Говорят, стройка начинается с забора – ограждения достаточного высокого, чтобы инструменты и завезенные материалы не освоили всякие темные и бессовестные личности, которые позже станут отличными дружелюбными соседями. Потом забор понадобится, чтобы скрыть детали строительства и применяемые конструктивные решения от едких комментариев и массы полезных советов разнообразных насмешливых и циничных проходимцев, что тоже вскоре окажутся добрыми и душевными людьми, проживающими на пару домов выше. Пройдет стройка, уедет пара грузовиков со строительным мусором, но забор после этого станет только выше – потому что дети соседей достаточно образованы и воспитаны, чтобы не бегать по стройке, но полны вольнодумства и полагают все яблони мира своими. Можно, конечно, пожаловаться на них родителям – но стукачей никто не любит, особенно среди тех, кто месяц назад приделал ноги вашему молотку. Да и вскоре вас позовут на день рождения этих сорванцов, так что проще нарастить забор сразу, чем испытывать неловкость с подарком в руках перед человеком, в которого довелось стрелять.

Но бывает так, что территория слишком велика для забора – настолько, что если обнести его крепкой сеткой, профлистом или даже бетонными блоками, пустив сверху колючую проволоку, то с высокой долей вероятности у вас украдут эту самую сетку, профлист и бетонные плиты, как крайне недешевые и полезные в быту вещи, оставшиеся на долгий срок без присмотра. Если поставить видеокамеру, то первым делом украдут именно ее. Нанимать же вооруженный патруль и пускать ток по проводам – все же, как-то накладно для загородной фазенды. Да и электричество тут же начнут тихонечко красть…

В усадьбе рода Еремеевых, некогда выслуживших личное, а потом и гербовое дворянство из простых царевых стрельцов, с проблемой соседей разобрались еще в восемнадцатом веке, выкупив подчистую все подмосковное село Усово, где им некогда было даровано подворье, вместе с окружающими его лесами вплоть до Москвы-реки. Отчего беспокоили их в основном грибники, да любители пикников, что вечно стремятся поближе к воде, выбирая для этого дороги получше. От первых хорошо спасали рукотворные овраги с отвесными склонами, тщательно укрепленными под слоем дерна сетчатой арматурой, чтобы не сползали вниз со временем – зато стоя перед такой крутизной задумывались даже самые опытные и упрямые бабки, в большинстве случаев все-таки не решаясь совершить рывок с ведром за дарами леса. А вот от вторых все-таки мог уберечь только забор – мощный, чугунный и крашенный в черный цвет, со скользкими вертикальными решетками и заостренными пиками в навершии, запиравший ажурными, но столь же вандалостойкими воротами асфальтированную дорогу в две полосы шириной, уходящую за поросший лесом поворот вглубь территории усадьбы. Еще по ту сторону ограды была сторожка с охранником, выполняющим важную ответственную работу по гонению прочь иных не слишком трезвых личностей, для которых забор показался бы не слишком высоким или же большая гостевая парковка при въезде – отличным местом для приготовления шашлыков. Ну или осаживал тех предприимчивых людей, что способны оценить на взгляд любой металл в килограммах (даже если металл выглядит как забор) и тут же перемножить на цену скупщиков в чермете. А вообще, разумеется, человек в сторожке принимал корреспонденцию и сообщал о прибытии гостей в усадьбу через проводной аппарат.

Но тем субботним утром Константин Колокольцев, занимавший почетную должность сторожа второй десяток лет, всерьез подумывал о жизни после увольнения с несложной и сытой должности. Не по причине собственного на то желания – все-таки, главным на таком месте была верность и честность. Но бывает так, что на гостевой парковке к девяти часам начинают съезжаться более трех десятков весьма дорогих машин с крайне серьезными родовыми гербами вместо привычных номеров, а из дверей авто выходят весьма хмурые люди, совершенно не радостные ни солнечному, пусть и прохладному, осеннему денечку, ни, такое ощущение, самому факту их тут пребывания.

А затем те люди расступились, дав дорогу трем очень представительным господам, медленно прошествовавшим к калитке с видом крайнего неудовольствия на лице – словно у домашних котов, внезапно выяснивших, что они не единственные на всем свете. И что самое неприятное, Константин Колокольцев отлично знал каждого из них в лицо – пусть и исключительно по телевизору. Так же сторож знал, что если телевизор пришел в вашу жизнь, а у вас ни рекордного размера тыквы на огороде, ни диковинного окраса кролика, то сюжет с вашим участием скорее всего будут снимать исключительно криминальный. И дай-то Бог остаться в нем рядовым свидетелем.

В общем, обычно такие народные приметы, как три раздраженных природных князя у калитки по утру, говорят о том, что скоро имя вашего господина из списка молитв о здравии придется переписывать в лист за упокой души – и от мыслей таких становилось маетно, а пальцы на руках, набирающих особый внутренний номер усадьбы, выводящий прямо к хозяину дома – и крайне не рекомендованный к вызову – отчетливо подрагивали. А тут еще и гудки эти телефонные, длинные, беспокоящие тем, что никто может и не подойти к трубке… В общем, когда трубку подняли, Константин не сдержался.

– Господин, беда! – Выпалил он одним духом. – Пост номер один, Колокольцев. – Оправился он после грозного оклика и взял себя в руки. – Машины княжеские, во многом числе! Долгорукие, Панкратовы, Галицкие! С их сиятельствами во главе! Сами посмотрите, господин! Шестая и седьмая камеры!

Тут видеокамеры были – потому что был и человек, который мог их сторожить.

Сторож замер с трубкой в руках, получив закономерное и крайне напряженное «жди». А потом и вовсе забыл, как дышать – но не от служебного рвения. Просто позади отчетливо, словно специально, щелкнула щепка, а в сторожке – с гарантией закрытой на ключ – раздался шаг. Константин попытался медленно повернуться, но тут же был удержан за плечо рукой. Другой рукой некто перехватил трубку у его уха.

– Господин, нападение! – Успел воскликнуть сторож, до того, как незнакомец отодвинул его в сторону от телефона.

– Тш-ш-ш! – Укоризненно прозвучал голос, и Константин резко повернулся, готовясь принять смерть.

Но вместо этого с изумлением улицезрел двух нестойко стоящих на ногах господ лет под пятьдесят в состоянии серьезнейшего опьянения. Первый из них – господин суровой внешности и владелец крайне сосредоточенного взгляда, уцепившегося за верхнюю пуговицу сторожа (оттого виляющего в такт глубокого дыхания Колокольцева), и оказался тем самым татем, что перехватил телефон. Был он в офицерском мундире конца прошлого века, украшенным довольно скромным количеством орденов и медалей, в которых сторож с неким изумлением отметил все возможные высшие регалии империи, отчего-то лишенные любых аксельбантов, лент и украшательств. Руки закрывали белые перчатки, а в отражении начищенных до блеска сапог можно было бриться.

Левая же рука незваного гостя была занята тем, что удерживала другого господина – пьянющего уже в той крайности, что попытки проморгаться выглядели, как махи крыльев дивной птицы, а сам взгляд был столь же осмысленен, как у птенца, выпавшего из гнезда. Одет второй был в красный кафтан с обильным золотым шитьем, темно-синие шоссы с золотыми лампасами и черненые сапоги, а вот орденов на мундире было не в пример больше, пусть и рангом куда как ниже – зато число боевых стычек вызывало не меньшее уважение. Лет ему было под шестой десяток, о чем говорили и морщины на лбу, и седина в густых волосах, и вяло повисший длинный ус – зато другой, правый край роскошных усов был лихо закручен ввысь, говоря как о бодрости духа боевого старичка, так и о немалых резервах организма, способных напиваться до изумления даже в таком возрасте. Собственно, даже сейчас свободная его рука лежала на металлической фляге, закрепленной на поясе – словно на эфесе шпаги.

– А-алеу? – Поднес первый трубку к уху и спросил на выдохе – грозно и серьезно. – А-але? Еремеев? Ты?! Ш-што, что нам нужно… У вас – товар! У нас – купец!.. Как – кто?! Этот… Гад малолетний, чтобы его об пень дважды и в прорубь… Самойлов Максим!.. Сватов ждете?! Не ждете? А мы сами пришли. Тьфу, он трубку уже бросил. – Посмотрел говоривший разочарованно на пищащий аппарат. – Василий… Вася! – Тряхнул он плечом.

– Я здесь, – дернулся тот и вновь хлопнул ресницами.

– Пошли калитку открывать, а то вечно топтаться будут.

– А в-вы как зашли? – Нашел в себе храбрости спросить сторож.

– Так мы через лес, – пробурчал офицер, осторожно разворачивая товарища к двери. – Ну и овраги у вас!

Константин так и присел на лавочку, удачно оказавшуюся у стенки рядом. А в голове была та звенящая пустота, которая возникала разве что в детстве при виде чего-то настолько нового и удивительного, что хотелось просто пошире раскрыть глаза, запоминая – чтобы спросить у кого знающего после, что же это было.

Не стоило удивляться, что покорителям оврагов ворота поддались уже безо всяких проблем. Подумаешь, они электрические, и открытие только с пульта из дома. С такими-то орденами… К чести автоматики, она все же не дала протащить себя слишком далеко, отстегнув блокирующие клинья в пазы, замурованные в асфальте – ровно одному человеку пройти, не более.

По ту сторону ворот, впрочем, их уже деятельно ожидали – правда, не приветствиями или дружескими улыбками. У всех до единого стоящих там отчего-то зачесалась то рука, то нога, то – простите – княжеское седалище, а взгляды, адресованные в адрес старого офицера были исключительно опасливыми, бросаемыми даже не прямо – а исподволь, краем глаза, но крайне, крайне внимательными, как отслеживают кусачего и непредсказуемого бульдога.

– Шуйский, и вы здесь, – кислым тоном произнес князь Долгорукий Сергей Михайлович, даже не стараясь отразить радушие.

А руки его продолжили движение от княжеских ягодиц, оставшись за спиной, словно так и было задумано.

– Господа, перестаньте устраивать театр, – поднял очи ввысь князь Галицкий Яков Савельевич, и чуть нервно посмотрел на часы. – Понятно, что всех нас одновременно пригласили быть сватами. Полагаю, молодой человек искренне думал, что кто-то наверняка откажется, оттого подстраховался. Давайте как-то побыстрее завершим формальности – у меня самолет через два часа.

– Я – абсолютно свободен до четверга! – Выпалил вдруг мощным басом господин на плече у офицера, обвел всех мутным взглядом, узнал, слегка протрезвел от узнавания и мигом выпрямился. – Господа! Разрешите представиться! Подполковник лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, князь Давыдов Василий Владимирович!

От искренности приветствия его слегка качнуло, но товарищ тут же поспешил поддержать его за спину.

Все трое прибывших на авто князей дружно вздохнули и посмотрели на сию личность весьма скептически – как и положено на человека, который всякий раз продуваясь в карты и занимая в долг, пытался знакомиться заново и занимать деньги по второму кругу. Понятное дело, все они были знакомы и ранее, что не приносило им ни малейшего удовольствия – равно как и понимание, что стребовать деньги с этого человека дело совершенно гиблое и бесперспективное. Причем, ситуация усугублялась тем, что и занимать ему тоже придется и не однократно – потому что не было в империи другого человека, который мог бы обойти, казалось, абсолютно любые бюрократические проволочки и формальности, довлеющие даже над интересами высокородных – максимально быстро, безо всякой возни с документами и прошениями. Денег князь Давыдов за решение проблем не брал категорически, а вот занимал охотно; ну а уж если проиграть ему крупную сумму в карты и поделиться проблемой – то, можно сказать, никакой проблемы у вас более и нет. Только вот играл князь по-крупному – да так, что иногда даже сиятельные господа решали, что уж лучше перетерпеть, чем зазывать известного балагура, выпивоху, героя всех малых и больших войн и крайне живучую личность к себе на вечер преферанса.

– Оставьте, князь, вас знают даже окрестные белки, – махнул рукой князь Панкратов.

– Мой род знаменит и влиятелен! – Одобрительно икнул Давыдов, и все-таки оперся на друга. – Итак, все в сборе? Все готовы? – Обвел он всех суровым взглядом.

– По всей видимости, – скупо ответствовал ему Долгорукий.

– Отлично. – Развернулся гусар к товарищу. – Где вино и бабы?!

– Какие бабы, Василий, – одернул его с укоризной князь Шуйский. – Я же тебе сказал, идем свататься.

– Но я не хочу!

– Василий, ты обещал.

– Ну раз так… – Резко погрустнел гусар и со вздохом посмотрев на неокольцованный безымянный палец, собрался и рыкнул. – Где дама?!

– Василий, сватаем не тебя!

– Где хотя бы лошадь?!

– Не позорь меня, – зло шикнув, ткнули его локтем в бок.

– А что?! Я не могу сватать без лошади! Мне что, идти пешком?!

– Господа, прошу понять, но у меня самолет! – Раздраженно вмешался князь Галицкий. – Давайте мы быстро сходим до этого Еремеева, сосватаем его дочку и разъедемся?

– Я слышал, у него две дочери, – кашлянув, вмешался Шуйский.

– Господа, а кто-нибудь знает, сватаем к старшей или младшей? Я как-то не уточнил. – Задумался Долгорукий.

– К старшей, – мрачно ответил Панкратов.

– Вы готовы дать гарантии? – Ворчливо поинтересовался Сергей Михайлович.

– К демонам подробности, давайте сосватаем обеих! – Всплеснул руками Галицкий. – Потом от одной откажется, всего дел!

– Князь, вам бы к нам в полк!

Неожиданно со стороны машин послышалось оживление, привлекшее внимание сиятельных господ достаточно, чтобы оборвать дискуссию и повернуться.

– Что там? – Бросил фразу Панкратов в толпу.

– Господин, тут некие молодые люди. Говорят, со стороны Самойлова, называют его женихом. Хотят передать вам какие-то бумаги. – ответствовал дюжий охранник, перекрывая кому-то дорогу своим телом.

– Пропустить.

Из толпы вышли трое юношей лет двадцати, одетых в солидные костюмы, пошитые наверняка по индивидуальной мерке – столь отлично они сидели на широких плечах высокого и статного юноши в темных очках, на более субтильном теле чуть сутулого парня с сильным шрамом около глаза, и даже на вполне обычной комплекции третьего – с умным лицом и взглядом, который никак не удавалось поймать – одежда тоже была, как влитая. Но куда более внимание князей привлекала красная бабочка, зацепленная на воротник белоснежных сорочек. За этой деталью терялось нечто куда более специфичное, чем одежда – а именно поведение, манера двигаться и дышать, в которых не было ни грамма пиетета и страха перед влиятельными и могущественными людьми, что стояли перед ними. Нечто подобное не было чем-то совсем уж особенным – например, приближенные советники князей вели себя именно так, прекрасно понимая, какой мощью они прикрыты перед остальным миром. Но этим вряд ли было за кем укрыться. Тем не менее, даже бумаги, что были в руках у юноши со шрамом, тот подал тем же жестом, что их казначей подсовывает на подпись расходные и крайне неприятные ведомости – зная, что пусть и нахмурятся, но возьмут и подпишут.

– Что это у нас? – Взял Галицкий в руки бумагу, по формату куда более походившую на цветной рекламный буклет. – Надо же, Еремеев Сергей Олегович, отец. – Зачитал он начало информации под фотографией рано поседевшего солидного мужчины с усталыми глазами. – Ранг «учитель»; проверенный возраст семьи: двести сорок лет; годовой оборот бизнеса…

– Яков Савельевич, на обратной стороне. – Посоветовал ему Панкратов, с любопытством поглядывая на две фотографии девушек.

Снизу буклета под миловидным изображением юной особы было написано «Юлия, младшая дочь». Зато сверху была фотографии, трижды обведенная красным и синим фломастерами, с подписью «Ника, старшая дочь. Невеста! Не перепутать!!!»

– Не, ну эта какая-то некрасивая, – икнув, ворчливо прокомментировал Давыдов, получивший свой экземпляр буклета. – Как та, из трактира под Смоленском.

– Василий, все уже перевернули бумажку, – шикнул на него Шуйский, и самолично помог с этим товарищу.

– О! Эти лучше! – Одобрил гусар.

– Отлично, теперь у нас есть понимание цели, – торопливо озвучил Галицкий, вновь посмотрев на часы. – Идем сватать?

– Впятером? – Обвел всех взглядом Долгорукий, складывая свой экземпляр брошюры и хозяйственно убирая в карман.

– А что-то не так?

– Мы не можем сватать все хором, должен быть кто-то один, кого поддержат остальные. – Мудро отметил старый князь.

– Так понимаю, лидером сего действа вы видите себя? – Скептически уточнил Панкратов.

– За Давыдовых никогда не станет кто-то говорить! У Давыдовых достаточно своих слов! – Мигом возмутился гусар.

– На правах сильнейшего среди вас, готов оказать вам услугу и возглавить. – С непроницаемым лицом произнес Шуйский Александр Олегович чуть скучающим тоном.

– Господа, я единственный заинтересован сделать все быстро и качественно, к тому же мой род не моложе ваших. – Нахмурился Галицкий.

– Вы не совсем поняли меня, – мягко погасил вспышку напряжения Долгорукий. – Ситуация наша такова, что нет великой чести свататься к Еремеевым. Я бы сказал, это настолько мелко и незначительно, что наш представитель должен отражать общее отношение к этому невеликому событию.

– И кого это вы считаете мелким и незначительным? Уж не меня ли, Сергей Михайлович? – Нахмурился Панкратов.

– Шш-чтоа?! – Воинственно схватился за фляжку Давыдов. – Я чую оскорбление?!

– Постойте-постойте, господа! – Успокаивающе поднял ладони старый князь Долгорукий. – У меня нет намерения вас обидеть. Вовсе нет – я покорно готов предоставить свою кандидатуру на этот незавидный пост.

– Я согласен, – фыркнул Галицкий.

– Пусть так, – пожал плечами Панкратов.

А Шуйский демонстративно отвернулся в сторону леса. Мол, туда тебе и дорога.

– Итак, я благодарен вам за доверие и предлагаю нашей делегации все-таки выдвинуться к поместью, потому что встречать нас с караваем и песнями, судя по всему, никто не собирается, – недовольно посмотрел князь на пустую дорогу и первым двинулся вперед.

Остальные князья прошествовали за ним. Ну а троих парней с красными бабочками, что тоже направились за ними вслед, ни у кого не возникло желание задержать.

* * *

Сергей Олегович Еремеев, глава рода и семьи, унаследовал от предков способность любить – ярко, биться – яростно, ненавидеть – искренне, всеми фибрами души. Простыми и честными были поколения предков, как и их служба; не знали они подлости, а та житейская мудрость, которая позволяла прирастать капиталами и находить возможности там, где их никто не видел, позволили выбраться из солдат в аристократы.

Ныне времена были куда как спокойнее, но и в них бывало такое, что за любовь и против ненависти приходилось биться, отдавая самого себя этим трем эмоциям, объединенным единой струной человеческой чести и осознания собственной правоты. Единственное, чего оставалось желать и на что надеяться – что жизненный путь Еремеевых не преградят те, кто будет им не по силам, несмотря на всю ярость, честь и правду.

Например, пятеро великих князей, неспешно движущихся по дороге к особняку, на крыльце которого Сергей Олегович их дожидался.

«Будут бить» – невольно возникнет мысль у каждого при таком зрелище, и обреченности в ней будет куда больше иных эмоций. Потому что устоять даже против одного из их сиятельств невозможно, даже будь тут вся родовая дружина с ополчением.

«Будут, шансов никаких». – Признавал Еремеев, но тут же добавлял. – «Но лучше бы, конечно, помучиться».

Что бы не случилось, но погибнуть достойно, а не самым дурацким возможным способом – пытаясь убежать от того же Шуйского в лесу, или Долгорукого – по небу, или Панкратова – через подземный тоннель, или Галицкого – по водам Москвы-реки, или Давыдова – уповая на заступничество императорской канцелярии. Какой-то совершенно мерзкий набор для возможного беглеца.

И Сергей Олегович знал, кто составитель этого набора. Знал – и ненавидел искренне, как может только представитель его рода.

Было у его рода такое проклятие, неведомо отчего обрушившееся на них, по имени Самойлов Максим Михайлович. Мальчишка, наглый, безродный по документам и совершеннейшее пустое место, что признает каждый, возьмись он изучать его подноготную. Немного везения с приемной семьей, да очевидное покровительство Шуйских, доставшееся вместе с усыновлением – это все, в чем повезло ему в жизни. И это ничтожество умудрилось сделать так, что вся промышленная империя Еремеевых чуть не вылетела в трубу за сложнейшие в их поколении пять лет всевозможных блокад, санкций, эмбарго и нежеланий вести с ними дела. Есть, за что ненавидеть и пытаться отомстить.

Но потом оказывается так, что отомстить тоже нельзя. Наемные убийцы не берут заказ, не называя причин. Ряд высокородных семей, которые традиционно промышляют устранением недостойных, указывают на дверь, а следом приходит письмо от Шуйских, весьма раздосадованных действиями Еремеевых в адрес человека, которому покровительствуют. И даже императорская семья маячит где-то на горизонте – не настолько, чтобы связать их с одиозной личностью, но достаточно, чтобы задуматься, отчего это прошение на суд чести по достижении врагом восемнадцати лет (в те дни Сергей Олегович был немного не в себе от ярости) было завернуто обратно с визой «отказать». Отказ – дело обычное, тем более, что империя традиционно не одобряет дуэлей и убийства. Но виза, подписанная лично принцем главной семьи Рюриковичей – это уже ни в какие ворота… Во всяком случае, этот намек не следовало игнорировать. И Сергей Олегович успокоился – как ослабленный и побитый зверь, попавший в руки избалованного ребенка. В конце концов, когда-нибудь мальчишке надоест, и он оставит их в покое, позволив отъесться и вновь встать на ноги. А месть можно будет завещать и потомкам.

Тактика ожидания оправдалась. Для начала – робкие успехи с заграницей, которые переросли в неплохие деловые отношения, завязанные на общей выгоде. А совсем недавно, даже месяц не прошел – удача так и вовсе улыбнулась им новым источником финансирования и совместным проектом, обещавшем задействовать чуть ли не все производственные мощности, до того законсервированные по скудному и бедному до заказов времени.

И апофеозом фортуны – сватовство к его старшей дочери от влиятельнейшего и богатейшего рода Империи. Была ли это счастливая звезда Еремеевых, либо долгосрочные расчеты Юсуповых, уже наверняка наметивших дальнейшую стратегию роста концерна Сергея Олеговича под сенью и защитой могучей семьи – уже совершенно не важно. Аналитики рода предполагали новый вид перспективного вооружения, которое захотят производить на предприятиях, внезапно ставших родственными – а оттого верными до последней капли крови. Сергей Олегович же просто боялся думать о причинах, заранее соглашаясь на все легальное – и немножечко на нелегальное, будь таковое в брачных соглашениях найдется. Потому что для пусть и славного, но будем честны – среднего рода – Юсуповы были чем-то совершенно недостижимым по боевой и финансовой мощи. А двоюродный племянник главы клана, предполагаемый в мужья его Нике – вполне мог с пинка входить в кабинеты иных вельмож, получая в ответ только угодливое «здравствуйте».

Оставалось единственное – то самое проклятье семьи, которое могло запросто все испортить. И оно, что характерно, смогло это сделать.

Пять великих князей, называющих себя сватами. И ощущение искренней ненависти от того, как на глазах рушатся все надежды на родство с Юсуповыми. Надежды на выход из этой клятой финансовой блокады. Надежды на нормальную жизнь.

Но он, Сергей Олегович, не отступит просто так. Первое, и самое главное – звонок по тревожной линии, оставленной на всякий случай для связи с Юсуповыми, уже был сделан. Ну а второе – что зависит от него самого, он выполнит в полной мере, отчаянно борясь за счастье семьи и будущее дочери.

– Здрав будь, хозяин дома и счастливый отец. – Остановившись за несколько метров до порога, замерла княжеская делегация, выделив вперед себя массивного и крайне представительного князя Долгорукого. – Есть ли в твоем доме девицы на выданье?

– И вам здравствовать, княже. – Ответствовал Еремеев. – Нет счастья в моем доме, равно как и девицы – сватов принимать.

– Как же, – сбившись, пробормотал князь, повернувшись назад. – И Ники Сергеевны нет?

– Умерла она. – Поджав губы, произнес хозяин дома.

– Вот как… – обескураженно произнес Долгорукий. – Когда же произошла сия трагедия?

– Не далее, как этим утром.

– Ну она хоть теплая еще?! – Дернулся позади Давыдов, и тут же был удержан Шуйским вместе с Панкратовым на месте.

– Умерла, так умерла. Я тогда поехал, – горестно махнув рукой, развернулся было Галицкий.

– А ну стоять. – Негромко произнес Долгорукий, но замерли все. – Скажи, Сергей Олегович, умерла твоя дочка для всех, или только для нашего жениха?

– Для Самойлова Максима мертва она. – Жестко произнес отец. – С сегодняшнего утра и навсегда.

– Вот что, Сергей Олегович, – нахмурился Долгорукий. – Мы тебе – не мальчишки, чтобы нас на улице держать. Ты, будь добр, уважь нас и в дом пусти. А выставишь за ворота – так бог тебе судья.

Собственно, выставить пятерых великих князей – это действительно очень быстрый способ попасть на божий суд.

– Прошу ко столу, – скрипнув зубами, согласился Еремеев, и первым зашел внутрь.

К гостям никто не готовился, оттого длинный стол в праздничном зале не был покрыт нарядным сукном и заставлен яствами. Не было на нем ничего, кроме графина с водой, да пустых стаканов – не рады были сватам, и не торопились угощать их разносолами. Разве что промелькнула служанка, да поставила ломти вчерашнего хлеба рядом с водой.

Пятеро князей, не сговариваясь, сели по одну сторону стола. Еремеев же оказался напротив мрачно глядящего на него князя Долгорукого. Отдельно – особняком, на дальнем краю стола слева устроились трое в красных бабочках.

– Сергей Олегович, – начал Долгорукий. – Мы с вами не молоды, чтобы словами играть. Не люб вам наш жених – то бывает. Честно говоря, премерзский юноша.

Рядом невольно кивнули Панкратов и Шуйский.

– Не наговаривайте, Сергей Михайлович, вполне достойный молодой человек. – Возразил с возмущением Галицкий.

Трое глянули на него безо всякого одобрения, и будто даже отодвинулись на пару миллиметров.

– А вы, князь, с ним по какому поводу знакомы? – Уточнил Панкратов.

– Сыну посодействовал. – Задумавшись над таким поведением окружающих, автоматически ответил Яков Савельевич.

– Значит, знакомы с ним только мы трое.

– А Самойлов – не из гусар? – Для порядка уточнил Давыдов, не понимая – отодвигаться ему от Галицкого или примкнуть к нему.

– Из первостатейных сволочей он, – не сдержался Еремеев.

– Называли меня и так, милые господа! Но это не отменяет мой вопрос!

– Василий, угомонись.

– Сергей Олегович, – вернулся к беседе старый князь. – Давайте подойдем к вопросу, как деловые люди. Есть традиции, благодаря которым мы у вас в доме. Согласно этим традициям, вы вправе отказать и нам, и жениху, но это было бы крайне нежелательно. Это ваше право, – поднял он ладонь. – Тем не менее, нам еще никто не смел отказывать.

– Никто не отказывал Давыдовым!

– Василий, попей водички. – Шуйский самолично придвинул к себе графин.

Но жидкость в стакан полилась быстрее, чем он его открыл – будучи наполненной из фляжки гусара его же рукой.

– В общем, Сергей Олегович. Я бы попросил вас сделать так, чтобы ваш отказ не бросил тень на сватов и не создал проблем и вам, – мягко пригрозил ему князь.

– И каким же образом вы это видите?

– Назначьте неподъемный выкуп, – всплеснул руками Долгорукий. – Всего дел! Не поднимет его жених – так кто ему судья? Мы же свои дела, считайте, выполнили с достоинством и в полной мере.

Идея Еремееву не то, чтобы очень понравилась – никаких разговоров он вообще не хотел вести на этот счет. А так, выходит, что согласие отца он дает, но с условием выкупа невесты. Но и гнать взашей великих князей – это как-то уж слишком вредно для собственного здоровья. Уж больно мстительный характер у каждого из них. Да и к тому же – не этого ли жесткого отказа ждет, развлекаясь, сам Самойлов? Не станут Юсуповы связываться с семьей тех, кто оскорбил аж пятерых сиятельств, и никакие общие финансовые проекты тут точно не спасут – мало ли по стране промышленных предприятий и владеющих ими семей? Точно! Вот подлец, как помыслил – даже отказ будет в его пользу.

– Сергей Михайлович, преклоняю голову перед вашей мудростью, – чуть склонил голову Еремеев.

Перед природным князем – не зазорно.

– Итак, согласие отца у сватов есть, верно?

– С назначением выкупа за кровинку мою, – впервые улыбнулся Сергей Олегович.

– Каким будет выкуп? – Расслабившись, отклонился на высокую спинку стула Долгорукий.

– Пусть будет миллиард… Нет, десять миллиардов рублей. Сегодня же, до обеда. – Со спокойной совестью обозначил условие Еремеев.

– Отец, девяносто седьмой год выпуска! – Возмутился Давыдов. – Да тут гарем мож… – Подавился он рукавом офицерского мундира, которым тут же занюхал недавно выпитую стопку.

– Мы согласны. – подытожил старый князь.

– Ну наконец-то, – выдохнул Галицкий, вновь взглянув на часы. – Неприятно, безусловно, но на самолет еще успеваю.

– Рад был вас всех видеть, – поднялся Еремеев, пожимая руки вставшему Долгорукому и Галицкому. – Господа? – Недоуменно обратился он к отчего-то спокойно сидевшим Панкратову и Шуйскому.

– Десять миллиардов рублей, – произнес Панкратов, глядя на трех молодых людей с красными бабочками на углу стола. – Окончательная цена выкупа.

От его голоса отчего-то замерли все. А вот один из ребят – тот, что со шрамом возле глаза, неторопливым движением достал сотовый телефон из внутреннего кармана пиджака. Не торопясь выбрал номер для звонка, дождался ответа и проговорил бесцветным голосом, свойственным бухгалтерам и киллерам:

– Димка, шесть КАМАЗов к воротам. Остальные – на базу.

– Милая шутка, – чуть напряженным голосом в абсолютной тишине произнес Еремеев.

– Господа, – поднял на князей взгляд юноша со шрамом. – Могу ли я просить вас организовать проезд для техники?

Князья дружно закивали и принялись вызванивать свою свиту. И только Шуйский спокойно попивал из стакана, да Давыдов разочарованно хлебал из своего, с укоризной косясь на товарища, прекрасно понимая, откуда у него там вода, и куда и к кому делась иная жидкость.

– Ворота – откроете? – Обратились к Еремееву.

А тот стоял, не понимая – происходит ли это взаправду с ним, или это все горячечный бред. Потому что такие деньги не могли существовать. И более того – наличными.

– Сергей Олегович? – Обратился к нему Панкратов. – Ворота.

– Да… Конечно, – нервно кивнув, сделал распоряжения аристократ.

И совсем скоро из-за поворота послышались звуки тяжелой техники. Красные, новенькие Камазы-самосвалы, с закрытыми тентом кузовами, выстроились по линеечке недалеко от дома.

– Сергей Олегович, – обратился к нему тот же молодой человек с бабочкой. – Куда выгружать?

– Возле дома. – Ощущая, что теряет контроль над ситуацией, пробормотал Еремеев.

– Возле дома, – повторил за ним юноша в свой сотовый телефон.

– Только не на гиацинты! Жена – убьет.

Жена, впрочем, убьет и без этого.

– Только не на гиацинты, – терпеливо повторил тот. – Простите, тут спрашивают, как выглядят гиацинты?

– Такие – фиолетовые и бесполезные…

– На газон, – емко передал парень и положил трубку.

А князья встали и подошли поближе к окну, чтобы не пропустить, как из поднимающихся на гидравлике ковшей высыпается кажущийся бесконечным листопад купюр. И так – шесть раз.

Только Еремеев остался подле своего места, кусая губы и отчаянно извиняясь внутри себя перед собственной доченькой, которую своими же неосторожными словами отдал в лапы чудовища.

– А Самойлов-то ваш – гусар! – Крутанув ус, со знанием дела произнес Давыдов.

– Все равно никакой свадьбы не будет. – Произнес Еремеев.

– Как же? Откажетесь от собственного слова? – Повернулся к нему Долгорукий, глядя как на неведомого зверя.

– Там будут против. – Подняв руку, указал Сергей Олегович на небеса.

Где из крошечных точек, под нарастающий гул вертолетных лопастей, росли практически на глазах силуэты трех боевых вертолетов – закрытой серии, производившейся только для нужд клана Юсуповых ими самими.

Надолго останется у князей в памяти, как разлетаются по всему подворью купюры, раскидываемые потоками воздуха от зависших на небольшой высоте вертолетов. И зрелище того, как попирая ногами купюры, абсолютно равнодушный к окружающему богатству, идет к особняку великий князь Юсупов.

Почти неслышно скрипнула входная дверь, отчетливо раздались шаги по паркету.

Князь Юсупов подошел к столу и встал рядом с Еремеевым. Обвел всех присутствующих взглядом и произнес тем тяжелым голосом, что далеко не единожды в жизни произносил слова начала войны.

– Никакой свадьбы не будет.

Князья переглянулись, но не нашли решимости в лицах соседей принять этот вызов. Не то, чтобы впятером они были слабее – вовсе нет. Но не было и достаточной причины, по которой они вступили бы в конфликт. Что им до мальчишки и его судьбы? Разве стоит его будущее жизни подданных? Да и нет в словах Юсупова оскорбления лично им, как и попрания их интересов – во всем все равно будет виноват Еремеев, давший цену выкупа.

– Господа, – примирительно улыбнулся Долгорукий. – Предлагаю вновь сесть за стол.

– Но самолет…

– Вы согласитесь со мной, что расходиться в данный момент будет недостойно наших светлых отношений и великой дружбы?

Слова означали, что хоть и в могиле они видали друг друга вместе и по одному, но разбегаться прямо сейчас – тоже неверно. Иначе выйдет так, что пришел Юсупов, и всех разогнал. Немалая утрата для чести, ежели кто прознает и попытается трактовать. А так как за столом Давыдов – то знать будут все.

Руководствуясь схожими мыслями, все вновь расположились за столом – пусть и в расширенном количестве.

– Скажите, князь, – начал Долгорукий. – Всем нам очень интересно. В чем причина вашего несогласия с возможным брачным союзом?

– Девушка сговорена моему родичу. – Коротко ответил Юсупов.

– Ваш многоуважаемый родич приходил со сватами, платил выкуп, расписывался в нерушимой грамоте или же договоренность была устной?

– Не вижу причин, по которым устной договоренности недостаточно.

– Традиции сильнее моей, либо вашей точки зрения. У нас есть согласие отца, и есть оплаченный выкуп.

– Вы желаете ссоры со мной? – Вкрадчиво уточнил Юсупов.

– Я желаю узнать причины. Или ты считаешь меня недостойным знать, какого демона я терплю от тебя неуважение? – Напрягся Долгорукий и чуть поднялся из-за стола.

– Подожди, – приподняв ладонь, чуть усовестился Юсупов.

Слишком многое – и вражда и дружба – объединяла этих людей, чтобы отказать в ответах на правах сильнейшего.

– Я – сват! Официальное лицо! Я сделал дело, а ты топчешься по нему грязными ботинками. Изволь уж объясниться.

– Этого союза не может быть, – отвел Юсупов глаза в сторону. – Просто не может быть и точка.

– Десять миллиардов не могут валяться на траве. Вот чего не может быть. Тем не менее, посмотри за окном. Я хочу знать, какой интерес твоего рода в этой девчонке. Если ты хочешь, чтобы она была жива.

– Господа, я попрошу! – Вскинулся Еремеев.

– Сиди, – гаркнул на него Долгорукий, и тот предпочел не отсвечивать.

Зато к беседе – пусть не словами, но крайним вниманием – присоединились четверо остальных князей.

– Итак, твое сиятельство. Что тебе в этой девушке? Не говори про предприятия Сергея Олеговича, это вздор! Денег во дворе больше, чем они стоят от фундамента до последней гайки.

И это, следовало признать, было правдой.

– Дело не в девушке, – нехотя, но все-таки признал Юсупов. – Я даже не знаю, как ее зовут.

– Тогда в чем? Или – ком? – Задумчиво произнес Долгорукий. – Максим?

– Мальчишка. – Процедил Юсупов, подтверждая.

– Так запрети ему, и все! – Всплеснул руками Сергей Михайлович. – Это же твоя кровь!

Еремеев в изумлении распахнул глаза и встретил такое же шокированное непонимание со стороны Галицкого.

– Простите, а он вам кто? – Не удержался Яков Савельевич.

Юсупов посмотрел на столешницу и буркнул, не поднимая взгляда.

– Внук. Любимый.

А на Еремеева в один миг накатила невероятная ярость. Так вот кто развлекался за его счет все это время. И кто пытается сбагрить наскучившего и замученного зверя подальше дальней родне.

– Ты успокойся, – легла ему на плечо тяжелая ладонь Юсупова. – Ты не понимаешь, поэтому умереть можешь глупо и быстро. Успокойся и послушай.

– Я бы послушался уважаемого князя, – смотрел на Сергея Олеговича столь же тяжелый взгляд Долгорукого.

И Еремеев нашел ресурсы взбешенного организма, чтобы взять себя в руки.

– Остался открытым вопрос, почему вам просто не приказать своему внуку жениться на той, которую вы укажете. – озвучил предмет своего любопытства Панкратов.

Раз уж князь склонен к откровениям.

– Я не хочу приказывать и заставлять. – Неохотно ответил Юсупов. – Я хочу чтобы он сам пришел ко мне. Пришел и попросил моего согласия на брак! Проявил уважение! Я же его люблю! Я же желаю ему добра, а он бегает, как не пойми кто! Родню не признает, хоть бы открытку прислал!

Понятливо покачав головой, Давыдов быстро накапал из фляжки в чистый стакан и опытным движением прокатил сосуд прямо в руки Юсупову.

– Благодарю, – буркнул тот, опробовав содержимое. – В общем, до того, как он меня лично не попросит – никакая девушка ему не подходит! Ни одна! Ни принцесса, ни княжна, ни твоя дочь, уж извини. – Буркнул он в адрес Еремеева.

– Нас-то мучить было зачем? – Глухо произнес Еремеев. – Зачем пять лет блокады?

– Если бы не мой внук, вас бы стерли с лица земли на второй день после того турнира. – Мрачно посмотрел на него Юсупов.

– За что?!

– Вертолет чей был, на котором бандиты прилетели?

– Но его похитили!

– Кто не доследил, и его похитили? – Пригубил Юсупов, явно отдыхая во время этой ничего не значащей беседы, до которой хозяин дома как-то не сумел дойти своим умом.

– Могли похитить у кого угодно, нам просто не повезло.

– Вам просто не повезло. – С небольшим даже сочувствием посмотрели на Еремеева. – Если бы мой внук не заступился, быть бы вам мертвыми все эти пять лет. Увидишь – ноги целуй, кланяйся.

– Твое сиятельство, – задумчиво произнес Долгорукий. – Я вот что подумал. Ты ведь хочешь, чтобы без твоего выбора внук не женился?

– Поди – заставь его, – махнул рукой Юсупов.

– Так зачем же? Представь иное – идет под венец невеста. Ведет ее отец, как полагается. Так?

– Ну.

– А по другую руку – ведешь ее ты. И это уже твое решение, с которым придется твоему внуку считаться. – Чуть хлопнул ладонью по столешнице старый князь.

– А что, даже изящно, – кивнул Панкратов, пододвигая свой стакан к Давыдову.

– Раз так хорошо договорились, я вас покину? – Приподнялся Галицкий. – У меня просто самолет…

– За здоровье молодых – надо, – укоряюще посмотрел на него Давыдов, тоже наливая ему на два пальца из фляжки.

– Не сможет он тебя игнорировать, если ты счастье ему в руки вручишь, – настаивал Долгорукий. – В церкви, перед алтарем – как не уважить?

А Юсупов от этих слов пребывал в особой, светлой задумчивости – и даже слегка улыбался.

– Пусть будет так, – махнув рукой, провозгласил князь. – Свадьбе – быть!

И даже приобнял Еремеева. А тот – словно очнувшись, рявкнул:

– Кто-нибудь, неси все на стол!

Потому что один раз в жизни выдаешь дочку за принца Юсуповых, названного «любимым» самим патриархом рода.

Провозгласили тост за здоровье родителей. Взметнулись ввысь рюмки. Провозгласили тост за здоровье молодых – и тут и закуска подоспела.

Присев на свое место, Юсупов добродушно отклонился к спинке кресла, позволяя поставить перед ним блюдо с горячим. Взялся за ложку, попробовал немного и уж было хотел похвалить хозяюшку по старинному обычаю, как взгляд уцепился за внешность служанки слева, принесшей угощение.

Красивую, с точеными чертами лица, высокородную внешность истинной Аймара, мило улыбающуюся ему.

Медленно перевел взгляд направо и слабой улыбкой встретил искреннее выражение радости на лице истинной Го.

– Чай? – Спросила она у него на русском и качнула чайничком в руках.

Юсупов медленно положил ложку и прикрыл глаза.

«Твою же дивизию», – беззвучно складывались слова на устах, как еще десяток других крайне крепких и забористых выражений.

Потому что веры в то, что ему почудилось, не было ни малейшей. Не с его внуком.

Оставался только один вопрос, который приходил на ум и содержал в себе приличные слова.

«Какого демона у Аймара рыжие волосы?!»

Тем не менее, управленческий ум моментально отмел лишние детали, а в голове сформировался план решения проблемы.

Потому что похищенная Аймара в гостях у невесты внука – это проблема размером с пирамиду черепов.

– Господа! – Взметнулся Юсупов ввысь, поднимая новую рюмку. – В знак этого важного для меня события, я хотел бы выразить вам искреннее уважение.

Князья уже заочно одобрили тост дружеским ворчанием, и хотели подкрепить его выпивкой – тем более, что горячительного на стол выставили массу, но Юсупов жестом удержал их.

– Я хотел бы, чтобы не было более вражды между нашими семьями. – Торжественно продолжил он. – Хотел бы назвать вас братьями и идти с вами бок о бок.

Князья тоже в детстве верили в сказки, но из вежливости кивали. Уж больно много меж родами было конфликтов и нерешенных, в том числе самых болезненных – финансовых, проблем.

– Поэтому, с сего дня, род Юсуповых полностью уходит из Южно-Африканской метрополии в пользу рода Панкратовых. Я дарю железнодорожный путь до Одесских портов тебе, мой друг, – качнул он рюмкой в сторону Долгорукого. – Я знаю, как давно ты о нем мечтал. Яков Савельевич – тебе, от всего сердца, половину причалов во Владивостоке.

Яков Савельевич посмотрел на содержимое рюмки, явно сомневаясь в нетоксичности ее содержимого. Потому что в реальности таких подарков не бывает.

– Шуйским – в знак искреннего желания примириться, город Казань. Разумеется, мы полностью прекращаем все учения артиллерии у ваших границ. Давыдов, мой старый товарищ!

– Я здесь!

– Игорный дом «Астория» в Москве с сего дня и покрытие всех долгов за этот год.

– Отец родной! – Растроганно произнес Василий.

– Это – подарки. Мне не нужно ничего взамен. – Торжественно произнес Юсупов. – Все для того, чтобы вы приняли истинность следующего подарка.

Князья притихли, глядя как коты на человека, у которого точно есть колбаса.

Правда, коты были из той породы, что могут повалить человека и отнять у него все сами. Но и человек был из числа тех, кто запросто делает колбасу из такой наглой кошатины.

– Я предлагаю вам участие в строительстве канала из Каспийского моря в Персидский залив, – самым серьезным тоном произнес Юсупов.

– Кто же нам позволит. – Задумчиво произнес Галицкий.

Словно ожидая возражений на свою фразу.

– Вам, кажется, надо улетать? – Вежливо поинтересовался Панкратов, даже пододвинувшись, чтобы Галицкому было проще покинуть стол.

– Нет-нет, там совершеннейшие мелочи, – отмахнулся тот, с интересом прислушиваясь к беседам за столом.

– Османам это точно не понравится. – Прокомментировал Долгорукий.

– А где османы – там Англия. – Поддакнул Шуйский.

– Повоевать придется, – пожал плечами князь. – Когда это наш хлеб доставался без труда? Куда важнее, что есть принципиальное согласие персов.

Вернее, тех полудиких племен, которые контролировали территорию после развала огромной империи.

– Сколько они хотят?

– Наша с персами доля будет пятьдесят процентов. Остальное ваше. Честно ли, братья?

Князья переглянулись – понятно, что от тех пятидесяти персам может вообще достаться только большое человеческое спасибо, но это дело Юсуповых. Им же, по десять процентов канала, который построить, имея выход ко всем стихиям, не составит особого труда. Повозиться, конечно, придется. Но куда более придется повоевать – однако к этому привыкла каждая из присутствующих семей. Да и враги будут вполне привычные, к тому же – на чужой земле.

– Честно! – Гаркнули пять луженых глоток.

– А мы можем пригодиться? – Неуверенно подал голос Еремеев.

– Конечно! Водку неси!

Подкрепление нового военного союза – крупнейшего за последние три десятилетия – еще никогда не происходило на трезвую голову.

Впрочем, Еремеевым все-таки достался один свадебный процент от будущего канала – что в перспективе мог сделать род богатейшим на своем уровне. Правда, он уже был не беден – если собрать то, что валялось на траве на улице и слегка мокло под накрапывающим осенним дождиком.

– А что дарить-то молодым? – Пробило на философию от такого зрелища Галицкого.

Потому что деньги у них точно есть.

– Ну, мы не обидим, – гордо расправил плечи Еремеев.

– Курортный городок подарю, где-нибудь на юге, – добродушно произнес Юсупов.

И плечи Еремеева поникли. На ум теперь приходило только постельное белье.

– Там как всегда коррупция и бардак, пусть наводят порядок и развлекаются. Правнуков мне делают…

– Дело хорошее. – Кивнул Долгорукий, налегая на горячее.

– Завод подарю, – чтобы не отставать, произнес Еремеев. – Крупный, машиностроительный.

– Машиностроительный – не надо! – поднял руку Шуйский. – Если он начнет коллекционировать и их, всем нам будет плохо.

Рядом согласно покивал головой Долгорукий.

– Простите? – Не понял Еремеев.

– Вы ему лучше молокозавод какой подарите.

– Вот, отличный подарок, – поддержал его Сергей Дмитриевич. – Сам бы так поступил, но поздно. И Яков Савельевич тоже не может.

– Это еще почему? – Заинтересовался Галицкий.

– Так ваши молокозаводы он год назад, как скупил. Мои – пять лет назад. У Юсуповых два года назад.

– У нас продуктовая безопасность! – Возразил тот, пусть и без особого возмущения. – Независимые поставщики!

– А продукция – одинаковая на вкус на всех комбинатах, – поучительно качнул Сергей Дмитриевич вилкой.

– А зачем Максиму столько молокозаводов? – Попытался разобраться Еремеев.

– Он очень, очень любит мороженое. – Задумчиво ответствовал Шуйский.

– Надо будет попробовать. – Из вежливости поддержал беседу Панкратов.

Поймал на себе пару быстрых взглядов, уловил кивки – явно из вежливости, и насторожился:

– Что?

– Вы итак его наверняка уже ели. – Пожал плечами Шуйский. – В вашем княжестве другого нет.

– Бардак, – отчего-то в раздражении бросил тот ложку в тарелку.

Потому что никто не любит, когда «его» оказывается не совсем «его».

– Малый бизнес! – Не согласился с ним Еремеев.

– Твой малый бизнес уже вырос, обнаглел и сосватал дочку.

– Гиблое поколение – поддакнул Галицкий, сообразив, что в этом коллективе Максима крайне выгодно демонстративно не любить.

Должны же быть в их новом клубе какие-то общие, объединяющие интересы.

Это уже потом появятся общие враги и союзники, памятные события, победы и доверие, которое сможет примирить вечно конкурирующие великие семьи. Куш обозначен грандиознейший, и на пути к нему обещалось быть все – от разочарований, до триумфа, пережить которые совместно – означало союз на десятилетия, если не на века. Прямой путь из Каспия в Аравийское море, и далее – по всему южному полушарию, гарантировал не только сверхприбыли за дешевый транзит и сборы с проходящих по каналу кораблей, но и невероятного объема политические дивиденды – фактически выбивалась земля из под ног владельцев Суэцкого канала и монополия турков над проливами, извечно облагавших немалой данью грузовые судна, идущие с севера на юг и контролировавших движение боевых кораблей, изрядно ограничивая влияние Империи. Так что к потенциальным доходам прилагалось еще огромное уважение – если доля в будущем канале будет распределена в виде квот на тоннаж кораблей, то к каждому из присутствующих на поклон станут приходить даже Рюриковичи. Впрочем, эти запросто смогут испросить себе долю в общем деле, и вряд ли тот же Юсупов им откажет – уж слишком сильно повысятся шансы на успех предприятия.

Хотя некий скепсис и недоверие все равно оставались – да даже получив подарки, князья и то стали напряженно обдумывать, где их кинули на этот раз.

Панкратов вон тихонечко кривился, делая вид, что это лимон к чаю такой ядреный – а на самом деле размышлял о том, что Юсуповы из Африки-то выйдут, но наверняка прихватят все, что могут отвинтить. А что не смогут – то отвинтят и украдут местные жители, и значит заходить его роду на континент придется фактически на необустроенные пустыри, некогда бывшие добывающими концернами, и это определенно влетит в огромную сумму. При этом, Панкратов от Африки точно не откажется – потому что на Земле нет свободных ниш, и если не займет он – то займет кто-то еще. Инвестиции же окупятся непременно. А если выкупить у Юсупова заводы… Или взять его в долю, сменив только руководство…

Долгорукий мрачно хмурился на борщ, осознавая, что мечты имеют неприятное свойство сбываться – и теперь все грузы пойдут не через Прибалтику, а по новой, свежеподаренной железной дороге. Которая кончается в Одесских портах, где у клана нет своих причалов и доков, зато есть у Юсуповых. И если перекинуть туда часть своих кораблей, то выводить их через проливы все равно придется в составе караванов Юсуповых, иначе разграбят и пустят ко дну. Да и кому эта железная дорога теперь нужна, если будет новый канал?!

Шуйский с непроницаемым выражением лица размышлял над тем, что дед был бы определенно рад Казани – тому небольшому полудеревянному городку, который был в его времена. А что ему теперь делать с двухмиллионным мегаполисом, который открыто и вольнодумно подумывает о статусе свободного? Как ему перенять столицу Волги, не вызвав бунты и волнения? Выходило, что без чиновников Юсуповых, их агентуры, компромата на ключевых деятелей и понимания внутреннего функционирования могучего и самодостаточного города – никак. Только идти на поклон и как-то договариваться. Казань вообще была как дорогая люксовая иномарка в единственном экземпляре – из того числа, про которые приятно сказать среди равных тебе «У меня есть Казань» и получить искреннее уважение в ответ. Главное, никому не показывать счета на ее обслуживания, сведения о нескончаемых поломках и то что она фактически в угоне, а ты терпеливо платишь штрафы за неведомых лихачей. Потому что по документам – Казань твоя, и это очень круто. С-сволочной Юсупов.

Галицкий же, наоборот, был слегка мечтателен. Причалы во Владивостоке – это очень здорово, просто великолепно. Но у его клана нет там никаких интересов, вообще никаких. Но причалы – это просто отлично. Да еще целая половина от всех! Надо будет приобрести корабли река-море, найти перевозчика по Транссибу и что-нибудь перевозить. Непонятно пока, что и зачем – но ведь Юсуповы что-то перевозили? Значит, можно спросить у них и войти с ними в дело. А так – причалы это просто сногшибательно.

А вот судьбу игорного дома Давыдова уже знали все четыре князя, и она сильно отличалась от того, что думал сам новый счастливый владелец по этому поводу. Проиграет, как есть проиграет – причем, как бы не самим Юсуповым, что держат там штат шулеров, нарабатывающих компромат и должников из чиновников.

В общем, подарки от Юсуповых – это как приливная волна океана на берег, воды которой все равно вернутся обратно. Кое-что все-таки останется на благодарной земле, и это примиряло князей с подарками.

Что до скепсиса по главному делу – то он непременно должен был уйти после того, как сработает главное зелье правды на Руси, высокоградусное и заставляющее выдать свои искренние потаенные мысли в виде бахвальства и случайных оговорок. Словом, пить князья собирались долго.

А раз так, то следовало все-таки завершить свадебные формальности.

– А не взглянуть ли нам на невесту, господа?! – Довольно рявкнул Давыдов, украдкой потирая руку, которой хотел галантно облапать симпатичную азиаточку.

Рука отчего-то онемела и пошла серым, но была уже обработана коньяком. К тому же, была она всего лишь левой, да и рук было две, так что можно было попробовать удачи со второй симпатичной горничной.

– Просим! Просим! – Поддержал он сам себя.

– Да, уважаемый хозяин, раз уж мы сговорились, то не явите ли вы товар лицом? – Дипломатично произнес Долгорукий.

– Схожу за ней, – вежливо ответствовал Еремеев.

И степенно двинулся внутрь дома. Медленно и неспешно. Отчего-то только сейчас осознав, что дочка могла все слышать и уже повеситься.

– Дорогая, все не так плохо, как ты думаешь! – Нервно провозгласил он, стоило забежать (кого уж стесняться внутри дома) на женскую половину.

И было от чего нервничать потому что все – абсолютно все, до чего касался взгляд, было покрыто толстым слоем сероватого песка, а где-то впереди пульсировал со скоростью испуганного биения сердца, пугая своей мощью, источник человеческой Силы.

– Дорогая, – постучался он в остов дверного косяка – некогда монолитного, но ныне будто побитого полчищем короедов. – Разреши войти?

Но не дождавшись ответа, все-таки открыл створку и осторожно заглянул внутрь, гоня мысли о самой скверной причине молчания.

Взгляд тут же метнулся к люстре, но та – по счастью – оказалась на месте, и даже целой, пусть и покарябанной прахом и покрытой пылью. Остальная мебель – шкафы кровать, ковер и паркет пребывали в еще более ужасном состоянии, словно вышедшем из под кисти художника, описывающего комнату в давным-давно брошенном доме.

Дочь же стояла посреди комнаты в сером платье, повернувшись лицом к окну.

«Живая», – выдохнул отец, и прикусив губу, попытался представить, как начать тягостный разговор.

– Что этот подлец задумал на этот раз? – Безжизненно спросила дочь.

– Дорогая, я вынужден просить у тебя прощения. Но не торопись меня проклинать. – Остановился Еремеев у самого порога и понурил плечи.

Не так он представлял момент выдачи старшей дочери замуж.

– Не жалей меня, отец. Кого он решил за меня сосватать? Убогого? Скопца? Серую ослицу?

– Все несколько хуже, – печальным голосом поведал он. – Самойлов посватался к тебе сам. Извини, но он хитростью выманил у меня согласие.

Девушка посмотрела за окно – как летает хитрость в пятисотрублевых купюрах по двору. А затем отчаянно выдохнула, словно сбросив тяжеленную ношу с плеч.

– Ну наконец-то.