Все вы, бабы, значит, такие! Предательницы и подлюги!.. Кобры, притворяющиеся невинными ящерицами!..

Послышался грохот от падения чего-то тяжелого, а потом девушка испуганно вскрикнула:

— Что ты делаешь, Орни? Опомнись!.. Положи нож на место!.. Положи, прошу тебя!..

Пора было нарушить уединение влюбленной парочки.

На внутренней стороны рукава куртки в районе локтевого сгиба у меня имеется нашлепка из свинца. Это очень удобно не только для того, чтобы превращать в кровавую лепешку лица соперников по рукопашному бою, но и чтобы выбивать стекла и двери.

Короткий удар локтем — и стекло, разлетевшись на множество мелких фрагментов, серебряным дождем осыпалось вниз, на далекий тротуар. Впрочем, мне было некогда провожать его взглядом, потому что, оттолкнувшись ногами от бортика своего импровизированного места засады, я влетел через оконный проем в комнату, держа наготове “зевс”.

Зрелище, которое предстало моему взору, можно было смело вставить в качестве эпизода в какой-нибудь полицейский голобоевик.

Комната была небольшая, и мебели в ней был самый минимум. Самым примечательным предметом интерьера являлась раскладная кровать, которая сейчас как раз была разобрана. Скомканное одеяло свешивалось на пол, одна подушка валялась под кроватью.

Но всё это я узрел лишь краем глаза, потому что в тот момент меня куда больше занимала сцена под названием “захват преступником постороннего лица в качестве заложника”. Точнее — заложницы… Потому что в этой роли выступала сейчас стоявшая рядом с кроватью Лиана Эспераль, а Скорцезин, обхватив одной рукой свою подругу сзади, второй рукой приставлял к ее горлу нож. Лезвие его было заточено не очень остро, но вполне достаточно, чтобы мгновенно проткнуть кожу…

И заложница, и новоявленный террорист были одеты очень скромно, но, судя по их поведению, меня это смущало в тот момент гораздо больше, чем кого-либо из них. И куда только катится человечество?!..

— Отпусти ее, Орнел! — крикнул я, целясь в юношу. — Если ты не отпустишь ее, я убью тебя, понятно?

Глаза юноши сверкнули безумным пламенем.

— Ну вот, — сказал он с неожиданной радостью. — Значит, я все-таки был прав, Ли?.. Только на этот раз тебе удалось сообщить в полицию еще раньше, чем я думал… Что ж, ты можешь умереть со спокойной душой — ведь ты заслужила свою смерть!..

Мощная волна прокатилась вдруг по моей памяти, смывая нанесенный на нее слой забвения, и я каким-то образом понял, что могло… нет, что случилось в предыдущей реальности с этим невзрачной наружности молодым человеком… Рукоятка разрядника сразу стала влажной и скользкой в моей ладони.

— Не делай этого, Орнел! — сказал я, внутренне готовясь к прыжку. — Послушай меня!.. Я вовсе не полицейский, я — хардер. Твоя Ли не имеет никакого отношения к моему появлению здесь. Это я гнался за тобой по переулку сразу после совершенного тобой убийства. И это я вычислил тебя несмотря на голомакияж среди пассажиров экраноплана, ясно?.. Так что она здесь ни при чем, а я тебя нашел сам, после долгого розыска!.. Поэтому отпусти ее, Орнел, и я обещаю, что не дам тебе провести остаток твоей жизни на урановой каторге!..

Юноша упрямо тряхнул головой.

— Нет! — сказал он почти спокойно. — Теперь уже поздно. Я уже никому больше не верю, хардер.. Понимаете? Ни-ко-му!.. Может быть, вы и правы, и на этот раз Ли не виновна в том, что вы меня нашли… Но пять раз до этого — вы могли бы поручиться, хардер, что это не она меня тогда закладывала?..

Наверное, мне следовало, не задумываясь, ответить на этот его вопрос, но я почему-то не смог этого сделать.

А в следующую секунду Орнел отшвырнул в сторону нож и схватил со стола, на котором в беспорядке лежала небольшая кучка каких-то мелких предметов, квадратную серую коробочку, уже знакомую мне по опыту погони за реграми.

Скорцезин поднес регр к голове, и его пальцы обхватили коробочку, готовясь нажать красный сенсор пуска.

И тогда, повинуясь мгновенному импульсу, я нажал на спусковой крючок.

Выстрел полыхнул беззвучной вспышкой в тесной комнате, опалив лицо и волосы Лианы Эспераль и отбросив тело Скорцезина в угол. Голова у него сразу превратилась в обугленную головешку, но тело осталось невредимым, и агония юноши была очень непродолжительной…

Мы с девушкой переглянулись, и я шагнул к ней, но тут же остановился, потому что под моим каблуком что-то хрустнуло.

Это был регр. Я раздавил его, наступив, и он превратился в кучку жалких микросхем и чипов, мутных кристалликов и серого порошка. Что-то сверкнуло в этой кучке, и тут же вспыхнул огонь, охвативший останки чудо-прибора.

Люди Меча не солгали. Регр действительно был оснащен детонатором, запускающим механизм самоуничтожения.

Вот только, по большому счету, он мог уничтожить не только себя, но и своего владельца…

А потом Лиана размахнулась, и мою щеку обожгла хлесткая пощечина.

— Что вы наделали, хардер, что вы наделали?! — странным монотонным голосом запричитала она, опустившись на кровать и не отрывая взгляда от тела юноши. — Зачем вы убили его?

— Он хотел сбежать в прошлое, — сказал я. — А его нельзя было туда отпускать… В этом человеке таились весьма кровожадные инстинкты, Лиана. Я знаю, что произошло бы, не появись я здесь… Сначала он убил бы вас и, прихватив с собой ваш регр, ушел бы от полиции. А в последующие два-три месяца он убил бы много других людей — в основном, девочек и женщин, причем действовал бы зверски и нагло, чуть ли не средь бела дня. А от ареста его спасал бы ваш регр… Именно поэтому его окрестили бы Потрошителем-Невидимкой. Он изначально был болен скрытой болезнью, поймите вы это, Лиана!..

Она посмотрела мне в лицо. Глаза ее были сухими, но лучше бы было мне в них никогда не смотреть…

— Вы ошиблись, — сказала обвиняющим тоном девушка. — Будьте вы прокляты, хардер, вы ошиблись!.. Он вовсе не хотел сбегать от вас. Он лишь хотел, чтобы вы застрелили его!..

И когда до меня дошло, что она права, то, ничего не видя перед собой, я побрел к выходу.

Выломанная входная дверь с грохотом сорвалась с петель, едва не ударив меня, и в дверной проем устремились полицейские.

— Что там произошло, хардер? — спросил меня старший наряда. — Вы ранены?

Я слабо махнул рукой и, не оглядываясь, вышел из квартиры.

Как ни странно, но в этой древней развалине еще функционировал лифт на механической тяге, со скрипящими от натуги стальными тросами.

Но я не воспользовался им, а стал спускаться по лестнице.

Когда я прошел уже два марша бетонных ступеней, наверху раздался женский крик, и я поднял голову. В пролете лестницы виднелось лицо Лианы Эспераль, окруженной полицейскими.

— Я все равно этого так не оставлю! — крикнула девушка. — Слышите, хардер?.. Вы можете арестовать и судить меня, можете держать меня под стражей и не спускать с меня глаз день и ночь, но когда-нибудь я снова куплю регр, вернусь в эту ночь и не дам вам убить Орнела!.. И тогда он будет жить, и мы будем любить друг друга всю жизнь!.. Вечно!.. В Новой Зеландии!.. На Мадагаскаре!.. Или где-нибудь еще!..

Мне нечего было ей ответить.

Поэтому я опустил голову и продолжал спускаться вниз пешком по бесконечно длинной лестнице. И на всем протяжении этого трудного и горького спуска меня неотступно преследовал женский голос. Он лился на мою голову сверху так, будто раздавался с неба. И, чем ниже я спускался, тем он всё более становился хотя и неразборчивым, но зато гневным и громким…

1999 г.