В первые полчаса майор не звонил. Ну да, она же сама просила не звонить в первые полчаса. Но и во вторые полчаса он не звонил. И в третьи.

И она ему не звонила. Потому что боялась. Не знала, можно или нет… Чтобы бояться не так сильно, развила бурную деятельность. Приказала Митьке заняться детьми, не подпускать их к Гонсалесу – и самому не лезть. Заставила Гонсалеса – не без скандала, правда, – лечь на спину на широком разложенном диване. По диагонали он и на этом диване умещался. Посмотрела оперированный глаз, успокоилась, но вставать на всякий случай запретила. Попросила тетю Фаину последить за тем, как больной соблюдает режим. Позвонила с домашнего телефона родителям Гонсалеса, не вдаваясь в подробности, сказала, что все в порядке, а подробности они узнают, если прямо завтра с утра зарегистрируют новый номер на имя постороннего человека, совсем постороннего, и тут же сообщат этот номер Светке… то есть Светлане Алексеевне, ее телефон они знают, именно с этого телефона им несколько раз звонил… в общем, с этого телефона им уже звонили. А сейчас долго разговаривать не надо, тем более что она позвонила только затем, чтобы узнать… ну например, о том, какая у них там нынче погода. Хорошая? Это хорошо. Тогда спокойной ночи, до завтра. Позвонила Светке, предупредила, что завтра родители больного Гонсалеса будут ей звонить. Сурово пресекла ее суматошное любопытство: «Это уже не игрушки. Это вопрос жизни и… и еще одной жизни». И Светка поняла, подумать только… Спросила, не нужно ли привезти к тете Фаине Плотникова.

– Если только Плотников сам захочет, – посомневавшись, ответила Ася. – Но не на своей машине.

– Есть, – грустно сказала Светка. – Ась, ты на меня не сердишься?

– Сержусь, – призналась Ася. – Хотя ты тут совершенно ни при чем.

Из соседней комнаты, где послушно лежал Гонсалес, Асю позвала тетя Фаина. Сердито пожаловалась:

– Аська, этот идиот уйти хочет. Говорит: здесь дети. Опасно.

– Этот идиот прав, тетя Фаина. Но идти ему некуда. И везти мне его больше некуда было.

Тетя Фаина подумала, поразглядывала Гонсалеса и решительно заявила:

– Глупости все это. Если бы тебя выследили – давно бы уже явились. А вычислять только завтра начнут. Ночь на дворе, ночью спать будут. Так что всем оставаться на местах и не дергаться. А ты, Аська, к домашнему телефону не подходи пока. Тебя здесь и нет, и не было никогда, и даже не будет. Ты здесь и не прописана вовсе. Так что вычислять тоже долго придется. Мать с теткой не скажут, где ты, они уже давно привыкли, что у них тебя только чужие могут искать. Ребятишек я предупрежу, чтобы тоже к телефону не подходили. Завтра чужих опять не приведут, а свои трепаться не будут. Да и не с кем им трепаться… В общем, живем спокойно до выяснения обстоятельств. Ты, Аська, не расстраивайся, ты лучше в отделение позвони. Кто там нынче? Алексеев? Ну вот ему и позвони. Я пока пойду детей уложу. А уж потом и поговорим в тишине и покое.

Тетя Фаина вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, и Гонсалес тут же резко сел, сбросив ноги с дивана. Даже, кажется, встать собрался.

– Больной, лежать, – устало сказала Ася, садясь на диван рядом с ним. – Вы бы знали, как вы мне надоели с этим вашим легкомыслием… Сам Плотников операцию делал. А вы все время скачете, как кенгуру… Головой трясете… Да еще на мотоцикле пришлось… Это же нельзя! Понимаете? Это же просто нельзя, ведь чем угодно может кончиться, и я буду виновата… Потому что на мотоцикле… А на чем еще я могла? И Тугарин не звонит.

– Тугарин – это кто? – спросил Гонсалес. – Это майор, что ли?

– Ну да…

Гонсалес вдруг обнял ее за плечи одной рукой, другой прижал ее голову к своему плечу, потерся подбородком о ее стриженую макушку и как-то беспомощно предложил:

– Ты хоть поплачь, что ли… Говорят, потом легче становится. Ты не пробовала?

– Пробовала. Не становится… – Ася трепыхнулась, пытаясь высвободиться. – Больной, ложитесь сейчас же. Пожалуйста. Я ведь правда за глаз боюсь. Сам Плотников делал… А я вас – на мотоцикле…

– Во дела, – проворчал Гонсалес недовольно, но из рук ее все-таки выпустил, опять растянулся на диване по диагонали и уставился в потолок. – Вы все прямо чокнулись с этим глазом. Боится она… Как будто больше нечего бояться… Командир, ты бы правда позвонила сама. Кому-нибудь. Хоть доктору этому вашему. А то трясешься вся – прямо смотреть невозможно.

– Нет, звонить тоже боюсь. Вдруг там… чужие.

– Ладно, будем ждать, – согласился Гонсалес. – Ух, командир, ты бы знала, какое это тяжкое дело – ждать…

– Я знаю. – Ася оглянулась, увидела его лицо, неожиданно для себя протянула руку и погладила его по плечу. – Ничего, немножко осталось. Тугарин сказал – дня два. И Плотников сказал – дня два. Я им обоим верю.

Гонсалес перехватил ее руку, прижал к своей колючей щеке, насмешливо хмыкнул, но заговорил серьезно:

– Вы все тут какие-то доверчивые. В больнице все тебе верят, ты – им всем и майору, даже майор всем вам верит… Особенно – тебе. Ну, тебе – это понятно. А при посторонних-то зачем было так?… При докторе этом. Да еще и при санитарке. Их спросят как следует – они и расколются. Чего им тебя прикрывать? Тем более – меня. Чужие люди.

– У нас чужих нет! – Ася выдернула свою руку из его руки, сердито помолчала, но все-таки решила объяснить то, чего он не понимал. – У нас нет посторонних. Случайных. Всех до одного нашел сам Плотников. И что значит «да еще и при санитарке»?! Да тетя Оля с каждым больным – как с собственным ребенком!… А с лежачими нашими – как с собственной матерью… А баба Женя? А Светка? А Лариса Ивановна? А Люда? А Галина Владимировна? А Алексеев?… Вы этого не понимаете, потому что раньше с таким не сталкивались. Просто поверить не можете, да? Многие не верят, пока сами своими не станут. Например, Надя… то есть Надежда Даниловна у нас уже почти год работает. Недавно мне призналась, что только-только перестала ждать какой-нибудь неприятности. Подвоха какого-нибудь. Она даже сказала: подставы. Надя раньше в районной поликлинике работала, а там было… плохо. Там все друг другу чужие были. Какие-то скандалы все время, выяснения отношений, докладные друг на друга писали. Она привыкла, думала, что везде так… Я работала в другой поликлинике, там такого ужаса не было. Но все равно много чужих. Таких, которым наплевать на остальных. И даже на собственных пациентов. А у нас чужих совсем нет. По-моему, Тугарин это сразу понял, когда мы стали по очереди рядом с вами дежурить. А вы не поняли. А ведь вы тоже наш…

– Ну да, ваш пациент, – с непонятной интонацией сказал Гонсалес. – Больной, не нарушайте режим! Сам Плотников операцию делал!… А если бы не сам Плотников? А если бы глаз вообще ослеп? И не надо было бы по очереди рядом со мной дежурить. Результаты операции охранять. Потому что – сам Плотников! А я кто? Если бы – без глаза? Зэк. Под стражей.

– Под охраной, – тихо поправила Ася. – Это ведь разные вещи. Сторожат чужие, охраняют свои.

– Ладно, – помолчав, сказал Гонсалес. – Чего ты, в самом деле?… Жив твой майор. Уже хорошо.

– Хорошо, – согласилась Ася. – Только он не мой майор. Он ваш майор. Он же вас охранял… Не понимаю, почему без оружия. Все с оружием, а он – нет… Как так можно?! В него стреляют, а он – голыми руками! Вот и ранили… Если бы у него был пистолет, он бы успел первым, он бы этих убийц всех сам перестрелял, они бы даже пискнуть не успели, не то что в него попасть!…

– Ой, перестань! – Гонсалес, кажется, даже развеселился почему-то. – Был у него пистолет, все у него было… Да это и не важно, подумаешь – пистолет! Он сам по себе оружие. Покруче любого пистолета. Только ему не надо было их убивать, ему они живые нужны были. Потому тебя и попросил меня спрятать. Чтобы руки себе развязать. Знал, что сам стрелять не будет, а они – будут. Пуля – дура, мало ли в кого попадет… Вот меня и прогнал. За себя не боялся – он правда… умеет. К тому же он одного ждал. И не сегодня. Просто как-то все быстро завертелось… Похоже, тех кто-то предупредил.

– Каких – тех?

– Чужих, – хмуро сказал Гонсалес. – Каких же еще… Слушай, да позвони ты в больницу. Хватит уже силу воли тренировать… Хоть что-нибудь узнаем наконец.

– Или чужие наконец узнают, где мы… Нет, нельзя звонить. Надо ждать.

И тут же в соседней комнате тихо тренькнул телефон. Тетя Фаина ответила, заговорила спокойным голосом. О чем – слышно не было, но голос был совсем спокойный. Ася осторожно перевела дыхание.

– Ну, ты, слабая женщина… – Гонсалес коротко рассмеялся, а потом вздохнул. – Руку-то выпусти. Пальцы мне чуть не сломала.

Ася только сейчас заметила, что действительно вцепилась в руку Гонсалесу мертвой хваткой. Впрочем, еще неизвестно, кто кому пальцы мог сломать – Гонсалес тоже сжимал ее ладонь железными пальцами изо всех сил. Ну, даже если в четверть силы – и то больше чем достаточно для членовредительства. Она потянула свою руку из его ладони и, напряженно прислушиваясь к голосу тети Фаины за стенкой, машинально пробормотала:

– Простите, больной, придется немножко потерпеть…

Гонсалес опять коротко рассмеялся, но ответил серьезно, даже несколько мрачно:

– Да это я потерплю. Не такое терпел.

А у нее терпение, похоже, уже кончилось. Совсем не слышно, о чем там с кем-то говорит тетя Фаина. Конечно, может быть, просто кто-нибудь из соседей позвонил, чтобы спросить, нельзя ли привести ребенка вот в такой день и вот на такое время… Но тетя Фаина могла бы уж, наконец, догадаться, что они тут… волнуются. Кой черт – волнуются! Лично Ася просто сходит с ума от страха. Боится дышать и шевелиться. И думать ни о чем не может, кроме мутного холода…

Стараясь не думать о мутном холоде в солнечном сплетении, она поднялась и шагнула к двери. И тут же в эту дверь вошла тетя Фаина с телефонной трубкой возле уха, договаривая спокойным голосом:

– А вот завтра огород будем копать, так что помощники нам очень даже нужны. Ты огород копал когда-нибудь?… Во, наверное, и шеф твой забыл когда… Пусть приезжает со Светкой с утречка. Да нет никакой необходимости, только если сам захочет… А репортаж с операционного стола ты прямо сейчас коллеге изложи. Передаю трубку.

– Ты откуда? – тревожно спросила Ася.

– Да не беспокойся, от лаборантов я, – ответил Атексеев. – Тут ни единой души. А дверь от лоров открыта. Вот я и это… на всякий случай. Майор предупредил, чтобы со своих тебе не по делу не трезвонили.

– Ну, тогда давай по делу, – поторопила она. – Что так долго молчали все? И майор не звонит. Или первыми приехали… не те?

– Погоди, я так быстро не могу… – Алексеев виновато повздыхал и объяснил: – Пять минут назад только уперлись. Кто бы тебе откуда позвонил? Тем более что майор предупредил… Нет, давай я лучше все по порядку, а то забуду что-нибудь.

Алексеев стал рассказывать. В любом другом случае Ася уже пять раз перебила бы его: «Только по существу». Алексеевские рассказы всегда изобиловали мельчайшими деталями, подробнейшими описаниями, неожиданными ассоциациями и попутными комментариями, и, не перебивая, его мог слушать только Плотников. Сейчас Ася тоже слушала не перебивая и тихо радовалась, что Алексеев такой внимательный, такой наблюдательный и такой объективный. Только говорит очень медленно. Зануда. Зато картина в его изложении получалась такой четкой, будто Ася сама была свидетелем происходящего. И даже – участником…

Происходящее выглядело так. Первыми, через минуту после Асиного звонка, появились хирурги. Сразу занялись майором и тем рыжим ментом, который был на лестничной площадке. Похвалили тетю Олю за грамотное оказание первой помощи. Тетя Оля пошепталась с майором и пошла мыть запасную лестницу, а то пациенты лоров опять там курили. Просто безобразие, надо бы эту лестницу закрыть раз и навсегда… Потом хирурги вызвали травматологов для пятнистого, прикованного за ногу к кровати. Травматологи появились практически одновременно с двумя… в общем, они оба в штатском были, так что кто их знает… Но оба – люди майора, это точно. О чем-то коротко поговорили с майором, он остался доволен. Тут Плотников закончил операцию – кстати, незачем этого охотника в офтальмологию было везти, глаза совсем не повреждены, просто оба века слегка обожжены, а одно – рассечено, но не опасно… Так вот, Плотников вызвал из лицевой хирургии дежурных, чтобы лоб больному они чинили, а сам поднялся в отделение. И тут же наехал на майора и на этих двоих, в штатском: куда дели больного Гонсалеса? Прямо при хирургах и травматологах. Майор и эти двое сказали, что Гонсалеса они увезли и спрятали, раз в больнице ему находиться опасно. Плотников потребовал показать больного немедленно. Ему пообещали, что покажут завтра. Тут понаехали менты – много, человек двадцать, наверное. Наверное, с начальством, потому что среди милицейских машин был и «мерседес» с мигалкой. Скорее всего – уголовный розыск. Хотя черт их знает, в жизни менты какие-то не такие, как в кино. И медэксперты у них какие-то не такие… Но суету развели точно такую же, как в кино. Маразм. Стали шарахаться по всему отделению, прямо настоящий обыск… Кстати, кладовку за раздвижной дверью в кабинете Плотникова так и не обнаружили. В перевязочной обнаружили тетю Олю, которая мыла пол. Тетя Оля разоралась на них лучше, чем Светлана Алексеевна. Заставила всех надеть бахилы. И предположительного ментовского начальника, и двух предположительных следователей… Или как их там, которые вопросы задают? В общем, на киношных тоже не похожи. И вопросов у них мало было, только «кто где был, когда стреляли» и «что увидели, когда пришли на выстрелы». Тетя Оля сказала, что работала, лестницу мыла, а то курят там всякие… Это вам больница, а не овощной магазин. Еще долго рассказывала, как лежачие старушки испугались шума, пришлось им соврать, что это кто-то телевизор так громко включил. Теперь на ней грех – соврала. Завтра пойдет на исповедь, покается, помолится – Бог простит, потому что всемилостивый… Но на душе все равно нехорошо. Она ведь и не помнит, когда врала. Кажется, в пятом классе. Чего-то не выучила, а сказала, что горло болит. И вот нынче опять соврала. Грех, грех, замаливать надо… Тетю Олю менты дослушали с заметным трудом, отпустили с богом. Она тут же опять принялась за работу. Ее спросили, сколько раз в день в отделении проводят уборку. Тетя Оля ответила, что уборку проводят все время, и в день, и в ночь. Без перерывов, потому что Светлана Алексеевна проверяет качество работы белой салфеткой со спиртиком. Менты, которые искали в отделении какие-то следы и отпечатки, переглянулись, сделали выражение лиц типа «висяк», после чего следы и отпечатки искать перестали… А Плотникова до конца вообще не дослушали, потому что он сначала сказал, что во время вооруженного конфликта находился в операционной на первом этаже, а потом немножко увлекся и стал рассказывать о методах лечения ожогов склеры, а потом, когда его спросили про Гонсалеса, начал подробно описывать ход операции… В общем, менты не выдержали, не дослушали. И его, Алексеева, тоже до конца не дослушали, хотя он говорил исключительно по существу. Правда, не об операции, а о возможных осложнениях в случае нарушения правил поведения после операции. Ей-богу, не хуже Плотникова говорил. Примеры приводил. Даже взял у следователя – или кто он там – ручку и листочек бумаги, нарисовал глаз в разрезе и попытался с помощью иллюстрации объяснить, как разъезжаются швы при неблагоприятных внешних воздействиях. Этого слушать не захотели. Странные люди. А майора и рыжего мента хирурги забрали почти сразу. Перед этим майор велел Алексееву передать Асе, что если сам завтра не позвонит, то с его телефона позвонит человек, которого она видела на лестнице. Скажет: «Тугарин тоже любит импортные апельсины». И все. После этого Ася должна перезвонить, и если тот же голос ей ответит, что абонент находится вне зоны досягаемости, но очень близко, то с собеседником можно говорить, как с самим майором. Импортные апельсины! Вне зоны, но очень близко! Во маразм, да? Даже в кино такого не бывает. Но ему-то, Алексееву, что, его дело попугайское – дословно передать все, что велели. Вот он и передает. А лично от себя может добавить, что майор, скорее всего, завтра утром позвонит сам, потому что операцию ему уже сделали, из плеча пулю извлекли, а в ноге и пули никакой не было, ногу пуля навылет прошла. Никакой опасности нет. И рыжий мент с лестницы уже вне опасности, хоть у того все сложнее было – ранение в живот. А того мента, который с лестницы пропал, и поэтому майор поставил вместо него рыжего, – так вот, того пропавшего мента нашли в подсобке под лестницей на первом этаже, без сознания – оглушили его ударом по голове. Верное сотрясение мозга, а что дальше будет – это выяснится, когда очнется. Черт, вот что за работу люди выбирают, а? Ну ладно, допустим, это порода такая, им вообще ничего не страшно, для них это правда просто работа. Так хоть бы подумали, каково родным! Матери-то у каждого есть, правильно? И жены у них есть, и дети, и наверное… Вряд ли они такую работу одобряют… Алексеев помолчал, вздохнул и виновато сказал:

– Чего-то я уже о другом… Вообще-то у меня все. Если завтра с Плотниковым соберемся больного смотреть… э-э… огород копать – я тогда заранее еще позвоню. Вот теперь совсем все. Через пару часов я сам в хирургию сбегаю, посмотрю, как там что. Теперь точно все… Вопросы есть?

– Благодарю за службу, – машинально сказала Ася, спохватилась и серьезно добавила: – Вопросов нет. Есть сообщение. Володь, я тебя страшно люблю. Я тебе еще не говорила? Нет? Забыла, наверное. Ну, счастливо. Спасибо тебе. До завтра?

– До завтра, – ответил Алексеев. – Всегда ты самое главное сказать забываешь… Если еще что – так я эсэмэской, да? Ладно, пока.

Наверное, у нее было выражение лица типа «слава богу, диагноз не подтвердился», потому что Гонсалес, до этого смирно лежавший носом вверх, опять стал подниматься, недовольно ворча:

– Любит она его, во как… То тряслась, что глаз из-за мотоцикла испортится, и звонить сама боялась, и вообще что с майором… А как про любовь – так и забыла, что спросить хотела! Ну, командир, не ожидал.

– Больной, вы бы лучше заткнулись, – ласково посоветовала Ася и замахнулась на него телефонной трубкой. – Лежите и не трепыхайтесь, больной. Завтра утром приедет Плотников, а что мы ему предъявим? Нарушение режима мы ему предъявим? Это после того, как он полночи!… Настоящее чудо!… А вы тут!… Да я лучше собственными руками вас задушу и в землю закопаю. И надпись напишу: «Тут никакого Гонсалеса нет, потому что его увезли и спрятали люди майора Тугарина!»

Тетя Фаина вынула телефонную трубку из Асиной руки и понесла ее из комнаты, укоризненно бормоча на ходу:

– Зачем же трубкой-то? Пригодится еще… Может, кто полезный позвонит. Ты его лучше стулом, все равно стулья новые покупать пора…

Гонсалес проводил тетю Фаину задумчивым взглядом, так же задумчиво посмотрел на Асю, опять улегся на спину и не очень уверенно сказал:

– Дался вам всем этот режим… Тут вон дела какие, прямо хоть правда под землю прячься, а она – режим! И Плотников ваш тоже сумасшедший. Нельзя ему сюда ехать, опасно. В лучшем случае – пособничество пришьют. Организацию побега, укрывательство… А то и вовсе чего похуже сделают… при сопротивлении органам. Черт с ним, с глазом, ничего с ним не будет. Не надо ему сюда… Постой, а чего это ты про людей майора? Куда это они меня увезли?

– Откуда я знаю? – весело удивилась Ася, села на диван, потому что ноги уже не держали, и с блаженством прислушивалась, как в солнечном сплетении исчезает тугой комок холода. – Больной, вас увезли и спрятали люди майора. Еще до приезда местных ментов. Так сами при всех и сказали. Вот и все. Вас никто не ищет. И не будет искать. А Тугарина уже прооперировали. И рыжего тоже. Они вне опасности.

Гонсалес долго лежал молча, задумчиво смотрел в потолок, вздыхал, наконец серьезно спросил:

– Командир, можно я тебя поцелую?- А почему меня? – Ася уже успокоилась, совсем развеселилась, сделала выражение лица типа «мне чужие лавры ни к чему». – Больной, меня настораживает ваша неадекватная реакция. При чем тут я вообще? Глаз вам спас сам Плотников, вот его и целуйте. Или майора – он же вас защищал. Или всю его команду, потому что они все правильно сделали. Еще Светку можно, ведь это она вам телефон в палату таскала, чтобы вы своим звонили. И всех честных ментов, тем более что они пострадали. И бабу Женю – она вас кормила. Да! И тетю Олю, конечно! Она ту лестницу, по которой мы удирали, еще до прихода местных ментов вымыла. И как догадалась? Тем более что я дверь на этаж закрыла, ключ в двери на первом этаже остался. Тетю Олю обязательно поцеловать надо. Я ее тоже поцелую. Неоднократно.

Гонсалес лежал, заложив руки за голову, следил за Асей веселым зеленым глазом и смеялся. Отсмеялся, с удовольствием заметил:

– В норму пришла… Командир, я понял, у тебя мужа нет.

– Почему? – с любопытством спросила Ася. – Никто не понимает, а вы поняли! Это интересно.

– Потому что за слепоглухонемого ты ведь не пойдешь, – рассудительно сказал Гонсалес. – А нормального на первой минуте знакомства до инфаркта доведешь.

Ася тщательно обдумала его заявление и одобрительно согласилась:

– Оригинальная гипотеза. Даже где-то креативная, не будем скрывать… Хотя однажды я уже выходила замуж. И именно – за слепоглухонемого. Правда, это сначала как-то не очень заметно было… А потом смотрю – а за него мама разговаривает! А он сидит, молчит и кивает. Незабываемое впечатление.

Гонсалес опять засмеялся, хотел, кажется, что-то спросить, даже уже начал: «И что ты?…» – но тут в комнату вошла тетя Фаина и строго заявила:

– Хватит режим нарушать. Больному пора ужинать – и отбой. Детей я уже уложила, так что в кухне поедим. Аська, можно больному до кухни дойти? Или уж лучше сюда все принести? Чтоб лишний раз не колыхался. Во избежание.

– Я не буду колыхаться, – пообещал Гонсалес. – Я буду очень медленно и осторожно, потому что уже проникся… Командир, разрешишь до кухни дойти? Ведь Пашка еще не спит, нет? То есть Митька…

Ася и тетя Фаина быстро переглянулись. Генерал ничего не сказал им о поразительном сходстве Митьки с его погибшим сыном, и первая реакция Гонсалеса-младшего при встрече с Митькой их даже встревожила. Всего неделя после операции… Да еще гонка на мотоцикле… Мало ли? Стресс. Или температура поднялась. Или и то и другое. Вот и результат – глюки. Правда, Гонсалес-младший довольно быстро очухался от потрясения и вполне внятно, даже спокойно объяснил, что Митька – вылитый его брат. Одно лицо, одна фигура, одна походка… Когда заговорил – выяснилось, что и голос тот же. Кто угодно обалдел бы. Спасибо, что в обморок не хлопнулся, хотя был к этому очень близко. Гонсалес говорил об этом серьезно и откровенно, ничуть не стесняясь своей минутной слабости. Впрочем, кажется, он это и слабостью не считал. Очень жалел отца, которому пришлось пережить то же самое. Узнав, что отец никому ничего не сказал, не удивился:- Да, это на него похоже. Он очень сильный человек. Наверное, не хотел своими переживаниями вас грузить. Или опасался, что как-нибудь до меня дойдет… Или до мамы. Неизвестно, как бы она… За нее он очень боится. И Пашка… то есть Митька – он чей?

«Наш, – сказала при встрече тетя Фаина, уводя Гонсалеса в дом. – Иди уж, не отсвечивай тут. Потом все расскажем». Потом была суета с устройством, Асина бурная деятельность, телефонные разговоры с Москвой и со Светкой, тревога, звонок Алексеева – и оглушающее облегчение. Гонсалес ни разу не заговорил о Митьке. Казалось, что даже забыл. Как будто мало ему переживаний на сегодня. Неудачно получилось…

Гонсалес заметил, как Ася и тетя Фаина переглянулись, с досадой вздохнул, но объяснил опять очень серьезно и откровенно:

– Я в норме, не смотрите так. Я их не путаю. Мне даже и не хочется, чтобы Митька был такой же… А посмотришь на него – хочется, да. Может, хоть в чем-то похож. Тогда все-таки легче будет.

– Ну, пойдем… – Тетя Фаина тоже вздохнула. – И Митька на тебя давно посмотреть мечтает. Ты для него прямо герой, кумир и пример для усиленного подражания. Наслушался бог знает чего. Теперь будь добр – соответствуй… Аська, ты чего это глазами лупаешь? Ты погоди спать, сначала съешь чего-нибудь. Или хоть чайку с пирожком… Или хоть салатику, что ли…

– Не хочу, – вяло сказала Ася. – Устала. Ничего не хочу.

– А кто ж тебя спрашивает? – привела свой любимый аргумент тетя Фаина. – Иди, не разговаривай.

И Ася послушно пошла за ними в кухню, молча, как и было велено. Потому что разговаривать уже никаких сил не было. Молча посидела за столом, почти не улавливая смысл общей беседы. Кажется, Митька подбивал Гонсалеса на побег, жизнь на нелегальном положении и месть «этим козлам», которые его «закатали ни за чох». Гонсалес серьезно объяснял что-то насчет законности, а главное – ответственности перед родными. Митька солидно соглашался, что родня – это главное, лично он никогда бы не решился подвести тетю Фаину, Асю или мелких… Потом о родне заговорила тетя Фаина. Ася поймала себя на том, что не помнит, что только сейчас ответила на вопрос… Вопрос она тоже не запомнила. И даже не заметила, кто его задал. Она с трудом, кряхтя и охая, с опаской наступая на отсиженную ногу и хватаясь за ноющую поясницу, полезла из-за стола, машинально пробормотала: «Спасибо, все было очень вкусно, всем оставаться на своих местах, больной, соблюдайте режим, спокойной ночи» – и побрела в свою комнату, краем сознания отметив, что тетя Фаина стала рассказывать Гонсалесу, какая Ася у них слабенькая, а Гонсалес почему-то опять смеется. Ну и что тут смешного? У себя дома… то есть в доме тети Фаины она имеет право быть слабой.

В третьем часу ночи коротко пиликнул мобильник. Сообщение. Еще не проснувшись, Ася на автопилоте сначала включила настольную лампу, а потом схватила телефон. Он пиликнул в ее ладони еще раз. Еще одно сообщение. Для двух часов ночи – многовато. Хоть бы уж ничего случилось…

Нет, ничего. Первое – от Алексеева: «Проснулся, попросил пить, есть и телефон. Рядом дежурят свои. Говорил с врачами, они довольны, с утра разрешат посещения». Ася ответила: «Спасибо» – и открыла второе сообщение – от Тугарина. Длинное! И совершенно бестолковое – наверное, наркоз еще действует. Или, может быть, этот двоечник вообще впервые в жизни написал такой большой текст. Тогда еще ничего, для первого опыта вполне простительно… Улыбаясь, она прочла письмо. Поудивлялась грамматическим ошибкам, помечтала о том, как завтра, придя навещать больного Тугарина… то есть этого, как его… ну да, Мерцалова, будет тыкать его носом в эти ошибки и требовать показать аттестат о среднем образовании, решила, что в первом чтении наверняка заметила не все ошибки-и принялась читать сначала: «Асенька, скучаю… ОЧЕНЬ!!!!!!! Хочу есть. Мне ничего не дают, и апельсины, хочу мясо… Ты придешь? Приходи!!! Утром позвоню. И ты придешь… Все кончилось. Все хорошо. Уже не бойся. Тебя охраняют. И больного. Можно сообщить пэру. Ты обо мне думаешь? Скажи, что думаешь. Приходи!!! А то я убегу отсюда и приеду к тебе сам… В одеяле. Отобрали одежду…» И в том же духе – еще в два раза больше. Она уже хотела ответить ему: «Больной, соблюдайте режим. Приду с импортными апельсинами», – но тут телефон в ее руке опять пиликнул. Еще сообщение! Наверное, вспомнил, что хочет еще, кроме мяса и апельсинов.

Но сообщение было от Алексеева. Странно. Или все-таки что-то случилось? Опять экстренного привезли? Нет, вряд ли Алексеев стал бы звать ее, она же после дежурства… Нет, не зовет. Но лучше бы уж и правда на вызов ехать. Там хоть знаешь зачем. А это ей зачем? Зачем – ей? «Из лицевой хирургии сообщили, что больной, поступивший к нам перед стрельбой, пришел в себя. Просит узнать об Анастасии Павловне из офтальмологии». Ася не выдержала и позвонила Алексееву. Все равно он не спит.

– Я тебя разбудил? – виновато спросил Алексеев. – Я подумал: первый раз ответила, так что, может, ничего…

– Ничего, – нетерпеливо перебила его Ася. – Кто там обо мне спрашивал? Почему из лицевой хирургии?

– Ну так его же хирурги к себе забрали, – неторопливо начал Алексеев. – Там по нашей части ничего особенного, только веко немножко… Я же тебе уже говорил. Не помнишь? А лоб весь посечен, прямо живого места нет. Наверное, весь заряд – об лоб… Хотя тоже странно. И ожог, и следы пороха – полная картина выстрела в упор. А дробь совсем неглубоко, прямо под кожей. И немного ее, дроби этой. Может, это просто пыж был? Знаешь такие – патрон просто бумажкой набивают. А дробинки, наверное, случайно в бумажку попали. Вот интересно, зачем охотникам пыжи? Им никакого зверя не убьешь. И не оглушишь даже. Только если в упор, и то вряд ли…

– Алексеев, я тебя ненавижу, – сказала Ася. – Я тебя человеческим голосом спрашиваю: кто он такой, этот охотник. Как его зовут? Почему он спрашивал обо мне?

– Не знаю, почему о тебе, – без признаков обиды ответил Алексеев, все так же медленно и тщательно выговаривая каждое слово. – Зовут его… минуточку, сейчас бумажку найду… Его зовут Борзенков Роман Валентинович. А в то, что ты меня ненавидишь, я не верю. Вечером говорила, что любишь. Хотя в это я тоже не поверил. Но все-таки обрадовался. Такие вещи всегда приятно слышать…- Володь, я тебе потом еще много приятных вещей наговорю. Потом, понял? Сейчас некогда. Спокойной ночи.

Ася отключилась и немножко посидела неподвижно, собираясь с мыслями. Собираться было особо не с чем, не было у нее никаких толковых мыслей, кроме одной: хорошо бы с тетей Фаиной посоветоваться. Но не будить же ее, правда? Да и о чем тут советоваться?… Слишком много совпадений. Таких случайностей не бывает. А если даже и бывают – все равно Тугарин должен все знать. Немедленно. И пусть сам делает, что положено. То есть пусть сам ничего не делает, сам пусть лежит смирно и выздоравливает. Рядом с ним его люди. Пусть скажет им, что надо делать, а сам пусть соблюдает больничный режим… Она устроилась поудобнее, немножко помедлила и принялась писать Тугарину, тщательно обдумывая каждое слово: «Выяснилось, что пациент, доставленный в отделение непосредственно перед покушением на больного, – Борзенков Роман Валентинович, мой бывший муж. Версия: случайное ранение в результате неосторожного обращения с охотничьим ружьем – вызывает сомнения. О характере ранения может очень подробно рассказать доктор Алексеев. Информация к размышлению: у Борзенкова никогда не было охотничьего ружья. Он никогда не был охотником, никогда не стрелял, даже в тире. Вероятно, из-за близорукости, которую скрывает. В настоящий момент он находится в отделении лицевой хирургии. Прооперирован, в сознании, адекватен». Письмо получилось большим, и она отправляла его частями, с неудовольствием замечая, что лепит ошибок не меньше, чем двоечник Тугарин. Ладно, исправлять некогда, будем считать, что это не от безграмотности, а от волнения. Тем более что это чистая правда – она нервничала так, что даже руки стали дрожать. Она уже не помнила, когда последний раз у нее дрожали руки… Нет, помнила – давно, еще до того, как тетя Фаина их вылечила. А потом ее руки не дрожали ни при каких обстоятельствах. Ни от работы, ни от мотоцикла, ни от нервов… У глазного хирурга руки не имеют права дрожать.

Ася посидела, сурово глядя на собственные пальцы, дождалась, когда они перестанут вздрагивать, и дописала то, что собиралась написать с самого начала: «Больной, соблюдайте режим. Приду с импортными апельсинами». Вот так. А то еще догадается, что она тут от страха трясется.

Но Тугарин, похоже, все-таки догадался. Ответил сразу: «Мы в курсе. Все под контролем. Ты умница. Завтра жду. Апельсинов не хочу. СОСКУЧИЛСЯ!!!!! До утра писать не буду. Асенька хорошая. Ничего не бойся. Молчу. Сплю. Вижу сон. Во сне – ты. Спи, смотри сон про меня. Спокойной ночи».

Кажется, он пытается отвлечь ее от тревожных мыслей. И привлечь к мыслям… ну в общем, тоже тревожным. «Смотри сон про меня!» Про него сон она уже смотрела. Даже два сна. И ничего успокаивающего в этих снах не было. В первом сне в него стреляли. Этот сон она видела давно, еще после дежурства в понедельник. А второй сон – вчера ночью. В этом сне никто не стрелял, но тоже ничего хорошего. Хотя в общем-то и ничего особо плохого. Просто в этом сне Тугарин уезжал домой. Закончил работу – вот и уезжал. Все правильно. Только Соня почему-то плакала. Ася выключила настольную лампу, улеглась и стала привычно думать о Соне. Надо что-то делать. А что тут можно сделать? Родителей Сони найти не удается. Никому они даром не нужны, но заочно их даже нельзя лишить родительских прав. А девочка так и будет все время бояться, что они когда-нибудь, вдруг заявятся и заберут ее… Так и будет плакать от страха… Вот странно: почему она плакала в Асином сне, когда Тугарин уезжал домой, а они все – и тетя Фаина, и Ася, и дети – стояли на перроне и махали ему руками. Весело махали руками. И хором кричали: «Сделал дело – гуляй смело!» А Соня цеплялась за Асю и потихоньку плакала.

Уже совсем засыпая, Ася вдруг поняла, почему Соня плакала. Потому что боялась, что Ася уедет вместе с Тугариным. Надо еще раз увидеть тот же сон и в нем объяснить Соне, что никто никуда с Тугариным не уедет. С какой стати? Вот еще… Тем более что Тугарин никого и не звал никуда с собой ехать…

Она проснулась почти в семь, пару минут повалялась, как всегда по утрам, вспоминая, что хорошее было вчера, и придумывая, что хорошее будет сегодня. Вспомнила: вчера – все живы. Во всяком случае, все свои живы… Очень хорошо. Будем надеяться, что и сегодня не хуже будет. А остальное придумаем по ходу дела.

В комнату осторожно заглянула тетя Фаина, увидела, что Ася не спит, озабоченно спросила:

– Аська, этому идиоту под душ можно уже? А то рвется, прям как вшивый в баню.

– Сейчас, – сонно бормотнула Ася и стала медленно вставать. – Сейчас, сейчас… Я сейчас глаз его посмотрю, а потом уже ясно будет. Тетя Фаина, придержите его пока. В любом случае в душ я первая. Мне скоро уходить…

– А! – Тетя Фаина сделала выражение лица типа «а я что говорила». – Стало быть, Тугарин звонил. Ну, вставай потихоньку, смотри этому идиоту глаз, лезь в душ, а потом, за столом, все и расскажешь.

Но потом все рассказать за столом у Аси не получилось. Еще когда она смотрела Гонсалесу глаз, мыла, меняла повязку, а попутно вслух подозревала больного в бессоннице и других злостных нарушениях режима, – на домашний телефон позвонил Плотников. Сказал, что прямо сейчас приедет.

– Никакой необходимости, Игорь Николаевич, – бодро заверила Ася. – Ничего там… э-э… интересного. Обошлось.

– Так вот мне как раз интересно, почему это обошлось, – сварливо сказал Плотников. – Ты же его не на руках несла, ты же на этой своей шайтан-машине? И все равно – обошлось! С точки зрения современной науки этот факт объяснить невозможно. Придется искать другие точки зрения. Приеду с микроскопом – найду.

И ведь наверняка с микроскопом приедет. И наверняка уж чего-нибудь да найдет. С микроскопом-то… Ася опять начала было нервничать, но вовремя вспомнила то, чему сам же Плотников ее и учил, – микроскопы для офтальмологии выдумали исключительно для того, чтобы подтвердить общеизвестную истину: абсолютно здоровых глаз не бывает. При желании хоть к чему-нибудь придраться можно всегда.

Плотников приехал и вправду быстро. Его Светкин муж привез. И Светку тоже привез. И микроскоп из отделения. Когда они его упаковать успели? Коробка была большая, несли ее Плотников и Светкин муж, Светка руководила. На веранде разулась сама и приказала разуться остальным. Вытряхнула из пакета бахилы. Мама дорогая, как говорит Тугарин.

– Тугарин, – сказала тетя Фаина неодобрительно, выглядывая на веранду и протягивая Асе мобильник. – Половина восьмого! Утро! Так-то эти хирурги у себя за режимом следят!

– Мама дорогая! – Тугарин убедительно изобразил испуг. – Асенька, а тетя Фаина не придет в больницу разбираться с врачами? Не надо! А то у меня телефон отберут… Да, я чего спросить-то хотел… У вас там оживление какое-то с утра пораньше… Машина какая-то… Ящики какие-то таскают… Что-нибудь случилось?

– Господин майор, а вы-то откуда все знаете? – подозрительно спросила Ася. – Признавайтесь сейчас же: вы что, сбежали из больницы? Вы что, где-нибудь рядом?… Вы что, сидите в засаде и наблюдаете в бинокль?…

– Не, это не я наблюдаю, – с сожалением сказал Тугарин. – Я в больнице, где ж мне еще быть. Еще долго не сбегу… А ты скоро ко мне придешь? Асенька хорошая…

– Скоро, – пообещала она. – Как только глаз посмотрим – так и… Но только сначала придется микроскоп распаковать, установить, подключить… В общем, это на час работы. Минимум… А эти, которые наблюдают, могли бы и проявиться. Тетя Фаина их покормила бы. А потом заставила бы огород копать. А то что им без дела в засаде сидеть? Или дело для них все-таки… э-э… ожидается?

– Так это и есть их дело… – начал было Тугарин, но тут же догадался: – А! Ты боишься, да? То есть чего это я… Ты не боишься, ты беспокоишься. Нет, ничего уже не ожидается. Это мы так, на всякий случай. То есть… Это я для собственного спокойствия. Просто попросил ребят присмотреть за тобой. Неофициально. Потому что все время думаю. Понимаешь?

– Превышение власти, что ж тут непонятного, – строго сказала Ася. – Использование служебного положения в личных целях. Я вас по дружбе предупреждаю, господин майор: я на вас анонимку напишу. Чтобы впредь неповадно…

– Ладно, убедила… – Тугарин тяжело вздохнул. – Сейчас землекопы подойдут. Двое. Пароль: «Здесь продается славянский шкаф?» Отзыв: «Немедленно наденьте бахилы». Ничего, да? Или лучше вот такой: «Оружие мойте с хлоркой». А потом Светлана Алексеевна прокипятит их в автоклаве, протрет спиртом, намажет зеленкой – и тогда уж допустит до земляных работ. Асенька хорошая… Знаешь, как это называется? Это называется использованием моего служебного положения в твоих личных целях. Меня уволят по статье «За несоответствие формы и содержания». Вот ответь честно: ты этого добиваешься, да?

– Да, – честно ответила Ася. – Хотя вообще-то еще не добивалась… Господин майор, а чего это вы такой веселый? Или наркоз еще действует?

– Какой еще наркоз? – удивился Тугарин. – Никакого наркоза… Наркоз пять лет жизни отбирает, ты же должна знать, ты медицину проходила! Если бы каждый раз наркоз делали, так у меня бы уже никакой жизни в запасе не осталось… Это я радуюсь, что ты придешь. Ты ведь придешь? Проведать героя, раненного шальной бандитской пулей… Моральный дух поддержать… Асенька хорошая…

– Минуточку, минуточку! – Ася даже растерялась. – Вы хотите сказать, что операцию вам делали без общего наркоза?

– Подумаешь, операция, – легкомысленно сказал Тугарин. – Сон в летнюю ночь… Ой, мои говорят, что сюда доктор идет… Потом позвоню… А землекопы через пять минут… Асенька хорошая…

Отбой.

Ася помогала Плотникову возиться с микроскопом, вполуха слушала, как Светка опять за что-то ругает Гонсалеса и ни за что – своего Володьку, даже вспомнила, что сейчас, наверное, появятся потенциальные землекопы из команды Тугарина, и предупредила тетю Фаину, даже вполне членораздельно ответила на какой-то вопрос Плотникова, даже успела перехватить на подходе к Гонсалесу вставшего раньше остальных детей Митьку и убедительно объяснила ему, что сейчас и самому туда лезть не надо, и мелких следует придержать… В общем, вела себя, наверное, нормально. Во всяком случае, никто не смотрел на нее с подозрением. Что было странно и даже противоестественно. Потому что она была совершенно уверена: абсолютно каждый, включая и мелких, должен сейчас видеть, что с ней происходит…

Так, а что с ней происходит? Ничего особенного не происходит. Просто она очень сильно удивилась… Ну ладно, испугалась, не будем скрывать. Извлекать пулю из плеча без общего наркоза – для этого должны быть веские причины. Вот как раз эти причины, которые так легкомысленно, можно сказать – вскользь, упомянул Тугарин, ее и испугали: если бы каждый раз наркоз делали… никакой жизни в запасе не осталось бы. Каждый раз! Сколько раз? Уж во всяком случае – не первый… Вот как люди выбирают такую работу? Как сказал Алексеев, вряд ли родные одобряют такой выбор. Да уж, что вряд ли – то вряд ли… У родных, наверное, эти «разы», с наркозом или без наркоза, тоже по нескольку лет жизни отбирают. Правда страшно: твой муж, или сын, или брат, или отец уходит на работу, а ты вспоминаешь все прошлые «разы» и представляешь, каким может оказаться следующий «раз». Запросто свихнуться можно.

– Ну что, Ася Пална, хочешь полюбоваться? – отвлек ее голос Плотникова. Очень довольный голос, даже хвастливый. – Правда, там ничего интересного, как ты и предполагала. Или ты больного действительно на руках несла, а не на своем помеле катала?

– На помеле, – не разжимая зубов, сказал Гонсалес. Разжимать зубы ему не давала рама, плотно охватывающая лицо. – Именно на помеле… По воздуху летели. Но приземление было мягким… Хотя я не очень помню, я весь полет в глубоком обмороке был.

– Охотно верю… – Плотников поднялся, уступая Асе место, и мимоходом погладил ее по плечу. – Я до сих пор при виде мотоцикла бледнею и дрожу. И выпиваю литр валерьянки. А ведь уже года полтора прошло с того незабываемого вечера, когда Ася Пална меня впервые покатала…

– Ага, литр валерьянки, – саркастически пробормотала Ася, усаживаясь перед микроскопом. – А когда последний раз катала, пару недель назад, – что вы сказали, Игорь Николаевич? Вы сказали, что медленно еду… Так что нечего тут про полеты на помеле… За всю дорогу ни разу не тряхнула… Вы же сами видели: глаз идеальный! Так что, Игорь Николаевич, не только вы гений, я тоже молодец… Больной, прекратите смеяться, вы же мне смотреть мешаете… Хотя там и смотреть не на что, правда ничего интересного… И под душ уже можно, да, Игорь Николаевич? И все время лежать не обязательно. Конечно, боксом заниматься еще рановато… И с парашютом прыгать я бы не посоветовала… И без парашюта тоже… Вниз глазами… Больной, что здесь смешного? Я за эти прыжки вниз глазами вообще расстреливала бы. Еще в полете. В смысле-в воздухе… Ну что, Игорь Николаевич, пакуем микроскоп? А то уже завтракать пора. У больного режим все-таки.

Плотников стал высвобождать голову Гонсалеса из рамы, довольным голосом приговаривая, что без колдовства здесь, ясное дело, не обошлось. При этом хитро улыбался и подмигивал.

– Не обошлось, – неожиданно серьезно сказал Гонсалес. – Вот ведь какая жена будет, а?… Кошмар.

Ася уже хотела спросить, у кого это будет такая жена и что в этом кошмарного, но тут в комнату заглянула тетя Фаина, озабоченно позвала:

– Аська, выдь на минутку. Вы ведь тут все уже закончили?…

В коридоре тетя Фаина с некоторой растерянностью, совершенно ей не свойственной, понизив голос и даже оглядываясь в сторону кухни, удивленно сказала:

– А с этими-то, с охранниками-то, что делать? Есть отказались, только чаю попили. Они и вправду огород копать собрались. То есть один копать будет, а второй тебя в больницу повезет. На своей машине. Говорят – приказ получили. А сами ночью почти не спали. Так, по очереди, по два часа… Что ж это у них за порядки такие? Главное – приказ получили! Дикость какая… Как ему не стыдно?

– Врут, – уверенно ответила Ася. – Тугарин их неофициально попросил, а они на него поклеп возводят.

И пошла разбираться с охранниками. Разобраться с охранниками помогла Светка. Очень вовремя вошла в кухню, минуту послушала, как двое парней с красными, откровенно усталыми глазами виноватыми, но упрямыми голосами долдонят что-то о приказе, и свирепо зашипела на них:

– Цыть оба сейчас же! Приказ у них! Здесь приказы Ася Пална отдает! Говорит: завтракать – так будете завтракать! Говорит: спать – так будете спать!… Скажет лезть на крышу и соловьем свистеть – полезете и будете свистеть! Вопросы есть?

У одного вопрос был:

– А что майор скажет?

– На глупые вопросы не отвечаю, – отрезала Светка. – Немедленно за стол! Неужели не видите – дети из-за вас есть не начинают, ждут, когда вы, наконец, сядете! Руки! Руки мыли?!

Парни переглянулись с одинаковым выражением лица типа «ну не отстреливаться же, в самом деле», обреченно вздохнули и гуськом пошли в ванную мыть руки.

А Светка потащила Асю из дому, на ходу деловито перечисляя:

– Вовка в машине ждет, отвезет – и вернется. Халат я тебе на всякий случай привезла. И бахилы. И апельсинов немножко. Для больного. Телефон при тебе? Хорошо. Ну, чего тормозишь? Езжай скорее, а то эти менты спохватятся – потом от них не отделаешься. Так и будешь под конвоем ходить.

– Погоди, Свет, – испугалась Ася. – Я что – прямо так поеду? Мне хоть одеться надо…

– Во что тебе одеться надо? – тут же рассвирепела Светка. – В кожаночку свою? Или, может, ты вечернее платье собиралась надевать? Я же тебе только что сказала: белый халат привезла! В машине лежит! И бахилы! А хоть бы и прямо так!… Может, майору интересно на тебя вот именно на такую посмотреть!… По улицам тебе не ходить, мы поедим здесь, а потом Плотникова с микроскопом в отделение отвезем, а потом тебя домой… Слушай, ты чего это, а? Ты, может, не хочешь к майору идти? Он, между прочим, нас от бандитских пуль собственной грудью закрывал! Я, между прочим, в семь утра за апельсинами в круглосуточный бегала! Даже Вовка, между прочим, еще не завтракал! Почти… Мы все тут стараемся ради твоего… в общем, стараемся! А ты кочевряжишься! Это как понимать?

– Между прочим, апельсины я и сама могла бы купить, – проворчала Ася, залезая в машину. – И между прочим, интересно было бы знать, ради чего «моего» вы все так стараетесь?…

– Ну, там видно будет, – уклончиво сказала Светка. – Вовка, мухой Асю Палну в больницу. Но очень медленно и осторожно. И сразу – назад. А то ты же не завтракал. Почти…

Всю дорогу до больницы Ася молчала и вздыхала. Переживала, что едет навещать Тугарина в таком виде – в старых, затрепанных донельзя джинсах и в старом, растянутом донельзя свитере. Хотя, конечно, халат надевать… Ну, все равно неправильно. Светкин муж тоже молчал и вздыхал. Уже перед хирургическим отделением сказал виноватым тоном:

– Ась, ты на нее не сердись. Она добрая. Даже очень добрая, правда… А кричит – так это потому, что слабенькая. Неуверенная в себе. Вот и нервничает…

– Это Светка неуверенная? – поразилась Ася. – Это Светка слабенькая? Вовка, мы вообще-то об одном человеке говорим?

– Да я знал, что ты не поверишь… – Вовка снисходительно улыбнулся и полез на заднее сиденье за пакетом с халатом и с апельсинами. – Ты слишком сильная, ты, скорее всего, даже не понимаешь, как это – быть слабой. А Светочка из-за всего нервничает и… и… и поэтому кричит. Чтобы никто не догадался, что она такая… нежная и ранимая. Понимаешь?

– А… да. Понимаю… – Ася очень явственно вспомнила Светкины хитрые коричневые глаза, Светкины семьдесят килограммов при росте метр шестьдесят девять плюс десятисантиметровые «шпильки», Светкину мгновенную реакцию на любые нештатные ситуации, Светкину бескорыстную любовь к мистификациям и авантюрам… В общем, Ася вспомнила весь цельный и недвусмысленный Светкин образ – образ главной в прайде львицы – и внимательно пригляделась к Светкиному мужу. На главного в прайде льва он никак не тянул. Он тянул на мишку-панду. Плюшевого. – Вовка, а с чего ты взял, что я сержусь? Я ведь Светлану Алексеевну уже почти десять лет знаю. Я к ней уже привыкла.

– Может, и я когда-нибудь привыкну, – неуверенно предположил Светкин муж. – Ты сама домой не уезжай. Ты нас дождись. А то Светочка опять будет на меня… нервничать.

– Дождусь, – пообещала Ася.

И еще долго стояла, глядя вслед давно скрывшейся за поворотом машине. И думала, что Светка гораздо мудрее, чем всем кажется. Гораздо, гораздо мудрее… Или прав все-таки один Светкин муж, плюшевый Вовка-панда?

Постояла, поулыбалась, вытащила из пакета белый халат – и вошла в отделение. Нет, сразу она не пойдет к Тугарину. Сначала она поговорит с врачом. Пусть ей расскажут про все эти «разы» с наркозом и без наркоза… Чтобы не было так страшно, она думала о том, что сказал Светкин муж: «Ты слишком сильная… ты даже не понимаешь, как это – быть слабой». Не очень-то это помогало.

– Ой, Анастасия Павловна, здравствуйте! – откровенно обрадовался ей дежурный хирург. – Вы меня не помните? Вы в прошлом году моей Оксанке глаз оперировали! Оксана Ставрогина! Восемь лет!

– Левый глаз, из рогатки попали, скрепкой, ничего особо серьезного, – вспомнила Ася. – Как она сейчас?…

Хирург стал было рассказывать о том, что Оксанка с рогатками уже не балуется, про глаз помнит, хотя с глазом давно все нормально… Спохватился, на полуслове резко сменил тему, озабоченно спросил:

– Вы к нам по делу? Что-нибудь случилось? Помощь нужна? Или у нас кто-нибудь из ваших лежит? Или близкого человека навестить зашли?…

– Вчера у нас в отделении ранили майора, – осторожно сказала Ася. – Пуля в плече… У вас прооперировали…Ну и что говорить дальше? Как ему объяснить, что зашла она навестить совсем чужого человека?… И не просто навестить, но еще и узнать о нем все, что можно узнать от врача. С подробностями. Что было, что будет, чем сердце успокоится. Полное нарушение профессиональной этики. Но хирург не стал ждать никаких объяснений, с готовностью, даже весело, заговорил сам:

– А, Мерцалов! Конечно! Как я сразу не догадался?… Ваши уже приходили, и доктор Алексеев, и кто-то из медсестер, и даже санитарки… Принесли всего… И ночью, говорят, кто-то из ваших звонил, беспокоился… Майор ведь у вас там по заданию был, да? Его здесь специальные люди охраняют. Такие экземпляры – это видеть надо! Где их таких выращивают? Но майор, конечно, – это что-то совершенно невероятное… Знаете, ему пулю под местной анестезией вынимали. У него до этого уже несколько ранений было. И пулевые, и ножевые, а спина вообще вся исполосована – говорит, мина взорвалась… И как люди такую работу выбирают? Правда, организм крепкий, я сегодня его уже смотрел, хорошая картина, этот быстро встанет…

Ага, быстро встанет – и побежит навстречу следующей пуле. Тьфу-тьфу-тьфу… Или следующему ножу. Тьфу-тьфу-тьфу… Мина взорвалась! Господи помилуй, в него еще и минами стреляют! Или что там делают с минами, чтобы они взрывались, исполосовывая осколками все вокруг? Ася слушала подробное описание всех травм и ранений Тугарина, а думала одно: и как люди такую работу выбирают? Хирург, отец Оксаны Ставрогиной – она так и не спросила его имени, – повидавший всякое, и тот удивляется. И Алексеев удивлялся. И тетя Фаина. Все удивляются. В солнечном сплетении противно дрожал тугой комок холода.

– Вы его навестить хотели? – спросил доктор. – Это у его людей надо спросить, а то не пустят еще… Я им скажу, что очередной осмотр… ну, выдумаю что-нибудь.

– Не надо ничего выдумывать…

Ася хотела добавить, что навещать майора она не собиралась, просто забежала апельсины передать, но тут в кармане коротко пиликнул мобильник. Сообщение. «Асенька хорошая. Жду». Ася сунула телефон в карман и сказала:

– Он меня ждет.

– Ждет? – удивился доктор. – А… а почему? То есть… у него с глазами что-то?… Или он вам… ну, не чужой, да? Родственник?

– Понятия не имею, – сразу на все вопросы ответила она.

Доктор сделал выражение лица типа «так бы сразу и сказала» и с готовностью поднялся:

– Ну, так давайте я вас к нему провожу. Он в отдельной палате. Так что вам никто не помешает.

Возле двери в палату маячил один из экземпляров, о которых говорил доктор Ставрогин. Да уж, где их только выращивают?… Экземпляр чем-то напоминал Гонсалеса, только был не такой высокий и к тому же – белобрысый.

– Здравия желаю, Ася Пална! – радостно гаркнул экземпляр. – А Илья Алексеевич вас давно уже ждет!

– Какой Илья Алексеевич? – Ася сначала даже подумала, что ее с кем-то перепутали или доктор Ставрогин палаты перепутал… Или она сама что-то перепутала.- Так майор Мерцалов, – не удивившись, объяснил экземпляр.

– Его так зовут – Илья Алексеевич, – тоже не удивившись, добавил доктор Ставрогин.

Забыть настоящее имя Тугарина! Ай-я-яй… Хотя она и не думала, что имя настоящее, но все равно… Ася почувствовала неловкость. А когда она чувствовала неловкость, начинала задавать глупые вопросы. Сейчас получился самый глупый из всех возможных:

– А вы уверены?

Белобрысый экземпляр тут же откровенно засомневался, но тем же бодрым голосом доложил:

– Так точно!

Доктор Ставрогин сделал выражение лица типа «уж мне ли не знать», но ответил осторожно:

– Так в документах написано.

– В чьих? – спросила Ася, ясно осознавая, что привычный театр абсурда она затевает только для того, чтобы оттянуть момент, когда придется войти в палату.

Белобрысый экземпляр хрюкнул. Доктор Ставрогин серьезно ответил:

– В истории болезни. Тугарин в палате заорал:

– Асенька хорошая!

Белобрысый экземпляр и доктор Ставрогин переглянулись и сделали выражение лица типа «а мы вообще ничего не слышали».

– У больного поднялась температура, – озабоченно пробормотала Ася и шагнула к двери.

Дверь распахнулась ей навстречу, выглянул другой экземпляр – почти копия первого, только не такой белобрысый. И сказал то же самое и с той же интонацией:- Здравия желаю, Ася Пална! А Илья Алексеевич вас давно уже ждет.

– Жду, – подтвердил из глубины палаты Тугарин уже не так громко. – Жду и жду… Уже давно жду, почти всю жизнь. Сколько можно?…

Экземпляр-два радостно разулыбался, как будто это его кто-то всю жизнь ждал, посторонился – и Ася вошла в палату.

Тугарин сидел на краю кровати в синих спортивных штанах и в наброшенной на плечи клетчатой шерстяной рубахе. Левая штанина была закатана до колена, от колена до щиколотки – марлевая повязка. Под распахнутыми полами рубахи через всю грудь – тоже марлевая повязка. Почему? Его же в плечо ранили… Похоже, левая рука прибинтована к торсу. Или кость задета? Кажется, доктор Ставрогин ничего об этом не говорил…

– Больной, – с трудом сказала Ася. – Больной, вы что себе позволяете? Вы как себя ведете? Практически сразу после операции! Немедленно ложитесь!

– Иди сюда! – Тугарин засмеялся, протянул к ней здоровую руку и нетерпеливо пошевелил пальцами. – Здесь не ты командуешь… Иди сюда сейчас же! А то сам встану.

– Больной, вам действительно следует лечь, – врачебным голосом заметил доктор Ставрогин от двери.

– Так точно, – нетерпеливо сказал Тугарин. – Будет сделано… Асенька хорошая, иди сюда, кому говорю… Ей-богу, сейчас встану, будешь знать…

– Да уж идите правда, – тревожно прошептал за спиной Аси доктор Ставрогин. И даже в спину ее слегка подтолкнул. – Правда еще вскочит…

– Правда вскочу, – грозно пообещал Тугарин.- Господин майор, вы шантажист, – беспомощно сказала Ася и шагнула к нему. Хотя где-то читала, что шантажистам нельзя уступать никогда и ни в чем.

– Конечно, – с готовностью согласился Тугарин и зашевелил пальцами протянутой к ней руки с особым нетерпением. Даже с жадностью. – А сама виновата… Чего так долго не приходила?

Доктор Ставрогин опять слегка подтолкнул Асю в спину. Наверное, тревожится за состояние больного. За ее состояние никто тут тревожиться не собирается. Ну и ладно. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Главное – вдохнуть побольше кислорода. Интересно, что бы на ее месте сделала нежная и ранимая Светка.

– Та-а-ак… – Ася сделала выражение лица типа «ах вот кто у нас враг народа» и решительно потопала к Тугарину. – Нарушение режима! Так-так… И без бахил… Сразу после операции!… А руки! Руки мыли?! Господин майор, я вас по дружбе предупреждаю…

Она сунула пакет с апельсинами в протянутую руку Тугарина и собралась по дружбе предупредить его, что она сейчас очень расстроится, но Тугарин бросил пакет на кровать – а потом оказалось, что она уже сидит у него на колене здоровой ноги, а его здоровая – совершенно каменная – рука прижимает ее к его перебинтованной – тоже совершенно каменной – груди. Как это получилось, она не поняла. Даже движения никакого не уловила. Просто что-то вроде мгновенного завихрения воздуха – и она уже замурована в каменной стене. Телепортация. Даже тот кислород, который вдохнула перед утоплением, не успела выдохнуть.- Ай, – сказала Ася, выдыхая кислород. Зачем утопленнику кислород?

– Ай, – сказал и доктор Ставрогин. – Больной, вы с ума сошли? После операции и суток не прошло, а вы тут такие цирковые номера показываете!

– Действительно, Илья, – тревожно сказал и один из экземпляров. – Ты все-таки поосторожнее бы… Девочка вон какая маленькая, а у тебя сила – как у танка. Еще поломаешь нечаянно.

– Мал золотник, да дорог… – Тугарин потерся колючей щекой об Асин висок и блаженно вздохнул. – Вы просто не в курсе, ребята… Ася Пална сама кого угодно поломать может… Или в кольцо согнуть… Ася Пална у нас колдунья… Асенька хорошая… Не трепыхайся, мне же больно… Ой, ну и жена у меня будет! Кошмар. Да, ребята, я же не предупредил! Знакомьтесь: Ася Пална – моя невеста.

– Ого! – в один голос сказали экземпляры. – Поздравляем.

– Ага, – растерянно сказал доктор Ставрогин. – А я прямо сразу так и подумал.

– Господин майор, – сурово сказала Ася. – Я вас по дружбе предупреждаю: если вы будете нарушать больничный режим, то я… то я тете Фаине все расскажу.

– Давай вместе все расскажем, – предложил Тугарин и опять потерся щекой о ее висок. – Прямо сейчас. А? Доктор, у вас там никакая важная аппаратура не работает? Один звонок с мобильника можно?

– И это сразу после операции! – Доктор Ставрогин сделал выражение лица типа «будет чего внукам рассказать» и вышел из палаты. Экземпляры вообще убрали с лиц всякое выражение и тоже вышли.

– Ты ведь на меня не обижаешься? – помолчав, спросил Тугарин. – Это я от радости… И дело сделали, и живой остался, и раны пустяковые, и ты пришла… Я мечтал, что придешь. Но вообще-то не надеялся. Нет, надеялся… Мечтал. И ты пришла. Вот я сразу дальше мечтать и стал… Ты сильно сердишься?

– Нет, сержусь не сильно. Я сильно боюсь, – призналась Ася. – Отпусти меня, пожалуйста. А то я даже пошевелиться не могу – вдруг тебе больно будет…

– А ты сразу не убежишь? – нерешительно спросил он. – Ты еще немножко со мной побудешь?

– Я еще долго побуду, – пообещала она. – Я же хочу в конце концов узнать… обо всем.

– А, ну да… – Тугарин заметно погрустнел, осторожно снял ее со своего колена – одной рукой! – и посадил рядом с собой. – Ты всегда должна знать обо всем, что происходит вокруг, я помню. Любопытный котенок… Да нет, я ничего… Имеешь право. В конце концов, ты нам действительно помогла. Я расскажу, что можно. Асенька… А я думал, что ты ко мне просто так пришла. То есть навестить. То есть увидеть хотела. Думала обо мне… Во дурак, да?

– Да, дурак, – согласилась Ася, встала и на всякий случай отошла подальше, к самому окну, даже за тумбочку зашла. – Я именно к тебе пришла. Просто так. То есть навестить, увидеть и апельсинов принести. Но за апельсинами, правда, Светка бегала… И ложись ты, наконец! Хватит уже чудеса выдержки показывать. Тебе это правда вредно, а мне… тоже вредно. Я все время думаю, что тебе больно. И поэтому ни о чем другом думать не могу.

– Да мне не очень-то и больно, – растерянно сказал он. – Вполне терпимо, да еще укол сделали. Чего ты так? Все нормально, не бойся. Но я лягу, если тебе спокойней будет. Все, ложусь уже, все. Ну, иди сюда, посиди рядом, а я тебе рассказывать буду. Ты лучше вопросы задавай, я же не знаю, что тебе интересно.

– Ладно, – согласилась она. – Вопрос первый: и вот с какой стати люди выбирают такую работу?