Безлунной черной ночью, в глухой неурочный час король Ричард возвращался в свою столицу. Отряд, сжатый в бронированный кулак, проносился по пустынным напуганным улочкам, развевающимися плащами напоминая стаю ночных птиц. Подковы высекали из булыжника искры, и те летели в подворотни, а люди все погоняли усталых коней, торопясь домой после трехлетней разлуки так, что отстала даже сама молва о возвращении. Так рано их никто не ждал, и король усмехался, когда его взгляд выхватывал во тьме недостроенные арки и прочие триумфальные сооружения. Священные цели крестового похода и его постыдные поражения остались за плечами, закованными в латы, и были теперь достоянием летописцев и бардов, а те, кто от века историю создавал, уже потеряли к ним интерес. Король покусывал ус, посеребренный то ли инеем сентябрьского заморозка, то ли тяготами войны и возраста, дергал поводья крупного вороного коня и проявлял все прочие признаки нетерпения. Свита была спаяна со своим повелителем ратными трудами и странствиями по морям и пустыням, а потому в его присутствии им дозволялась некоторая фамильярность. Ричард хвалился широтой взглядов, ему льстила слава справедливого владыки, ну а в том, что за дерзкую правду, сказанную в глаза, он частенько принимал грубовато-льстивое амикошонство, право же, не его вина. Да и во всем этом тесном кружке, пропитанном запахами человеческого и конского пота, грубой кожи и железа, отличить одно от другого мог только один человек: угловатый хмурый подросток по имени Роно, в общем невзрачный, но имевший на треугольном лице странные темные глаза, при пристальном взгляде заставлявшие заподозрить в нем тайные фанатизм и безумие. Во всей этой человеческой стае, плещущей плащами на ночном ветру, он был тише всех и держался к королю ближе всех.

Накрытый тьмой, этот город казался еще теснее, чем был на деле, нависая над головами едва не смыкавшимися громадами верхних этажей, и мощеная улица напоминала узенький ручеек, струившийся в их берегах. Площади предместья и окраинные кварталы постепенно оставались позади.

— Куда теперь? — крикнул на скаку один из баронов свиты. — Во дворец? Осчастливите королеву, сир?

— К чертям королеву! — с хохотом откликнулся король. — Друзья, скачем к леди Абигайль!

Сочный мужской смех одобрил эту перспективу. В самом деле, жар, несший короля на своих крыльях, не имел никакого отношения к постылой ровеснице, непривлекательной и чопорной леди Беренгарии, связанной с ним узами династического брака. Без всякого риска можно было бы спорить, что не ее образ тревожил сны Ричарда в пыльных шатрах Аравийской пустыни. Совсем другое дело — леди Абигайль, юная красавица, вошедшая в фавор незадолго до священной авантюры. Кое-кто в высших сферах обоснованно сомневался, перевесят ли в глазах Ричарда Гроб Господень и святые мощи ее цветущую плоть. Христианский долг качнул чашу весов в свою сторону, но ненадолго, и предполагалось, что ложе, которое примет на себя усталое королевское тело, находится вовсе не в его фамильной резиденции.

Итак, они неслись темными, изгибистыми улочками, пугая ночную стражу, пока не достигли большого, мрачного снаружи дома, располагавшегося немного в стороне от центра и приобретенного леди Абигайль в счет военных трофеев, доставшихся ей в победе при сердце короля. Парадный подъезд имел несколько запущенный вид: для старого дворянства леди Абигайль оставалась дамой полусвета, а долгое отсутствие Ричарда отнюдь не прибавило ей популярности. Дом спал. Окна нижнего этажа, где располагались службы, были темны, однако наверху, в спальне, слабо мерцал свет ночной лампы. Ричард усмехнулся собственному мальчишескому трепету и снял с шеи шнурок с ключом. Роно поглядел на своего сюзерена и тоже угрюмо усмехнулся, но — месту, определенному для реликвии. Она располагалась на груди, рядом с крестом и ладанкой со святыми мощами. Сам он не носил креста, но в силу особых причин богобоязненный Ричард терпел это обстоятельство.

Ключ подошел, дверь бесшумно повернулась на смазанных петлях. Ричард вошел в темную прихожую, бароны, не получившие разрешения покинуть государя, последовали за ним. Роно насмешливо пошевелил бровями: королю нравилось хвастать принадлежащей ему женщиной, своей возможностью удовлетворить ее и ценой, которую он заплатил за ее благосклонность. Он все дал красивой мещанке и не думал, что она рискнет возражать против походного лагеря в своей гостиной.

Должно быть, близость такого чувственного раздражителя, как леди Абигайль, не подействовала лишь на наблюдательного Роно. Его неприятно поразила пустота и тишина огромного дома. Ноги вязли в пушистых коврах, легчайшие драпировки задевали лицо и колыхались от дыхания. Роно поднес к губам сложенные ковшиком ладони и выдохнул в них несколько слов. В ладонях вспыхнуло холодное и бездымное синее пламя, давшее свет. Бароны отшатнулись прочь, кое-кто украдкой перекрестился, и волна суеверного ужаса, который не могла преодолеть и сила привычки, смыла с их лиц выражение, ненавидимое Роно более всего на свете, а именно — жирную похоть. Обходя комнату и зажигая в ней свечи, он думал о том, что, вероятно, Ричарду тоже не по себе от этих штучек, но король достаточно силен духом, чтобы не обнародовать это; о том, что, лишись он королевского покровительства, и ему прямая дорога на костер; и о том еще, что те, кто видит его силу, не могут не думать, что может выйти, если этот худосочный недоросль воспользуется ею не для королевского блага, а для себя. Он сознавал этот их страх, таивший в себе непосредственную угрозу, но он забавлял и тонизировал его и одновременно давал пищу его год от года силившейся мизантропии. Во всем мире не было ни одного живого человека, кого он мог бы назвать близким.

Вся обстановка оставалась прежней и, стало быть, хозяйка не съехала. Но вместе с тем… было совершенно очевидно, что вторжение дюжины мужчин прошло незамеченным. Ни один слуга не встретил их у порога, никто не поспешил разбудить хозяйку, дабы та подобающим образом приняла своего господина. Эти тишина и пустота объяснялись только одним: слуги были отпущены на всю ночь, предоставив леди одиночному бдению. Надо же им было вломиться так некстати! О них совершенно некому позаботиться, не побежит же королевская фаворитка ломиться в запертую лавку лично! Роно не испытывал никакого сочувствия к ловкой девице, завоевавшей положение в обществе, проявив покорность в нужном месте в нужное время, но, честно говоря, вся эта кодла, частью которой на особых правах являлся он сам, была ему ничуть не более симпатична.

Король обернулся к свите, приложил палец к губам и, стараясь производить как можно меньше шума, двинулся по лестнице вверх. Он не сделал жеста, который можно было бы рассмотреть как разрешение покинуть Его Величество, а потому вся толпа, ступая на цыпочках, последовала за ним, желая воочию видеть радостное изумление леди Абигайль.

Дверь спальни распахнулась, и они ее увидели. Блондинка сказочной, неописуемой красоты, заключенная в раму золотого света от лампы, стоящей у изголовья, в полупрозрачном, зеленом, струящемся, скользящем с плеч дезабилье, слишком худая на вкус мужлана, она сидела на постели поверх покрывала и не мигая смотрела на непрошеных гостей, столпившихся в дверном проеме. Роно вжался в стену, мечтая слиться с ней и исчезнуть из поля зрения этих зеленых глаз, полуприкрытых тяжелыми веками, холодных… и таких же мрачных, как его собственные.

Если Ричард и готовил для встречи какие-то слова, то они застряли у него в глотке. Дело в том, что леди Абигайль была не одна.

Слуги действительно были отпущены на всю ночь, потому что госпожа желала сохранить в тайне этот визит. Позы и состояние костюмов яснее ясного говорили о том, что в миг помехи здесь разыгрывалась любовная прелюдия. Мужчина с быстротой, выдававшей великолепного воина, вскочил и схватил с кресла меч и даго, собираясь защищаться и защищать свою даму, но, узнав короля, опустил оружие. Его растерянность предотвратила казавшуюся неизбежной свалку, которую непременно затеяли бы бароны, видя направленную на их короля сталь. Он был молод и красотою юного мускулистого тела — вполне под стать леди Абигайль, и тем больнее был уязвлен король, чей рыцарский пояс уже лет десять выполнял двойную функцию, а именно — поддерживал августейший живот. Все трое главных действующих лиц, казалось, соревновались в том, кто лучше сумеет сохранить достоинство, и похоже, лучше всего это удавалось леди Абигайль. Ричарду мучительно хотелось оказаться в этот момент не здесь, а если уж здесь — то без толпы свидетелей его позора.

— Реджи Марч! — прошептал он почти беззвучно, но Роно услышал. — Я же любил тебя, как сына…

И тут же, бесцветно и сухо:

— Трейси и Кабот, арестуйте графа Реджинальда Марча.

Казалось, насмерть удивлены были все, кроме женщины, но, видимо, и юноша знал, что такое достоинство. Он не сделал ни одного движения и не проронил ни слова, когда барон Трейси забирал оружие из его оцепеневших пальцев.

— Это не все! — воскликнул Ричард. — Еще рыцарский пояс!

Это было уже слишком. Вели король прикончить обоих на месте, его бы поняли, но в своде законов его государства существовало только одно преступление, влекущее за собою лишение рыцарского звания и наследственных прав на графство, коим Реджинальд Марч владел на правах старшего в роду мужчины. Оно же подразумевало последующую публичную казнь, и барон Кабот, желая удостовериться, рискнул переспросить:

— На каком основании, сир?

— Государственная измена! — выплюнул Ричард.

Даже в золотом свете ночника было видно, как окаменели челюсти Марча и побелели его губы, но и тут он не сказал ни слова против своего сюзерена. Леди Абигайль сидела не моргая и не оправдываясь. Кара, обрушившаяся на того, кто посягнул на принадлежащее королю, измеряла не столько его провинность, сколько ее собственную цену в королевских глазах. Пока вооруженный конвой выводил Марча, она неторопливо поднялась, скрутила распущенные волосы в жгут и аккуратно заколола их на затылке, словно не было у нее в эту минуту более серьезного интереса. Роно холодно отметил это потрясающее самообладание. Затем она повернулась к королю. В глазах ее был молчаливый вопрос.

— Вон из города, шлюха!

Она сделала реверанс, ухитрившись этим жестом напомнить и королю, и всем присутствующим, чья она шлюха и кто ее этой шлюхой сделал. Протянула руку за пеньюаром и вышла, не сопровождаемая никем. Король выхватил у Кабота меч Марча и переломил его о колено: он был еще способен на такие штучки, каждый раз поражавшие окружающих. Драгоценный рыцарский пояс, символ принадлежности к избранным, полетел в окно, цветное стекло разбилось, но сама лента пояса зацепилась за переплет и вместо того, чтобы покинуть комнату, всего лишь свесилась наружу. Ричард поморщился еще и от этой мелкой неудачи.

— Они наверняка потащат его в Финик, — пробормотал он. — Кабот, догоните конвой и передайте, что благородная тюрьма теперь не по нем. Пусть дожидается приговора в одиночке Бладжерси. Господа, придется вновь садиться на коней. Мы едем во дворец.

И обернулся к Роно:

— Ты будешь мне нужен.