Супердвое: версия Шееля

Ишков Михаил Никитович

Тайны Великой Отечественной уже седьмое десятилетие притягивают всех, чьи отцы и деды погибли на полях сражений. Мы до сих пор ищем объяснение несоизмеримости наших потерь в сравнении с другими участниками антигитлеровской коалиции. В ход идет все, что может предложить историческая наука на сегодняшний день: и что воевали мы бездарно, и что в самый ответственный момент подвело руководство, и что отставание в технике сказывалось. Но ответа на главный вопрос – почему вплоть до 1943 года агрессор сумел обеспечить такое громадное превосходство в личном составе? – до сих пор нет. Как получилось, что врагу удалось сосредоточить на восточном направлении свои главные силы, ведь мы же не первые вступили в войну?

Может случиться так, что без согласия в этом вопросе, без точного и взвешенного ответа на него нам вновь придется бросить в бой миллионы наших детей и внуков.

 

© Ишков М. Н., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

 

Введение

Дверь отворилась и никто не вошел.

Оттуда протянуло сквозняком, затем жутью. Ледяной ветерок пробежал по ногам. Наконец дверь, многозначительно скрипнув, закрылась.

Мы вопросительно глянули друг на друга.

В привокзальном кафе было сумрачно, малолюдно и на удивление тихо. Главные события здесь разыгрывались ближе к вечеру, когда пассажиры, ожидавшие последних рейсов автобусов и электричек, покидали кафе и сюда начинала подтягиваться братва в обнимку с разбитными девицами, которые обычно первыми затевали драки.

К полуночи здесь становилось весело, а то и жарко.

Я обычно покидал заведение до начала разгула, но на этот раз засиделся. Встретился со старым дружком, примчавшимся в Россию, чтобы повидаться со мной. Питеру-Алексу фон Шеелю, барону, в прежней российской жизни подмосковному омоновцу, спасшему в горячих точках немало наших соотечественников – в Сухуме, например, – пришлось по вкусу наше привокзальное кафе. В Германии он фигура, руководит неким благотворительным фондом «Север-Юг», ратующим за понимание между благополучной Европой и изголодавшейся Африкой, однако солянку по-московски предпочитает вкушать во «Флоксе».

Водочку тоже. Здесь мне дерьма не наливают и только потому, что за стойкой возвышается моя одноклассница, гордившаяся, что хотя бы из всего класса я один вышел «в люди» – то есть стал литератором.

Между нами, должность невелика и скудна на гонорары, но школьную подругу я переубеждать не стал.

После происшествия с дверью я повел себя осторожнее и прежде, чем обратиться к Петьке, огляделся.

Слежки не было. Враг отказывался подслушивать? Впрочем, этот странный дверной маневр мог означать что угодно.

Я спросил:

– Если твой отец утверждает, что в Нюрнберге Гесс солгал, когда же он сказал правду?

– В мемуарах, которые исчезли в тот же день, когда его нашли повесившимся в тюрьме Шпандау. Или повешенным, – уточнил Шеель.

Петр пожал плечами.

– Лично я сомневаюсь, стоит ли ворошить прошлое. С другой стороны, если рассказанное папашей – правда, это во многом объясняет немыслимую тяжесть боевых действий на Восточном фронте и не поддающееся разуму количество наших потерь.

Мы не чокаясь выпили. Петр даже не поморщился, закусил соленым огурчиком, наколол на вилку кружок колбасы. В этом, выражаясь языком незабвенного Трущева, присутствовал некий сюрчик – о главной тайне Великой Отечественной вот так под водочку, в привокзальной забегаловке, за измызганным столом?..

– Ты не переживай, – закусив, успокоил меня Петр. – Папаша называет эту историю «версией». Я молчу: версия – так версия. Хотя фрау Магди одобрила, заявила – пора публично рассказать об этом. Кстати, после войны нашим разведчикам – и не только папаше и его альтер эго Закруткину – было поручено вскрыть нутро Рудольфу Гессу. Эти двое ближе других подобрались к нему, но в последний момент что-то не заладилось. Это была одна из причин, по которой отец и его названный братец отказались возвращаться в Советский Союз. Иначе им бы здесь…

Петр обреченно чиркнул вилкой вдоль горла.

– Правда, был еще один нюанс – в Москве арестовали их крестника и куратора – Трущева. Мне он был дедом. Кроме пособничества Берии и шпионажа в пользу английской разведки, Николаю Михайловичу пришили антисоветскую агитацию. Он в бытность сотрудником НКВД якобы организовал подпольную оппозиционную ячейку каких-то «симфов» или «зналов», которые вместе с небезызвестным Нильсом Бором и графом Сен-Жерменом агитировали за согласие. Усек – не за мир во всем мире, а за согласие! Такие дела, дружище. Интересно, как следователи квалифицировали этот уклон? Так берешься?

Одобрение фрау Магди, мачехи Петьки, прозвучало для меня как сигнал боевой трубы. Если история зовет, если хронология вкупе с мемуаром настаивают, значит, снова в строй, тем более что за время работы над романом о приключениях супердвоих я очень проникся малопопулярной пока идеей – будущее за Согласием. Однако, как всякий прожженный литератор, попытался уточнить цену.

– Я не понял. Алекс-Еско Альфредович предлагает мне самому раскопать эту историю?

– Нет. Тебя и близко к ней не подпустят или заставят раздуть какую-нибудь очередную агитку в патриотическом или либеральном духе. Этих «измов» не надо. Этого история не любит. Ты обязан исходить из той версии, которую я сейчас озвучил. Это обязательное условие.

Я бросил взгляд на краешек стола.

Там, в облаке табачного дыма, при желании вполне можно было различить неизвестное науке существо. Оно подтвердило – пора, мой друг, пора! Время агитационных воплей, сенсационных открытий, безумных догадок насчет Багамского треугольника, козней инопланетян, провокационных интерпретаций событий минувшей войны миновало. Пришла пора повнимательней относиться ко всякого рода тайнам, строго спрашивать с многочисленных «экспертов» и «знатоков», дорвавшихся до телевизионного экрана, и, если уж браться за работу, то на надежной, пусть и во всем недоказуемой, основе. Желательно в форме романа. Как утверждал Николай Михайлович вкупе с небезызвестными Сен-Жерменом и Нильсом Бором, живая тайна должна напрямую отражаться в человеческих судьбах. Это единственный критерий истины, подтвержденный незабвенным Заратустрой. Если нет, значит, перед тобой выдумка.

Конечно, миллионы наших погибших солдат хотели бы знать, по какой причине они одни три года тянули кровавую лямку и ложились в шар земной.

Я усмехнулся.

– Это не так просто. Это не каждому дано. Это тебе не мебеля искать.

– Знаю, – кивнул Питер фон Шеель. – Но ты попробуй. Моя мать погибла в сорок третьем году в медсанбате. От бомбы. Прямое попадание.

– Но?..

– Что «но»?! Если берешься, пришли e-mail. Тебе отправят материалы. Там, кстати, будет и часть воспоминаний Трущева. Оставшуюся отыщешь сам.

 

Часть I. Охота на большевистского зайца

 

Глава 1

Долгожданный ответ я получил через неделю. В присоединенном видеоклипе героический советский разведчик Алекс-Еско фон Шеель, сумевший найти общий язык с Нильсом Бором, уберечь Адольфа Гитлера от подготовленного на него покушения и прикоснуться к главной тайне последней войны, приветствовал меня с присущей только баронам учтивостью – «дорогой друг»… «рад новой встрече»… «попробуем объединить наши усилия»… «любовь к истории подразумевает также любовь к борьбе за недоказуемые ценности»… «но прежде о себе»… «вынужден детально объяснить, коим образом я оказался в самой гуще событий»…

Алекс-Еско всегда отличался изысканностью стиля. Он смаковал русские слова, как только может смаковать их иностранец, вжившийся в нашу шкуру, повоевавший за нас и сумевший разглядеть в моих соотечественниках много чего, что не следовало бы разглядывать.

«…свое германское детство я вспоминаю с трудом. Все отшибло советское прошлое, и прежде всего требование отца стать в России своим. Я старался изо всех сил, и вот результат – многое утеряно.

Я никогда не говорил об этом с Альфредом-Еско – чуял, отец ни за что бы не поверил, что арийский ребенок способен что-то забыть. Тебе известно, он был фанатик, и, к сожалению, фанатик думающий. Я с горечью говорю об этом. На исходе войны познакомившись с семейной тайной, я бы назвал его скорее безумцем, чем слепым приверженцем национал-социалистических бредней о «крови и почве».

Согласись, к медицинскому случаю следует относиться куда более снисходительней, чем к так называемому «патриотизму», «верности долгу», «благоговению перед предками» – например, к осмыслению подвига Вотана, пронзившего себя копьем и девять дней провисевшего на дереве Иггдрасиль для обретения способности провидеть будущее.

Поверь, дружище, это было всерьез. Поступив в пионеры, я покорно выслушивал его сказки насчет полой Земли и вечной борьбы огня со льдом. Это продолжалось до того самого момента, пока мне в руки не попала книжка профессора Оберта «Die Rakete zu den Planetenräumen». Оберт в обнимку с Марксом и Циолковским, с которыми я познакомился, вступив в комсомол, оказались куда более интересными собеседниками. Они здорово помогли мне в поисках идеала или вечного двигателя или того, что можно было бы назвать идеалом или вечным двигателем. Эта помощь оказалась куда более существенной, чем самые страстные вопли насчет «превосходства нордической расы» и «необходимости повелевать недочеловеками».

От нашего дома в Дюссельдорфе в памяти осталось немного – большие ворота чугунного литья с арабесками, черный ход с винтовой лестницей, ведущей на чердак, где я прятался от отца, громогласно призывавшего меня к ответу за какую-нибудь провинность или, в моем понимании, невинную шалость. Там меня отыскивала матушка, от которой сохранились незабываемые ощущения чего-то теплого и вкусного и тут же, с ознобом, – запах горящих свечей и отвратительно-невнятный аромат смерти, похитившей ее, когда мне исполнилось пять лет.

Смутно – школьные товарищи в Дюссельдорфе и, конечно, Магдалена-Алиса, дочь Людвига фон Майендорфа, друга моего отца. Это была тощая белесая девчонка, чью домашнюю кошку местный арийский котяра загнал на липу. Мне пришлось снимать ее. Спасая Пусси, я свалился с последней ветки и здорово расшибся – на ноге остался шрам.

Очень приметная улика, спустя полтора десятка лет едва не стоившая мне головы, когда Магди, повзрослевшая, прошедшая школу Glaube und Schönheit, но тем не менее сохранившая верность детской мечте, обнаружила отсутствие шрама у Анатолия. Тогда, в сорок третьем, ей хватило сообразительности и отваги не обмолвиться об этом странном факте при своем свихнувшемся на верности фюреру отце.

Дядю Людвига, по примеру Гитлера пытавшегося взобраться на мировое дерево Иггдрасиль, мне спасти не удалось. Пришлось застрелить. В сорок пятом это было самое надежное средство против коричневой чумы.

Магди жила по соседству, мы встречались на пути в школу, нас звали женихом и невестой. Пройдя через горнило испытания, пережив крах фатерлянда и счастливо избежав плена, я встретил ее в родном Дюссельдорфе на улице Канареек. Я накормил Магди в ближайшей забегаловке, и она призналась, что никогда не теряла надежду, что я отыщу ее. Она верила, мы обязательно встретимся. Она мечтала об этом с того самого момента, когда мы расстались, и тогда, когда капитуляция разбросала нас по разрушенной Германии. Мы, немцы, в этом смысле ничуть не лучше романтически настроенных русских. Эта мечта давала ей силы выжить. Она не пошла на улицу. Она работала в прачечной, стирала вручную солдатское белье. Я не мог не оценить такую привязанность. Нам, русским, это трудно понять, тем более что она все знала – и про меня, и про Толика.

В той же самой бирштубе в конце сорок шестого или в самом начале сорок седьмого меня отыскал Николай Михайлович Трущев.

Мне до сих пор неясен маршрут, который вычертила для меня судьба, но если откровенно, это был славный путь.

Я ни о чем не жалею!

Не жалею, что потратил столько лет на всякого рода шпионские штучки-дрючки. Если даже в лабиринте, куда меня загнали обстоятельства, не было иного выхода, кроме как в могилу, я удовлетворен тем, что сражался за правое дело. Теперь я более, чем когда-либо, уверен в этом, невзирая на то, что мне нашептывали всякого рода «измы» и «сти».

Надеюсь, ты согласишься, что на пороге нового тысячелетия необходимо набраться ума и запастись отвагой, чтобы противостоять этим кровожадным сущностям. Этого требовал от нас Николай Михайлович. Он же втолковывал – отправляясь на поиск тайн, нужно четко представлять, чем грозят смельчаку эти назойливые, жадные до человеческой плоти химеры.

Мой сын Питер рассказал мне, что именно ты был последним человеком, видевшим Трущева живым.

Это обязывает, дружище, это знак судьбы!

Примерно в такой же непростой ситуации оказался и я, когда по заданию Центра попробовал проникнуть в секреты немецкой урановой бомбы.

Это случилось в конце сорок третьего года. Генерал Дорнбергер, руководивший ракетным проектом по линии вермахта и считавший меня «эсэсовской крысой», с согласия фон Брауна сумел-таки вытолкать меня с Пенемюнде. Я вернулся в Берлин и, несмотря на все усилия, мне так и не удалось добиться перевода в отдел профессора Эриха Шумана, курирующего работы в области атомного ядра. Не помогли ни связи, ни служебные записки, в которых я излагал идею пристроить урановую бомбу к изделию фон Брауна в качестве взрывного устройства. Скорее всего именно это предложение провалило дело – немецкие физики еще более чем ракетчики были нерасположены к чужакам, тем более с такими безумными идеями. Поводом к отказу послужило мое непрофильное прошлое. С такой анкетой, как у меня, ученые мужи с легкостью отбили все мои попытки проникнуть в Далем, где располагался физический институт императора Вильгельма, выбранный Герингом и Шпеером, тогдашними руководителями проекта, головным по этой проблеме.

Впрочем, может, и к лучшему.

В Управлении вооружений сухопутных сил (Waffenprufamter) ни для кого не были секретом склоки, то и дело затеваемые нашими научными авторитетами. В дело шло все, вплоть до анонимных сигналов. Один из университетских профессоров не побрезговал известить Геринга о подозрительных шашнях научного куратора проекта – Вернера Гейзенберга – с «сомнительной теорией относительности, выдуманной продажным и отъявленным семитом Эйнштейном».

«В физике, – сообщал доброжелатель, – сегодня всем заправляет кружок лиц, которые когда-то сплотились вокруг еврейского прощелыги Эйнштейна и его теории относительности, отвечающей потребностям самых гнусных сионистских кругов… Утверждение «все относительно», не имеющее никакого физического смысла, стало их знаменем. Показателен… захват нобелевским лауреатом Гейзенбергом института физики императора Вильгельма. Оттуда теперь изгоняются старые проверенные партайгеноссе, которые уже двадцать лет сражаются с Эйнштейном за арийский подход к устройству мира и скорости распространения света».

Даже Герингу и Шпееру не удалось помирить их!

В одном этот замкнутый кружок нобелевских лауреатов, университетских профессоров и амбициозных докторов наук, честных «партайгеноссе» и «наблюдателей от партии», усердно деливших шкуру неубитого медведя, сплотился воедино – троянский конь Генриха Гиммлера был им ни к чему.

Дружище, пойми меня правильно – с точки зрения результата, эта грызня не могла не радовать. Однако я все-таки немец, и мне было стыдно наблюдать, сколько амбиций, зависти и мелочного крохоборства было присуще лучшим представителям «арийской науки». Этот факт может служить наглядной иллюстрацией к той угрозе, какая нависает над всяким разумным человеком, поддавшимся «измам», не говоря о «стях».

Об этом меня предупреждал и Нильс Бор.

Тогда я решил подобраться к урановому проекту с другой стороны и навести мосты с помощью армейских контрразведчиков. Эту идею подкинул мне небезызвестный штурмбаннфюрер Франц Ротте, получивший повышение по службе, по-видимому, за неусыпную слежку за мной. Я клюнул на приманку и едва не поплатился за эту глупость головой. Этот боров ловко сыграл на моем личном интересе – все те месяцы, которые я провел в шкуре большевистского агента, мне не давала покоя причина, толкнувшая военную разведку бросить нас с отцом на произвол судьбы. Если помнишь, Майендорф известил меня в Смоленске, что руководство абвера «готово отдать должное усилиям барона фон Шееля во вражеской стране, однако легализация предполагаемого сына агента W-17 представляется задачей практически невыполнимой». Единственное, на что я мог рассчитывать – это на небольшое возмещение за те годы, которые провел во враждебной стране.

Кто бы мог подумать, что, наводя мосты со специалистами из абвера, я мало того, что ничего не узнал о причинах, толкнувших барона Альфреда-Еско фон Шееля перекраситься и покинуть Германию, но едва не оказался вовлеченным в заговор против Гитлера, которого мы с Толиком однажды спасли. Оказалось, я вступил на минное поле, и мои неуклюжие попытки совместить задание Москвы с реабилитацией отца, сложившего голову за фатерлянд, завели меня слишком далеко.

Судьба, дружище, обожает такого рода шутки.

Дружище, поверь старому имперскому барону, орденоносцу и капитану НКВД – будь осторожен с тайной!

Будь осторожен!!

Если по наивности или неоправданной любознательности ты ухватился за ее кончик и тем более легкомысленно потянул за него, не пренебрегай советами этого увертливого экстрасенса – Мессинга. Невзирая ни на что, соблюдай дистанцию между собой и тайной и никогда не поступайся достоинством, какими бы «измами» обратная сторона бытия ни пыталась соблазнить тебя».

«…предостерег меня мой второй поручитель в Германии, Ялмар Шахт. Я навестил его, лишенного министерского поста и отправленного на пенсию, в предместье Берлина. Его дом был похож на наш в Дюссельдорфе, но это был Берлин, Шарлоттенбург, аристократический пригород, Рихард Вагнерплац.

Господин Шахт, упрямый старикан, прожженный циник и стихоплет, известный на весь мир знаток финансов, назвал меня «mein junge», что следовало понимать как «мой мальчик», а себя позволил именовать «дядей Ялмаром». Он и в опале был непримирим ко всякого рода авантюрам и особенно к их зачинателям. К такого рода легкомысленным верхоглядам он относил не только оппозиционеров из абвера, но кое-кого повыше, например самого фюрера, которому в последний день ноября 1941 года, за несколько дней до контрнаступления под Москвой, не побоялся заявить – Германия проигрывает войну, пора мириться.

Это была наша первая встреча. Правда, в середине сорок третьего мы случайно столкнулись в Бургтеатре, куда я пригласил Магди посмотреть «Чернобурую лисицу» с Ольгой Чеховой в главной роли. В антракте мы нос к носу столкнулись с четой Шахтов. Я поблагодарил своего поручителя за участие в моей судьбе, сказал пару комплиментов его супруге, которая была лет на тридцать моложе своего мужа, и попросил опального министра и дальше опекать меня. Дядя Ялмар в ответ буркнул что-то неразборчивое и замолчал, на этом разговор закончился. Эта холодность озадачила меня – в редких письмах, которыми мы обменивались сразу после моего возвращения из «красного ада», дядя Ялмар не скупился на советы. Полагаю, Шахт был устроен таким образом, что неторопливость, вдумчивая расчетливость и, конечно, инстинкт самосохранения были для него превыше всего (über alles)…»

«…худой, неулыбчивый, среднего роста, с трубкой в руке, в толстенном свитере, он встретил меня на пороге, пригласил в кабинет и, когда мы устроились в креслах, начал с того, что давно «приглядывается ко мне», и скупо признался – «рад, что не ошибся». На этом сантименты закончились, далее последовали детальные расспросы насчет моего посещения Женевы. Его интересовал старый знакомый, совладелец банка Альбер Ломбард, а также внешность какого-то неприметного клерка, который снимал у меня отпечатки пальцев. Этого я запомнил исключительно по вбитому в меня энкаведешниками правилу фиксировать все, особенно мелочи. Затем без всякого перехода дядя Ялмар решительно предостерег меня от «необдуманных поступков» в это, как он выразился, «непростое время».

Я не сразу догадался, что он имел в виду.

Шахт напомнил о моих контактах с «интригующими против фюрера темными личностями» и предупредил:

– На них нельзя положиться! Тем более не следует пытаться выуживать из них подробности о прошлом своей семьи. Они мало что знают, но всегда готовы выдать удобную для ищеек версию.

– В таком случае, дядя Ялмар, расскажите, что заставило моего отца перекраситься в марксисты и ввязаться в такое рискованное предприятие, как путешествие в Россию?

– Мне мало что известно, мой мальчик, но даже если бы я знал больше, вряд ли поделился с тобой.

– Но почему?!

– Потому что скоро Новый год, а это означает, что Германию ждут тяжелые испытания.

– Что это может значить, кроме календарного факта? И о каких испытаниях вы говорите? Если о временных неудачах на фронте, то господин Майендорф уверен, в новом году мы сокрушим всех наших врагов – от обнаглевших англосаксонских плутократов до взбесившихся от крови большевиков.

Дядя Ялмар усмехнулся.

– Людвиг всегда отличался хорошим аппетитом и неумеренным оптимизмом Он ведет себя патриотично. Тебе следует брать с него пример, потому что июнь не за горами.

– Я не понимаю. Если вы полагаете, что мне не хватит мужества…

– Кто сомневается в твоем мужестве, Алекс! Но ты рискуешь поставить себя в очень щекотливое положение.

– В каком смысле?..

– Я тебе уже объяснил, скоро Новый год…

– Достаточно. Я уже догадался, что за ним последует июнь. Зачем говорить загадками? Чем для меня опасен июнь?

– Не для тебя, а для рейха. Точнее, для тех, кто толкает фюрера на необдуманные поступки.

Он сделал долгую протяжную паузу. Затем подошел к занавешенному окну. Выглянув в окно, предложил выйти в сад.

– Сейчас как раз время для прогулки.

Нильс Бор тоже предпочитал беседовать на природе.

Мне вспомнились антики на аллеях, пустота и прозрачность окружающего пространства. Парк, прилегающий к его вилле в пригороде Копенгагена, был куда просторнее и живописнее скромного приусадебного участка, на котором дядя Ялмар в новом году собирался устроить огород. Ближе к дому он намеревался посадить овощи – редис, свеклу, морковь. Оставшуюся площадь можно будет отвести под картофель.

– В новом году, полагаю, картофель потребуется в бо́льшем количестве… тем более что в мае исполнится три года, как Гесс перелетел в Англию.

Я никак не мог взять в толк, какое отношение имеет посадка картофеля к предательству безумца, похитившего Ме-110 и сбежавшего к врагу. Одно было несомненно – ухватившись за кончик семейной тайны, я неожиданно извлек на свет что-то настолько дурно пахнущее, что кто-то всерьез встревожился за мою жизнь.

– Я тоже не в восторге от предательства, – согласился дядя Ялмар. – Кстати, фюрер приказал расстрелять Гесса сразу, как только наши доблестные войска высадятся на Британских островах.

– Наши доблестные войска собираются высадиться на туманном Альбионе?!

– Не совсем. Скорее обнаглевшие англосаксы собираются высадиться на материке…

Пауза.

Затем Шахт тихо добавил:

– Прошло три года, отпущенных судьбой.

– Вестником судьбы являлся Рудольф Гесс? – наобум поинтересовался я.

Бывший экономический диктатор Третьего рейха кивнул.

– Если англичане все-таки отважатся на такого рода безумие, враги Германии попытаются использовать этот факт в своих целях.

– Вы имеете внутренних врагов?

– Их тоже. Эти безответственные люди полагают, что на Западе до сих пор мечтают повернуть наше оружие против наших заклятых врагов.

– Вы имеете в виду большевиков?

– Ты верно уловил перспективу. Это позволяет мне быть более откровенным. Имей в виду, Алекс, ты – человек будущего! Твое время наступит после неожиданного конца, который вполне вероятен, а пока ты чужак. Такие, как ты, всегда будут считаться здесь чужаками. Тебя защищают твой капитал, близость к Людвигу, очевидная связь со мной, но в какой-то момент этого может не хватить, особенно, если ты позволишь себе вляпаться в какую-нибудь историю… Кто-то может решить, что вот он, удачный момент, чтобы вытряхнуть из «красного барона» как можно больше денежек. Я не исключаю, что болтуны с набережной Тирпитца (сноска:) постараются подбить тебя на какой-нибудь необдуманный поступок.

Он сделал паузу, затем так же тихо и туманно продолжил:

– Возможно, они предложат связаться с твоими бывшими дружками по ту сторону фронта, – он кивком указал на восток, затем строго предупредил: – Не вздумай идти у них на поводу!

– Это шутка?!

– Я не имею обыкновения шутить. Имей в виду, их мало интересует судьба фатерлянда, в первую очередь им нужны твои деньги, а ты еще можешь понадобиться новой Германии. Эти авантюристы способны на все. Они готовы схватиться за соломинку. Они сдадут тебя с потрохами.

После паузы он добавил:

– Держись от них подальше.

Мне не надо было изображать растерянность – я был воистину растерян. Вспомнились намеки Ротте, его просьбы отложить затянувшийся расчет по долгам. Вспомнился его дружок из абвера… Оказывается, у офицера СД могут быть друзья в абвере!! Мы встретились в ресторане на Ноллендорфплатц…

Но за всеми этими мелькающими домыслами таилось что-то мрачное, куда более существенное и важное для меня и для моих кураторов из Кремля, чем долги какого-то помешанного на Льве Толстом бабника, пусть даже он является штурмбаннфюрером и сотрудником СД.

Дядя Ялмар что-то говорил насчет Гесса?..

Выходит, два с половиной года красные в одиночку устилают своими телами поля сражений, потому что кто-то очень умный на той стороне Ла-Манша решил издали поглазеть на схватку нацистского быка и большевистского медведя? Выходит, моя Тамара получила бомбой по голове только потому, что кое-кто договорился обходить друг друга стороной?

С этого места я решил разобраться подробнее.

– Насколько мне известно, в рейхе было объявлено, что Гесс сошел с ума и именно по этой причине сбежал в Англию.

Дядя Ялмар пожал плечами.

– Достаточно и того, что я сказал. Хотя, если использовать твое предположение в качестве версии, можно допустить, что безумный поступок Гесса имел своим результатом устную договоренность – в течение трех лет ни Англия, ни Германия не будут пытаться высадиться на чужое побережье.

– Другими словами, Ла-Манш должен был считаться нейтральной зоной?

– Да, для сухопутных войск. Тогда кое-кто в рейхе не обращал внимания на возможности современной авиации. К тому же три года казались фантастическим сроком, ведь фюрер вполне обоснованно решил поставить Россию на колени за пару месяцев. Одним словом, это было джентльменское соглашение. Я настаивал – англичанам нельзя доверять! Нам нужен мир, закрепленный договором, таким, например, как Пакт Молотова – Риббентропа, иначе английская лиса вывернется. Меня не послушали. Англичане сдержали слово, но это не помогло нашим оголтелым!

Некоторое время Шахт стоял, уставившись в завешенную сухими стеблями хмеля кирпичную стену. Что он там разглядывал, не знаю, но взгляд его был целеустремлен и сосредоточен.

Продолжил он едва ли не с выкрика.

– У нас на юге лежало мягкое подбрюшье Европы!

Я вздрогнул и тут же осадил себя – помалкивай!

– Овладев Средиземноморьем, затем Ближним и Средним Востоком, Германия сумела бы без всяких авантюр поставить Англию на колени. Затем, опираясь на ресурсы России, мы смогли бы нанести заокеанским воротилам неотразимый удар. Вот тогда бы пришла очередь Советов.

– Выходит, речь шла об очередности целей?

– Конечно. Даром, что ли, я восстанавливал мощь Германии, униженной и оскорбленной Версалем! До тридцать девятого года мы брали то, что принадлежало нам по праву. Но нельзя было спешить. Об этом говорили многие, однако только я и Редер решились открыть глаза фюреру. В ноябре сорок первого я убеждал его в бесперспективности тогдашнего противостояния с Россией. Я настаивал либо на возвращении к Договору Молотова – Риббентропа, либо на заключение пакта между Германией и Великобританией. На любых, даже самых тяжелых, условиях. Это был самый удобный момент. Через несколько дней красные перешли в контрнаступление. Я предлагал отдать Сталину все, что он потребует. Оставить рейху только Украину, Крым, возможно, Прибалтику, включая Минск и Смоленск. Это был вполне приемлемый компромисс. Фюрер ответил, он двинулся на Россию не договариваться, а навсегда устранить угрозу с востока. Навсегда!! Для этого необходимо с корнем вырвать большевизм. Это безнадежная перспектива.

Он неожиданно и вполне по-стариковски с покашливанием вздохнул.

– Скоро Новый год, за ним последует июнь, и дело моей жизни будет перечеркнуто. Перспективы безнадежны…»

* * *

«…Возвращаясь в пансион, где всем заправляла искалеченная фрау Марта, чья нелюбовь к режиму гарантировала мне и Толику спокойные ночи и возможность поговорить по душам, – я проклинал себя за легкомыслие, за неуместное во время «безнадежных перспектив» благодушие. Последние двести марок Франц выклянчил у меня под знакомство с дружком из абвера. Тот якобы согласился показать мне документы, относящиеся к концу двадцатых годов и, в частности, материалы, связанные с заброской Альфреда-Еско фон Шееля.

Пора борову рассчитаться по долгам! Не хватало, чтобы он еще прицепил меня к какому-нибудь оппозиционеру, которыми кишел вермахт.

Это никуда не годится!

Насчет оппозиционеров – это не для красного словца! Имей в виду, соавтор, германский оппозиционер – не чета русскому, тем более красному. Оппозиционер на Востоке – это разнузданный бунтарь, герой-одиночка и террорист, способный на любой безумный поступок. Здесь это возмущенный ворчливый мещанин, для которого на первом месте всегда будет стоять исполнительность. Ни о каком безумстве без приказа он даже помыслить не может. Это в России можно игнорировать распоряжение начальника – подменить его болтовней, сослаться на обстоятельства, «тянуть», как мы любим выражаться, «резину».

У нас, в Германии, это исключено…»

«…в пансионе. Фрау Марта, потерявшая во время бомбежки ступню, но всегда бодрая, приветливая, в тот день совершенно расклеилась. Я не мог пройти мимо и остановился в дверях кухни.

Хозяйка протянула мне похоронку на младшего сына

В Германии не любят слов утешений. По крайней мере, в тот момент они были не нужны. У нас принято выразить соболезнование и пройти в свою комнату. Высшей мерой сочувствия можно было считать желание постоять рядом.

Фрау Марта порывисто вздохнула.

– Последний…

После недолгой паузы хозяйка предложила:

– Я могу сварить вам кофе, господин обер-лейтенант.

– Фрау Марта, сварите из припасенного, колумбийского. Две порции. Мы полакомимся вместе.

– Благодарю, господин офицер.

Кофе, дружище, сближает людей куда теснее, чем слезы, алкоголь или барабанный бой.

У меня в номере хозяйка рассказала мне о Рудольфе, своем «маленьком Руди», какой он был смышленый, ласковый, исполнительный мальчик. О фюрере, который послал Руди на смерть, она выразилась кратко – «ему совсем не жалко наших детей». Эта откровенность пришлась мне по душе.

Я поинтересовался, как она собирается жить дальше? Бомбежки Берлина усиливались, в городе становилось небезопасно.

– Если у вас есть родственники в сельской местности, может, лучше переселиться к ним?

– Вы собираетесь покинуть пансион?

– Нет, фрау Марта. Я останусь в «Черном лебеде», вы можете рассчитывать на меня, и все-таки предусмотрительность никогда не бывает лишней.

– Мне некуда идти, господин Шеель. У меня был брат, он жил неподалеку от Берлина, но в июне брат скончался, а через неделю умерла золовка. Кстати, она русская. Брат в двадцатые годы был торговым моряком и нашел ее в Одессе. Вернее, под Одессой, в Мариендорфе, где жили наши родственники, переселенцы из Германии. О них тоже ничего не известно. Вряд ли они выжили. У брата был сын, но осенью прошлого года пришло извещение, что обер-гренадер Густав Крайзе пропал без вести. Он воевал на Восточном фронте. Ему был только двадцать один год. Никто не знает, что с ними случилось. Так что у меня никого не осталось».

«…в первую очередь составил донесение в Центр, в котором изложил содержание разговора с дядей Ялмаром. Затем известил о происках Ротте, предложившего свести меня с «нужными людьми», которые якобы готовы прояснить детали заброски моего отца в Советскую Россию в 1929 году. Об этом на Лубянке тоже шла речь.

В конце после некоторых размышлений вписал просьбу собрать сведения об обер-гренадере Густаве Крайзе, 1922 года рождения, возможно, попавшем в плен в начале 1943 года. Просьбу мотивировал возможностью полноценной разработки хозяйки пансиона.

Чем еще я мог обосновать эту просьбу?!

Что касается Гесса, я был уверен – в Москве сразу оценят стратегическое значение представленной мною информации, однако Кремль в ответном радиосообщении категорически запретил ввязываться в любые авантюры, тем более вступать в какие-либо отношения с людьми из абвера. По-видимому, в Москве оценили слова Шахта в том смысле, что мне еще далеко до полноценного внедрения…»

В конце видео появилась ссылка на прикрепленный файл «Трущев. doc». Я скачал его, раскрыл и на экране собственной персоной нарисовался Николай Михайлович, все такой же миниатюрный, неприметный, реденькие волосы расчесаны на пробор.

Подпись под портретом гласила: «ищи за печной трубой!..»

Окончание этой шифрованной фразы было подчеркнуто двумя красными линиями.

Более ничего.

* * *

Некоторое время я в ступоре сидел перед экраном. Конспиративная встреча оборвалась на полуслове, без предупреждения, словно, почуяв опасность, резидент условным сигналом дал знать, что враги рядом и пора уходить от слежки. Еще бы догадаться, за какой трубой следует искать новую площадку для тайных свиданий?!

Здесь было о чем задуматься.

В комнате тикали часы, за окном в зыбкой подсвеченной городской тьме надрывались коты, по-видимому, именно их вопли насторожили виртуального Трущева. Пришлось запустить в котов огрызком яблока, после чего я ударился в воспоминания.

Я вспомнил все!

Я вспомнил день нашего знакомства, когда отставник впервые появился в редакции и предложил издать свои записки о славном пути заслуженного контрразведчика. Вспомнил его настоятельную просьбу издать их под чужим именем, например под моим. Свою просьбу он мотивировал тем, что желает спокойно умереть в своей постели.

Вспомнил наши встречи на подмосковной даче неподалеку от Воронова, на которых он рассказывал куда больше, чем отражено в воспоминаниях. Скрытен Трущев был до чрезвычайности, вполне в духе тогдашнего НКВД.

Вспомнил приемчики, с помощью которых он поддерживал во мне рабочий настрой, особенно его блистательную оперативную уловку, когда он, отправившись в мир иной, явился передо мной на экране монитора и, смертью смерть поправ, уже из виртуального пространства продолжал руководить моим расследованием тайн минувшей войны.

Вспомнил неоднократные напоминания насчет воспитательной работы – ее, настаивал Николай Михайлович, необходимо ставить «во главу угла». Это было требование самого Петробыча – так Трущев называл Сталина. Он ни разу не объяснил источник такой фамильярности, хотя как на духу выложил многое из непростой жизни Петробыча.

Мне особенно запомнился наш последний вечер на даче. Мы пили водку, закусывали квашеной капустой и жареной колбасой, а также вкуснейшими яблоками последнего урожая. Как ни странно это звучит, но ветеран был заранее извещен о дне своей кончины. Срок назначил небезызвестный Вольф Мессинг. Этому экстрасенсу можно доверять, на следующее утро я лично убедился в этом.

Мы беседовали долго… Это был захватывающе интересный вербовочный разговор. Перед логикой Трущева трудно было устоять. Он уверенно опроверг общепризнанное заблуждение, что лучшим ответом на вопрос, сколько будет дважды два, является «сколько нада»?

Правда, у меня остаются сомнения. Утверждение, что результатом является твердая, непоколебимая «четверка», относится исключительно к области рациональных чисел. А как быть с мнимыми или иррациональными, например с небезызвестным «π»? Кто может подтвердить, что оно действительно бесконечно и две его величины, помноженные на радиус, составляют длину окружности? Вот тут и задумаешься – величины иррациональные, а окружность вполне и окончательно замкнута.

Другими словами, конечна.

Как это может быть?

После бесед с Трущевым мне стало более-менее понятно, как из бесконечного вывести конечное. Над решением этой задачки весь прошлый век бились самые продвинутые умы. Не щадя ни сил, ни человеческой крови, они пытались найти ответ, как из увлекательной, вселенского масштаба идеи социальной справедливости вылупляется мелкий, злобный, увертливый «изм», а из естественного «убеждения в чем-то» – всесокрушающая «убежденность» во всем.

В тот вечер Трущев пояснил, что квадратура круга – дело прошлое, теперь на очереди новое задание – как из конечного вывести бесконечное. Как, например, из неуемного стремления к наживе выудить бескорыстную заботу о ближнем, из воли к смерти – жажду жизни, из приземленного благотворительного рационализаторства – вечный социальный двигатель или машину времени-счастья. В помощницы Трущев привлек историю, а против этой сухопарой, предельно вежливой дамы никто не смог бы устоять. Также в ту роковую ночь Трущев сообщил мне пароль, позволяющий напрямую общаться с Согласием, требующим не задавать глупых вопросов, а попытаться найти общность с другим и другими, иначе всем крышка.

Сидя у погасшего экрана, вооруженный портсигаром, когда-то подаренным Трущеву самим Берией, я пытался выстроить всю цепочку фактов – от разговора в привокзальном кафе, где в компании с Петером фон Шеелем мы всласть отведали водки, до этой последней записи, обнаруженной в «мертвом почтовом ящике», каким оказался файл, присланный мне его отцом.

Память оказалась мощным оружием. Она подсказала – отсылка могла относиться к его даче в Вороново, точнее, к печке, возле которой мы провели незабываемую ночь. Другой печной трубы, связывающей меня с Трущевым, не было.

 

Глава 2

Я постоял у калитки – нелегко было вот так сразу приступить к выполнению порученного мне задания. Как успевший поднатореть в литературно-розыскных мероприятиях оперативник я полностью сознавал трудности, связанные с преодолением препятствий, ожидавших меня на пути к цели. Первой из них можно было считать неопределенность статуса, ведь согласно условиям игры мне было предписано быть одновременно и «писателем» и «читателем», что, согласитесь, звучит не только дико, но и с намеком на сдвиг по фазе.

С другой стороны, позиция «сам себе сочинитель» и «сам себе читатель» давала известные преимущества – я мог дописывать за Трущева его собственные воспоминания. И не только за ветерана, но и за Алекса-Еско фон Шееля, его альтер эго Анатолия Закруткина, – за каждого, вовлеченного в этот пронизанный огнем, кровавый потоп, именуемый «жестокой драмой войны». Пусть разорвано, с пропусками, с умолчаниями, с кавычками и многоточиями, но только без заказного славословия или захлеба от желания быть угодным какому-нибудь сладкозвучному, представительному и много обещающему «изму».

Была не была!

Я решительно отворил калитку.

День был пасмурный, дождливый.

Дача, напоминавшая избушку на курьих ножках, была последней в ряду более емких и масштабных строений и органично вписывалась в поросший березами косогор. Далее, за кооперативной изгородью и рощей, проглядывало поле, по дальней кромке которого тянулся набиравшийся сил после зимы лес.

Удивительно, но за этот срок дом не только не постарел, но даже как-то приободрился, затеплился невечерним светом. Веранда и половицы в коридоре встретили меня прежним музыкальным скрипом, большая комната – гулкой пустотой и неожиданной опрятностью. Исчезли книжные шкафы, забитые сочинениями Ленина – Сталина и дядьки их, Маркса – Энгельса, убрано раскиданное повсюду и подгнивавшее в сырости тряпье.

Кто их убрал?

На прежнем месте громоздился древний шифоньер и ободранный сервант, на полках которого, как и прежде, сверкали разнородные хрустальные рюмки из недобитых сервизов. Возле стола торчали стулья, у дальней стены два протертых до поролоновой подкладки кресла. Между ними был добавлен вполне приличный раскладной диван.

Странным показалось, что осиротевшая обитель согласия, где давным-давно не ступала нога человека, сохранила прежний жилой вид. Это была самая ничтожная тайна из тех, что поселились в этом логове при жизни его хозяина.

Впрочем, не будем о грустном.

Не знаю, кто как, а я люблю лазить по чердакам. Это самое заветное для любого литератора место, где самый неудачливый и бездарный писака может рассчитывать отыскать нечто такое, что позволило бы ему до конца своих дней кормить не только себя, но и семью.

Мимо комнатенки на втором этаже, где в то роковое утро покоилось закоченевшее тело Трущева, я прошел на цыпочках. Поднялся по приставной лестнице, ведущей на чердак. Здесь уткнулся в запертый на висячий замок люк. В скважине замка торчал ключ. Этот сюр был вполне в духе Николая Михайловича, умевшего до мелочей продумывать все этапы планируемой операции.

Чердак встретил меня сумерками и пылью. Между сумерками и пылью царило полное согласие, которого мне хватило, чтобы не удариться об обитый медным листом сундук.

В нем лежало несколько папок, а также ящичек, в котором хранились древние дискетки. Где, скажите на милость, отыскать компьютер, в который их можно было бы воткнуть?

Все папки были пронумерованы и подписаны – «документы», «семейное…», «черновики», «личные дела», в которых я нашел «оперативки» на самых несхожих в мире исторических персонажей – например, на Нильса Бора, Рудольфа Гесса, Густава Крайзе по кличке «Оборотень», графа Сен-Жермена и, не поверите, на Заратустру… Руки у НКВД воистину оказались длиннее некуда. Одна из папок была гордо озаглавлена «Беловой вариант». Выше печатными буквами от руки гриф «Сов. секретно». Ниже заголовка уточняющее распоряжение – «До прочтения сжечь!»

Я не удержался и развязал узелок.

Это была она, заветная…

Текст был рукописный, почерк Трущева – в этом сомнений не было. Свои откровения он никогда не доверял машинисткам, сам печатать не любил, а о компьютерах в те годы еще мало кто слыхивал. Старческие каракули изредка перебивались вклеенными печатными вставками, чаще всего подтверждающего характера – фотографиями, справками, приложениями к справкам, копиями докладных и аналитических записок, оперативных и личных характеристик, спецсообщений, протоколов допросов, рапортов, а также редкими цитатами из книг.

Впереди преамбула:

«Далее по тексту будут приводиться некоторые закрытые сведения, до сегодняшнего дня не подлежащие разглашению.

Форма допуска – два!

Ознакомился – забудь!

Если уважаемый читатель рискнет лично проверить эти сведения, в этом случае вся ответственность ляжет на него».

Вторая форма допуска к секретным материалам у меня была с советских времен, так что я счел возможным ознакомиться с содержанием вложенных в папку материалов.

 

Глава 3

Из воспоминаний Н. М.Трущева:

«…спецсообщение Второго было получено на Лубянке в середине ноября 1943 года. Это было сумасшедшее время – ни сна, ни минуты отдыха. В преддверии Тегеранской конференции напряжение в Центральном аппарате достигло предела. Мой непосредственный начальник, генерал-лейтенант Федотов, назначенный ответственным за безопасность Большой тройки – Сталина, Рузвельта и Черчилля, – уже неделю сидел в Тегеране, так что в оперативном порядке я подчинялся Меркулову. Когда я докладывал Всеволоду Николаевичу о шифровках, полученных от Второго, он только кивал и помалкивал.

На нем от усталости лица не было.

На следующий день меня в спешном порядке вызвали к Меркулову и тот огорошил меня приказом «аллюр три креста» – так оперативные работники между собой называли спешные и ответственные поручения, ради которых требовалось отложить все текущие дела и сосредоточиться на новом задании.

– Трущев, срочно займитесь составлением аналитической записки по Гессу. Используй все, что у нас есть на него. Твоя задача – обосновать, что «наци номер три» неспроста оказался в Англии, и результаты этого визита мы до сих пор ощущаем на себе. Ты сам как считаешь?

– Полагаю, союзники два года кормят нас отравленной наживкой. Полагаю также, пора выявить их нутро в этом деле.

Меркулов кивнул:

– Вот и займись…

Обнаружив единство мнений, Меркулов, как это частенько с ним случалось, взгрустнул, поделился внеслужебными новостями.

– Приказ исходит с самого верха. Не знаю, чем ты ему понравился. Я не девица какая-нибудь, ревновать не буду, но предупреждаю, визу поставлю только на добротном, убедительном материале. Включи в справку донесение Второго, оно как раз к месту. Указания такого матерого империалиста, как Шахт, мы не можем игнорировать. Срок исполнения – двое суток. Допуск ко всем потребным материалам тебе обеспечен. Понятно? Ко всем!!

– Так точно».

«…Так я был вырван из повседневной оперативной работы и занялся свихнувшимся на мистике и оккультизме нацистом. Это было не первое задание такого рода. Я уже составлял аналитические документы, например на оппозиционеров из вермахта, к которым загодя приглядывались наши люди в Берлине, на эсэсовскую элиту, включая руководителя реферата «S», члена личной комиссии рейхсфюрера СС группенфюрера СС Людвига фон Майендорфа, и на многих-многих других».

«…Путем анализа я пришел к выводу, что суматоха наверху напрямую связана с главным вопросом Тегеранской конференции – сроками открытия Второго фронта.

К разработке этой темы я впервые был подключен летом 1942 года. В те роковые дни – пишу об этом без всякого смеха! – когда немцы вышли к Воронежу и судьба страны висела на волоске, я выше головы был задействован в организации стратегической дезы, которую Ставка и Генштаб сливали через Бухгалтера и некоторые другие каналы. Речь шла о том, чтобы любой ценой отвлечь немцев от Северо-восточного направления, не дать им свободно перебрасывать резервы. Удивительно, чем глубже я вникал в добытые нашими людьми, порой ценой жизни, документы, раскрывающие стратегическую обеспеченность врага живой силой, техникой, материальными ресурсами, тем более поражался авантюризму Гитлера. Постоянно удлиняя фронт наступления, он, казалось, напрочь игнорировал тот факт, что ему просто арифметически не хватит солдат, чтобы на каждом участке удерживать превосходство в силах. Я поражался – почему Гитлер без оглядки на свои тылы во Франции, Бельгии и Голландии так смело рвется вперед? Неужели, как и в сорок первом году, врагу сойдет с рук такая наглость и безрассудство?!

Неужели союзники не могут его наказать?!

Меня не оставляла смутная догадка, что в те суровые месяцы вопрос о Втором фронте является ключом к пониманию военной ситуации в Европе. Трудно было поверить, чтобы в ставке Гитлера не рассматривался вариант «Dolchstoss» – возможная высадка десанта на побережье Франции или Бельгии. Неужели опытные в стратегических вопросах немецкие генералы могли пренебречь такой вполне напрашивающейся возможностью?

Мне бы поговорить с Гессом, перелетевшим в Англию на самолете в 1940 году. Так ли безумен был этот побег? Какие гарантии получили немцы во время переговоров Гесса с высшим руководством Великобритании…».

«В августе того же года в Москву наведался Черчилль улаживать разногласия со Вторым фронтом. Только избавились от Черчилля, как в Москву нагрянул Закруткин-старший, доставивший от Анатолия первый весомый результат. Это были документальные данные, касавшиеся Атлантического вала. Изучая эти материалы, я еще раз убедился, что дело нечисто. К сожалению, опоздание Закруткина заметно ослабило их ценность. Эти бы данные на стол во время переговоров с Черчиллем, да носом его, носом!..

Схемы укрепрайонов и дислокации частей, добытые Закруткиным, ясно свидетельствовали – к лету сорок второго фашисты только приступили к строительству оборонительных сооружений. Гарнизоны на побережье Нормандии укомплектовывались исключительно призывниками старших возрастов, молодежь сгоняли в маршевые роты и отправляли прямиком на Восточный фронт. Сил у фашистов уже не хватало – на двадцать километров берега одна артиллерийская батарея! Местами никаких частей, кроме наблюдательных постов, не было.

Получи Петробыч эти материалы вовремя, он, наверное, смог хотя бы кое-что выколотить из Черчилля. В таких условиях даже небольшая десантная операция имела шансы на успех, и созданный на Западе плацдарм мог бы отвлечь врага от непрерывно наращиваемого давления на Сталинград.

– Эта загадка долгое время не давала мне покоя. Но, – Трущев развел руками, – не сложилось. Война, соавтор, это не парад и не штабная игра. Там все всерьез, там понарошку нельзя».

«…Несмотря на то, что, с военной точки зрения, острота отсутствия Второго фронта после Курской дуги значительно ослабла, политически это был наиважнейший вопрос – нам хотелось знать, какую цену союзники готовы заплатить за наши несоразмерно громадные людские потери? И чего нам ждать в дальнейшем?»

«…Сталин потребовал рассмотреть вопрос аналитически».

«…и за давностью лет нарушая форму документа, я тем не менее постарался сохранить на этих страницах основные данные, которые мне удалось нарыть в наших архивах, а также в запасниках МИДа и ЦК ВКП(б).

Подчеркиваю еще раз – моя задача не только в том, или вовсе не в том, чтобы выразить мою личную точку зрения, а разъяснить и обосновать отношение советского руководства и лично Петробыча к этому странному, на первый взгляд, промедлению, так как ход Второй мировой во многом определялся именно саботажем английской стороны планов и усилий союзников…»

* * *

Далее кусками шли отрывки и цитаты из собранных Трущевым материалов.

«Совершенно секретно

Экземпляр единственный

Оперативная и личная характеристика на Гесса Рудольфа, члена НСДАП с 1920 года, обергруппенфюрера СС и обергруппенфюрера СА

Один из основателей НСДАП, старый боец, заместитель фюрера по партии (партийный билет № 16). Истинный ариец. Характер – нордический, выдержанный. В работе проявил себя выдающимся организатором. С товарищами поддерживает отличные отношения. Служебный долг исполняет безукоризненно. К врагам рейха беспощаден. Отличный семьянин. Кандидатура жены подобрана лично фюрером. В связях, порочащих его, замечен не был. Отмечен наградами и благодарностями фюрера…

С ноября 1914 г. по август 1917 г. в действующей армии (Западный фронт, школа фельдфебелей, Румынский фронт). Трижды ранен. Закончил школу военных летчиков.

Октябрь-ноябрь 1918 г. – служба в истребительной эскадрилье, откуда после заключения мира демобилизовался.

1919 год – вступил в общество Туле. Учился в Мюнхенском университете у профессора Карла Хаусхофера.

1920 год – вступил в Национал-социалистическую рабочую партию Германии.

1923, ноябрь – участие в пивном путче в Мюнхене. Заключение отбывал совместно с фюрером, диктовавшим ему свой труд «Майн Кампф».

С 1925 г. личный секретарь Гитлера.

1932, декабрь – председатель центральной партийной комиссии и депутат рейхстага.

С 21 апреля 1933 г. – заместитель Гитлера по партии, с 29 июня – рейхсминистр без портфеля.

1939, с 30 августа – член исполнительного совета по обороне и одновременно назначен преемником фюрера после Геринга.

10 мая 1941 года перелетел в Англию.

Не сумев посадить свой двухмоторный «мессершмитт», выбросился с парашютом и сдался в плен местным фермерам. Когда с ним связались представители английского правительства, Гесс от имени Гитлера заявил, что Германия намерена заключить с Великобританией мирный договор.

Условия договора: прекратить боевые действия и направить совместные усилия на борьбу с большевистской Россией.

Такова официальная версия английской стороны, которая якобы пришла к выводу, что полет был совершен по личной инициативе Гесса и втайне от нацистского руководства.

Более распространена неофициальная версия, основанная на донесениях различного уровня источников в Берлине, Лондоне и ряде других городов».

* * *

«…По агентурным данным источника «Зонхен», его информатор в британском МИДе Том Дюпре сообщил, что, несмотря на официальное опровержение, Бивербрук и Иден навестили Гесса в Тауэре, куда Гесс был переведен из Шотландии. Гесс считает, что в Британии существует мощная партия, противостоящая Черчиллю, которая выступает за мир. Прибытие Гесса даст ей мощный стимул в борьбе с Черчиллем…».

Источник высказал обоснованное предположение, что «время для переговоров еще не пришло, но в процессе дальнейшего развития военных событий Гесс, возможно, станет центром интриг, направленных на заключение сепаратного мира. Он может оказаться полезным и для партии мира в Британии, и для Гитлера».

«…сведения о возможном сговоре подтверждаются источниками в Берлине – «Юном», «Франкфуртером» и «Экстерном». Независимо друг от друга они подтвердили, что именно Гитлер послал Гесса с мирными предложениями».

* * *

«… в связи с тем, что в 1940 году, после разгрома Франции посол Великобритании в СССР Стаффорд Криппс позволил себе угрожать Советскому правительству тайной договоренностью между Англией и Германией, обоснованным является вывод, что такое развитие событий Лондоном предусматривалось.

В своем меморандуме посол Криппс не ограничился предупреждением об опасности (нападения на Советский Союз – Н. Трущев), которая, как он считал, вышла из разряда гипотез, обретя достаточно конкретные очертания в немецких планах на весну 1941 г. В попытке привлечь Советское правительство на сторону Англии он прибегнул к такому недопустимому в дипломатической сфере средству, как шантаж…»

«…не исключено, – писал Криппс, – в случае растяжения войны на продолжительный период, Великобритании могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны на той основе… при которой в Западной Европе было бы воссоздано прежнее положение, когда Германии не чинилось бы препятствий в расширении ее «жизненного пространства» в восточном направлении… В связи с этим следует помнить, что сохранение неприкосновенности Советского Союза не представляет собой прямого интереса для правительства Великобритании, как, например, сохранение неприкосновенности Франции и некоторых других западноевропейских стран».

Хотя Криппс постарался перестраховаться и приписал: «… что касается правительства Великобритании, в данное время совершенно исключена возможность такого соглашения о мире», – тем не менее такая недвусмысленная угроза с наглядностью подтвердила прежние опасения советского руководства в отношении политики Англии, так что возможность установления контактов и доверия между Москвой и Лондоном оказалась полностью перечеркнутой».

Обращает на себя внимание изменение позиции Черчилля по отношению к высадке в Европе. По данным, представляющимся достоверными, в мае 1940 года Черчилль заявил:

«…Чрезвычайно важно приковать как можно больше немецких войск к линии побережья захваченных Германией стран, и мы должны приступить к организации специальных войск для совершения рейдов на эти берега, где население относится к нам дружески…»

Из другого надежного источника:

«Необходимо подготовить ряд операций, проводимых специально обученными войсками типа охотников, способных создать атмосферу террора вдоль этого побережья… Но позднее… мы могли бы нанести внезапный удар по Кале или Булони… и удерживать этот район… Войне пассивного сопротивления, которую мы так хорошо ведем, должен быть положен конец».

Из речи У. Черчилля, произнесенной по радио 22 июня 1941 года:

«Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я за последние 25 лет. И я не отказываюсь ни от одного сказанного мною слова. Но все это бледнеет перед той гигантской картиной, которая разворачивается перед нами. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге родной земли, охраняющих поля, где их отцы работали с незапамятных времен. Я вижу их, защищающих дома, где матери и жены молятся – да, да, бывают времена, когда молятся все, – за безопасность своих близких, за возвращение кормильца, своего защитника, своей опоры. Я вижу 10 тысяч деревень России, где средства к существованию добываются на земле с таким трудом, но где все же существуют человеческие радости, где смеются и играют дети. Я вижу надвигающуюся на все это ужасающую мощь германской военной машины. Отныне у нас одна цель, одна-единственная – уничтожение нацистского режима. Мы никогда не будем вести переговоры с Гитлером. И пока мы не освободим народы, находящиеся под его ярмом, любой человек или правительство, которое сражается против нацизма, получит нашу помощь, любой человек или государство, которое сражается против Гитлера, будет нашим союзником. Такова наша политика… Из этого следует, что мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу, и мы будем призывать наших друзей и союзников во всех частях мира занять ту же позицию и следовать ей до конца».

Перспектива долгосрочного противостояния один на один с Германией стала вполне очевидна, когда Черчилль нарушил данное Молотову письменное обязательство открыть второй фронт в 1942 году.

Летом 1942 года достоверный источник в окружении Черчилля зафиксировал его оценку военной ситуации на Восточном фронте:

«…оставим русским самим решать проблему своего выживания».

В послании, направленном в Москву в январе 1943 года после совещания в Касабланке, Черчилль писал:

«Мы также энергично ведем приготовления, до пределов наших ресурсов, к операции форсирования Канала (Ла-Манша. – Н. Т.) в августе, в которой будут участвовать британские части и части Соединенных Штатов. Тоннаж и наступательные десантные средства здесь будут также лимитирующими факторами. Если операция будет отложена вследствие погоды или по другим причинам, то она будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь».

Очевидно, что Черчилль не постеснялся нарушить данное им слово открыть Второй фронт и в 1943 году…

Такое изменение позиции правительства Ее величества вытекает из общей оценки психофизического облика Уинстона Черчилля, зафиксированного нашим послом в Великобритании И. Майским.

В июле 1941 года бывший премьер министр Д. Ллойд-Джордж предупреждал нашего посла, чтобы тот не обращал внимания на слезы на глазах Черчилля, обещавшего вести войну до конца. Ллойд Джордж считал, что эмоции у Черчилля очень переменчивы. И если обстоятельства изменятся и ему понадобится вести другой курс, он будет так же обильно плакать.

* * *

Вывод о наличии устного сговора между Германией и Великобританией подтверждается анализом агентурных сообщений, пришедших из других источников. Прежде всего обращает на себя внимание высказывание Гитлера, сделанное весной 1941 года.

Из сообщения военного атташе в Бухаресте от 13 мая 1941:

«Один немецкий источник в Бухаресте сообщал, что, имея в своих руках огромную военную машину, готовую к действиям, Гитлер полон решимости «ударить и освободить Европу от сегодняшних врагов… Наш поход на Россию будет военной прогулкой». Этот источник напрочь отверг утверждение, что Гитлер избегает войны на два фронта, сказав при этом, что «так было раньше, но теперь мы не имеем двух фронтов. Теперь положение изменилось… Англия теперь уже не фронт».

«… Источник «Дора» в своем сообщении ссылается на достоверного информатора в Берлине по кличке «Люси».

На совещании в Мюнхене 3 и 4 мая 1943 года, посвященному наступлению под Курском, Гудериан выразился следующим образом: «Мы не в состоянии еще раз пополнить Восточный фронт свежими силами в течение 1943 г.; больше того, мы должны теперь думать также и о снабжении Западного фронта новейшими танками, чтобы уверенно встретить подвижными резервами ожидаемую в 1944 г. высадку десанта западных держав ».

Другими словами, генерал-инспектор панцерваффе, решительно выступавший против операции «Цитадель», знал, что в 1943 году никакой высадки в Европе не будет и к ней можно будет подготовиться, если не предпринимать очередных авантюр на Восточном фронте.

По сведениями из непроверенного источника в конце сентября в Берлине на совещании высших военных чинов начальник генерального штаба вермахта генерал Кейтель заявил:

«Наша ближайшая задача – продолжая вести оборону на востоке имеющимися там силами, отразить большое наступление на западе, которое, безусловно, предстоит. В связи с этим имеется намерение захватить инициативу в свои руки, чтобы иметь возможность перебросить на восток и в район Средиземного моря войска, необходимые для наступательных боевых операций, способных решить исход войны. До этого момента следует и дальше изматывать противника на фронтах на востоке и в Италии, ведя в рамках стратегической обороны отдельные наступления, и упорно удерживать свои рубежи»

В ноябре 1943 года источник «Второй» прямо подтверждает наличие сговора:

«…В беседе бывший имперский министр экономики и бывший президент Рейхсбанка Ялмар Шахт недвусмысленно заявил, что «в мае 1940 года с ведома фюрера Рудольф Гесс, тайно перелетевший в Англию, заключил с правительством Ее величества джентльменское соглашение, по которому оба побережья Ла-Манша признавались нейтральной зоной для сухопутных войск. Соглашение было заключено на три года, в течение которых ни та, ни другая сторона не должна была нарушать принятые на себя обязательства».

«…в связи с вышеизложенным можно считать позицию Англии выявленной в той мере, какая необходима при определении общей линии переговоров с нашими союзниками на Западе.

В настоящее время нами планируется проведение оперативных мероприятий, направленных на окончательное выяснение…».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«… с решением Политбюро, касавшимся позиции Советского Союза в отношении Второго фронта, меня познакомил Берия.

– Сейчас не сорок первый и не сорок второй год. Мы наступаем, так что сейчас не время будировать этот вопрос! – и передал папку с собранными мной материалами. На ней наискосок красным карандашом была наложена резолюция:

«Отложить до лучших времен.

И. Сталин».

После короткой паузы Берия неожиданно признался:

– Да-а, этот Гэсс доставил нам хлопот. Когда ми перед самой войной прочли о его бегстве, прямо ошалели. Сначала даже не поверили.

Я не поверил!!

Это же надо! Не только сам сел за управление самолетом, но и выбросился с парашютом. Когда поймали, назвался чужим именем. Чем не подвиг разведчика? Сталин тогда поставил перед Молотовым вопрос, кто из наших членов Политбюро способен на такое? Вячеслав порекомендовал Маленкова, посколку тот шефствовал в ЦК над авиацией.

Берия неожиданно рассмеялся:

– Хозяину идея понравилас. Он обратился к Маленкову – справишься, Георгий? Затем предложил членам Политбюро – давайте сбросим Маленкова на парашюте к Гитлеру, пусть уговорит его не нападат на СССР… Ты бы видал лицо Маленкова…

После паузы Лаврентий предупредил:

– Забудь об этом. Нигде не пиши. Нэ надо.

– Так точно, товарищ нарком…»

* * *

Трущев не ограничился включением в свои воспоминания этих отрывков. После войны, отсидки и выхода на пенсию он многое добавил к этому впечатляющему документу. Это неопровержимое свидетельство того, что Николай Михайлович из тех, кто относился к порученному делу мало сказать добросовестно, но и с душой.

 

Глава 4

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…с 3-го на 4-ое декабря 1943 года за мной прислали машину. Это была первая за последние три недели ночь, которую мне разрешили провести дома.

Машина мчалась по ночной Москве на предельно допустимой скорости. В душе все трепетало. Что могло случиться за несколько часов, которые я провел дома с Татьяной? В чем допустил промашку? Где прошляпил? Если по «близнецам», там вроде все было чисто. Никто из тех немногих сотрудников, кто был привлечен к этой операции, не испытывал особой тревоги за нынешнее состояние дел.

Я перебирал задание за заданием и не мог обнаружить какое-нибудь существенное упущение, но за всеми этими успокоительными припоминаниями угрожающей тенью очерчивался страшный волосатый кулак, с которым мне пришлось познакомиться в октябре сорок первого. Не везет ли меня молчаливый шофер прямо в объятия Абакумова? Я однажды побывал у него, с тех пор красавец-генерал далеко пошел, теперь он командует СМЕРШем и вряд ли будет лично пачкать руки о такого замухрышку как я.

Ближе к Лубянке сумел взять себя в руки – двум смертям не бывать, одной не миновать. Поживем – увидим, нарком в Сталинграде, осматривает вместе с Хозяином место былого сражения, мой непосредственный начальник только послезавтра должен был возвратиться из Тегерана, а Всеволод Николаевич всегда держался со мной предельно корректно – понятно, до того момента, пока Петробыч заказывал мне справки.

Машина подкатила к служебному подъезду – слава богу, не к подъезду внутренней тюрьмы. Значит, этот вызов пока не заслуживал допроса с пристрастием и увесистого кулака.

На вахте дежурный сержант предупредил, чтобы я поторопился и что генерал-лейтенант Федотов ждет меня в своем кабинете.

– Петр Васильевич уже прибыл? – наивно поинтересовался я.

Сержант не ответил, и я направился в ту часть здания, которую занимало контрразведывательное управление, по-нашему – КРУ.

Как только я вошел в кабинет, Петр Васильевич первым же вопросом поставил меня в тупик.

Он спросил, когда я, сотрудник ГБ, думать буду и, продемонстрировав снабженное всякого рода грифами и резолюциями спецсообщение Второго, жестко поинтересовался

– Или победа на Курской дуге вас совсем расхолодила?

Следом Федотов взял мою справку, швырнул ее на стол – с визой Петробыча!! – и тут же без перехода предупредил:

– Я приведу вас в чувство. Мне это труднее сказать, чем сделать!!

Кажется, я уже упоминал, мне повезло с начальником. Порой Петр Васильевич проявлял нерешительность, иногда был медлителен, но в ту ночь от его былой интеллигентности, тем более нерешительности, не осталось и следа. Правда, с «вы» ни разу не сбился, обходился без грубостей, без бериевских площадных выражений, но эту выволочку я запомнил на всю жизнь. В ту ночь он ни разу не назвал меня «голубчиком».

Я стоял навытяжку.

– Почему спецсообщение Шееля не было передано мне в Тегеран? – спросил он.

– Не было приказания, – невпопад ответил я. – Я послал сводку.

– Ах, не было приказания! Сводку, видите ли, послал!! Времени не хватило?! А на беллетристику, – он указал на документ с визой Петробыча, – у вас, капитан Трущев, времени хватило?! Если вы решили, что ваши глубокомысленные соображения насчет полета Гесса позволят вам проявлять элементарное разгильдяйство в других делах, глубоко ошибаетесь. Я сумею внушить вам уважение к конкретной работе. Вся высокая политика, капитан, делается на основе вот таких сообщений, как это.

Он еще указал на сообщение Шееля.

– Я составил сводку по приказу Меркулова, – бездарно ответил я. – Петр Васильевич, объясните наконец, что случилось?!

– По приказу зама наркома – это хорошо. Приказы начальства следует исполнять. Я спрашиваю, какие меры вы приняли в отношении Шееля?

Какие меры нужно было принимать в этом случае? Приказать Алексею проникнуть в Тауэр и добиться от наци номер три признания, что Черчилль сознательно пошел на сговор с врагом?

Петр Васильевич поднялся из-за стола и, подойдя к окну, уже спокойнее выговорил.

– Не ожидал от вас, Николай Михайлович, такой беспечности. Улетая в командировку, я, кажется, предупредил – нельзя терять бдительности. Партия не простит нам ротозейства. Враг почувствовал свой конец, теперь он вдвойне опасен.

Эта политическая оценка сразила меня наповал. Я внезапно до боли в сердце ощутил, что допустил непростительную ошибку. Еще бы догадаться, какую?..

Мы, цепные псы режима, тоже имели чувства и не всегда отрицательные, а порой вполне человеческие, но прежде всего у нас ценилась интуиция. Эта способность головного мозга при поддержке опыта подсказала, что напортачил я по-крупному.

Но в чем и когда?!

Осторожно поинтересовался:

– Я полагал, что вопрос о Гессе может решиться еще до того момента, как вы вернетесь из Тегерана.

Генерал буквально вышел из себя – судорожно сорвал с себя очки, начал протирать стекла. Потом, едва сдерживая гнев, выругался:

– При чем здесь, черт его возьми, Гесс?! Как вы проглядели, что Шеель на грани провала?!

На такое обвинение я не сразу нашел убедительный ответ. Брякнул первое, что пришло в голову:

– Я запретил ему ввязываться в какие бы то ни было авантюры…

– Это не оправдание, Николай Михайлович! Это не может считаться оправданием!! У меня, к сожалению, складывается впечатление, что вы мало того, что невнимательно прочли сообщение Второго, но и с неоправданным легкомыслием отнеслись к его словам насчет Ротте. Такая халатность граничит с преступлением! Неужели вас ничего не встревожило в этой записке?

Я позволил себе пожать плечами.

Не знаю по этой ли или по какой другой причине, но Федотов внезапно успокоился:

– Садитесь, – предложил он.

Я сел.

Федотов вернулся за стол и неожиданно вполне обыденно поделился:

– Сразу после приземления – на Лубянку, здесь начал просматривать дела. Гляжу – сообщение Шееля. У меня сложилось впечатление, что в отсутствие начальства вы здесь совсем распустились. Мышей, так сказать, перестали ловить, и это в свете новых задач, которые поставила перед нами партия! Товарищ Сталин поставил!

Он внезапно замолчал. Пауза была долгая, нервная. Я впервые ощутил, на какой раскаленной сковородке сидело руководство и, поверишь, неожиданно возблагодарил Бога, что год назад не поддался на уговоры Абакумова перейти к нему в СМЕРШ на генеральскую должность. Я знал свою работу, любил ее, меня ценили за это и, как оказалось, на весах жизни и смерти это значило куда больше всяких чинов, должностей, регалий.

Федотов наконец решил выложить причину, заставившую его после приземления немедленно отправиться на Лубянку.

– В Тегеране нарком при личном докладе упомянул о германском урановом проекте. Хозяин выслушал, потом неожиданно поинтересовался, как там наши «близнецы»? Удалось ли им выполнить задание партии подобраться поближе к этой программе?

Берия ответил, что я как раз и занимаюсь этим заданием. Сталин приказал вызвать меня.

Ко мне он обратился с тем же вопросом и так хитро спросил, что я сразу догадался – вопрос давно назрел, ему только нужен был повод.

Я ответил, что усилия Второго внедриться в немецкий урановый проект пока не приносят результата. Шееля даже не подпускают к Далему.

– Как так? – удивился Сталин. – В ракетную программу пустили, а к бомбе не подпускают? Выходит, урановый проект охраняется намного серьезнее, чем хозяйство в Пенемюнде? Или, может, товарищ Второй потерял доверие?

– Таких данных у нас нет, товарищ Сталин. Урановый проект пока не вышел из экспериментальной стадии, а изделие фон Брауна уже запущено в производство. К тому же суммы, выделяемые на урановую бомбу и ракеты, несопоставимы. Трудность в том, что Второй – не специалист в ядерной физике и, если так можно выразиться, является чужаком в этой области, а чужаков там не любят. К тому же урановый проект раздроблен, там нет такого ярко выраженного руководителя, как генерал Дорнбергер.

– Чужаков нигде не любят, – согласился Хозяин, – но я, товарищ Федотов, веду речь о другом. Я хочу еще раз подчеркнуть, мы должны иметь подробные сведения о всех разработках фашистов в области вооружений. Ракета – хорошо, атомная бомба – еще лучше, но мне кажется наша разведка слишком увлеклась этими проектами. На что Германия тратит более всего средств? На ракеты? Нет. На бомбу? Тоже нет? Скажите, товарищ Федотов, у вас есть ответ на этот вопрос?

Я решил резать правду-матку:

– Я не готов дать ответ на этот вопрос, товарищ Сталин.

– Это хорошо, что вы не стали обманывать партию, товарищ Федотов. Я вам отвечу – более всего средств нацисты тратят не на атомную бомбу или ракеты, а на какое-то «Аненэрбе». Вам что-нибудь говорит это слово?

– Так точно, товарищ Сталин. Это общество по изучению наследия предков.

– И не только наследия, товарищ Федотов. На черепки, камни, сказки и легенды столько не тратят, особенно во время войны. Вы согласны, товарищ Федотов?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Значит, фашисты тратят деньги на что-то другое и вот на этот вопрос вы должны получить ответ. Насколько мне известно, у вас самый близкий подход к этой проблеме. Переориентируйте «близнецов» на решение этого вопроса. Считайте его основным заданием.

Федотов дал мне время осознать важность свалившейся на нас ответственности, потом признался:

– Во время полета мы с наркомом поанализировали. Вывод единодушный – задание по силам. Если умело задействовать «близнецов», можно достаточно быстро получить результат. По крайней мере, выявить основное направление работ, ведущихся в «Аненэрбе». И с чем же я столкнулся, прибыв на Лубянку? С недопустимым верхоглядством и преступным легкомыслием!

Он указал на сообщение Шееля и вновь вернулся к постановке на вид:

– Что дало вам повод расслабиться, капитан? Вам не кажется, что Алексей на грани провала? Вам не кажется, что провал Шееля сыграет на руку врагу? Это может помешать нам выполнить задание партии. Вы так не считаете?

– Не вижу причин для паники. Если вы имеете в виду, что, по словам Шахта, он еще не до конца внедрился, так я уже обращал внимание на то…

Петр Васильевич нервно замахал руками и я запнулся.

– Терпеть не могу общие слова! Перечитайте сообщение еще раз. Вот это место – «Под знакомство с друзьями из абвера, Ротте занял у меня двести марок». Сколько Ротте должен Шеелю?

Я назвал сумму.

– Добавьте еще двести марок. Неужели вы не почуяли угрозу? Сумма-то получается астрономическая!

Сознаюсь, даже тогда мне еще было невдомек, отчего так встревожился Федотов.

– При такой сумме долга, – разъяснил свою позицию начальник, – не Ротте будет ходить на поводке у Шееля, а Алексей у Ротте. Такие большие деньги не занимают. Их платят за молчание, и поскольку там отлично помнят, как наш барон появился в Германии, может случиться, что Алексею не отвертеться. Особенно, если он уже сделал неверный шаг.

После долгой паузы, во время которой до меня с трудом доходил смысл угрозы, Федотов продолжил:

– Не берусь утверждать, что мы опоздали. Но если опоздали, это ваш промах. Ваша недоработка. Ваша вина, капитан Трущев!

Он снял очки, протер платочком стеклышки – бухгалтер, да и только!..

– Кто такой Ротте? – спросил генерал. – Что мы знаем о нем? Выпускник Фрейбурга, значит, не дурак. Закончил богословский факультет, следовательно, с логикой знаком. В сентябре сорок третьего произведен в штурмбаннфюреры. Приставлен к Шеелю для присмотра. Умеет втереться в доверие и на этой почве постоянно занимает деньги у нашего барона. Вслед за Алексеем был переведен в Берлин. Из какого-то задрипанного местного отделения в Пенемюнде прямо на Принц-Альбрехтштрассе, а мы даже не задумались, с какой стати?! Решили, это инициатива Майендорфа, и успокоились, а ведь по большому счету это наши домыслы. Объективно у нас ничего нет. Что еще? Ну, Ротте – толстяк, а к толстякам отношение всегда слегка несерьезное. «Толстовец», так он себя позиционировал, значит, понимает, кем следует прикинуться перед русским. Я имею в виду, перед человеком, выросшим в России. Выходит, этот толстовец, жалкий карась и бабник, стреляющий у нашего умницы-барона по сотне-две марок, не такой уж дремучий карась. Насколько я помню, он однажды крупно одолжился у Шееля, причем сумел навесить барону какую-то туфту насчет карточного долга. А ведь он не похож на картежника, и вы, Николай Михайлович, должны был давно обратить самое серьезное внимание на этого Ротте. Давным-давно надо было вскрыть ему нутро.

После паузы:

– Мне кажется, негодяй ведет свою игру. Он не дурак и понимает, дело идет к концу и пора позаботиться о запасной полосе, куда можно будет приземлиться после крушения рейха. Лучший способ – прицепить Шееля к какому-нибудь тайному заговору, чтобы уже по полной пользоваться его карманом. Насколько я помню, в разговоре с Алексеем мы посоветовали ему просветить вопрос насчет отца. Я считаю, это была наша недоработка.

– Может, устранить Ротте?

– Боюсь, мы упустили момент. Шеелю тем более нельзя этим заниматься. Пойдите и поанализируйте, чем мы можем помочь Алексу в этой непростой ситуации. Надеюсь, у нас еще есть время. Если нет, стращать не буду… Дело на контроле сам знаешь у кого. Тем более теперь, когда Второму предстоит всерьез заняться «Аненэрбе».

У дверей он задержал меня неожиданным вопросом:

– Николай Михайлович, как насчет упоминаемого в сообщении Крайзе? Вы уже сделали запрос?

– Не успел, товарищ генерал.

– Совсем худо, – вконец огорчился Федотов. – Ставлю вам на вид, товарищ капитан.

Я не стал перечить, доказывать, что антимонии в интересах какой-то немецкой фрау, пусть даже сочувствующей Ротфронту, несколько неуместны в сравнении с горем и нуждой миллионов наших женщин. Тогда возражать начальству было не принято. Нас неплохо выдрессировали в этом отношении, чему и вам, молодым, неплохо было бы поучиться».

Следовавший далее пассаж на страницу о пользе воспитательной работы я на правах соавтора вычеркнул. Оставил только короткое:

«… – Слушаюсь!»

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…У себя в кабинете, после пары стаканов крепкого горячего чая, я мгновенно осовел. Надеялся сбить сон – и на тебе!..

Отключился моментально.

Свалилось все разом – спецсообщение Шееля, будь он неладен, аналитическая справка с визой Сталина, разнос, полученный от Федотова, новое задание, которым партия и Петробыч решил озадачить своих любимчиков. Поводом послужило спецсообщение из Лондона, что известный господин Мензис неожиданно очень заинтересовался процветающими в Третьем рейхе оккультизмом и мистикой, и несколько его серьезных агентов ищут подходы к какому-то засекреченному учреждению, расположенному в пригороде Берлина – Далеме…

Не могу сказать, сколько я проспал, но очнулся мгновенно. Рывком сел на кровати – у меня в кабинете за занавеской стояла кровать. Начал озираться по сторонам, словно надеясь увидеть то, что за тысячи километров от Москвы сумел разглядеть не спавший несколько ночей Федотов. В чем он, несомненно, прав, так это в том, что после удачной операции по спасению «объекта номер раз», то есть Адольфа Гитлера, мы ослабили бдительность. Именно мы, вся наша группа, включая и прибывшего в Москву в резерв Первого и закордонного Второго.

Следом в памяти возник Ротте, каким я его запомнил в Женеве. Мне бы тогда собственными руками придушить негодяя, но я не осмелился нарушить приказ.

Негодяй действительно оказался не прост.

Я встал, умылся, заправил кровать, разложил на столе бумаги, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и принялся «анализироват».

К тому времени любимое словечко Берии, требующего от сотрудников «анализироват» и еще раз «анализироват», уже потеряло свою соленную остроту и накрепко въелось в речь сотрудников Центрального аппарата. Нарком требовал по каждому вопросу иметь надежный, просчитанный до самых мелких деталей расклад ситуации, при этом нельзя было сбрасывать со счетов ни одного аспекта поведения врага, вплоть до самых интимных моментов. Удивительно, но за три с половиной года это словечко стало чем-то вроде родовой приметы тех, кто служил на Лубянке, отличающей их от работников областных управлений и приданных подразделений. На моей памяти один из руководителей Ростовского управления попробовал употребить это словцо в отношении проваленной рядовой операции. «Мы решили проаналировать ситуацию… – заявил он на коллегии, на что тут же получил резкую отповедь со стороны наркома.

– Вам не анализироват нада, а работат и работат рэзултативно! – после чего желающих с периферии козырнуть этим словечком стало значительно меньше.

Как оказалось, после двух лет знакомства мы действительно очень мало знали о Ротте.

Кроме анкетных данных и фактической привязки к Майендорфу, чему имелись объективные подтверждения, у нас ничего не было. После выволочки, устроенной Федотовым, этот факт буквально лез в глаза. Враг обвел нас вокруг пальца, а мы проморгали. То, с каким мастерством Ротте провернул операцию прикрытия, свидетельствовало, что мы имеем дело с матерым и опытным врагом.

Ему удалось скрыть нутро! Наша карта оказалась битой! Мы, как считал боров, – мелкая сошка. Чем может быть опасен реакционный клерикал и приверженец буржуазного идеализма сознательным борцам за дело рабочего класса? Тем, что прилип к нашим борцам? Замечательно! Пусть лучше липнет этот «толстовец», чем какой-нибудь тертый калач из гестапо.

Несколько раз и под новым углом я перечитал собранные в деле документы, и якобы мелкие несуразности, а то и грубые нестыковки сразу полезли в глаза. Особенно в свете указаний Федотова. Даже невинное, на первый взгляд, увлечение Толстым предстало передо мной в крайне невыгодном для нас свете.

Так бывает, дружище! Особенно в напряженные, изматывающие дни. Я не в оправдание говорю, а в качестве факта. Никакая воспитательная работа не поможет, если у человека глаза слипаются. Вот тогда и нужен хороший пинок со стороны начальства.

Вот первая бросившаяся в глаза «малоотносящаяся» к делу деталь.

Еще в Швейцарии Толик Закруткин со смехом поделился – каков, однако, мошенник, этот Франц! Двести марок за продажную девку! Я, помнится, еще тогда не поленился через нашу связную, горничную в отеле «Савой», прояснить этот вопрос. Оказалось, ночь любви обошлась борову всего в пятьдесят марок. Тогда эта мелкая ложь не вызвала подозрений, на всякий случай я отметил про себя – вот сволочной гауптштурмфюрер, даже на лучшем друге не прочь подзаработать!

Внимательно ознакомившись с отчетами, который представляли «близнецы», я с удивлением обнаружил, что таких случаев было не один и не два, и мы ни разу не забили тревогу, не попытались выяснить, на что Ротте потратил остальные суммы. Франц постоянно клянчил деньги на картежную игру, пока однажды случайно не выяснилось, что в день заема он даже не появлялся в офицерском казино. Отговорился тем, что играл где-то на стороне?

Интересно, где?

А может, он вообще не садился за стол?

В начале сорок третьего «толстовец» от СД занял две тысячи марок на поездку к невесте в Магдебург, потом по приезде заявил, что порвал с «этой дурой», по причине ее безграмотности и неумения обращаться с деньгами.

Эти факты можно было истолковать как бытовую мелочевку, а можно оценить и так, что Ротте раскусил Шееля. Пусть не в агентурном смысле, но факт оставался фактом – боров сумел вскрыть нутро Алексу-Еско. Сгорел наш барон на несвойственном в Европе отношении к деньгам. Логика выстраивалась самая безыскусная. Любой немец, одалживая сигарету, ставит особый значок в графу расходов, и попробуй должник забыть о позаимствованной сигарете! То же самое относится к ценам на любовные услуги. Всякий добропорядочный ариец сразу поинтересовался бы расценками. В случае обмана кредит мошеннику был бы закрыт навсегда. Шеель ничем таким не отметился. Так могут поступать только доверчивые унтерменши, насквозь пропитанные коллективистским духом. Со стороны Ротте глупо было не воспользоваться ротозейством выросшего в России человека. Что касается невесты, возможно, он просто выдумал ее, чтобы окончательно убедиться, что имеет дело с большевистским лопухом.

Это уже было кое-что. Боров умело вел двойную игру. Отдавая часть долга, он тут же вновь начинал клянчить деньги. Мне стало не по себе – неужели я проморгал такую существенную деталь? Это ротозейство уже граничило с преступлением. Расписки до поры до времени удерживали борова от прямого шантажа. Федотов был прав, что забил тревогу – сумма долга превзошла все разумные пределы и становилась веской уликой против Шееля. Теперь, когда Алекс неожиданно заинтересовался «несправедливостью, допущенной по отношению к его отцу», карась решил, что час настал. Оставалось только провернуть хитроумную провокацию с участием «оппозиционеров» – и песенка Алекса-Еско была бы спета.

Стоило получить увесистый пинок под зад, как выяснилась еще одна неприятная деталь. Этот «толстовец» не раз признавался Алексу, что «ненавидит войну», «сколько крови, сколько страданий она несет людям!», «скольких университетских друзей он уже потерял», и как «мечтает встретиться с теми, кто пока жив, посидеть в бирштубе, спеть, как в старые добрые времена: «Trink, trink, Bruderlein, trink!»

Теперь вдруг открылось, что заветные дружки живы, более того, служат в военной разведке и готовы поведать Алексею о причинах, толкнувших барона Альфреда-Еско фон Шееля перекраситься в красный цвет и отправиться в Советскую Россию.

Оказалось, мертвые способны очень ловко хватать живых, и Алекс-Еско, которого я ставил Анатолию в пример как дисциплинированного и ответственного человека, воспитанного комсомолом, тоже оказался не без слабинки. Ротте сумел отыскать ее. Более того, сумел воспользоваться ею, да так, что исправлять ошибки НКВД пришлось не кому-нибудь, а матерому империалисту и банковскому воротиле Ялмару Шахту.

Опять же слова Шахта о чуждости Алекса современной ему Германии тоже требовали самого серьезного анализа. Что привлекло банкира в молодом бароне? Счет в банке? Долг опекуна, ведь данное им слово всегда было для Шахта законом?

У нас не было ответов на эти вопросы.

Бог с ним, с Шахтом!..

Жару подбавил Анатолий Закруткин. Во время разговора с начальством он припомнил необычное обстоятельство – во время первой встречи в Пенемюнде Ротте, помнится, укорил барона за своеволие и нарушение дисциплины. Зачем ты, Алекс, встречался с Бором?

Вопрос – как наш «толстовец» узнал о встрече в Копенгагене?

Хорошо, что Шеель принял все меры предосторожности и через Магди обеспечил себе надежное алиби – это, мол, Майендорф надоумил его провентилировать вопрос об урановом заряде, прикрепленном к изделию фон Брауна. Боров сразу струхнул и прекратил расспросы, на этом мы успокоились.

А не рано ли?

Это был факт, и жесткий факт. Первым его детально проанализировал Меркулов. Дания с ее непонятным статусом то ли присоединенной к рейху страны, то ли союзницы рейха, была отдана на откуп вермахту и надзор за оккупационным режимом там осуществлялся по линии абвера, а это означало, что толстяк имел надежные связи в осином гнезде Канариса. Следовательно, ностальгией по однокурсникам здесь и не пахло. Если принять во внимание его резвость в оказании помощи Алексу в освещении темных мест в биографии его отца, сам собой напрашивался вывод – охота за большевистским зайцем началась.

Неужели боров с самого Смоленска чуял поживу, если во время войны находил время почитывать Толстого и, как оказалось впоследствии, Достоевского? Вывод был нерадостный, однако все, кому по служебной необходимости приходилось заниматься этим делом, сошлись на том, что активность Ротте определялась не интересами рейха, а исключительно личными мотивами, но даже в этом случае боров превращался в реальную угрозу для «близнецов». Фитин подал мысль – одному такую операцию сварганить немыслимо, значит, в этом деле участвует еще кто-то. Предположение, что это может быть Майендорф, мы отвергли сразу. Закруткин был убежден, что рано или поздно Алекс и Магди поженятся. Это давало шанс вовремя пресечь провокацию, если, конечно, Второй уже не сделал рокового шага.

Познакомившись с результатами анализа, Лаврентий Павлович выразился «кратко и омко».

– Вот до чего может довести увлечение Толстым! Это я, Трющев, в твой адрес говорю.

Я позволил себе возразить – я, мол, никогда не испытывал особой любви к Толстому.

– Это тебя не украшает, – возразил нарком. – Партия испытывает любовь, я испытываю, товарищ Сталин лично испытывает, а ты – не испытываешь. Странная, если не сказать болше, позиция…

На том же совещании был поднят вопрос о Магдалене-Алисе фон Майендорф. Анатолий Закруткин решительно встал на ее защиту. Его отношение к дочери крупного эсэсовского чина он выразил в нескольких словах – «в ней нет ничего нацистского, она не подведет». Это было смелое заявление, и нам с Федотовым пришлось принять его к сведению, как и гарантии, что на Магди можно положиться.

Позже Федотов обратил внимание на формулировку – не промолчит, не провалит, а «не подведет».

– Как о комсомолке сказал, – задумчиво прокомментировал Петр Васильевич. – С другой стороны, имела бы умысел, давно бы выдала. Какой-то-неизвестный икс или игрек, эта Магдалена. Уж не в любовь ли решили сыграть наши хлопцы?

Кто мог ответить на этот вопрос?

Только старший лейтенант госбезопасности Анатолий Закруткин.

На мой прямой вопрос он признался, что ему милее другая девушка. (Если бы я знал, кого он имел в виду!) Что касается Шееля, спросите у него, однако, по мнению Закруткина, балансируя на лезвии бритвы, Алекс вряд ли согласится тащить Магди с собой в могилу. С другой стороны, признался Анатолий, если Шееля хорошенько пропесочить, он сумеет взять себя в руки и сделает предложение, которое наверняка будет принято.

Это был еще один факт для размышлений. Так ли уж необходимо подводить Второго к Майендорфу, а через него к «Аненэрбе» таким банальным образом?

Мы с Федотовым единодушно решили – НКВД женитьба ни к чему! Если учесть, что Шеель не был готов рисковать Магдаленой, брак был чреват новыми проблемами и, что еще хуже, напрочь привязывало Майендорфа к той непростой ситуации, которая складывалась вокруг Шееля. При таком развитии событий мы теряли возможность контролировать ситуацию и возможность провала увеличивалась стократно, так как в этом случае шантаж со стороны Ротте обретал куда более широкую и угрожающую перспективу. Майендорф был куда более податлив ко всякого рода угрозам. Судя по характеристике, составленной на него нашими службами, он был готов струсить в любой момент и, чтобы спасти себя, мог дать в руки охотников за Алексом неопровержимые улики, подтверждающие связь Шееля с заговорщиками.

Федотов дал задний ход.

– Мы не настаиваем на женитьбе. А ты, Анатолий, собирайся в дорогу. Есть решение отправить тебя в Берлин. Ваша главная цель – общество «Аненэрбе». Слыхал о таком?

– Так точно.

У меня камень с души упал – ответил по уставу, а то, не дай бог, кивнет в ответ начальнику КРУ.

С этого разгильдяя станется.

* * *

Когда мы остались одни, Петр Васильевич подытожил:

– В свете нового задания Ротте необходимо развязать в кратчайшие сроки. Поищите свежие подходы. Николай Михайлович, надеюсь, вам понятно, что напрямую выпускать Первого или Второго против борова нельзя, в этом случае трудно избежать засветки. Значит, нам понадобится новая фигура. Учтите, руководство очень встревожили сообщения, что английская разведка внезапно заинтересовалась этими гробокопателями из «Наследия». Мало ли что сумеют нарыть хищники из СИС… Они всегда рыщут там, где пожива пожирнее.

После паузы Федотов предупредил:

– Николай Михайлович, имей в виду, в этом деле не должно быть мелочей. Это в первую очередь касается Крайзе. Тебе не кажется, нам кидают приманку? Не отравлена ли она?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Запросы разосланы. Со дня на день жду ответы.

 

Глава 5

Скажу откровенно, догадка Федотова, будто Крайзе подослан с той стороны, едва не подкосила меня. Я с трудом добрался до своего кабинета. Калибр ужаса совпадал с диаметром страха. У меня под ногами словно гранату взорвали. Если предположение генерала верно, это означает, что Шеелю не доверяют, и не исключено, что все это время нас водили за нос?

Кто?!

Неужели сам Алекс-Еско?..

В это невозможно было поверить!

Внутри все трепетало. Налицо была катастрофа, хотя фактов, подтверждающих ее, невозможно было отыскать даже с помощью самой сильной лупы. С такой трактовкой запроса Шееля, касавшегося этого полумифического Крайзе, никак нельзя было согласиться! Более того, все, что мы знали о фашистских спецслужбах, сама логика борьбы с ними противоречила этому крайне спорному, если не сказать, бредовому, предположению. Однако после разноса, устроенного в кабинете начальника, исключать такую, пусть и крайне маловероятную, версию было нельзя.

У себя на рабочем месте я не без усилий взял себя в руки и принялся «анализироват».

Для начала просмотрел все документы, собранные в папке, затем еще раз внимательно, буквально по слогам, перечитал сообщение Шееля. Вывод напрашивался такой – если Крайзе враг, значит, он не может пропасть без вести. Он должен был сдаться в плен, более того, переметнуться на нашу сторону.

В этом случае его можно отыскать и сделать это необходимо как можно скорее.

Через несколько дней на мой стол легла справка. Ознакомившись с ней, я потерял дар речи. Оказывается, этот полумифический племянник скрывается в двух шагах от столицы, в Подольске, где после тяжелого ранения проходит курс лечения во фронтовом госпитале.

В конце справки сообщалось, что по представлению Штаба партизанского движения в Белоруссии «Густав Крайзе за проявленный героизм и мужество при выполнении важного государственного задания представлен к ордену Красной Звезды». При его активном участии партизанами в конце мая 1943 года был захвачен в плен начальник отдела связи штаба люфтваффе при группе армий «Центр», который дал наиболее ценные своей конкретикой сведения о подготовке немецкого наступления на Курской дуге.

Во время операции Крайзе был тяжело ранен и на самолете отправлен на Большую землю. Теперь он долечивался в Подольске.

Работая в НКВД, мне приходилось всякое повидать, но с такой суматохой, какая началась на Лубянке с обнаружением этого будто бы «пропавшего без вести», чертова обер-гренадера, мне встречаться не приходилось.

Это был шорох!!

В мгновение ока Крайзе заинтересовались все, включая наркома. Внезапно он превратился в фигуру государственной важности, и, несмотря на неопровержимые факты, Берия приказал немедленно создать комиссию, которой было поручено проверить все материалы, касавшиеся операции «Близнецы» на случай возможной утечки информации. В управлении Фитина (разведка) была организована закордонная спецгруппа, которой, без ознакомления с касавшимися сути дела материалами, в спешном порядке поручили выявить возможную связь Крайзе с какой-либо секретной службой рейха. О поисках виноватых пока и речи не было – кончался 1943 год, работы было выше головы! Просто все скопом навалились на меня, требуя как можно быстрее вскрыть нутро этому всплывшему ниоткуда племяннику фрау Марты.

* * *

В ту пору, соавтор, нам часто приходилось иметь дело с исключительным человеческим материалом, не подходившим ни под какие заученные на занятиях по политграмоте формулировки или классовые оценки.

Тот же Ротте, например.

Стоило только глубже копнуть подноготную этого буржуазного богослова, как выяснилось, что этот торгующий опиумом для народа мракобес и прихвостень антинародного режима сумел защитить докторскую диссертации на тему, посвященную выяснению физической сущности дьявола.

Ни больше, ни меньше!!

Говоря проще, в своей работе боров задался целью выяснить, существует ли дьявол в реальности и кем в таком случае он мог бы оказаться?

Оказывается, еще в пору зеленой юности за боровом был замечен интерес к общению с потусторонним миром. В университете его за глаза называли не иначе, как wenig Doktor Faustus.

В справке, полученной от старенького профессора Ленинградского университета, занимавшегося историей всякого рода средневековых и современных оккультных сект, было указано, что работа Ротте произвела шум, однако авторитетные специалисты по богословию сразу отметили эклектизм и неуместный апломб автора, настаивавшего на безусловной научной ценности своих выводов, сделанных якобы на основе самых последних достижений науки. Сначала диссертация была отвергнута, затем, после прихода нацистов к власти, Ротте сумел защититься, после чего порвал всякие отношения с прежними товарищами по науке.

В справке было указано, что позиция Ротте представляется законченно вульгарной, предельно реакционной и «идеалистически агрессивной». В своей работе боров, как ни дико это звучит, настаивал на реальном существовании некоей таинственной сущности, персонифицированной в понятиях «Люцифер», «Дьявол», «Сатана» и множестве других имен. Ротте утверждал, что в истории нет ни одной культурно-религиозной общности, в которой Вождь мира (Führer der Welt) не выступал бы как некая вполне зримая, обладающая всеми признаками существования фигура. Конечно, если исходить из отвергнутого историей реакционного постулата о первичности духа и вторичности материи.

Профессор настаивал: «…такая постановка вопроса есть беспросветная глупость или, по меньшей мере, наивное заблуждение. В наше героическое время, осветленное зарей будущей победы социализма, подчеркивать приоритет духа над материей – значит, скатываться в откровенное мракобесие, занимать арьергардные позиции в борьбе за умы человечества».

«Диссертант, – писал в своей справке профессор, – рассматривает низвержение Люцифера (он же Сатана, Иблис, Вождь мира, Король Ужаса, Царь славы, Сын Света, Князь тьмы, мэтр Терион, Зверь, Айваз, Азатот, Симаргл, Хастур, Ктулх, Дый и еще более двухсот конспиративных кличек), второй по значимости фигуры мифического божественного пантеона, ни больше ни меньше как реальное событие в истории сотворения Вселенной.

Другой антинаучный тезис автора заключается в утверждении, будто именно по повелению Люцифера произошло отвратительное смешение высоких, светловолосых, длинноголовых арийцев с уродливыми низкорослыми, темнокожими унтерменшами, разбавившими кровь высшей расы своей поганой, отравленной жидкостью. Тем самым автор сознательно льет воду на доктрину фашиствующего приверженца нордической теории, профессора Германа Гауха, утверждавшего приоритет «нордической расы» над всякого рода животными и переходными от животных к человеку существами».

«…попытался также проконсультироваться с нашими специалистами по дьявольщине. У нас на Лубянке такие тоже водились. Один из них, капитан Рылеев Юрий Лукич, с сожалением констатировал, что несколькими годами ранее он мог бы порекомендовать мне одного из лучших специалистов по этому вопросу, но, к сожалению, тот скончался в мае сорокового».

«…этот литератор разложил бы вопрос в лучшем виде. Ты, наверное, слыхал о нем – Булгаков Михаил Афанасьевич. Его пьеса «Дни Турбиных» лет десять назад вызвала немалый скандал в среде партийного руководства и позволила выявить уклонистов, отрицавших роль истории в воспитании молодежи. Особенно отечественной истории… Как оказалось, у Булгакова написан роман на эту тему, называется «Мастер и Маргарита». Можешь ознакомиться в архиве, там о дьяволе много чего сказано. Конечно, роман не без белогвардейского форса, но написан здорово. Даже Хозяину понравилось. Он в устной форме резолюцию наложил – «пусть полежит до лучших времен».

Я могу заказать рукопись, глядишь, и выловишь что-нибудь по своей части. Кроме того, можешь познакомиться с дневником Булгакова. В конце двадцатых наш сотрудник Гендин Семен Григорьевич изъял его, потом по распоряжению руководства дневник вернули, но не весь – бо́льшую часть отослали в архив. Там есть занятные страницы…»

«…в то лихолетье мне в голову не пришло бы заниматься подобным бредом, если бы толстяк не пытался выманить побольше деньжат у нашего Шееля! Я познакомился с романом. Общее впечатление неблагоприятное, однако в отличие от многознающего профессора из Ленинграда Булгаков фактически подтвердил тезис борова… Невозможно смириться с подобной реакционной точкой зрения, настаивающей – дьявол будто бы непременно персонифицирован. Если встать на эту политическую платформу, следует признать, что и Бог существует.

С годами, во время отсидки я скорректировал эту позицию, однако свое мнение по поводу существования нечистой силы, несмотря на то, что мне довелось лично встретиться ней, я сохранил.

Конечно, это был обман зрения.

История, соавтор, любит такие шутки!»

«…1935 году в составе экспедиции Эрнста Шеффера Ротте отправился в Тибет. Целью экспедиции были поиски легендарной Шамбалы, чем в ту пору увлекались секретные учреждения всех великих держав. Экспедиция была организована на деньги Филадельфийской академии естественных наук в США. Половину участников составляли немцы, половину – американцы. В самом начале пути между двумя сторонами произошел спровоцированный Шеффером конфликт и янки повернули назад. В Тибете Франц Ротте показал себя не с лучшей стороны и по возвращению в рейх был низведен до мелкого эсесовского беса. Подобрал его и сделал «уполномоченным» по надзору за исследованиями в «Аненэрбе» не кто иной, как Людвиг фон Майендорф».

* * *

«Из протокола допроса военнопленного, обер-гренадера вермахта Крайзе Густава Карла, добровольно перешедшего на сторону Красной армии.

– Год рождения?

– 1922-й.

– Место рождения?

– Полностью?

– Да.

– Германия, Западная Пруссия, гау, то есть область, Бранденбург – это неподалеку от Берлина, город Ленин.

Я не без интереса глянул на Крайзе.

Передо мной сидел среднего роста, крепкий молодой человек в больничном коричневом халате. Шатен, лицо приятное, арийское, глаза смышленые, нос курносый. Отвечает охотно, – видимо, догадывается, с кем его разделяет стол и как нужно вести себя в присутствии комиссара. Глубоко немецкая черта… Русским владеет без акцента. Следовательно, рано или поздно начнет ерничать – или я ничего не понимаю в соотечественниках.

Мы устроились в тюремной больнице НКВД, куда Крайзе поместили сразу после обнаружения в Подольске.

Я переспросил:

– Как сейчас называется город?

– Так и называется – Ленин. Если вы полагаете, что название имеет отношение к организатору русской революции, это не так. Наш город ведет свою историю с двенадцатого века. Во времена короля Оттона I…

– Насчет Оттона – после. Откуда родом ваши родители?

– Отец, Карл Фридрих Крайзе, – коренной бранденбуржец, точнее, ленинец. Плавал на торговых судах. Часто посещал Одессу, где у родственников, переселенцев из Германии, в селе Мариендорф познакомился с моей матерью. Мать – русская, хотя в Германии отец сделал ей документы, подтверждающие, что она является дочерью германских колонистов.

Вот так взял и брякнул – «бранденбуржец»! Даже не запнулся!.. Хорошая подготовка. На скрытую издевку «ленинец» я постарался не обращать внимания.

Пока.

– С какой целью ваша мать поменяла национальность?

– Вынужденная мера, иначе меня не приняли бы в гитлерюгенд. Возможно, и приняли, но после принятия расовых законов ни о какой серьезной профессиональной карьере мне и мечтать не приходилось, а так всех устроило, что лучший выпускник нашей ленинской гимназии – полноценный ариец и может с честью послужить рейху.

– Вы мечтали послужить рейху?

– Еще как, господин комиссар, не знаю вашего звания…

Я рискнул:

– Называйте меня господин обер-лейтенант.

Он не без сомнения глянул в мою сторону

– Господин комиссар, я понимаю, без проверки нельзя. Мне есть столько рассказывать, что, может, лучше я изложу свою историю на бумаге?

– Ага, «есть столько рассказывать…» Уже кое-что!

– Глупости, – разозлился я, – вшей гоняешь!

– Бумага от нас никуда не денется, Крайзе. Вы обязательно изложите на бумаге, но беседа тоже необходима.

В следующее мгновение у меня в голове стукнуло – «…это понятно. Без бумажки я букашка…».

Со мной такое случается.

Я как-то поделился с Мессингом этой странной привычкой изредка опознавать чужие мысли. Вольф Григорьевич успокоил меня – бывает! – затем поделился ценными, добытыми опытным путем рекомендациями. Прежде всего, не следует пугаться такого рода феноменов, не надо пытаться подыскивать им научное объяснение. Второе – доверяй первому впечатлению, оно наиболее верное.

Этого хватило, чтобы я поверил Крайзе.

Вот так взял и поверил этому гитлерюгенду, мечтавшему сражаться за тысячелетний рейх, сумевшему получить фашистскую Бронзовую медаль за храбрость – вероятно, он метко стрелял и погубил не одного нашего бойца. Но то, что он не есть засланец и готов позволить просветить ему мозги, – это был факт, и факт убойный!

Мы беседовали около двух часов. Крайзе рассказывал, я старался как можно точнее запомнить его историю, которую потом сразу записал по памяти.

В руководстве сверили два наших отчета – мой и Крайзе. Сверяли лучшие аналитики из управления Фитина, сверяли тщательно, до мельчайших деталей. Для этого пришлось подключить Закруткина-старшего, знатока географии и внутренней жизни германского рейха. Я думаю, в самом рейхе таких специалистов, как полковник Закруткин, раз два и обчелся.

Он уверенно подтвердил – пленный не врет.

Немецкие товарищи из «Свободной Германии» и сотрудники по нелегальной части подтвердили участие фрау Марты в акциях Ротфронта в двадцатых годах, муж ее погиб в стычке с СА. С этой стороны у Крайзе тоже все было чисто.

Оставалось последнее средство.

Первым о нем заговорил Берия».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«Новый, 1944-й, год мне повезло встретить в кругу семьи. Это были незабываемые минуты. Конечно, хотелось пригласить друзей, но это было невозможно. Кто был на фронте, кто за линией фронта, а самый закадычный, Вольф Григорьевич Мессинг, когда-то спасший мою Светочку от немоты, не высовываясь сидел в Новосибирске, где выступал по госпиталям и подбадривал наших солдат и офицеров, демонстрируя им «психологические опыты».

Он умел заниматься воспитательной работой. У него, соавтор, многому можно поучиться. Если кто-то из раненных заждался письма, он заглядывал за горизонт и в случае положительного ответа сообщал бойцу – скоро будет весточка. Это была нечаянная радость для всех, кто присутствовал на его выступлениях, как, впрочем, и для самого медиума. Если за горизонтом помалкивали, утешал тех, кому никогда не дождаться писем, – таких, к сожалению, было большинство.

Это была серьезная и почетная нагрузка. Я так и сказал ему при встрече в Новосибирске – спасибо, Вольф Григорьевич! За все спасибо, особенно за подаренный Красной армии самолет.

Он всплеснул руками:

– Что, опять?!

– Если есть возможность, помогите самолетом еще раз. Если вы о скорой встрече с известным вам руководителем, то ее не избежать. Вы не пугайтесь, товарищ Мессинг, руководитель осознал, он притих, но выложиться придется по полной.

Вольф не без испуга спросил:

– Опять туда?

Я кивнул.

– Что вы хотите от меня?

– Можем ли мы доверять одному занятному, на наш взгляд, человеку? Ведет ли он себя искренне или ваньку валяет?

– Если он валяет ваньку, предупреждаю, я не смогу дать положительного ответа. Я буду молчать.

– Это ваше право, Вольф Григорьевич. Его у вас никто не смеет отнять.

– Да ну?! – удивился заметно погрустневший экстрасенс.

– Я же сказал «не смеет», а не «не может».

Мессинг погрозил мне пальцем и по-родственному поинтересовался:

– Как дочка, Николай Михайлович?

– Такая красавица растет!.. Она испекла вам пирожки, предупредила – «это доктору Айболиту! Только ему!..» Нам на праздники выдали по три килограмма муки…

– Вас неплохо снабжают, Николай Михайлович…

– В меру, Вольф Григорьевич. Чтобы мозги шевелились.

– Не прибедняйся, Николай. Я-то знаю, какие у тебя мозги. Впрочем, что мы все о делах да о делах… Может, сходим поужинаем?

– Обязательно. Там вы поделитесь со мной, не обижают ли вас местные, жутко идейные тыловики?

– За тыловиков спасибо. Теперь они обходят меня стороной, как, впрочем, и ваши коллеги из местного управления НКВД. Стоит им только услышать о Мессинге, они теряют дар речи. Еще ни разу не вызывали.

– Вот и хорошо, а вы говорите, что от Лубянки мало пользы.

Это был незабываемый вечер воспоминаний…»

Далее на три страницы шел многословный отчет о разговоре, состоявшемся в гостиничном ресторане. Тем читателям, кто знаком с ранее опубликованными материалами по делу В. Г. Мессинга, сообщаю – в этом документе было много интересного, однако пристальный интерес к Густаву Крайзе не позволяет мне тратить время на побочные, пусть и самые добрые антимонии.

 

Глава 6

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…Нарком встретил «старого дружища» как ни в чем не бывало. С порога предупредил:

– Кто старое помянет, тому глаз вон?

– А кто забудет, тому – оба, Лаврентий Павлович.

– Согласен, хотя в этой формулировке отчетливо просматривается контрреволюционный душок. Пятьдесят восмая, пункт четырнадцатый, саботаж, не так ли, товарищ Мессинг? – затем нарком показал гостю папку. – С делом будете знакомиться?

– Ни в коем случае, Лаврентий Павлович.

– И правилно. Менше знаешь – крепче спишь. Трющев ввел вас в курс дела?

– Так точно, товарищ нарком.

Берия удивленно посмотрел на Мессинга.

– Правилно отвечаете, Мессинг. Всегда бы так.

– К сожалению, «всегда» не получается.

– Хорошо. Можете идти».

* * *

Из отчета В. Ф. Мессинга после разговора с военнопленным Густавом Крайзе:

«…расскажите о себе.

– Вы не помните меня, господин Мессинг?

Я удивленно взглянул на подследственного.

– Не-ет… Впрочем, подождите… Может, Бранденбург, тридцатый год? Или тридцать второй?..

– Я был вашим индуктором. Именно в Бранденбурге! Мне было двенадцать лет и я во все глаза следил за вами. Вы сами выбрали меня. Я водил вас по залу, мы отыскивал портмоне, расчески и даже записку, предупреждавшую какого-то важного господина, что некая дама просила его перенести встречу, так как в назначенный час муж будет дома. Все смеялись, а господин, радостно потрясая запиской, во всеуслышанье заявил, что действительно в назначенный срок муж оказался дома. Вспоминаете?

– Кто кого допрашивает, господин Крайзе? Вы меня или я вас?

– Разве это допрос? Даже господин русский комиссар не позволял себя так ставить вопрос. Он предложил побеседовать. Неужели вы тоже служите в этом учреждении?

– Нет, я служу в другом учреждении, а здесь иногда консультирую. За дополнительный паек.

– Мне пока не предъявляли никакого обвинения.

– И не предъявят. Вам верят, это я ответственно заявляю, и все же…

– Лишняя проверка никогда не помешает, вы это хотите сказать? Вы хотите просветить мне мозги? Как вам это удается?

– С помощью разного рода ухищрений…

– О которых вы, конечно, не расскажете?

– Как-нибудь в другой раз.

– О чем же у нас пойдет разговор, господин провидец?

– Как вы оказались в этой тюремной палате?

– Это долгая история.

– Ничего, времени у нас достаточно.

Крайзе молча собирался с силами. Версию не выстраивал, это я заявляю ответственно. Он уже столько раз излагал свою историю, что повторить ее для него не составляло труда. Трудность была в том, что от частого употребления повествование несколько стерлось, потеряло свежесть новизны, а он очень хотел, чтобы ему окончательно поверили, потому что только в этом случае он получал возможность сохранить себя в мире живых.

На его беду, для того чтобы поверить в то, что случилось с Густавом Крайзе, надо было обладать незаурядной склонностью к фантазиям!

Как поверить в реальность волшебной сказки?! Как убедить прожженных контрразведчиков, что выкладываемые им факты есть реальное и точное расписание судьбы? Как убедить судьбу, что ему более не хочется участвовать ни в каких подозрительных, немыслимых по своей природе выкрутасах? Как заставить поверить этого припадочного Мессинга, что он не врет?

Как сохранить жизнь?

Где найти какие-то особенные, проникновенные слова, более глубокое и убедительное объяснение простому, в сущности, желанию не стать «палачом».

Это слово я отчетливо выудил в голове Крайзе. Он предпочитал употреблять его по-русски. Оно его коробило. Оно торчало из мешанины предавших его желаний, как гвоздь в сапоге. Он мечтал вступить в гитлерюгенд, он хотел завоевать в гитлерюгенде значок «за меткую стрельбу», он рвался доказать на фронте, что полукровки тоже кое-что стоят.

Он это доказал!

Но убивать детей ради Германии, даже ради фюрера, это было слишком!

Это никуда не годилось.

Картинка нарисовалась самая безыскусная.

«…снегу по колено. Эсэсманы, окружившие деревню, неторопливо сгоняют женщин и детей к сельсовету. Прикладами загоняют в сельсовет. Дюжий вояка заколачивает двери крест-накрест, двое поливают углы здания бензином, поджигают. Громкая команда, и солдаты отправились по домам на поиски спрятавшихся. По всей деревне там и тут гремят выстрелы.

Из ближайшей к сельсовету избы с плачем выползли двое детишек, девочка и мальчик. Наверное, брат и сестра. Мать, по-видимому, приказала им сидеть тихо, не высовываться.

Дети подбежали к горящему строению, заплакали навзрыд. Стоявший рядом шарфюрер брезгливо взял девочку за пальтецо и швырнул в пламя, затем так же поступил с укутанным в рваный женский платок братом.

– Вы испытали потрясение, Густав?

– Меня вырвало, господин медиум. Эсэсманы смеялись, а шарфюрер подбодрил – еще парочку таких акций, Густав – и ты научишься обращаться с унтерменшами. Вот этого я испугался более всего. Я ведь так хотел вступить в СС…»

«Молчите!!! Отвечайте мысленно, я пойму. Вы хотели записаться в СС? Зачем?!!»

– Да, господин Мессинг! Я…

«Мысленно!!! Мыс-лен-но! Я пойму. Как вы оказались в той деревне?»

«Меня прикрепили к взводу СС для связи со штабом пехотной дивизии, чтобы в случае нападения партизан вызвать подкрепление. (Правда), к тому моменту, моих желаний послужить рейху значительно поубавилось. «Потому (что я) русский, господин провидец. Моя мать – русская и я люблю ее, но перспектива (стать полезным) рейху – этому огромному, под самые небеса одетому в белый мрамор, сияющему исполину, где торжествует правда крови и сила почвы, – уже не вдохновляла меня. Мрамор потускнел, белокурый витязь сгорбился и стал более похож на чудовищного людоеда, пожиравшего всех, кто попадет ему под руку. В том числе и немцев, господин медиум».

Крайзе не имел привычки курить, поэтому мне было труднее опознать его мысли, но через помехи, обертоны переживаний, мелькание зрительных образов мне открылась таинственная даль, нависшая синева небес и нагоняющее ужас, покосившееся на бок уродливое, залитое кровью существо. Крайзе мысленно обозвал его «людоедом», я бы назвал «измом». Некоторое время у меня были сомнения, сообщать ли этому, в сущности, простоватому парню, что он сирота. Этот факт Трущев посоветовал использовать в качестве ключика.

Но зачем Мессингу ключик? Самое время открыть правду, которой поделилось со мной НКВД.

– Ваша мать умерла, Густав.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Она не пережила смерти отца. Оба скончались прошлым летом, получив извещение, что вы пропали без вести. У вас есть еще родственники?

– Да, тетя в Берлине, двоюродные братья. Я всегда хорошо относился к тете Марте, хотя она всегда была красная.

«Красные вам не по душе?»

Он рассердился. Я напомнил.

«Тихо! Молчите и размышляйте! Я распознаю…»

«Мне плевать на красных, белых, зеленых, особенно на коричневых С того дня, когда я опорожнил желудок, мне больше не хотелось стать эсэсманом. Мне ненавистно само желание швырять детишек в огонь, но что я мог поделать против всесильного людоеда! В Витебске я напился. Сидел один в комнате, разглядывал бронзовую медаль, врученную мне в Великих Луках и, как русский, пил самогон.

Самогон меня не брал. Тогда я решил поискать женщину. Вспомнил о новенькой в штабе, полы мыла. Можно вслух?»

Я кивнул.

– В начале сорок третьего года я оказался в Витебске на переформировании. Рассказывать, как я очутился в Витебске при штабе 3-й танковой армии, в роте связи?

– Да.

– На фронт меня отправили осенью сорок второго года после учебного лагеря в Магдебурге. В Великих Луках я попал в гренадерский полк 83-й дивизии, которым командовал подполковник барон фон Засс. Он тоже был родом из Бранденбурга, у него имение неподалеку от Вердера на берегу Швиловзее… В полку меня, как знающего русский язык и владеющего всеми видами связи, оставили при штабе. Располагался штаб в старинной крепости на западном берегу Ловати. В крепости, правда, ничего, кроме земляных валов, главных ворот, собора и нескольких строений, не осталось, но все же это была огороженная территория и там было спокойней, чем в городе.

В Великих Лугах я пробыл три месяца. В конце ноября, когда ударили морозы и земля отвердела, большевики перешли в наступление. Они прорвали фронт, остановить их удалось лишь в двенадцати километрах западнее города. Другими словами, Великие Луки постигла участь окруженного Сталинграда, причем в одно и то же время, и так же, как на Волге, Гитлер запретил гарнизону даже думать об отступлении. Мы должны были держаться до последнего солдата.

Нас, правда, пытались деблокировать. В начале января мы уже отчетливо различали артиллерийскую пальбу и даже пулеметы. Дальше русские не пустили. В крепости оборонялось несколько тысяч человек – все из разных частей. Наш командир, подполковник Засс, вопреки приказу фюрера нашел в себе смелость отдать команду пробиваться к своим.

Это был кошмар! Не хочу вспоминать…

Он невольно глянул на свои сведенные в попытке вцепиться в чье-то горло руки и крупно сглотнул.

Я не посмел прерывать его, тем более фиксировать в отчете, что он вообразил, о чем вспомнил.

– К своим, господин Мессинг, вышло около сотни человек. Раненых пришлось оставить в крепости, а у меня, не поверите, за три дня боев ни царапины. Во время прорыва к нам прибилось еще человек восемьдесят – это все, что осталось от семитысячного гарнизона.

Всех спасшихся распределили по госпиталям, меня отправили в Витебск. Там наградили Бронзовой медалью за доблесть. На Железный крест поскупились – как же, у меня подозрительное происхождение! Однако Засс не забыл обо мне и в качестве переводчика и отличного связиста взял с собой.

Так я оказался в штабе 3-й танковой армии.

Там и познакомился с Татьяной.

Она мыла полы в коридорах и разрешенных помещениях. Прежнюю уборщицу забрала фельджандармерия. Новенькая прятала лицо, однако к ней сразу начали приглядываться. В тот день, получив после акции сутки отдыха, я, как уже было сказано, крепко выпил и направился в штаб. Там предложил Татьяне проводить ее домой. Она почему-то испугалась, тогда я взял ее под руку и не отпускал до самого дома. Она открыла дверь, попыталась оттолкнуть меня, но я был пьян, господин провидец, я вломился к ней в комнату.

Это была небольшая комната с миниатюрной кухней в прихожей, печь топилась дровами. В комнате я крепко обнял ее и брякнул первое, что пришло в голову:

– Давай, давай…

Она вырвалась и сгоряча выпалила:

– Аус! Швайнехунд!..

Меня словно кипятком обдало.

– Ду бист… Ты говоришь по-немецки?

Она промолчала, села за стол и зарыдала.

Я сел с другой стороны и по-русски выговорил.

– Прости, Татьяна.

Она не ответила, отвела глаза, правда, плакать перестала. Сжала губы, решила, по-видимому, до конца отстаивать свою девичью честь. А у меня уже и хмель прошел.

Я поинтересовался:

– Я знаю твой родной язык. Но откуда ты знаешь немецкий? И эти апартаменты… Насколько мне известно, в этом замызганном городишке всего несколько приличных домов, да и то двухэтажные. В одном из них селили учителей местной школы. Ты была учительницей?

Татьяна неожиданно встала, подошла к комоду.

Я предупредил:

– Если у тебя есть оружие, не надо пальбы. Ты провалишь партизанское задание.

Она вздрогнула, и я догадался, что попал в точку.

– Ты преподавала немецкий?

Она через силу кивнула.

– Я хотел рассказать, что я сегодня видел, но мне совестно обременять тебя своими грязными соплями.

– Вы сожгли Купятичи!

– Ты знаешь?..

Опять кивок.

– Я больше не буду «давай, давай!..» Хотя и очень хотел. Точнее, мечтал. Но уйти сразу тоже не могу. Хотя бы несколько минут мы должны провести вместе. Потом ты проводишь меня. Отворишь дверь и закроешь за мной. Можешь не целовать на прощание. Тебе это надо куда больше, чем мне.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она. – Ты прав, мне нельзя без этого. Где вы выучили русский?

– Я не хотел бы отвечать на этот вопрос, но доверие за доверие. Моя мать – русская.

– Белогвардейка?!!

– Нет, крестьянская дочь. Этого достаточно?

Татьяна неожиданно встала, скинула платок, затем ветхий, местами порванный полушубок. Затем вновь села за стол. Я зажег маленький огарок, стоявший на столе.

Так мы сидели, пока я не поднялся.

– Мне пора. Проводи…

Он сделал паузу, я закурил и, пока не кончилась папироса, мы молчали.

– Не поверите, мне до утра снилось ее личико. Она была исключительно миловидна. Просто красавица… – он неожиданно крупно и звучно сглотнул. – Зачем эти сны, господин провидец, ведь я не рассчитывал еще раз увидеть ее?

На следующий день меня поздравляли с посвящением в ряды славных борцов рейха. С причащением, так сказать. Кое-кто сочувствовал, но молча и издали. Товарищ, с которым мы вырвались из Великих Лук, развел руками – ничего не поделаешь. Вы не поверите, господин провидец, но каждому из нашего штаба в той или иной степени приходилось участвовать в подобных акциях. Весь день я был не в себе. У меня тогда и в мыслях не было изменить фюреру, просто я решил, что больше никогда не буду участвовать в работе айнзацкоманд.

Думаете, наивные мечты?

Не скажите.

В Великих Луках я сделал две ходки за линию фронта в составе разведгруппы, ведь я отлично работал на рации, знал местный язык. Это были жуткие вылазки!.. Так что у меня было время прикинуть что к чему, а догадки хватило, чтобы сообразить – эта война не для меня. Я правильно выразился – хватило догадки?

– Ума, – подсказал я. – Хватило ума.

– Вот-вот, ума! Когда меня в качестве добровольца намеревались вновь послать к русским, я сумел обзавестись жесточайшей простудой, это позволило избежать третьей экспедиции в русский тыл. У меня, господин провидец, было предчувствие, что третьего раза мне не пережить. Так оно и случилось, разведгруппа не вернулась. Как вы можете это объяснить?

– Это инстинкт, Густав. В нашем деле, как и на войне, всегда следует полагаться на инстинкт. Правда, при этом следует разбираться, на какой инстинкт следует полагаться, а на какой – нет.

– Вы имеете в виду способности разума?

– Не только. Скорее на потребность души. Что случилось с Татьяной?

– Весь день я не мог найти себе места. Надеялся, у нее хватит ума не появляться в штабе, ведь я был обязан сообщить в гестапо о своих догадках. Представьте мое изумление, когда ровно в половине шестого эта фанатичка явилась в штаб и начала мыть полы. Меня в дрожь бросило, я закрылся в своей комнате. Решил подождать, пока она не покинет школу. Наш штаб располагался в школе, господин провидец. Там еще географические карты висели, как у нас в гимназии – Африка, Антарктида, Южная Америка. Они существуют на свете или это выдумки большевиков?

– Существуют.

– Я запретил себе иметь с этой сумасшедшей что-либо общее. Не тут-то было. Она сама постучала в мою дверь. Я сдуру открыл. Спрашивает: «Не хотите ли, господин обер-гренадер, проводить меня?» Я покорно согласился – хорошо.

– Und es geschieht – согласился я.

…Та же комната, тот же стол, на столе теплится малый огарок свечи. Солдат выкладывает из походной сумки продукты на стол. Достал свечи, однако женщина сразу спрятала их в комод. Свечи у партизан были на вес золота. От еды не отказалась и когда поели, призналась:

– Я не могу оставить вас у себя, господин обер-гренадер.

Солдат кивнул.

– И выгнать не можешь?

Кивнула женщина..

– Приказ начальства?

Она не ответила.

– Что же нам делать? – спросил солдат.

Она пожала плечами.

Солдат задал вопрос:

– Я тебе не нравлюсь?

– Нет.

– У тебя есть муж, жених?

– Нет.

– Тогда это неизбежно. Тогда необходимо выполнить приказ руководства.

Она заплакала.

– …Вот такая у нас вышла любовь, господин провидец! Ей нельзя было без любовника из немцев, но и становиться немецкой подстилкой тоже невмоготу. Меня она выбрала как наименее отвратительный из самых отвратительных вариантов. В этом она призналась утром, когда в коридоре затопал местный полицай, дядя Вася. Он, как всегда загодя, спешил на службу.

Я обнял Татьяну, поцеловал в сахарные уста, она обмякла. Я в который раз овладел ею и она сладко застонала.

Я понял – моя песенка спета. Передо мной открывалась новая жизнь. Ничего, господин провидец, что я сентиментален? Вообще, русские женщины – странные существа. Когда через неделю я спросил ее, испытывает ли она что-нибудь, она призналась:

– Я думала, будет хуже.

– Противней?

Она покраснела и кивнула.

– А сейчас?

Татьяна покраснела еще сильнее.

«Она ни о чем не просила меня. Я первым предложил подсказывать, где и в какой деревне будут проводиться карательные акции».

Я закурил. Предложил Густаву, он отказался.

Пока курил, прикидывал – не врет. Говорит не задумываясь. Сведения проверяемы, это хорошая примета. Мозги прозрачные, душа болит. Можно докладывать – сомнения Лубянки не имеют оснований. На этом можно было бы поставить точку, но парня понесло.

– Через пару месяцев такой жизни меня взяли, – заявил он.

Я замер.

Крайзе уточнил:

– Взяли в партизаны.

Я выронил папиросу, поднял ее. Пришлось потушить, а жаль, хорошие папиросы мне недешево доставались.

– За это время я несколько раз предупреждал Таню о намечаемых карательных акциях. В начале марта она пригласила меня на «свадьбу» своей подруги. В гости мы отправились вдвоем с Куртом. Дом оказался на самой окраине, как здесь говорят, «на отшибе».

Русские быстро споили Курта. Его уложили в дальней комнате, и через несколько минут в избу зашли два вооруженных господина. Я даже не успел схватиться за пистолет – сосед, пожилой дядька в красноармейской форме без знаков различия, перехватил мою руку.

– Ничего страшного, Густав. Давай выйдем.

Меня отвели в соседнюю комнату, где состоялась короткая воспитательная беседа.

Разговор мы вели один на один. Дядька назвался «батей». Судя по поведению и умению выстраивать вербовочную беседу, готов поклясться, этот комиссар был в высоких чинах.

Купил он меня сразу, и на элементарную подставу.

– Мы давно приглядываемся в тебе, Густав. С того самого дня, как ты принял участие в карательной акции в Купятичах.

Я пожал плечами.

– Как вы узнали?! Там свидетелей не оставляли.

– Паренек выжил, лет пятнадцати. Один из всей деревни. Малые детишки глупые, вылезли из подвала, а он сумел сдержаться. Старался не смотреть на сельсовет… Он сообщил, что ты не принимал участие. Что тебя вырвало… Как, впрочем, всякого нормального человека.

Что я мог ответить? Одним махом неторопливый, грузноватый русский комиссар разрушил все мои прежние мечты, уничтожил прошлое, лишил будущего, потому что, по его словам, ГФП или гестапо рано или поздно докопается, кто извещал партизан о предстоящих карательных акциях. С этим трудно было спорить.

– Что будет с Татьяной?

– А что с ней будет? Она будет работать, как работала. Она дала присягу. Мы, конечно, не оставим ее в беде, но на войне всякое может случиться. Давай-ка лучше обрисуем твое будущее…

Так я изменил фюреру, господин провидец.

Меня заколбасило, проснулось бессознательное, интимное, пронзительное.

Зачем это признание?.. Крайзе уже сделал выбор… значит, сомнения остались… нет, что-то не так… Остался страх!.. Он нуждается в утешении… ему позарез необходимо, чтобы кто-то одобрил его решение. Одобрил свой… нет-нет… одобрил на родном языке.

На немецком!!!

Что могло быть сильнее слов?

Гипноз?.. Внушительные… прошу прощения… внушательные способности?

Глупости!! Сильнее слов нет ничего…

– Es ist nicht Verrat, Gustav, – вслух выговорил я. – Weil man einen Mann zu halten verwaltet. Erliegen Sie nicht den Schmeicheleien und Appelle, die Trommeln. Diejenigen, die sich selbst als den Führer beschrieben, einmal war auch ein Mann, ein tapferer Soldat, ein tüchtiger Künstler, aber er lehnte alle, dass es ein Mensch war. Er bildete sich so etwas wie der mächtige und grausame «Über-ismus» und dieser Verrat kann nicht in jedem Fall befreit. Damit sollten wir kämpfen…

– Так-то оно так…

– Да не «так-то», а так, Густав!

 

Глава 7

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…полученные из других источников, казалось бы, напрочь исключали возможную принадлежности Крайзе к германским спецслужбам.

Вопрос – сообщать ли фрау Марте, какой у нее одаренный племянник? – в руководстве даже не рассматривался. То-то удивилась бы хозяйка пансиона, когда ее постоялец, обер-лейтенант вермахта, барон и миллионер, передал бы ей привет от перешедшего к красным племянника.

Другая проблема волновала руководство – дележка Крайзе. Вслух об этом никто не заикался, борьба велась хоть и яростно, но подспудно, под ковром, с упором на «наибольшую эффективность». Во многом причиной этой склоки было право «первой ночи», которым обладал Федотов в отношении обер-гренадера. Ни партизаны, ни примкнувший к ним Судоплатов не могли стерпеть такое посягательство на их права, однако причастность, пусть и косвенная, к порученной «близнецам» операции, обозначенной в архивах как «Бабушкины сказки», не позволяла им открыто броситься в бой».

«Чтобы были более понятны причины этого решения, а также расстановка сил в разделенных на ту пору наркоматах НКВД и НКГБ, приведу короткий разговор, случившийся между мной и Берией.

Однажды, докладывая наркому о «близнецах», я, перечисляя принятые решения, добавил, что по другим «несущественным» вопросам мною принято такие-то и такие-то решения.

Берия выслушал меня и, указав на громадную стопку дел, лежавших у него на столе, спросил:

– Видишь, сколко дел, Трющев?

– Так точно.

– А в секретариате во много раз болше. И по каждому из них я могу принят любое решение. Могу наградить, могу казнить, могу перебросить в другое место. Но ест несколко дел, в которых каждую мелочь я должен согласовыват там… – он кивком указал на потолок. – Их немного. Твое дело относится именно к этой категории. Так что давай не будем делить твои вопросы на существенные и несущественные».

«…этих дел действительно немного, и все они были на контроле у Петробыча. Это, прежде всего, информация, поступавшая от таких фигурантов, как Ольга Чехова, приятель Геринга князь Радзивилл, прежний дружок Гитлера, руководитель «Черного фронта» Вальтер Стеннес, во время войны служивший советником у Чай-Канши и при этом имевший свежую и точную информацию из Берлина. Были и другие персоны, и не только в Германии, но и в окружении Черчилля и Рузвельта. (Моргентау.)

Этих людей ни в коем случае нельзя считать агентами в формальном смысле этого слова. Они скорее являлись доброжелателями и «друзьями», иногда советчиками. Чеховой или Радзивиллу в голову не пришло бы добывать номера дивизий, перебрасываемых на Восточный фронт, чем занимался небезызвестный Рудольф Рёсслер, он же Люци.

Ценность этих источников состояла в том, они давали как бы общую картину происходящего в высших кругах нацистского руководства – сообщали о слухах, возможных назначениях, вариантах решений, внутренней подоплеке их принятия. Например, в разгар Сталинградской битвы, когда выяснилась невозможность сбросить в реку оборонявшие узкую полоску берега советские дивизии и дальнейшие попытки захватить эти последние сотни метров до Волги теряли всякий военный смысл, Геббельс в присутствии Чеховой не без сожаления выразился в том смысле, что фюрер никогда не уйдет из Сталинграда. Свою мысль он подтвердил тем, что «фюрер, в частности, считает, что на месте этого города находилась столица хазарского каганата, поэтому удар в направлении Волги рассматривается им как уничтожение гнезда древнего иудаизма. Всякое сопротивление в этом районе должно быть подавлено силой оружия».

Этот прогноз был доведен до сведения Вальтера Стеннеса и тот подтвердил, что «идея фикс» насчет разгрома «гнезд древнего иудаизма» владела Гитлером еще в двадцатые годы.

Еще пример.

Петробычу не раз докладывали об усилиях американцев в области создания атомной бомбы, однако в государственной важности этих работ его окончательно убедило сообщение источника в администрации Рузвельта, подтвердившего, что конгресс США заложил громадную сумму в одну из расходных статей военного бюджета, связанную с этой проблемой. Скажу больше – невообразимо громадную на эту, в общем-то, сырую идею.

Это в военное время!

Получив это сообщение, Сталин тут же отдал приказ всерьез заняться разработкой своей бомбы…»

«…не было бы этого странного запроса, поступившего от Шееля, дальнейшее использование обер-гренадера Густава Крайзе было решено парой-другой резолюций, наложенных на служебную записку, определявшую его судьбу.

Хочу заметить, это был трудный, смертельно опасный маршрут, но пусть об этом расскажет…»

«…Первым вопрос о дальнейшем использовании Крайзе поставил нарком госбезопасности Меркулов. Он высказался в том смысле, что только его разведывательное управление способно с наибольшей пользой задействовать «обер-гренадера». Судоплатов тут же встал на дыбы и предупредил – «это наш человек, наша вербовка, и использовать его должно 4-е управление» в обнимку со Белорусским штабом партизанского движения.

Берия поддержал его. Как он мог отказать своему любимчику! С другой стороны, если иметь в виду «наибольшую эффективность», Судоплатов был, безусловно, прав. Тем не менее решающее слово оставалось за Федотовым.

Мой начальник выразился «кратко и емко»:

– У нас нет конкретных планов использования Крайзе.

Берия, когда-то работавший под началом Федотова, согласился с начальником КРУ и передал Крайзе белорусам и Судоплатову».

* * *

«… У себя в кабинете Федотов неожиданно разговорился:

– Не могу отделаться от мысли, с этим гренадером, черт его побери, мы где-то не доработали. Конечно, в связи с новым заданием «близнецам» обязательно понадобится оперативная поддержка, и теоретически Крайзе вполне подходящая фигура, однако послать его в Германию по нелегальной линии слишком рискованно. Нам нужны люди с подлинными документами и проверенные на все сто процентов. Ты как, Трущев, считаешь?

– Согласен, Петр Васильевич. Тем не менее полагаю, необходимо ознакомить Шееля и Закруткина с материалами на этого «обер-гренадера».

– Правильно. В любом случае нам ни в коем случае нельзя терять этого оборотня из вида.

Как в воду глядел Петр Васильевич.

Что удивительно, кличка «Оборотень» приклеилась к Крайзе именно по милости Федотова».

«…чтобы не говорили о Федотове, о его участии в репрессиях, энкеведешных провокациях в Армении и на Дальнем Востоке, буду настаивать – это был гений контрразведки. Да, случалось, использовал незаконные методы. Отправлял на смерть, не могу сказать – невинных людей, но тех, чья вина не была доказана в судебном порядке. Но он был наказан, исключен из партии…

Я не против суда истории, дружище, но мне представляется, что разобраться, каким образом Петр Васильевич учуял, что с этим Крайзе нам еще придется встретиться, не менее важно, чем соблюдение социалистической законности. Обвинять генералов военных лет, которые без сна и отдыха тянули лямку борьбы с вражеской агентурой, считаю безответственной и вредной линией.

За что Федотова мордой об стол?

За то, что несколько железнодорожных составов с архивом «Аненэрбе» оказались в нашем распоряжении? Значит, это тоже следует вычеркнуть из приговора?

Или вернуть Германии?

С чем останетесь, гробокопатели? Кто в таком случае решится проявлять инициативу? Кому в голову придет брать на себя ответственность, когда нет ни распоряжений сверху, ни оправдательных документов, а начальство только о том и думает, как свалить вину на подчиненных?

Были ли ошибки?

Конечно!..

Как без ошибок? История Густава Крайзе – тому свидетельство. В биографии этого обер-гренадера мы проморгали важнейшую деталь. Она перевернула вверх дном наше представление о простоватом, недалеком, пусть даже и честном гитлерюгенде. Знали бы мы, как все повернется, разве Петр Васильевич отдал бы смежникам этого ведьмака, спутавшего карты всему контрразведывательному управлению! Здесь не может быть оправданий, это я заявляю ответственно.

Так бывает дружище! И мы в контрразведке были не без греха. Поскользнулись на сущем, в общем-то, пустяке. Кому в голову могло прийти, что Крайзе и Ротте были знакомы еще до войны и познакомились на почве увлечения радиолюбительством.

Что – мы!! Даже профессионально проницательный Мессинг не сумел опознать в голове Крайзе его связь с боровом.

Имей в виду, соавтор, такого рода недоработки в воспитательной работе нередко ведут к провалу даже в, казалось бы, самых безобидных ситуациях…»

* * *

Далее Трущев с привычной обстоятельностью принялся доказывать необходимость в зависимости от профессиональных требований смещать акценты в воспитательной работе. В нашем случае упор следовало сделать на Согласии…

Эти абзацы я пропустил, оставил только несколько замечаний, высвечивающих подготовку группы Трущева к выполнению задания по проникновению в «Аненэрбе».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…казалось, к тому моменту мы уже вполне основательно познакомились с Ротте. Нам удалось выяснить, что этот «wenig Doktor Faustus» с детства увлекался всякого рода оккультными штучками, вплоть до упорных попыток связаться дьяволом по радио. По свидетельствам сокурсников, он, не жалея сил, пытался приспособить азбуку Морзе для передачи магических заклинаний.

Отвергнутую в Фрайбурге диссертацию он после прихода нацистов к власти защитил в Мюнхенском университете, где его научным руководителем стал небезызвестный Карл Хаусхофер, с чьей подачи Гесс в 1940 году драпанул в Англию. Эту подробность мы также прошляпили».

«…идею развязать Ротте подкинул завзятый анархист и разгильдяй, каким был, есть и навсегда останется Анатолий Закруткин, которого к тому времени успели перебросить в Берлин».

«…наиважнейшим профессиональным качеством контрразведчика есть и будет умение задавать вопросы. Высшая степень мастерства – умение задать нужный вопрос в нужный момент. Такой вопрос впредь будет называться убойным. Для примера приведу глубокую и разностороннюю отработку Бухгалтера, который к концу 1942 года окончательно «созрел» для перевербовки.

Его даже не пришлось брать на испуг. Я поговорил с ним на «понял – понял», и матерый немецкий шпион, в тридцатые годы сумевший без всяких шероховатостей зацепиться за нашу жизнь и даже устроиться бухгалтером на номерной завод, сразу дал согласие. При этом враг обмолвился, что давно ждал «чего-то подобного», так как раскусил своего племянника. Тот попался на простейшей недоработке. Сообщая практически полную информацию о работе Московского железнодорожного узла по переброске войск и техники на Западный фронт, он грубо занижал количество составов, проходивших в сторону Сталинграда.

Желание Бухгалтера сохранить жизнь и семью возобладало над стремлением служить фюреру, тем более что ему было доподлинно известно, чем занимались его соотечественники на оккупированной территории. Между расстрелом и согласием работать на нас он как честный офицер рейхсвера выбрал явку с повинной.

Я лично допрашивал этого шпиона. Несмотря на нехватку времени, копал по полной, до самых мельчайших деталей. Однажды, когда тот рассказывал о своей заброске в СССР, я потребовал подробнее осветить его связь со старшим Шеелем. Выяснилось, что Бухгалтер познакомился с бароном Альфредом-Еско фон Шеелем еще во Франции в годы Первой мировой войны. Они служили в одном полку. Подробностей вербовки Альфреда-Еско он не знал, но слышал, что барона вынудили отправиться к большевикам, чтобы избежать какого-то грандиозного скандала. Неизвестные важные персоны посоветовали Шеелю не мозолить глаза в Германии, а отправиться куда-нибудь подальше, где его криминальные наклонности могли бы принести пользу фатерлянду.

Иначе ему не миновать суда.

Куратором Шееля был назначен некий Август Вильгельм Штромбах, в ту пору неприметный лейтенант, а ныне высокопоставленный сотрудник Абвер-Ц. Как-то во время конспиративной встречи, ностальгируя насчет былого, Альфред-Еско проговорился, будто Штромбах сначала предложил ему отправиться в США – там, мол, и климат помягче, и начальство подальше. Для этого, осторожно намекнул Штромбах, было бы неплохо доверить разведотделу рейхсвера распоряжаться его счетом в женевском банке Lombard Odier. При этом он заверил барона, что деньги пойдут исключительно на возрождение отчизны.

Шеель, конечно, был отъявленным фанатиком, но разума, в общем-то, никогда не терял.

Он отказался, и в результате его отправили в Советскую Россию».

«…это случилось позже. А пока, соавтор, постарайся отразить в присущей тебе изобретательной манере наше изумление, когда в сентябре 1944 года, вернувшись в пансион фрау Марты после встречи с товарищем Вилли, один из «близнецов» застал там – кого ты думаешь?..»

* * *

Здесь листы кончались. Край последней страницы вообще был оторван.

Я тупо уставился на незаконченный текст, затем машинально перебрал рукопись. Не поленился просмотреть листы с обратной стороны.

Никакого указующего сигнала! Ни таинственного набора цифр, ни шифрованной пометки, ни отпечатков пальцев, оставленных на бумаге после поедания селедки и реально подсказывающих, где искать продолжение записок Трущева, – ни-че-го!

Это было не смешно! Это совсем не смешно, когда тебя, как козленка, заводят в самые дебри дремучего исторического леса, там бросают, а на прощание предлагают самому «припомнить» о событиях, случившихся до моего рождения, к которым у меня иных чувств, кроме досады при виде бездарно растраченного наследства отцов и дедов, не осталось.

Внутри все трепетало. Или рокотало, я точно не помню.

Скорее заколдобило!

Что, например, я, соавтор, мог вспомнить о Крайзе?! От этого оборотня можно было ждать чего угодно.

По терминологии Трущева это был самый острый вопрос современности, и встал он передо мной в тот самый момент, когда мне очень захотелось плюнуть на все вопросы и безмятежно умереть в своей постели.

Что преступного в таком желании? Что плохого в желании расслабиться, помечтать о способах поимки НЛО, о последнем снежном человеке, подыхающем в отрогах Гималаев, о Бермудском треугольнике? О том, с чем этот треугольник едят и насколько прочно этот примелькавшиеся бренды связаны с миром иррациональных чисел? Наконец, поразмышлять об использовании радиоволн для связи с потусторонним миром.

Потом зевнуть и закрыть глаза…

«…это все, что мы успели до 20 июля».

 

Часть II. На полпути к победе

 

Глава 1

Утро встретило меня приветом. Сообщило в натуре, что солнце встало и чудесным светом все вокруг затрепетало. Еще доложило, что на дворе прохладно и никаких гудков в помине нет.

Повывелись в нашем краю гудки. Исчезли как вид, сохранились только в зоопарках, за решеткой так называемого документального кино.

И бог с ними!

О чем это я вчера бреднячил?

Вспомнил – о происках Трющева! Операция забуксовала, и по этой причине я отправил «емельку» в Дюссельдорф.

Заглянул в компьютер – ответа нет.

Неделю ждал ответа.

Молчок!

Ответ на самый главный вопрос современности так и не поступил.

Подождал еще неделю, стало скучно. Не помогла и воспитательная работа. Потом допер – если часть воспоминаний была спрятана на чердаке, значит, оставшуюся следует искать в подвале. На этом и следует ставить акцент в воспитательной работе. Иначе зачем она тогда вообще нужна? Это же как дважды два четыре! Я же не с ума сошел!

На следующий день я взял ключ у дочери внучатой племянницы Трущева и отправился в Вороново с обыском.

* * *

Спустившись в подвал по приставной лестнице, я первым делом споткнулся о лопату. Пользуясь скудным светом, сочившимся из открытого люка, внимательно осмотрел инструмент. Никакого указания, в каком направлении вести дельнейшие поиски, не обнаружил. Затем наступил на грабли, черенок въехал мне в лоб и, наконец, левой ногой влез в вонючую омерзительную жижу. Это был ящик, в котором когда-то хранили картошку. Или яблоки. По запаху не разберешь, тем более что запах был отвратительный. Найти на этой исторической свалке что-то похожее на воспоминания оказалось трудной задачей.

Приглядевшись, я обнаружил в углу сваленные грудой сочинения Маркса – Энгельса и Ленина – Сталина, а также подшивки старых газет и стопки всякого рода осветляющей жизнь литературы. Сюда же было сброшено ветхое тряпье, поломанный садовый инвентарь, остатки книжных шкафов.

В этот момент сверху до меня донеслись странные шаркающие звуки, напоминавшие шаги.

Я замер.

Точно, непрошеные гости. Вошли в комнату, остановились. Интересно, сколько их и что у них в руках?

Может, оружие?

Затем послышался нарастающий скрип половиц, и лестница неожиданно с нарастающей скоростью поползла вверх. Когда исчезла последняя ступенька, крышка люка с радостным грохотом захлопнулась. Наверху послышались голоса, в которых я ни черта не понял.

В темноте прикинул, чем можно отбиться от чужаков? Может, закидать их гнилой картошкой или на, худой конец, запустить в них «Капиталом»? Интересно, что им здесь нужно? Если они нацелились на сочинения марксистских классиков, это, безусловно, профессионалы. Работают под заказ. Тогда мне не отбиться.

Если это бомжи, шарящие по дачам, от них тоже трудно ждать пощады. Им свидетели не нужны.

Звонок мобильного телефона заставил меня вздрогнуть.

Я нажал на кнопку. Чей-то нереально загробный голос тускло вопросил:

– Где ты прячешься?

«Ага, так я и признался! Интересно, кто бы это мог быть? Надпись на экране расплывалась».

Я поинтересовался:

– А что?

– Понимаешь, какое дело, мы приехали на дачу, а здесь кто-то залез в подвал. Может, милицию вызвать? А то мало ли… Мы как никак иностранные подданные, зачем нам неприятности.

Такой поворот поставил меня в тупик. Положение запутывалось все больше. Мне как раз иностранных подданных не хватало! Заодно с милицией!..

Потом не откупишься.

Опыт быстротекущей жизни подсказал – ситуацию следует разрубать кардинально.

– Попробуй поднять крышку люка, – предложил я.

Собеседник задумался.

– Ты откуда говоришь? – поинтересовался он.

Теперь задумался я – стоит ли раскрывать свое местонахождение? Решил – не стоит. Действовать надо смело и решительно, как советовал Трущев.

– Вы сначала откройте, потом поговорим.

Люк нехотя откинулся. Сверху спустилась лестница.

Я осторожно поставил ногу на первую ступеньку и, опасаясь подставлять голову, сунул в проем увесистый том Маркса.

В комнате наступила мертвая тишина.

Я рискнул лично оценить обстановку и осторожно выглянул из люка.

Прежде всего в глаза бросился благообразного вида старикан. Роста среднего, скорее всего иностранец, я таких за версту чую. В опущенной левой руке – шляпа. Пальто чуть в талию, сшито прекрасно. Туфли высший класс.

Увидев меня, старик прижал шляпу к груди и с трудом вымолвил:

– Guten Tag!

Тут же над самой моей головой кто-то воскликнул:

– Вот тебе раз!

Я поднял голову.

Надо мной со стулом в руках стоял Петька Шеель.

– Я уже собрался хрястнуть тебя по голове, – признался он. – Ты зачем в подпол залез?

– Для подстраховки, – авторитетно ответил я. – Мало ли кого вы на хвосте приведете.

Так учил меня Трущев. Опытный оперативник никогда не признается, что он идиот.

– А Маркса зачем показал?

Я пожал плечами и спросил:

– Разве вам не сообщили пароль?

Старикан, все еще стоявший у входной двери, удивился:

– Странно. Это не слишком удобно – таскать такой большой книга. В наше время использовали свернутую газету.

По-русски он говорил с заметным акцентом.

– То в ваше время, – снисходительно объяснил я и выбрался из подвала.

Более-менее почистив ботинки и отряхнув куртку, я решил выдать по полной:

– Петя!.. – начал я. – Если ты и твой заслуженный отец полагаете, что я сгораю от нетерпения осветить все преступления НКВД, которые оно наворотило за годы своего существования!.. Если надеетесь, что я способен заочно воспеть дела, в которых принимал или не принимал участия твой дед в свою бытность сотрудником этого чудовищного учреждения, вы глубоко заблуждаетесь…

– Кто же спорит?! – воскликнул Петр Шеель и поставил стул. – Я же знаю, с фантазией у тебя всегда была напряженка, как, впрочем, и с орфографией… Впрочем, в мемуарном жанре, в море воспоминаний о том, чего не было и быть не могло, о чем автор слыхом не слыхивал, это не так важно. Главное, настрой и хватка. Я как раз приехал помочь тебе пробудить в себе недюжинного мемуариста, для чего прихватил, так сказать, подлинные, без всяких домыслов воспоминания.

Я подозрительно глянул на бывшего омоновца, а нынче президента благотворительного фонда «Север – Юг».

– Где же они?

– Вот! – указал Шеель на благообразного, с прилизанными волосами, курносого старичка. – Разреши представить – Крайзе Густав Карлович, собственной персоной. Он сам есть живое продолжение воспоминаний Трущева.

Старик доброжелательно улыбнулся и, не поверите, шаркнул ножкой.

Я не глядя плюхнулся на стул.

Ноги отказали.

* * *

В тот вечер мы засиделись за столом. Закуски было вдоволь. В печке трещал огонь, на стенах подрагивали тени. Сначала мы посмеялись над нашей бестолково организованной конспиративной встречей. Крайзе на правах опытного нелегала покритиковал нас за допущенные ошибки. Особенно досталось Петру, который «сначала делает, потом думает». За бывшим омоновцем такой грешок водился. Мне было поставлено на вид за промашки в воспитательной работе и за неумение справиться с паническими настроениями.

– Мало ли каких заданий потребует от тебя родина? – убеждал меня товарищ Густав. – Что же за Маркса хвататься! Совать его в каждую дырку. Поднапрягись с мыслями – и вперед. Ты в комсомоле состоял?

– Нет, – признался я.

– И я – нет, однако всегда следовал лозунгу – партия сказала, комсомол ответил «есть».

Густав Карлович наискосок вскинул руку ко лбу, что свидетельствовало – у опытного нелегала тоже случаются пробелы в памяти. В комсомоле пионерский салют не отдавали.

– В чем трудность? – продолжал допытываться старикан. – Неужели так сложно придумать достойные нашего времени мемуары?!

– Иронизируете? – обиделся я. – Попрекаете?..

– В чем здесь ирония? – удивился Густав Карлович. – Здесь нет никакой иронии. Давай, дорогой товарищ, не будем списывать на иронию, эту чуму нашего времени, собственные недоработки. Сколько ни скалозубь, рано или поздно придется дать ответ, испытывал ли ты пронзительную горечь от несовершенства мира или пытался прикрыть издевательской насмешкой душевную немощь и пустоту мысли. Поверь, в иронии слишком много презрения, мелочного желания возвыситься над другими. Привычка высмеивать самый благородный порыв лишает способности творить, превращает человека в надменного скота, считающего допустимым оскорблять невинных, терзать слабых, насмехаться над мудрыми. Разве не так?

– А выдумывать мемуары?

– А ты не выдумывай. Ты сочиняй!

После третьей рюмки Густав Карлович начал к месту и не к месту ссылаться на известную всем «бляху-муху», и его речь приобрела надежную российскую основу. Мы выпили не чокаясь за всех, кто сложил головы в этой жуткой бойне, в которой не каждому удалось найти свой окоп. Отдельно подняли тост за «светлую память незабвенной Тани Зайцевой», которую старик назвал своей «первой любовью» и «спасительницей», затем за погибшую под бомбами Тамару Шеель, наконец за крестника Трущева, командира артвзвода, лейтенанта Петра Алексеевича Заслонова, погибшего на Висле. Потом за самого Трущева. Не забыли Анатолия Константиновича Закруткина и его любимую парашютистку, дочку Николая Михайловича, Светлану.

Такие тосты в России можно поднимать бесконечно, и все равно на душе было не столько грустно, сколько радостно – все-таки справились, осилили, разгромили супостата.

Ве-е-ечная па-а-амя-ять!

Бом, бом, бом!..

Скоро начали оживать тени, воздух принялся сгущаться в неясные образы. Прошлое присело рядом, пригорюнилось…

– Последней моей надеждой была родная тетя. Звали ее фрау Марта. Она встретила меня со слезами на глазах, радости не было предела. В конце сорок третьего года пришла похоронка на ее Руди и она осталась одна. Марта была добрая женщина, она подбодрила меня – это ничего, что рука повреждена, главное, ты жив…

Затем она окликнула проходившего по коридору офицера – господин гауптман, у меня радость, племянник вернулся.

Мой Густав.

Старикан некоторое время пристально рассматривал стену, видно, пытался отыскать там следы былого, затем с хрипотцой выговорил:

– Ты бы, Питер, видел глаза этого загадочного гауптмана, когда он впервые увидал меня! На какое-то мгновение постоялец тети Марты потерял дар речи. Это было так забавно. Я сразу смекнул – он видал меня раньше! Он не тот, за кого себя выдает! Где он мог видеть меня?!

Пауза.

– Я не люблю выражаться красиво, но мне кажется, неплохо начать следующую главу моих воспоминаний с краткой и емкой фразы: «После госпиталя весной 1944 года продолжился мой боевой путь». Как считаешь?

Что я мог ответить? Что «краткость» и «омкость» неистребимы?

Между тем старикана понесло. Помилуй Боже, он и в восемьдесят лет не устал от восторженного отношения к жизни, от воспоминаний, от поисков смысла, цели, согласия – от всего того, о чем я мог только сожалеть, чью утрату, чье скукоживание до рекламной обертки, до повода для насмешек, переживал тайно, за столом, тыкая пальцами в клавиатуру компьютера.

Я взглянул на Петра. Омоновец был невозмутим – это у него отцовское.

– Это все антимонии! – неожиданно заключил Густав Карлович. – А в тот момент, когда так называемый господин Шеель предложил нам с фрау Мартой выпить по чашечке кофе, я сразу убедился, этот таинственный офицер – добрый и хороший человек, ведь я так люблю кофе.

– А водку? – спросил я.

– Шнапс – тоже, но теперь реже. Сердце, бляха-муха, пошаливает.

Сердце у него пошаливает!

В восемьдесят два года!..

Этих крепких, как белые грибы, оперативников еще можно по следу пускать. От таких не оторвешься, на мякине не проведешь, туфту не всучишь. Особое доверие вызывал его живой интерес к тайнам НКВД. Его до сих пор будоражила причина, толкнувшая высших чинов в разведке красных затеять возню с рядовым, пусть и переметнувшимся на их сторону обер-гренадером.

– Что им удалось разглядеть во мне такое, чего во мне, бляха-муха, отродясь не было?

Он так и выразился – «отродясь», чем окончательно очаровал меня. Пафос, таившийся в этом словечке, окончательно развеял небеспочвенные подозрения, что этот бодрый старикан – не более чем подставная фигура, подсунутая мне виртуальным Трущевым и его сподвижниками – всеми этими Нильсами Борами, Мессингами, Сен-Жерменами и Заратустрами, пытавшимися соблазнить меня сладкими сказками о прелестях согласия, без которого якобы жизнь теряет смысл и радость.

То-то в этом земном времяпрепровождении много смысла!

Буквально невпроворот!..

Что-то я до сих пор не обнаружил в лабиринте, в который меня в момент рождения угораздило вляпаться, какой-то особо замысловатой логики.

 

Глава 2

– Как только меня выписали из госпиталя, добрые дяди из 4-го управления НКВД и Главного штаба партизанского движения взялись определить мою судьбу.

Старикан вновь уставился в стену. Глядел долго, видно, пытался до мельчайших подробностей вспомнить эти трудные дни.

Между тем за окном совсем стемнело, и в непрозрачной весенней мгле прорезались уводившие в историческую даль огни на шоссе.

Петя поднялся, подбросил пару поленьев в печь. Огоньки забегали, заиграли, высветили углы, где со времен Трущева прижились тени былого. В блеклых отблесках печного огня тени зашевелились, задергались, придвинулись поближе. Голос у старикана приобрел странную хрипотцу, речь породнилась с летописью.

– В лето 1944-е от Рождества Христова щеголеватый подполковник из 4-го управления НКВД провел со мной душеспасительную беседу. Говорил гладко, как по писанному – «Гитлеры приходят и уходят», «…мы воюем за светлое будущее», «… нас ведет товарищ Сталин». Давил на сознательность, на необходимость сделать решительный выбор в пользу мирового пролетариата, который не на жизнь, а на смерть сражается с «самым реакционным отрядом мирового империализма – немецким фашизмом». Потом предложил поступить в специальную школу, чтобы получше подготовиться к этой самой борьбе.

Я, наивный гренадер, ответил, что пока не готов встать в ряды сознательных борцов, и признался, что меня куда больше прельщают тайны электромагнитных волн, с которыми меня познакомил толстоватый уже в молодые годы Франц Ротте.

Подполковник улыбнулся.

– Решили отсидеться в тихом уголке? Не выйдет, товарищ Крайзе!

На прощание попросил хорошенько взвесить все «за» и «против» такой, как он выразился, «присмиренченской» позиции.

На конспиративной квартире, где меня поселили после выздоровления, я пришел к выводу, что этот щеголеватый агитатор так просто не отвяжется. Он пойдет на все, чтобы я безоговорочно уверовал в идеи марксизма-ленинизма.

Так и вышло.

Подполковник еще раз побеседовал со мной, я вновь отказался, и меня, поскольку формально я числился германским подданным, отправили в лагерь для военнопленных под Красногорском.

После принятия рюмки «шнапса» для оживления воспоминаний дядя Густав продолжил:

– Es war ein wunderschöner Ort! Здесь отбывали срок генералы, взятые в плен под Сталинградом, здесь одно время сидел фельдмаршал Паулюс. Сюда поместили фельдмаршала Шёрнера и сына фельдмаршала Клейста – старшего лейтенанта Герлаха. Тот впоследствии заявил о себе как крупный писатель. В Красногорске сидела обслуга Гитлера: его личный адъютант, майор Гюнше, шеф-пилот генерал-лейтенант Баур, старший камердинер Линге. Сюда летом сорок четвертого доставили личного адъютанта Рудольфа Гесса, Карла-Хайнца Пинтша. В Белоруссии Пинтш попал в плен, где в точности описал все подробности подготовки «побега». После его откровений и допросов Ганса Баура у красных не оставалось сомнений, что Гесс отправился на туманный Альбион с дипломатической миссией и, более того, сумел добиться согласия Лондона на сохранение трехлетнего статус-кво на берегах Пролива.

Кстати, среди военнопленных был и врач Конрад Лоренц. Слыхали о таком? Именно в Красногорске он начал писать знаменитую книгу о повадках зверей и птиц, за которую ему в 1973 году присудили Нобелевскую премию.

Меня поместили во второе отделение, к нижним чинам. Там я занялся ремонтом радиоаппаратуры. Меня даже возили в Москву, где я чинил приемники важным московским шишкам, – похвалился старикан.

Он примолк и вновь принялся что-то выискивать на стене.

Я глянул в ту сторону и за спинами теней разглядел… нет, ощутил… как из неясной полутьмы выступила фигура, смутно напоминавшая молодую красивую женщину. Одежда на ней была разорвана. На шее петля, груди отрезаны.

Или мне померещилось?..

– Для меня это был предел мечтаний! О чем еще мог мечтать молодой здоровый парень весной сорок четвертого года? Режим щадящий, паек сносный, обращение вежливое. Клиенты кормят. По ночам загадывал – закончится война, отыщу Татьяну, и у меня тоже будет русская жена.

Так прошло месяца полтора, пока меня вновь не вызвали на допрос. Мой старый знакомый подполковник в присущей ему доброжелательной манере предупредил, будто бы по оперативным каналам к ним поступили сведения – мол, скрывающиеся в лагере фашистские недобитки упорно пытается опорочить меня. Они распространяют слухи, будто бы я изменил рейху и даже получил награду от красных за свои партизанские подвиги, а также за доносительство и участие в расстрелах соотечественников.

– …Товарищ Крайзе, вы должны понимать, администрация не в состоянии обеспечить вам постоянную охрану. Вы должны вести себя крайне осторожно, внимательно прислушиваться к разговорам, которые военнопленные ведут между собой. Неплохо также информировать администрацию, кто из числа ваших соседей особенно недоброжелательно относится к вам. В том случае, если почувствуете реальную угрозу жизни, вам следует немедленно обратиться к любому представителю администрации, для чего я дам вам пароль.

Я поблагодарил за заботу, повторил доверенную мне условную фразу – уже не помню, о чем там сообщалось, то ли предлагали купить славянский шкаф, то ли половинку пирожка с капустой, – на этом разговор закончился.

Время шло, а я ни разу не обратился к администрации. Отношения с камрадами у меня установились, не могу сказать, что приятельские, но ровные. В лагере было не до приятельств – каждого подспудно тревожили мысли о том, что его ждет после войны и, главное, сроки возвращения на родину. Это страшило более всего, потому что среди военнопленных, вполне смирившихся с тем, что Германию ждет неминуемый крах, постоянно муссировались слухи, будто Советы никогда не выпустят нас из своих лап.

Просто некуда будет отпускать.

Подполковник нагрянул спустя неделю. По его виду было сразу видно, насколько его раздражает мое наплевательское отношение к собственной безопасности. Разговор начал с того, что озабоченно предупредил, что дело зашло слишком далеко и покушение на меня – дело нескольких дней.

Или ночей.

– Вас придушат в бараке.

Новость, что и говорить, ошеломляющая.

– Это точно?

– Точнее не бывает, – подтвердил энкаведешник.

– Что же делать?

– Да, положение хуже некуда! – подполковник озабоченно постучал пальцами по столу. – Раньше надо было сподхватиться, товарищ Крайзе! Конечно, мы можем сегодня же забрать вас из лагеря и перевести в какое-нибудь более безопасное место. Например, в Елабугу или на Колыму, можно и в Республику Коми. Правда, условия содержания там тяжелые – тайга, мошка́, лесоповал. Не то, что в Красногорске. К сожалению, – подполковник огорченно прищелкнул пальцами, – это тоже временная мера. Она не дает полной гарантии.

– А вы вполне уверены, что покушения не избежать? Может, лучше отправить на лесоповал тех, кто замышляет убийство?

– А как мы уличим их без самого факта покушения? К тому же в лагере могут оказаться неизвестные нам сообщники. Притаившиеся в лагере военные преступники и закоренелые нацисты готовы на все. Вы для них лакомый кусочек. Награда от Советского правительства, и все такое… На вашем примере они постараются запугать других. Тем более, что вы для них чужой, ведь ваша мать – русская.

При чем здесь моя мать? Какое дело лагерным нацистам до моей матери? Мне стало не по себе. Особенно насторожило упоминание о награде, ведь в лагере о ней никто знать не мог. Но если подполковник упомянул о награде, значит, он не исключает утечку информации.

– Значит, мне не выкрутиться?

– Да, положение непростое. Только, товарищ Густав, не надо бросаться в панику! Кстати, у меня есть отличная идея. Попробуйте обратиться к администрации лагеря с просьбой предоставить вам советское гражданство. Отличный вариант! Полагаю, вам пойдут навстречу и тут же освободят из лагеря.

Подполковник сделал длинную и важную паузу. Закурил, предложил мне. Папиросы были хорошие, «Казбек». В лагере это был самый ходовой товар. Я в силу своих религиозных убеждений всегда воздерживался от табакокурения, однако от такого подарка грех было отказываться. Например, угощу соседа по нарам – глядишь, в нем взыграет совесть и он откажется от преступного замысла. Сосед поинтересуется, откуда у тебя такие хорошие папиросы, Густав, а я отвечу – в НКВД выдали. Вот тогда дело – швах. На всех злоумышленников папирос может не хватить, тем более что самые опасные из них в папиросах не нуждаются. «Казбек» они в пайке получают.

На Лубянке.

– Впрочем, есть еще вариант, – заявил подполковник. – Если вы согласитесь помочь Красной Армии сокрушить ненавистного врага, мы готовы обезопасить вас от происков этой фашистской сволочи.

…Крайзе засмеялся.

– Вот когда мне стали ясны его подходцы! И насчет покушения он не врал. Если я еще раз откажусь, его не избежать. А кто набросится на меня, закоренелые нацисты или беззаветные борцы за дело рабочего класса, не так важно. Это была жестокая реальность, бляха-муха!.. Но и пропадать за просто так тоже не хотелось.

– …Разве моей помощи в борьбе с фашизмом недостаточно? – спросил я. – Разве я не рисковал жизнью, выполняя задания командира партизанского отряда? Я готов строить для вас дома, прокладывать дороги, ремонтировать радиоаппаратуру, но я – миролюбец. Мои религиозные убеждения не позволяют мне вновь взять в руки оружие.

Подполковник усмехнулся.

– Решили постоять в сторонке? Напрасные надежды, товарищ Крайзе! Жизнь – это борьба, и она возьмет свое. Что касается оружия, трудно ссылаться на религиозные убеждения после того, как вы однажды в Германии взяли его в руки.

Пауза.

– Послушайте, товарищ Крайзе, давайте поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной. Такие люди, как вы, нам очень нужны. Вы уже наглядно продемонстрировали, что отваги и сметки у вас хватает. Кроме того, у вас, вооруженного, появятся хорошие шансы остаться в живых, а жизнь, Густав, это очень ценный приз. Вот вам мой совет – не спешите с ответом. Взвесьте все «за» и «против».

– Я уже взвесил, – возразил я. – На той стороне меня ждет виселица. Там у меня нет никаких шансов.

– Товарищ Крайзе, еще раз прошу, не торопитесь с ответом.

Несколько дней я прикидывал и так, и этак. Подполковник был хитер, но и я не дурак. Стоило сменить гражданство – и мне уже не отвертеться. Если откажусь бороться с фашизмом, меня как дезертира кокнут по приговору трибунала. Чтобы выжить, я должен был записаться в диверсанты. Красные от меня не отстанут – это было ясно как день.

Смущало другое. Я шкурой ощущал, что мои доброжелатели из 4-го управления не доверяют мне. Я никак не мог понять, зачем вообще эта грязная игра? Зачем эта волокита? Поставили бы вопрос ребром – готов стать диверсантом? Да-да, нет-нет! А там что Колыма, что Елабуга, что Германия – одна бляха-муха!

Это был вопрос вопросов! Одна из маленьких тайн большой войны.

– Это проще простого, Густав Карлович, – ответил я. – Решить эту задачку под силу даже самому бездарному литератору.

Петька Шеель ткнул пальцем в мою сторону.

– Заметь, не я это сказал, но с общим пафосом твоего выступления согласен. Литераторы – это самое ядовитое племя на свете. Мало того, что они способны выдумать самое невероятное объяснение, они способны вспомнить о том, что не было и быть не могло. Впрочем, журналюги тоже хороши – врут не стесняясь. Мне однажды такое приписали, что пришлось делать ноги…

Я возмутился.

– А ты бы не делал ноги! Остался бы здесь, на родине, бросился бы в бой за правду…

– Прекратить! – прикрикнул старикан. – Я делюсь с вами воспоминаниями, ввожу, бляха-муха, в курс дела, а вы в самый кульминационный момент устраиваете перепалку?! У вас что, ничего святого не осталось? Только хиханьки да хаханьки?.. Неужели непонятно, что строптивость могла стоить мне жизни. Тогда с отказниками не церемонились.

– Разве дело в церемониях? – возразил я, затем, призадумавшись, согласился. – Хотя, возможно, и в церемониях. Неужели Трущев вам ничего не объяснил?..

– Тогда было не до объяснений! – огрызнулся старикан. – Да-да, нет-нет!..

– Это тогда, а теперь? Только без антимоний! Полагаю, вас охраняло… или осеняло, – не знаю, как лучше выразиться, – имя! Судьба сыграла с вами злую, а может, добрую, шутку. Привязка к тайнам Кремля, пусть даже опосредованная, о которой вы и знать не знали, придавала вам особый статус. Тогда носом чуяли, кого можно стереть в лагерную пыль, а на ком можно и обжечься. Никто из вышестоящих начальников, вплоть до Берии, не рискнул бы взять себя такую ответственность. Безусловно, ваш подполковник о чем-то догадывался, иначе вас тут же отправили бы за полярный круг. Или в расход! А с вами, хочешь не хочешь, надо возиться.

Старикан нахмурился, пожал плечами.

– Ты так считаешь, дружище? Если это поможет, занесите в протокол… то есть, бляха-муха, в мемуары, что я сразу догадался, по какой причине кураторы вились вокруг меня. Вот такой мотивации и придерживайся.

– Сколько ни мотивируй, – выразился по этому поводу Петька Шеель, – но если тебя обносит, на выигрыш не рассчитывай. А если козырь попер, тогда смело удваивай ставки.

– Ты догадлив, Петенька, – усмехнулся старикан. – То же самое сказал мне преподаватель в диверсионной школе в Балашихе. Только не дай вам Бог когда-нибудь попасть под такую мотивацию! Наливай! По последней!..

И спать!

 

Глава 3

Укладываться в комнате на втором этаже, где отдал Богу душу незабвенный Трущев, старикан решительно отказался. Пришлось нам с Петькой занять историческое место. Товарища Густава предупредили, чтобы он поглядывал за печкой и не вздумал закрыть вьюшку.

Мало ли!.. Германская душа любит порядок, однако задвижку лучше не трогать. Как говорится, что русскому хорошо – немцу смерть.

Ночью на Вороново напала гроза. Бомбило так, что душа уходила в пятки. Несколько раз я выходил на крыльцо, наблюдал за репетицией Всемирного потопа. По участку стремительно бежали ручьи, на глазах сливавшиеся в единый водяной вал, по ближайшему водотоку мчавшийся в сторону Пахры.

Сзади кто-то тихо выговорил:

– Разверзлись хляби небесные.

Я обернулся.

На пороге стоял старикан. Он накинул на себя одеяло, на ноги натянул резиновые сапоги. Подмосковный дачник, да и только.

В свете молний его курносое лицо вовсе не казалось старым, морщинистым и курносым. Он выглядел молодо, бодро, и мне на миг померещилось, будто мне повезло столкнуться нос к носу с воспрянувшим из небытия Кощеем Бессмертным или с кем-то попроще – например, с выжившим во время военной мясорубки ведьмаком. Или оборотнем, о чем тоже неплохо упомянуть в воспоминаниях.

– Однажды, – подал голос Густав Карлович, – мне пришлось сутки просидеть под дождем в болоте по шею в воде. Мы с напарником, который должен был сторожить или охранять меня – сейчас точно не помню, – грелись друг об друга спинами, иначе – каюк. И никто не простудился, не зашелся в кашле. Впрочем, кашлять тогда было смертельно опасно, ягдкоманда, бляха-муха, устроила на берегу засаду. Охотники были опытные, я отчетливо ощущал их присутствие. Только дернись и тебя накроют пулеметной очередью.

Он повернулся и позвал из темноты.

– Пойдем в избу, что толку на воду смотреть… Память смоет.

* * *

Мы устроились за столом.

Печка прогорела, тени расползлись, затаились. Старикан, сославшись на чуткий сон Питера, говорил тихо, почти шептал, так что приходилось напрягаться.

– Мой боевой путь продолжился весной 1944 года. Отдельный отряд особого назначения НКГБ, куда меня должны были перебросить, нацеливали на захват начальника особой разведшколы, расположенной в окрестностях Витебска в деревне Добрино. Судя по спешке, с которой проходила подготовка, меня готовили к «одноразовому использованию».

Это был лучший вариант для моих начальников – пал смертью храбрых, и никаких проблем. «Пропал без вести» для меня просто не существовало, кроме разве что варианта, когда бы я оказался в руках фельджандармерии.

План операции был составлен тяп-ляп – «действовать смело, решительно»… «разберетесь на месте, товарищ Крайзе»… «местные товарищи вам помогут…».

Как часто бывает в России, с самого начала все пошло наперекосяк. В первый раз самолет в виду какой-то обнаруженной в воздухе неполадки вынужден был возвратиться в Москву. Через двое суток меня вновь привезли на аэродром. На этот раз летчик сумел отыскать Белоруссию и даже выйти в условленный район, где меня следовало выбросить.

Не успел я приземлиться и в сопровождении двух автоматчиков добраться до базы, как на отряд навалились каратели. Это случилось на рассвете. Мы уходили болотами в густых сумерках и, может, по этой причине, а может, по велению судьбы партизаны разбрелись кто куда, и я остался вдвоем с приставленным ко мне бойцом. Около суток мы просидели в болоте, потом с превеликими муками выбрались в места, где еще не ступала нога человека.

Разве что партизана.

Брел я в ношеной армейской форме вермахта с нашивками обер-гренадера. Моего напарника из партизан ранило, он начал бредить, и мне пришлось тащить его, пока мы не наткнулись на заставу из отряда «Красные соколы». Партизаны, удивленные такой заботой со стороны фрица, не без косых взглядов и многозначительных перешептываний довели меня до землянки помощника командира по разведке. Там я выложил пароль и поведал о приключениях, которые пришлось испытать после выброски. На вопрос – зачем тащил раненного, я признался – он был моим пропуском в мир живых. Еще неизвестно, как поступили бы ваши храбрые соколята с пойманным в таких глухих местах одиночным фрицем.

Капитан – он был в форме капитана Красной Армии – хмыкнул.

Мне крупно подфартило – отряд, куда я попал, входил в бригаду Дяди Коли, моего крестника на поприще борьбы с фашизмом. Я подробно рассказал о нем, сообщил приметы и попросил как можно скорее известить начальство. При встрече мы обнялись в землянке, на этом антимонии закончились.

Рыдал я уже в яме, предназначенной для пленных. Дядя Коля не стал скрывать, что моей Тани больше нет в живых. Вскоре после того как меня отправили в Москву, на нее вышла тайная полевая полиция. Повесили на площади, истерзанную, с отрезанной грудью.

Было от чего зарыдать.

В ту же ночь партизаны запросили Москву. Ответ из Центра подтвердил мою личность. Вопрос о дальнейшем использовании товарища Гюнтера передали на усмотрение командира партизанской бригады.

Старикан замолчал.

Я поднялся и подбросил пару поленьев в печку. Огонь разбудил былое, и жуткая истерзанной пытками тень партизанки заняла свое место за столом. В этом не было никакой мистики, исключительно воображение, оно будоражило, не давало покоя.

– Война, браток, – признался Густав Карлович, – это не кино. Это в фильмах то и дело целуются, а на деле дядя Коля признался, что не знает, что со мной делать. Москва в ответ на запрос, как со мной поступить, дала настолько невразумительный ответ, что опытный комиссар сразу смекнул, дело нечисто.

– Задал ты мне, брат, задачку…

Обязательно упомяни о том, что этот разговор определил всю мою последующую жизнь. О Дяде Коле можешь написать, что он был из тех комиссаров, которые считали своим долгом помогать людям, берегли личный состав, умели слушать, а не только орать.

Мы прикидывали и так, и эдак, прорабатывали разные варианты и в конце концов пришли к выводу, что до прояснения обстановки мне выгоднее всего числиться пленным. В подтверждение такой легенды дядя Коля сослался на небесную силу.

– Береженого, Густав, Бог бережет…

Я не сразу признал его правоту. Изображать пленного фрица в окружении партизан было непросто. Точнее, опасно. Пленного надо охранять, кормить, водить к отхожему месту, а в отряде было много таких, у кого камрады этого фрица сожгли хату, убили кого-нибудь из родственников. Народ был горячий, необузданный. Чтобы не возиться, меня вполне могли кокнуть при попытке к бегству.

И не спросишь.

В трибунал не отошлешь.

Однако раскрывать свое инкогнито было еще опасней.

Он вновь уставился в стену, или, может, в то место, где незримым образом за столом пристроилась Таня Зайцева?

Вечная ей память…

В печке потрескивали уголья, перешептывались между собой, пытались что-то подсказать.

Перед моими глазами возникла глухомань, а в ней на более-менее сухом месте тщательно укрытый партизанский лагерь. Не было здесь ни добротных изб, ни уютных землянок – партизаны жили в шалашах из лапника, еду готовили в глубоких ямах. В одной из таких покрытых лапником ям, с лужей на дне, в ожидании приговора судьбы сидел пленный фашист.

– Через несколько дней радистка одного из отрядов, входивших в бригаду Дяди Коли, подорвалась на мине, и меня по его приказу переправили к «Тиграм». Название броское, особенно для отдельного отряда особого назначения НКГБ СССР. Там ко мне приставили тщедушного сержанта, сносно владевшего немецким, и усадили за рацию.

С сержантом я разговаривал исключительно на родном языке, важно было сохранить легенду в первозданном виде. Правда, время от времени подпускал пару-другую русских слов – «давай, давай…», «картошка мала-мала», «карошо». Почему, объяснить не могу.

Загадка природы. Еще одна маленькая тайна большой войны.

Пленный немец-радист в спецподразделении НКГБ, конечно, выглядел дико, но в те годы и не такое случалось, тем более что риск был минимальный, ведь в мои обязанности входило отстучать колонки цифр, а вникнуть в их смысл, не имея ключа, у меня не было никакой возможности.

Где-то в конце мая «тигрята» взяли в плен какого-то важного майора из штаба XII армейского корпуса, оборонявшего Витебск. Майором заинтересовалась Москва и до прибытия самолета его подселили ко мне в землянку. Так было сподручнее охранять пленных.

В первые дни майор смотрел на меня волком. Всем своим видом показывал, что не намерен общаться с изменником. На это я заметил, что он вправе презирать солдата, не сумевшего покончить с собой и вынужденного изменить присяге, но мне хотелось бы посмотреть на него на Лубянке. Если он способен откусить или проглотить свой язык, пусть сделает это сейчас. В Москве будет поздно. Я рассказал ему, как энкаведешники пришивают особо строптивым пленным язык к нёбу, чтобы подследственный не смог его проглотить, и они не то, что присяге изменяют, а как миленькие выкладывают все, что знают, вплоть до самых интимных семейных тайн.

Майор с ужасом уставился на меня…

Постепенно мы сумели договориться. Захочешь жить – подружишься с самим дьяволом.

Где-то в начале июня в общих чертах нарисовалась операция по захвату разведшколы. Для этого мне следовало вернуться к своим. То есть в ряды вермахта. Вот тут вполне мог пригодиться майор, с которым, по прикидке дяди Коли, мы должны на пару сбежать, прихватив с собой партизанские шифры.

– Это все, что я могу для тебя сделать, Густав. Полагаю, никто из камрадов уже не числит тебя в живых, а тут вдруг вот он, обер-гренадер Густав Крайзе, собственной персоной. Тут и понадобится майор, который подтвердит твои слова. Шифры будут подлинные, это я тебе обещаю.

Прощаясь, комиссар спросил:

– Таню помнишь?

У меня челюсти свело. Я не смог слова выговорить, просто кивнул.

– За это спасибо. Таня мне – племянница. Она спрашивала про тебя…

На прощание дядя Коля пожелал:

– Удачи, Густав.

…Такие дела, соавтор. Не знаю, стоит ли писать об этом? Ты уж сам решай.

* * *

Побег нам устроили за неделю до начала наступления Красной Армии.

Для этого мне пришлось на рысях разложить моего доблестного майора по полочкам. Как-то я завел разговор о том, что ничего хорошего в компании партизан нам ждать не стоит, потом намекнул, что охрана дерьмовая, а места я эти знаю – участвовал в акциях. В конце обмолвился – если рискнуть, можно добраться до своих.

Штабист сразу ожил, начал тормошить меня – давай, давай. Я убедительно отпирался – говорил, что стоит мне появиться у своих – и меня повесят на первом же суку. За измену рейху наши по головке не погладят. Чем я могу замолить грехи? Ну, испорчу, например, красным рацию, так это пустяк. Кто подтвердит? Правда, сидеть здесь тоже сил больше нет. Не знаю, что делать? Разве что украсть шифры. Я, мол, давно приметил, где комиссары их прячут.

Майор чуть из ямы не выскочил. Сразу сподхватил – что ж ты молчал, Густав!! Это замечательная идея, Густав. Ты же храбрый солдат, Густав!.. Можешь на меня положиться, я подтвержу, что ты работал под страхом смерти.

Много чего он мне обещал, я ни в какую. Сломался на том, что охранявший нас тщедушный сержантик как-то с радостью сообщил, что не сегодня-завтра прилетит самолет, из центра пришлют нового радиста, и тебе, фриц – он чиркнул ребром ладони по горлу, – каюк!

В ту же ночь мы дали деру. Во время выхода по нужде я скрутил сержанта, затем мы проникли в землянку помощника отряда по разведке, вырубили его и выкрали шифры. Около суток плутали по лесу. Наконец возле Коречина наткнулись на своих.

Впрочем, название деревни упоминать не нужно.

…Майор, ясное дело, сразу попал в герои, а меня отправили под арест.

В русле отработанной с дядей Колей легенды я назвался своим настоящим именем. Следователь ГФП, к которому я попал, поднял прежние дела и выяснил, что действительно был такой обер-гренадер, сбежавший или попавший в плен к партизанам. От немедленной расправы меня спас майор, оказавшийся честным человеком. Он наплел обо мне такое, что у видавшего виды следователя глаза полезли на лоб. Мол, мне язык гвоздями к нёбу приколачивали и так далее…

Об этом тоже упоминать не стоит. Впрочем, тебе виднее. Сочиняй с размахом. Можешь написать, как партизаны, заставляя меня стучать на рации, загоняли мне под ногти иголки или, например, голым привязывали в дереву, чтобы всю ночь меня жрали комары.

В любом случае следователь решил подробнее разобраться в моем деле. Так мне удалось выиграть несколько дней, это была большая удача. Продлись расследование чуть дольше, и мне не миновать виселицы. В моем рассказе было много нестыковок. Например, сроки пребывания у партизан. Если, по моим словам, я провел у них около полугода, включая зимние месяцы, какие зимой комары?

К счастью, времени следователю фельджандармерии как раз и не хватило. Через несколько дней русские ударили по Витебску с такой силой, что вермахту стало не до меня. Как только город был окружен, по всем гауптвахтам и тюрьмам прокатилась поголовная мобилизация. Брали не только военнослужащих, но и всех проштрафившихся полицаев и хиви. Суд был скорый. Меня разжаловали в рядовые и отправили в 550-й батальон, иначе говоря в штрафбат. После первого же боя амнистировали и направили в строевую часть пулеметчиком. Там уже никому дела не было, кто я и как попал к ним в роту, лишь бы умел метко стрелять из пулемета.

Это я умел.

* * *

В этот момент заскрипели ступени и сверху не спеша спустился Питер фон Шеель. Вернувшись со двора, он присел за стол – как раз на то место, где мне так отчетливо мерещилась храбрая партизанка Таня Зайцева.

Я промолчал – что взять с зарубежного миллионера! Никакой деликатности. Как был омоновцем, так и остался.

– Это были жуткие дни, – продолжил Густав Карлович. – В течение нескольких дней фронт, который укрепляли без малого два с половиной года, развалился, как карточный домик. В окружение попал 53-й корпус и наша 206-я дивизия. Нас загнали в леса севернее Минска и начали давить танковыми колоннами, сверху нас обрабатывали штурмовики Ил-2. Я отступал вместе с нашим доблестным вермахтом, вновь намертво вписанный в его ряды. Бой, ребята, это не повод для воспевания.

Усталость невыносимая, очень хотелось пить, но жить все-таки хотелось больше, а тут, чтобы выжить, надо пробежать метров двести под пулеметным огнем, да еще тяжеленная рация на спине. Какой-то глупый рус Иван не успел подправить прицельную планку, и вот теперь я сижу рядом с вами, пью шнапс…

Он махнул рукой. После нескольких попыток ему наконец удалось справиться с антимониями.

– Из окружения наш сборный отряд вырвался, потеряв половину состава. Когда переправлялись через Неман, нам на головы свалились русские штурмовики. Это, я вам скажу, был ад! Просто концерт!.. Хвала богам, меня ранило на нашем берегу. Осколком повредило руку.

Старикан с готовностью продемонстрировал вполне здоровую правую кисть.

– Не обращай внимания, – объяснил Петр. – Отец настоял, чтобы он сделал пластическую операцию. С такой грабкой, какая у него была, не то что в совете директоров не усидишь, в пивной пива не выпьешь. Видишь, как новенькая, а прежде он ее все время в кармане прятал.

– Питер, – предупредил Густав Карлович, – прошу не перебивать. Я сам в состоянии поведать нашему другу историю своей жизни. Точнее, весь ужас тех дней.

Затем, обращаясь ко мне, он не без энтузиазма объяснил, какое увечье он получил после налета Ил-2.

– Два пальца – безымянный и мизинец – как ножом срезало. Указательный торчал и не сгибался, а большой поджало к указательному. Это были сущие пустяки по сравнению с тем, что мне удалось выжить!

За окном не без усилий расцветало утро.

– Итак, в середине июля я вновь оказался у своих. Мы опередили русских на несколько дней. К тому времени большевики, захватив Вильнюс, на широком фронте вышли к Неману. На лечение меня отправили в Познань, где за меня взялся оберштурмфюрер Кранке из местного абшнита СД, на этот раз без того остервенелого пафоса, с которым следователь фельджандармерии допрашивал меня в Витебске. Свидетели, с которыми я выходил из окружения, все как один утверждали, что вел я себя достойно, рацию таскал беспрекословно, в самых немыслимых условиях поддерживал связь, от боестолкновений не уклонялся. Как правильно заметил Питер, если козырь попер, только успевай делать ставки. Меня спасла знаменитая германская пунктуальность, или, говоря по-русски, привычное бюрократическое крючкотворство. Мы в Германии не можем без тщательного, я бы сказал, скрупулезного подтверждения каждой, даже самой несущественной, мелочи, а при вынесении приговора – соблюдения всех требований спущенных сверху инструкций. В госпитале меня фактически амнистировали и как инвалида, пролившего кровь за рейх, восстановили в правах. Этот факт подтверждала медаль «За ранение», которую мне и всем, сумевшим переправиться через реку, вручили в палате. Однако в СД этим решением не удовлетворились – медаль медалью, а вот чем ты, Крайзе, занимался у партизан? Мне пришлось несколько раз давать письменные объяснения по этому поводу.

Кранке, в общем-то, доброжелательно относившийся ко мне и сверивший все варианты, готов был согласиться с тем, что я не лгу.

– Трудно поверить, Крайзе, чтобы красные выбрали такой рискованный способ заброски своего агента в германский тыл. Проще было бы сбросить тебя на парашюте, так что скорее всего к военному шпионажу ты отношения не имеешь. Однако в истории твоего пребывания у партизан много неясного. Следует выяснить, не подпадают ли твои действия под 163-й параграф Уголовного кодекса? Или, может, тебя следует отнести к «Фольксшедлинге»? В этом следует разобраться.

В Познань был вызван майор, который под присягой подтвердил, что на рации я работал исключительно под страхом смерти. Этих показаний, как заметил оберштурмфюрер, вполне хватало, чтобы избежать виселицы, однако маловато, чтобы отпустить меня вчистую.

Он откровенно поделился со мной:

– Не знаю, Крайзе, что с тобой делать? Медицина тебя списала, поэтому в исправительные части тебе путь заказан. В 999-й батальон, где ты мог бы потрудиться на строительстве укреплений, тоже. Какая от инвалида польза! К тому же к политике ты отношения не имеешь, не так ли?

– Так точно, господин следователь!

– Однако и оправдать тебя у меня тоже оснований нет. Нет убедительных доказательств, что ты достойно вел себя у партизан.

– А показания господина майора? – осторожно напомнил я.

– Они относятся к последним дням твоего пребывания у красных. Неизвестно, чем ты занимался до этого и как вообще попал к лесным бандитам, так что до нашей окончательной победы тебе придется посидеть в штрафлаге. Верь, победа не за горами. Мы размозжим голову этим буржуазным плутократам и озверевшим от запаха крови большевикам.

Я вскочил.

– Так точно, господин оберштурмфюрер! – и вскинул искалеченную руку. – Хайль Гитлер!

* * *

Знаешь, что спасло меня от лагеря?

Мы с Питером, как по команде, одновременно отрицательно покачали головами.

– Обыкновенное чудо, – ответил старикан. – Шнапс в бутылке остался?

– Есть немного. Не хватит, откроем еще одну, – ответил я.

– Нет, этого достаточно. Никакого количества шнапса не хватит, чтобы вернуть Таню. Благодаря ей я не только остался жив, но и вышел на свободу. Правда, с волчьим билетом, без права менять место жительства.

После короткого всхлипа он повторил:

– Она спасла мне жизнь. Стоило русским танкам появиться в окрестностях Познани, меня бы как подозрительное лицо тут же кокнули. В штрафлаге от таких избавлялись в первую очередь.

Затем он решительно ткнул указательным пальцем в сторону Петьки.

– Только благодаря Татьяне я поддался на уговоры твоего отца и этого проныры Закруткина! Они взяли меня за горло. Я не мог изменить ее памяти. Впрочем, что это мы все о демонах да о демонах.

Наливай!

Мы не чокаясь выпили за незабвенную. Вместо тоста Густав Карлович провозгласил:

– Она все вынесла, она из могилы спасла мне жизнь. Она…

Старикан зарыдал.

Мы затаили дыхание.

Кризис продолжался недолго. Ветеран обороны Витебска сумел наконец справиться с нервами. Поставив рюмку на стол, он продолжил:

– В архивах нашлось досье сорок третьего года. Фельджандармерия в конце концов вышла на Таню. Не буду рассказывать, что ей пришлось испытать, однако даже под пытками она твердила одно и то же – Крайзе ни в чем не виноват, о служебных делах не распространялся, сведения о маршрутах карательных акций она получала в канцелярии. Верили ей или нет, не важно. В любом случае ее показания невозможно было опровергнуть.

Дело закрыли, меня выкинули на улицу с «голубым свидетельством». Местом жительства определили родной Бранденбург. Езжай, обер-гренадер Крайзе, и подыхай в родном Бранденбурге с голода.

В Ленине я узнал о смерти родителей. Надел отца прихватил ортсбауэрнфюрер, глава местного отделения «кормильцев рейха». Чтобы избавиться от внезапно ожившего наследника, он выхлопотал у ортскомиссара разрешение, которое позволило мне временно перебраться в Берлин к тете Марте. Возможно, она согласится приютить племянника-инвалида.

Петр наложил резолюцию.

– Может, хватит на сегодня, Густав? Завтра встать не сможешь, а мне еще везти тебя в Красногорск.

Потом он обратился ко мне:

– Поедешь с нами?

– Нет, мне надо все записать, чтобы ничего не пропало.

– Правильно, дружище, – одобрил Густав Карлович. – Дело прежде всего. Кстати, могу подсказать насчет дополнительных материалов. Я тут пораскинул мозгами… ты действовал в верном направлении. Закруткин и я после войны, вплоть до посадки Трущева, писали отчеты. Они должны сохраниться, пусть даже в копии, пусть даже в разобщенном и неполном виде. У Трущева ничего не могло пропасть. Прикинь, где он мог спрятать их?

– Я на даче все обыскал. Даже в подвал лазил. Вляпался там…

– Вляпался, это хорошо, – кивнул Крайзе. – И что там в подвале?

– Гниль какая-то. Разобранные шкафы, в углу книги, подшивки старых газет.

– Какие книги?

– Всякие. Художественная литература, но мало, в основном классики.

– Какие классики?

– Марксизма-ленинизма.

– Ты к классикам обращался?

– То есть?!

– Надо было начать с классиков, дружище. Вот что я посоветую – когда трудно, когда подступает отчаяние, обращайся к классикам. Они не подведут, они подскажут.

Я подозрительно уставился на Крайзе – не издевается ли он?

Вроде нет… Он же презирает иронию. Как же тогда относиться к его словам вновь погрузиться в подвальный мрак и обратиться за советом к основателям самого светлого в мире учения?

* * *

Классики не подвели.

Просматривая один из последних томов собрания сочинений Ленина, где была помещена переписка с родными, я наткнулся на странный комментарий на полях. Относился он к письму, отправленному 2 марта 1901 года из Праги в мой родной Подольск. Адресовалось письмо Марии Александровне Ульяновой – матери основоположника:

«…Жалею, что не занимался чешским языком. Интересно, очень близко к польскому, масса старинных русских слов. Я недавно уезжал и по возвращении в Прагу особенно бросается в глаза ее «славянский» характер, фамилии на «чик», «чек», и пр., словечки вроде «льзя», «лекарня» и пр. и пр.»

Пометка, бесспорно сделанная рукой Трущева, гласила:

«Вот бы и занялся филологией, а то все «государства и революции», «кто такие друзья народа и с чем их едят», «то шаг вперед, то два шага назад», а то еще хлеще – «как нам реорганизовать Рабкрин?»

Сомнений не было – это был условный сигнал. Я внимательнее вгляделся в номера страниц и обнаружил, что две из них аккуратно склеены. Не покушаясь на ленинский текст, мне удалось выудить из тайника тончайший, сделанный на спецзаказ DVD-диск.

Торжествуя, я бросился домой и, сгорая от нетерпения, сунул носитель в дископриемник.

И тишина!

Этот был жестокий удар, который испытывает каждый следопыт, рискнувший взяться за написание чужих мемуаров. Справившись с разочарованием, я взялся «анализироват».

На что в таких случаях советовал обратить внимание Николай Михайлович? За какое звено ухватиться? Помнится, отставник многократно напоминал – в случае неудачи необходимо прежде всего «улучшить» воспитательную работу. По его мнению, это был самый надежный способ заставить исполнителей отыскать жизнь на Марсе или пресечь козни инопланетян, подбивающих моих соотечественников напиваться до бесчувствия или похищать продукты с полок супермаркетов.

Второе пожелание гласило – взявшись за трудное, не поддающееся стандартному решению дело, поступай неординарно. Бери пример с Паниковского! Помните, как незабвенный Самуэль Григорьевич с ходу раскрыл тайну корейковских гирь? В такого рода проницательности заложен большой смысл.

В-третьих: когда трудно, когда подступает отчаяние, не грех обратиться к классикам. Они не подведут, они подскажут.

Что же в нашем случае может послужить гирей?

Я вспомнил о портсигаре!

С чего бы этот Петька Шеель подарил его мне в привокзальной забегаловке? Нет ли здесь тайного умысла? Именно из этого раритета я извлек первый диск, следовательно, второй следует поместить туда же.

Это же ясно, как день!

Я произвел все необходимые манипуляции – сунул диск в потайное отделение, защелкнул исторический артефакт, хорошенько потряс его, дунул через правое плечо, трижды сплюнул через левое, наконец нажал заветную кнопку, достал диск, сунул его в дисковод – и свет истины хлынул с экрана.

Так бывает, ребята! Если трудно, если невмоготу, если в ворохе всякого рода диких вымыслов, намеков, сомнительных фактов, мечт и фантазий хочешь отыскать смысл, хватайся за подлинную историческую вещицу – она не подведет. Затем загадывай желание и приступай к познанию истины. Успех не за горами. При этом, понятное дело, не следует пренебрегать воспитательной работой.

Не грех также время от времени обращаться к классикам.

 

Глава 4

Из таких отдаленных мест, как загробный мир, Николай Михайлович явился на конспиративную встречу в светлых брюках и хорошо проглаженной ковбойке с короткими рукавами – все такой же свежий, миниатюрный, с идеальным пробором, разделившим реденькие волосы.

На постном – простоватом? – лице улыбка.

Паролем прозвучало:

– Рад видеть тебя, соавтор!

Приветствуя меня, он поднял руку. Я ответил виртуальному наставнику тем же жестом. После его кончины мы не встречались два года, и было приятно видеть его живым и здоровым.

Трущев сразу взял быка за рога:

– Не знаю, что они тут за время моего отсутствия наплели, но ты держись истины. Крепче держись! – и тут же без перехода предупредил: – Но и правдой не пренебрегай.

Затем приступил к делу:

– Первый серьезный, я бы сказал, стратегический, результат мы получили от «близнецов» весной 1944 года. Это было удивительное время. Когда-нибудь я подробно расскажу, что творилось в те дни у нас в наркомате и наверху, в Ставке.

Если кому-нибудь его «когда-нибудь» покажется бредом, мне эта фраза показалась вполне уместной.

Что в том удивительного?

Этих ветеранов еще надолго хватит, если, конечно, мы желаем толково распорядиться имуществом, которое они передали нам по наследству.

– Их сведения исходили от таких серьезных информаторов, как Шахт (кличка «Орион») и Людвиг фон Майендорф (кличка «Отто»).

Приведу сообщение с незначительными сокращениями:

«…в середине мая. На совещании от фашистской партии и правительства присутствовали Геббельс, Гиммлер, Борман и Лей, от армии – Рундштедт и Кейтель, от промышленных кругов – Рехлинг и Порш. Была предпринята попытка устранения противоречий, возникших между этими кругами в результате поражений германской армии на Восточном фронте. Гитлер отсутствовал. По словам «Отто», у фюрера проблемы со здоровьем, однако «Орион» утверждает, что причина в нежелании участников встречи обсуждать с Гитлером важнейшие текущие проблемы внутриполитического положения, что косвенно подтверждает и перемена в настроении «Отто».

По утверждению «Ориона» участники совещания сумели прийти к взаимопониманию. Противоречия между Гиммлером и генералитетом пока устранены. Руководству армии в настоящий момент крайне важно иметь прочный и спокойный тыл. Гиммлер этого добился, поэтому в армии и промышленных кругах его ценят.

Меры в отношении Борова приняты. Операция «Ученик дьявола» развивается по намеченному плану. Приступаем к операции «Бабушкины сказки».

Первый»

На этом клип закрылся.

Следующий видеофайл был посвящен Алексу-Еско фон Шеелю.

На экране открылось знакомое мне помещение. Однажды мы уже собирались здесь втроем; то есть они – Алекс-Еско и его alter ego Закруткин – там, я у монитора. С тех пор в комнате ничего не изменилось – те же нейтрально окрашенные стены, у дальней стены два кресла, между ними журнальный столик, на нем два стакана. Слева расположился Алекс-Еско.

Другое кресло пустовало.

Объектив, наплывая, подал его крупным планом.

Выдерживая паузу, Алекс-Еско фон Шеель пригубил из ближнего к нему стакана, затем поставил его на столик и поприветствовал меня. Я пожелал ему долгих лет. Шеель поблагодарил и предложил начать.

Я невольно глянул в сторону пустого кресла.

– Да, соавтор, – подтвердил барон, – уже не дождемся. Давай приступим, время-то уходит. Впрочем, в случае необходимости, дружище, я буду обращаться к тебе и от имени Толика. Ты не удивляйся. Как бы я и есть Толик. Как бы братишка тоже участвует в беседе. Мне так легче. Не возражаешь?

– Нет, – ответил я виртуальному барону. – Трущев приучил меня терпимо относиться к вашим выкрутасам. Так что если сейчас живехонький-здоровехонький Анатолий Константинович войдет в комнату, я и глазом не моргну. Охотно поздороваюсь с ним и продолжу наматывать на ус ваши так называемые воспоминания.

– Он не войдет, – вздохнул барон. – Его похоронили год назад, ты же сам застал его в гробу, так что мы уж как-нибудь втроем.

В этих словах была бездна меланхолии. Я вынужден был согласиться – трудно на свете без родного человека.

Так бывает, ребята.

Наконец Шеель предложил:

– Ну-с, приступим?.. Рекомендую начать эту главу следующими словами: «Погружение в тайну случилось в третий день июля сорок четвертого года. Все началось с незначительной суммы в двести рейхсмарок.

День выдался на редкость жарким…»

* * *

– Назначенную встречу с майором Штромбахом я проигнорировал. Ротте попытался устроить скандал, в ответ я заявил, что вообще отказываюсь от общения с этим человеком.

Боров заявил:

– Это невозможно! Может, там, на Востоке, это в порядке вещей, но здесь, в сердце рейха, не принято отказываться от данного ранее слова. Офицеру доблестного вермахта, Алекс, это не к лицу! Мой друг, желая помочь тебе, подготовил подробную справку, он сделал выписки из дела твоего отца. Он готов передать их тебе. Он очень рисковал.

– Хорошо, я пришлю человека. Штромбах обсудит с ним гонорар и в случае, если они придут к согласию, передаст ему материалы. Но вернемся к разговору о офицерской чести. Мне кажется, что приставать к невесте офицера доблестного вермахта является еще большим нарушением кодекса. Не так ли, господин Ротте?

Штурмбаннфюрер растерялся.

– Что ты имеешь в виду, Алекс?

– С сегодняшнего дня, господин Ротте, я для вас не Алекс, а господин барон. Если угодно, господин гауптман.

– Так объяснись, барон?!

Мы беседовали в машине.

Вообрази машину, а в ней борова. Он едва помещался на переднем сиденье. Ротте сильно потел и без конца вытирал пот. В сорок четвертом, дружище, весна в Берлине выдалась на редкость жаркая. Пристроились мы на Тиргартенштрассе, в укромном уголке неподалеку от Хофягералее. С этой точки Колонна Победы особенно отчетливо рисовалась на фоне живописно раскрашенного алыми и оранжевыми облачками закатного неба.

Был вечер. Памятник еще стоял неповрежденный, и, если бы не впечатляющие развалины к югу от канала, искореженные монументы прежним героям рейха, от Бисмарка до Гинденбурга; ожидание очередного налета, разбирающие завалы измученные русские военнопленные, при виде которых во мне поднималось мстительно-радостное ощущение скорой расплаты, – небо можно было бы вообразить вполне мирным.

В отличие от Закруткина, резавшего правду-матку, барон любил изысканные, литературные выражения. Никогда ранее они не казались более уместными, чем при описании гибнущего Берлина. Великий и заблудший город судьба мстительно стирала с лица Земли.

… – Три дня назад вы обратились к моей невесте с требованием одолжить вам триста марок. Это требование вы мотивировали необходимостью спасти мое доброе имя. Что вы имели в виду?

– Это вырвалось случайно… Мне позарез были нужны деньги. Алекс, ведь ты же знаешь, когда ко мне в руки попадают карты, я не могу остановиться. К тому же я всегда возвращаю долги.

– Это неправда, господин штурмбаннфюрер. В тот вечер вас не было в офицерском казино. Вас видели на службе. Я не спрашиваю, чем вы занимались на службе, но вы взяли в привычку то и дело обманывать меня. Теперь вы добрались и до моей невесты. Я не люблю, когда меня обманывают! Вы задолжали мне достаточно большую сумму и я хотел бы получить ее, скажем, в течение двух недель!

– Это невозможно! Ты не можешь так поступить со мной!! Я не в состоянии покрыть карточный долг в такой короткий срок.

– В устах дипломированного богослова такое признание звучит забавно. Разве не вы только что напомнили мне о чести офицера? Занимать деньги у женщины, не ставя в известность ее жениха, это тоже входит в кодекс чести? Если в течение недели я не получу свои деньги, я передам дело на усмотрение офицерского суда… Но прежде я поговорю с группенфюрером Майендорфом. И вот еще что, штурмбаннфюрер, мне надоели ваши намеки на мое прошлое. Оно вас не касается.

К моему удивлению, Ротте, обычно с легкостью бросающийся в крайности, на этот раз повел себя на редкость спокойно.

– Нам давно следовало объясниться, Алекс, – с некоторой задумчивостью произнес он. – Я не могу рассказать всего, но обратиться к Магди меня надоумил Майендорф. Да-да, группенфюрер Людвиг фон Майендорф, ее отец. Да, не все средства, которые мне удается отыскать, даже прибегая к займам у друзей, я трачу на карты. Я вообще не играю в карты, Алекс. Все средства, которые мне удается добыть, идут на очень серьезный проект. Тебе не следовало бы знать о нем, но ты, я смотрю, закусил удила.

Он сделал паузу, ожидая выплеска новых вопросов, горячих обвинений, риторических упреков – карты… проект… ты считаешь меня простаком, Франц?.. – но я помалкивал. Я хорошо изучил Ротте. Толик тоже неплохо провентилировал его. Мы пришли к единому выводу – если даже этот карась не картежник и не бабник, все равно инициативу он должен взять на себя. Деньги-то ему отдавать, значит, ему и объясняться!

Далее карась заговорил в доброжелательно-угрожающем тоне:

– Короче говоря, как только смета на расширение моей лаборатории будет подписана, я тут же сполна верну тебе все средства.

– Господин Ротте, вам не кажется, что эту версию с оттяжкой оплаты долгов вы почерпнули из сочинений бульварных писак? А может, из классической литературы. Из «Войны и мира», например? К сожалению, вам далеко до Толстого. Насколько мне помнится, в «Войне и мире» граф Ростов проиграл сто тысяч рублей, а это куда более значительная сумма чем ваш долг по отношению ко мне.

– Двести тысяч, Алекс! Двести тысяч!.. Если бы этот так называемый граф передал эти деньги в мои руки, мне не пришлось бы побираться, как нищему с громадным, величиной с булыжник, алмазом в кармане.

– Ваш алмаз меня мало интересует. Куда больше меня интересует Майендорф. С какой стати он должен направлять неисправимого должника к своей дочери? Интересно, что он ответит на этот вопрос?

– Он ответит, Алекс, что это не твоего ума дело. Речь идет о режиме строжайшей секретности. Тебе не следовало бы совать нос в это дерьмо.

– Хорошо, я не буду совать. Но я хочу получить свои деньги обратно. Когда я смогу получить долг? Вам надо уложиться в две недели. И зачем надо было знакомить меня с Штромбахом, который тянет резину и торгуется из-за каждой бумажки, как еврей Зюс?

– Да, это моя промашка. Я не ожидал, что этот подонок развернет такую бурную деятельность. Его жадности нет пределов, однако, поверь, Алекс, его легко урезонить. Бумаги он передаст тебе за вполне умеренную плату. Я питаю надежду, что в качестве благодарности ты еще раз – последний! – ссудишь меня двумя тысячами марок.

Я удивленно посмотрел на него.

Этот богослов умел отпятывать дела. Я правильно выразился?..

Я, сидевший у монитора в здравом уме и твердой памяти, машинально поправил собеседника.

– Не отпятывать, а обтяпывать.

Виртуальный Алекс-Еско фон Шеель, умело выдержавший паузу, кивнул.

– Прекрасно. Если тебе не трудно, уточни термин и можешь им воспользоваться.

… – С какой стати, штурмбаннфюрер?! Это выходит за всякие рамки!..

– Какие гарантии ты хочешь получить, Алекс? И от кого? От Майендорфа? А может, тебя устроит рейхсфюрер СС Гиммлер?

– Не берите на себя слишком много, господин Ротте. Неужели рейхсминистр будет заниматься делом такого прожженного обманщика, как вы?

– Он не будет. Гестапо будет!

– Во-от, – я ткнул в него пальцем. – Это уже ближе к истине, но пока далеко от правды. Субсидировать ваши тайные пороки не может заставить меня даже гестапо.

– Пороки – да, – напомнил оберштурмбаннфюрер. – Но попросить взаймы у богатенького офицерика на дело государственной важности они вправе.

Я вздохнул.

– Так мы никогда не договоримся. Прошу вас оставить машину.

– Как знаешь, Алекс. Я предупредил.

– Оставьте машину! И не забудьте, две недели!..

Ротте не спеша вытерт пот, затем неуклюже выбрался из автомобиля и двинулся в сторону Колонны Победы.

На ближайшей скамейке сидел Анатолий. Был он в штатском, а на лицо – вылитый Алекс-Еско фон Шеель. Я с интересом наблюдал за ним в зеркальце заднего обзора. Когда боров проходил мимо, «близнец» приподнял в знак приветствия шляпу и доброжелательно напомнил:

– Две недели.

Несколько мгновений Ротте стоял как вкопанный, потом медленно повернулся и вернулся назад.

Плюхнулся на переднее сиденье и спросил:

– Кто это?

– Вы о ком?

Штурмбаннфюрер кивком указал назад:

– На той скамейке… – и тут же замер!

– Что – на той скамейке? – спросил я. – Там никого нет.

Первый сумел ловко исчезнуть Этот трюк мы репетировали долго, полагая, что легче всего взять Ротте на его любимом увлечении – на мистике. Трущев в спецсообщении не исключал, что боров, каким мы теперь его знаем, попробует воспользоваться шантажом, поэтому необходимо сразу вышибить его из седла.

Нам это было раз плюнуть.

Мы решили – пусть богослов от СС лично полюбуются, на какие проделки способен его заимодавец и так ли он прост, как кажется. Этот ход – внезапно появляться и так же мгновенно исчезать – Трущев выудил из книги какого-то скончавшегося перед войной писателя, склонного мистически оценивать вполне реальные и конечные вещи. Фамилия его, кажется, Булдаков или Булгаков.

Не помню.

Я не стал уточнять. История брала меня в такой оборот, что каждое лишнее слово, тем более поспешное восклицание, могло спугнуть тайну. Потом ищи ее, свищи.

 

Глава 5

… Разговор с Майендорфом я отложил до тщательного выяснения всех подробностей. В этом мне могла помочь только Магди. По четвергам мы встречались в «Черном лебеде», а до того у меня предстоял разговор с сотрудником абвера Штромбахом. Сведения на этого майора, имевшиеся в Москве, определенно указывали – это был тот еще тип. От него следовало ждать какой угодно пакости, поэтому на встречу с ним отправился Закруткин.

На всякий случай.

К счастью, барон Алекс-Еско фон Шеель обладал двумя наборами отпечатков пальцев, один из которых никак не мог быть известен гестапо. Это было важное преимущество в борьбе с «оппозиционером» из военной разведки, запросившим за сведения о моем отце такую сумму, которая с головой выдавала его «оппозиционность».

Судя по переданному в радиосообщении досье, этот пронырливый информатор, пытавшийся еще в те далекие времена разыграть с моим отцом партию в грязные шахматы, имел контакт с британской разведкой. Наши люди в Лиссабоне надежно зафиксировали его встречу с человеком из МИ-5. Эта была интересная деталь, которую следовало учитывать, имея дело с таким законченным негодяем, как Штромбах. Как побочную цель Трущев поставил задачу собрать на него убойный компромат. Со своей стороны, он также обещал что-то подкинуть.

Мы встретились в полдень в ресторане гостиницы «Заксенхоф», расположенной неподалеку от Ноллендорфплац.

Рослый, снисходительно-вальяжный, с породисто-аристократическим лицом, Август Вильгельм Штромбах менее всего походил на зарвавшегося вымогателя, скорее на знающего себе цену сутенера, торгующего самым ходовым в ту пору товаром – продажными тайнами. Мелкими уличными секретками он не занимался, в его прайс-листе числились только солидные особы. Например, государственные, военные или партийные. Как опытный торговец он понимал, удовольствия от обладания такого рода тайнами должны стоить очень дорого. Эти радости не идут ни в какое сравнение с утехами от мелких оперативных секретов.

Мы с Толиком сомневались, отважится ли Штромбах после того скандала, который Алекс закатил Ротте, явиться на встречу.

Любовь к деньгам восторжествовала. В ту пору, дружище, когда перспективы скоропостижной кончины тысячелетнего рейха вполне определились, такое случалось часто. Наступали смутные времена, по-нашему Gotterdammerung, когда в ожидании неизбежного краха кое-кто из крыс начинал терять голову. У моего информатора это проявлялось в безудержном стремлении подзаработать, тем более что возможность срубить щедрый гонорар за вполне безобидные, даже по тем временам, архивные материалы будоражила активнее некуда.

На встречу Закруткин отправился в военной форме. С виду – вылитый Алекс-Еско фон Шеель, красавец-гауптман, миллионер и добряк, технический эксперт из Управления вооружения сухопутных сил! Глаза глупые-глупые, зато форсу!.. Это вконец раззадорило хитроумного мастера плаща и кинжала. Почуяв запах денег, доблестный майор позволил себе расслабиться, и разговор получился интересный.

Первым делом Штромбах попер на Ротте. Он сразу открестился от штурмбаннфюрера и предупредил, что с «толстяком» лучше не связываться.

– Господин барон, кому как не мне, известно, как этот доктор Фауст умеет обделывать делишки! Ради своей безумной мечты он готов на все. Он рвется к цели, невзирая ни на какие запреты! Еще в университете он продемонстрировал незаурядные навыки в умении плести всякого рода интриги. Он только выглядит простачком, однако внешний облик обманчив. Мясистый нос, румяные щеки, чрезмерное потение – это не более, чем маскировка. Он хитер и пронырлив, как шакал. Мне это известно лучше, чем кому-либо другому.

Здесь майор сделал паузу, видимо, ожидая расспросов о Ротте, о его «безумной мечте», об «умении плести интриги». Штромбах был готов выложить самую свежую информацию на этот счет, от которой потом не отвертишься.

К его разочарованию, Толик ответил, что мечты господина Ротте его не интересуют. Пусть его подозрительно румяными щечками займутся товарищи по партии. Сейчас его напрямую занимает судьба отца. Точнее, вопрос, нельзя ли с помощью этих документов добиться от имперского правительства – или от вашей конторы – более солидной компенсации за проведенные в стране большевиков годы?

За героизм, наконец!

Такой подход был особенно близок Штромбаху. Он плавал в нем, как рыба в воде.

– О чем вы говорите, господин Шеель! Кого сейчас удивишь героизмом, когда тысячи и тысячи наших солдат ежедневно совершают подвиги во имя великой Германии! Честь им и хвала! Что касается вашего отца, здесь все изложено, – и майор подвинул к Анатолию тоненькую папку. – Как вы собираетесь их использовать, это ваше дело. Впрочем, я мог бы помочь вам. За дополнительное вознаграждение, естественно, и без всякого участия толстяка.

Толик между тем не спеша перелистывал вложенные в папку листы.

Один из них привлек его особое внимание. Заголовком служил шокирующий «Призыв к борьбе за свободу, за хлеб и мир».

Ниже черным по белому были напечатаны ужасающие слова: «Интересы германского народа безжалостно приносятся в жертву войне. Эта политика угрожает чудовищной катастрофой не только Германии, но и всему миру… Немецкий народ жаждет мира. Он не желает ставить на карту самое существование Германии…»

Дальше читать не было необходимости. Прочитанного вполне хватало на виселицу.

Первый взял салфетку, осторожно, двумя пальцами зажал страницу и продемонстрировал Штромбаху.

– Я не понимаю, какое отношение к моему отцу имеет этот документ?

Майор насторожился, бросил беглый взгляд на предъявленный листок.

– Простите, барон, произошло досадное недоразумение. В заказанный вами материал случайно попала бумага из недавно порученного мне расследования. Это воззвание написано врагами рейха. Прошу вернуть его…

Он осторожно взялся за нижний обрез листа, потянул бумагу на себя, однако Первый держал крепко.

– Простите, господин майор, сначала я должен лично разобраться…

В следующий момент Анатолий сделал испуганное лицо, бросил взгляд за спину майора и воскликнул:

– Was ist das?!

Штромбах не удержался, обернулся и выпустил документ. Анатолий тут же убрал его в папку и насмешливо глянул на вымогателя.

Тот, почувствовав себя не в своей тарелке, некоторое время судорожно моргал, потом начал суетливо прощаться.

– Куда же вы спешите, майор? – спросил Анатолий. – А гонорар? Я захватил с собой чек.

Майор помрачнел и, поколебавшись, вернулся за столик. Принимая чек и возвращая расписку, он хмуро напомнил:

– Я надеюсь, барон, вы уничтожите этот документ?..

– Зачем же его уничтожать, господин майор. Тем более теперь, когда он побывал в ваших руках. Это надежная гарантия, что со мной ничего не случится. Если вдруг я исчезну, этот грязный листок попадет в нужные руки.

– Что вы, барон! Я даю слово офицера!..

– Кстати, если мне понадобятся дополнительные сведения, я не исключаю, что соглашусь обменять на них этот пасквиль.

* * *

В пансионе мы внимательно изучили подсунутый компромат и, не сговариваясь, пришли к выводу – маловато. Штромбах всегда сможет вывернуться, так что в сложившейся ситуации и при неясных перспективах листок лучше спрятать.

Кто их знает, «оппозиционеров»?

Мало ли что может произойти при бомбежке.

В этот момент раздался условный стук в дверь. Толик как был в моей форме, так и вышел через запасной выход.

Я впустил любимую женщину.

Поцеловал ее.

Магди вздохнула и обвинила меня в том, что я «ни капельки не люблю» ее, а только «использую».

Я охотно подтвердил.

– Безусловно, использую, потому что люблю.

Мы занялись обоюдным использованием. Наконец, отдышавшись, Магди спросила.

– Что здесь делал этот несносный большевик? Какую пакость вы задумали на этот раз?

У нее был отменный нюх и редкая женская проницательность. С этим ничего не поделаешь.

Я закурил.

– Нет, дорогая, на этот раз допрос буду вести я. Ты расскажешь мне все. Расскажешь, что творится в университете, спускаешься ли во время бомбежки в убежище или рассчитываешь на удачу? Или на клятвы Геринга – ведь это он присягнул, что ни одна бомба не упадет на города рейха. Почему ты ни словом не обмолвилась, что Ротте осмелился занять у тебя деньги?

– Я не предала этому значения. Он не в первый раз выманивает у меня то двести, то триста марок. Правда, всегда по просьбе отца. Он и дает мне всю сумму.

– Так кто кого использует? С какой стати генерал оказывает помощь подчиненному, да еще таким странным способом?

– Ты интересуешься по заданию своих хозяев или из любопытства? А может, ты ревнуешь? – обрадовалась она.

– Ты не ответила на мой вопрос! Ротте шантажирует твоего отца?

– Нет, я бы заметила. У них исключительно служебные отношения. Ротте буквально стелется перед папой, как бы смешно это ни звучало, принимая в расчет его жирную тушу и отвисшие щеки. Он не устает благодарить отца. При этом он постоянно обещает результат. Однажды я их застала в отцовском кабинете, и Ротте клятвенно обещал представить «результат» к июлю. Насколько мне известно, это связано с каким-то особо засекреченным проектом, которым тот руководит. Отец с начала войны опекает его. Скажу больше, опекает не без ведома высокого руководства. С ведома самого высокого руководства. Однажды отец не без гордости признался, если Ротте добьется успеха, в руках фюрера окажется самое мощное оружие за всю историю цивилизации. Враги рейха в несколько дней будут поставлены на колени. Помню, отец тогда еще руки потер – ради этого стоит попотеть, не так ли, Франц?

– Когда это было?

– Год назад, весной сорок третьего года. Я никогда не видала отца таким возбужденным. Что бы мне ни говорили, он любит меня. Моя мама умерла, когда мне было три года, и после ее смерти я всегда ощущала его заботу. Мы с тобой, Алекс, товарищи по несчастью. Может, поэтому ты стал мне дорог. Когда твоя мами покинула своего маленького сынишку, я поклялась, что буду всегда заботиться о тебе, чего бы это ни стоило, ведь ты такой храбрый и ловкий. Ты спас мою Пусси. Я решила, это знак небес, а ты продался ужасным большевикам. Втянул меня в их скверные делишки. Если бы не эта клятва!.. Я могу понять твоего дружка, он сражается за родину, а ты?!

– Магди, не начинай снова. У меня уже нет сил оправдываться. Я только спрошу у тебя – разве, помогая мне, ты совершила что-то постыдное? Разве я хоть раз заставил тебя пойти против совести?

– Нет, милый, но от этого мне становится еще страшнее.

– Как ты считаешь, Ротте порядочный человек?

– Нет! – решительно заявила она. – Он занимает деньги с таким лицом, будто собирается когда-нибудь отомстить.

– Ты хотела бы помочь ему?

– Ни за что!!

– Ты хотела бы вывести его на чистую воду? Неужели ты до сих пор не догадалась, что вопли о сверхоружии несут гибель не только тебе, но и всем немцам? Я мужчина, солдат, мне положено пренебрегать опасностью, но я хочу, чтобы ты выжила. Очень хочу, чтобы ты была жива и, желательно, здорова. Вот так мне хочется!..

Магди заплакала, как всегда, беззвучно, тягостно, обильно.

Я не перебивал. Лежал, покуривал. Когда она успокоилась и вновь с редкой ненасытностью использовала меня, я продолжил:

– Поэтому я и хотел посоветоваться с тобой. Я делаю тебе предложение руки и сердца и настаиваю, чтобы ты отказала мне.

– Как это? – она даже села в постели.

– Не надо пафоса, – предупредил я ее. – Ты же немецкая женщина, у тебя храброе сердце. Ты не должна терять голову. Если будешь настаивать, мы немедленно сыграем свадьбу, но я прошу – не теряй голову.

После паузы я признался:

– Мне становится не по себе от одной только мысли, что я могу невольно утянуть тебя в могилу. Ты же знаешь, у меня опасная работа, я бы сказал, даже слишком опасная. Пока мы с тобой каждый по себе, у тебя есть шанс сохранить жизнь, хотя бы с помощью папочки. Я очень люблю тебя, моя защитница. Выбор за тобой.

Она долго молчала, наконец призналась:

– Я долго ждала, когда же ты наконец начнешь вербовать меня, принуждать к измене, грозить местью большевиков, если я откажусь выполнять их задания, а ты просишь меня задуматься. Я задумалась. Я верю тебе. Будь ты другой, ты никогда бы не полез спасать Пусси и не помог Бору сбежать в Швецию. У нас в университете многие шепотом говорят, что сам Бог помог ему унести ноги, тем самым сохранив его голову для мировой науки. Когда я в первый раз услыхала такие разговоры, меня переполнила гордость. Мне так хотелось крикнуть, что это не Господь Бог, а мой любимый мужчина спас этого физика! Но я не могу понять, зачем ты взялся спасать фюрера? Зачем большевикам спасать своего самого непримиримого врага?

– Это сразу не объяснишь.

– Ты считаешь меня дурочкой?!

– Нет, Магди. Просто мне кажется, что спасти Пусси и Бора – это хорошее и нужное дело, а фюрера и Ротте – скверное, и этим можно заниматься только по необходимости. Или по приказу. Но поговорим о нас с тобой. Мне бы в голову не пришло вербовать тебя.

– А этим… в Кремле?..

– Они оставили этот вопрос на мое усмотрение. Они безжалостные и суровые люди, но чего у них не отнимешь – они, как и ты, никогда не теряют головы. Мое решение такое – я никогда и ни за что не стану привлекать тебя к повседневной работе, если это не пойдет на пользу Германии. Это означает, что со свадьбой придется подождать. Я хотел бы представить тебя господину Шахту. Он мой поводырь в этом странном мире стягов и бомб. Ты спросишь разрешение у отца. Кроме того, скажешь, что я строго-настрого запретил тебе иметь дело с Ротте.

– Я догадалась. Тогда отцу придется обратиться к тебе.

– Умница, на это я и рассчитываю.

– Вот, а ты считаешь меня дурочкой, а я уже давно не дурочка и хотела бы выпить бокал вина в компании с тобой и… этим противным большевиком, так похожим на тебя. В поезде он повел себя благородно.

– Мы выпьем, но только после победы.

И добавил:

– Нашей победы!!»

«…Часы с кукушкой – продукт народного немецкого творчества – прохрипели двенадцать раз. Куковать они разучились лет тридцать назад, однако время показывали исправно. В Германии повсюду так – любой аппарат работает до изнеможения, и, поскольку немцы умеют заботиться о вещах, они нередко достаются их внукам и правнукам.

Итак, в права вступал четвертый день страшного июля 1944 года и начался он с воя сирен.

Над ночным Берлином кружили американские бомбардировщики.

В дверь постучали.

– Господин барон, – раздался голос хозяйки. – Вы опять не спуститесь в бомбоубежище?

– Да, фрау Марта. Я боюсь подземелий, особенно переполненных людьми».

… Алекс-Еско фон Шеель допил из своего стакана и закончил:

– Что касается материалов, добытых в сорок четвертом году у майора Штромбаха, их перешлют тебе по электронной почте. Ознакомишься и сам решишь, есть ли им место в будущих мемуарах. Я не хочу их комментировать. Это слишком трудно для меня.

На этом файл закончился.

 

Глава 6

Я выключил компьютер.

Голова гудела от истории.

Воспоминания распухали, как снежный ком. Сюда, как на мед, слетались герои, которых ранее в помине не было. Хронологические рамки раздвигались за всякие разумные пределы, в мемуары навязчиво стучался нелепый медицинский подтекст и ко всему прочему меня теребил назойливый, омрачающий душу вопросик – почему досье на старого барона мои кураторы пустили в ход только сейчас? Судя по хронологии, подтверждаемой рассказом Алекса-Еско, компромат на его отца хранился в НКВД с 1944 года, следовательно, Трущев вполне мог поведать историю этого фанатика в момент его появления на страницах наших общих мемуаров.

Возможно, кураторы хотели еще раз напомнить мне – не расслабляйся.

Держи хвост пистолетом!

В любом случае для подстраховки я решил хотя бы вкратце познакомить читателя с этими пережившими срок давности секретными материалами, тайком проскользнувшими на мой компьютер спустя несколько дней после виртуальной встречи с Алексом-Еско.

В случае чего, надеюсь, найдутся добросовестные читатели, которые не побоятся подтвердить на очнике – да, да, нет, да, ни в коем случае, нет, нет, ни за что; ой-ей-ей, не бейте меня по голове… и его тоже…

Помнится, в начальной версии, изложенной Трущевым со слов Вольфа Григорьевича Мессинга, одно время курировавшего мысли Алекса-Еско, указывалось, что поражение Германии, особенно унижения, которым победители подвергли рейх в 1918 году, а также испытания, грудой посыпавшиеся на Альфреда-Еско фон Шееля – увольнение из армии, трудности мирного времени, смерть жены, оставившей ему маленького сына, – основательно поколебали веру старого барона в прежние жизненные устои.

По словам Мессинга, разочарование, овладевшее отцом, закрепилось в детских впечатлениях Алекса-Еско на редкость странными поступками, которые отец после смерти матери начал нанизывать один за другим. Сначала он примкнул к фрейкорам. Затем, разочаровавшись в господах офицерах, Альфред отправился в Мюнхен и год стажировался у профессора Хаусхофера, изучал всякого рода тайные географические знания. Особенно его привлекали древнегерманские легенды, связанные с культом всепожирающего огня, в котором суждено погибнуть миру. Его очень интересовали заклинания и ритуальные действия, с помощью которых древние германцы якобы управляли огненной стихией.

Через год барон вернулся в Дюссельдорф и повел себя еще более странно. Когда спустя несколько месяцев после возвращения он начал публично нахваливать красных, офицеры рейхсвера и местный высший свет в открытую начали поговаривать, не сошел ли Шеель с ума?

Вскоре Альфред-Еско продал поместье и землю и взялся возводить деревообрабатывающее предприятие. Как только фанерная фабрика начала приносить доход, свет перевел его из разряда умалишенных в разряд сумасбродов. Впрочем, Альфреду фон Шеелю было плевать на «этих напыщенных индюков». Он окончательно порвал с прежними знакомыми и окончательно спутался с «левыми». Однажды вслух заявил, будто Советы – страна молодых и здоровых людей. Там якобы занимается заря нового мира и всякий порядочный человек обязан оказывать им помощь. Чудачества кончились тем, что в разгар кризиса он обанкротился, бросил Вестфалию и по контракту отправился в Советскую Россию способствовать строительству социализма.

Обыкновенная история, не так ли?

Беда в том, что из документов, пересланных мне из Дюссельдорфа, вытекало – старый барон не продал фабрику, а спалил ее!

Ни больше, ни меньше!..

Я несколько раз перечитал материалы судебного заседания, а также заключения экспертов-медиков, вложенные в файл.

Чтобы довести дело до суда, прокуратуре хватило косвенных улик, однако прямых доказательств не было, особенно в части организации поджога.

На суде барон напрочь отрицал свою причастность к преступлению. В своих показаниях он всерьез и не без исступленной горячности доказывал, что пожар – это кара высших сил за пренебрежения древними германскими традициями. Якобы древние тевтоны, насылая священный огонь, таким образом когда-то наказывали заблудших. К сожалению, опровергнуть этот тезис прокуратуре было нечем – способ поджога так и не был установлен. Экспертные заключения противоречили одно другому, и никто из специалистов не мог толком объяснить, по какой причине пламя вспыхнуло моментально и с невероятной силой охватило производственные помещения.

Что могло стать причиной такого взрывного возгорания?

Поджог?

Никаких следов поджога следствием установлено не было.

К тому же возникла неувязка с мотивом. Действительно, кому придет в голову сжечь собственное доходное предприятие ради демонстрации всемогущества священного огня?!

Суд отправил дело на доследование, спустя еще несколько месяцев старого барона неожиданно оправдали, а в конце двадцать девятого года Шеель вместе с осиротевшим сыном отправился в СССР налаживать переработку древесины, без которой пролетариат якобы не мог успешно построить социализм.

С точки зрения абвера, это была наиболее приемлемая версия случившегося, ее и зафиксировали в документах. В представленной объяснительной записке указывалось на патологические изменения в психике подследственного, однако в приложенных справках и экспертных заключениях никто из врачей не отважился прямо объявить старого барона сумасшедшим.

Временное помутнение рассудка специалисты объясняли социальными причинами – в ту пору очень любили ссылаться на социальные причины. Будто бы, уверовав в коммунизм и оказывая существенную материальную поддержку местной организации КПГ в Вестфалии, барон никак не мог предположить, что работавший у него персонал, казалось бы, насквозь пропитанный коммунистическим духом, на самом деле состоял из отъявленных живоглотов.

Однажды барон, придерживающийся самых честных правил, сообщил председателю фабкома и секретарю фабричной комячейки, что в связи с экономическими трудностями ему придется на несколько пфеннигов снизить расценки. Те в ответ пригрозили забастовкой. Шеель попытался объяснить, что это мера временная, в противном случае ему придется уволить часть персонала. На это активисты ответили, что сочувствующий эксплуататор не обеднеет, если сократит свой рацион на пару бутылок шампанского в день.

Такой наглости и глупости Шеель стерпеть не мог и якобы в порыве фанатизма – а в страстности его натуры никто не сомневался, – подпалил собственное предприятие.

Судя по его последующим подвигам в Советской России, для такого вывода были основания, однако в этой версии просматривался существенный изъян. Приписываемое Шеелю помутнение рассудка, как ни странно, никак не отразилось на его умственных способностях. Воспользовавшись решением суда, Шеель выколотил из страховщиков более чем изрядную сумму, затем отправился в «Централе» – областной комитет КПГ, и открыто позлорадствовал – пусть теперь работяги поищут себе другого хозяина, который столько делал бы для них.

История занятная, однако сразу догадаться, что хотел сказать Алекс-Еско, по заданию Трущева раскрывший подноготную борьбы германского рабочего класса за свои права, было трудно. Возможно, друзья-соавторы предлагали мне задуматься, куда может завести людей самый справедливый «изм», если они теряют остатки здравого смысла?

Впрочем, меня это не касалось. Пусть об этом призадумаются будущие классики.

* * *

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«… клюнул на наживку, которую я подбросил ему с помощью Магди».

«Дядя Людвиг сам позвонил мне, попросил немедленно подъехать к нему домой, на Бенигсенштрассе.

Я возразил, что нахожусь на службе. Тогда Майендорф посоветовал обратиться к Эмилю, после чего положил трубку. За разъяснениями я обратился к начальнику ракетного отдела, куда меня перевели из Пенемюнде. Мы были в приятельских отношениях, и тот разъяснил, что Эмиль – это генерал от артиллерии Эмиль фон Лееб, начальник Управления вооружений сухопутных сил (Waffenprufamter).

Я набрался наглости и позвонил генералу.

Тот вызвал меня и любезно согласился выполнить просьбу своего старого боевого камрада. Заодно он попросил передать Людвигу привет, а также напомнить, что неплохо было бы наладить более тесное взаимодействие между усилиями военных в области разработки новых образцов боевой техники и достижениями «Аненэрбе», о которых столько говорят в кулуарах Военного министерства.

Это был приятный сюрприз – теперь я вполне мог свободно заговорить с Майендорфом об этой таинственной организации. Удивляло другое – с какой стати армейское руководство, всегда недолюбливающее СС, вдруг воспылало добрыми чувствами к «этим оголтелым», как называли их мои коллеги по отделу.

Зачем это старому вояке Леебу? Что ему стало известно такое, что заставило его заранее предпринять превентивные меры для сближения с СС?

В этой загадке следовало тоже разобраться…»

«…Майендорф угостил меня коньяком.

Когда дядя Людвиг завел речь о том, что «в этот трудный момент нам необходимо теснее сплотить ряды», я, пригубивший замечательный напиток, поперхнулся.

Затем он в несвойственной ему задумчиво-констатирующей манере добавил:

– К сожалению, боевой дух нации оказался не на высоте. Число сомневающихся в нашей победе увеличивается с каждым днем. Особенно усердствуют прибывающие домой отпускники. За последние несколько месяцев было арестовано более трех тысяч человек.

Он и дальше хорохорился как-то внатяг, не без задней мысли.

– В такой момент, Алекс, особенно важны доброжелательные отношения между коллегами. Каждый из нас должен помочь соседу, товарищу, любому гражданину выполнить свой долг перед фюрером. Это должно войти в плоть и кровь каждого немца.

Следом он поставил вопрос ребром:

– Что ты имеешь против верного бойца партии?

Я предъявил ему расписки Ротте, пояснил, на какие цели штурмбаннфюрер занимал деньги, и добавил, что больше не намерен оплачивать его пороки.

– Ты не прав, Алекс. Менее всего Франца можно упрекнуть в порочных наклонностях. Он не щадит себя. Он усердно трудится на пользу рейха. Ему необходима помощь.

– Помогать ему должно государство, а не отдельно взятый гражданин. Особенно в тот момент, когда я намерен сделать Магди предложение.

– Я долго ждал, когда ты отважишься на это. Счастье дочери для меня превыше всего (über alles), а теперь не знаю – радоваться или печалиться.

Таких слов я никак не ожидал услышать от генерала. Это было что-то новенькое в лексиконе друга Генриха Гиммлера, члена его Личной комиссии, руководителя реферата «S» VI управления РСХА, верного последователя фюрера и его бредовых идей.

Неужели теперь, после двух сокрушительных ударов на Востоке и на Западе, до ослепленного Людвига тоже начало доходить, что в одиночку против всего мира не устоять, следовательно, пора подумать о будущем? Но почему спасительной соломинкой для Майендорфа оказался не имеющий пороков толстенный штурмбаннфюрер, не щадя сил трудившийся для спасения рейха?

Как это понимать?

Неужели Людвиг еще на что-то надеялся? Или трудно отказаться от мечты?

Это была загадка из тех, которые то и дело загадывала война.

Наконец генерал вернулся к прежнему угрожающе-бодрому тону.

– Ближайшие несколько месяцев все расставят по своим местам! Еще пара месяцев, – и мы обрушим на головы продажных англичан священный огонь древних германцев. Мы превратим их жизнь в ад. Пусть эти коварные островитяне на себе почувствуют, как губительно пламя, рожденное небесами! Что касается Ротте, его работой интересуется сам рейхсминистр, правда, об этом не стоит распространяться.

– В таком случае пусть господин рейхсминистр потребует от него рассчитаться с долгами.

Майендорф пристально взглянул на меня.

– Хорошо, Ротте больше не будет занимать у тебя деньги. Рассчитается он с тобой не сразу, но обязательно рассчитается. Со мной тоже.

Генерал остро почувствовал мое недоверие.

– Послушай, Алекс, ты мне как сын. Я обязан предупредить тебя. Забудь личные обиды. Да, с твоим отцом поступили несправедливо, но сейчас не время сводить счеты, тем более требовать каких-то особых компенсаций от имперского правительства или от этой помойной ямы, Канариса. Нам, как никогда, необходимо сплотить ряды или хотя бы довериться тем, кто упорно, не щадя сил, работает на победу. В конце концов мы добьемся успеха, и на головы наших врагов обрушатся не жалкие ракеты фон Брауна, не гипотетическая ядерная взрывчатка, с которой возится Гейзенберг, а сам мститель, который по призыву фюрера скоро явится на Землю. Он все сметет на своем пути!

Я испугался – не сошел ли бравый генерал с ума? – однако дядя Людвиг по-своему истолковал мой испуг.

– Да, я имею в виду приход Люцифера. Ротте неустанно призывает его.

– В переносном смысле, вероятно?

– Нет, не в переносном, а в самом прямом. Хотя связь и налажена, но ответа нет. В его честь мы взгромоздили на священный алтарь гекатомбы унтерменшей, однако что-то мешает магам-воителям Майтрейи явиться нам на помощь. Мы хотим понять, в чем причина молчания?.. Может, их не устраивают унтерменши? Может, им нужна чистая арийская кровь?.. Это все, что я хотел сказать тебе. Забудь об этом. Впрочем…

Он встал, закурил, прошелся по комнате.

– Мне понятен твой скепсис. Он вполне уместен, и только ради счастья Магди я скажу тебе то, о чем должен помалкивать всякий посвященный. Как-то фюрер обронил фразу: «Если кто-то видит в национал-социализме только социально-политическое явление, не понимает в нем ровным счетом ничего». Это очень верно сказано. В этом суть. Наша цель – перековать людей на орала. Твой отец свернул с пути… Ты, наверное, уже познакомился с материалами его дела…

На этом месте он запнулся, по-видимому, сообразив, что ляпнул лишнее. А может, наоборот, желая привлечь внимание к тому, что от него ничего нельзя скрыть – ни пакости, ни неверия в победу, ни попытки проникнуть в тайну прошлого, о котором следовало поскорее забыть.

Намек был прозрачен, однако меня в тот момент остро интересовало – доложил ли торгующий вразнос тайнами абвера Август Штромбах о том убойном документике, который он так неосторожно выпустил из рук?

В этот момент Майендорф, видимо, собравшись с мыслями, продолжил:

– Но я, собственно, хотел поговорить с тобой о другом. Об разумной предусмотрительности. Магди призналась, что ты хотел бы представить ее господину Шахту. Я не считаю эту идею своевременной. Конечно, Ялмар – фигура авторитетная, он не раз выручал тебя, однако в настоящий момент его вынесло на обочину и встреча с ним может иметь нежелательные последствия. Конечно, ты волен поступать по-своему, но что касается Магди, я решительно запрещаю ей даже близко подходить в Шахту.

Не то время.

Лучше обождать.

…Насчет установления более тесных и дружеских отношений между армией и «Аненэрбе» он выразился следующим образом.

– Этот вопрос назрел, если не перезрел, однако мы вернемся к нему позже, где-нибудь в первых числах августа. Я имею на тебя виды в этом вопросе, Алекс, но об этом не стоит распространяться».

«…возвращаясь в пансион, я на мгновение позволил себе вообразить, куда могла завести меня дурацкая инициатива с раскопками прошлого. Я увидал бездну под ногами, разглядел себя на самом ее краю. Волосатая рука с востока ухватила меня и оттащила от пропасти. Я мысленно вытер несуществующий холодный пот со лба и не без благодарности оценил усилия Москвы.

Они своевременно предупредили меня!

Они прислали Толика!

Если бы не эти жесты во спасение, берлинские друзья и коллеги живьем бы сожрали меня. Жизни бы не лишили, Майендорф не врал насчет любви к дочери, но ободрали бы, как липку.

Это правильное выражение?»

Мне хотелось крикнуть через всю Европу, пусть услышат в Дюссельдорфе – более чем!

«…в пансионе Анатолий первым высказал мысль, не все ладно в Датском королевстве. У него соображалка всегда работала быстрее, чем моя. Если бы не его перехлесты и неумеренная склонность к авантюрам, лучшего специалиста для проникновения в межпланетное пространство трудно было бы подыскать.

Проанализировав данные, полученные в Управлении вооружений, в разговорах коллег, в Военном министерстве, обратив внимание на странное пожелание генерала от артиллерии Лееба установить более тесные контакты с камрадами из СС, он первым пришел к выводу, что, может, это не Гитлер отказался участвовать в зафиксированном нами совещании в Линце, а ему отказали? Ненавязчиво воспользовались моментом, когда у фюрера обострились желудочные колики, вызванные высадкой империалистических плутократов в Европе и наступлением бесчисленных большевистских орд в Белоруссии.

Мы учли и тот факт, что спустя несколько дней в Берхтесгадене при участии фюрера было проведено еще одно совещание с участием тех же лиц и с добавлением нескольких авторитетных промышленников и высших партайгеноссе, но оно обернулось пустой говорильней.

Неужели все нужные решения уже были приняты в Линце?!

Вопрос вопросов – о каких решениях шла речь?

Свет на эту тайну косвенно пролил Майендорф. Его намек насчет сроков намечавшейся в Берлине акции и чего-то такого, что можно было счесть за акцию, был особенно многозначительным. Его слова: «…мы вернемся к этому разговору позже, где-нибудь в первых числах августа», – можно было истолковать в том смысле, что руководству РСХА было известно что-то такое, о чем не то что сказать – нельзя было помыслить.

Для прояснения обстановки я просто был вынужден повидаться с Шахтом, пусть даже мой визит наверняка привлечет внимание наблюдавших за опальным министром сотрудников гестапо. Не исключалась и прослушка, так что к встрече следовало подготовиться как можно тщательнее. Магди впутывать нельзя, но у меня и без невесты имелись надежные основания появиться в маленьком особняке на Рихард Вагнерплац. Во-первых, я мог прикрыться разговором с Майендорфом, а также замотивироваться днем рождения молоденькой супруги дяди Ялмара, которая к тому моменту родила ему двух прелестных девочек-двойняшек.

Кому встречаться с Шахтом, мы даже не обсуждали.

Не надо считать нас, немцев, дураками, дружище! Это худший из всех провальных вариантов, которым ты имеешь право воспользоваться, сочиняя воспоминания о похождениях отважных советских разведчиков в тылу врага. В те суровые дни и среди немцев попадались принципиальные, порядочные люди. Доказательством этому служит участие в заговоре против Гитлера более двух тысяч офицеров вермахта. Другое дело, что многие из них были смертельно отравлены таким жутким ядом, как исполнительность. Готов согласиться и с тем, что не все они обладали присущей славянам непредсказуемой соображалкой и безрассудством, как, например, у Закруткина, но это никак не преуменьшает их готовность отдать жизнь за что-то большее, чем «кровь и раса».

Так что будь осторожней в выражениях.

Что касается дяди Ялмара, его незаурядному чутью можно было только позавидовать. Это подтвердили последующее события. Шахт оказался одним из немногих, кто сумел выбраться живым из подвалов Дворца правосудия в Нюрнберге, а его вина, по общему мнению, была не меньше, если не больше, чем грехи Геринга, Геббельса или верхушки вермахта.

Интересно, что оправданный Шахт наотрез отказался покидать тюремную камеру, ведь возвращаться ему было некуда – его бранденбургская усадьба находилась в советской зоне оккупации, и то добро, что не успели растащить эсэсовцы, уже давно уехало на восток.

После оправдания в Нюрнберге Шахте все-таки привлекли к суду. В январе 1947 года немецким судом по денацификации он был приговорен к восьми годам тюремного заключения, а уже 2 сентября следующего года его освободили из-под стражи.

Как впоследствии поделился со мной Шахт – «…у меня в кармане было две марки. Назавтра я стал директором банка».

Без Шахта национал-социализм не мог состояться как массовое общественно-политическое движение. Шахт нашел бы другого исполнителя воли истории – Тельмана, например, – и это не бред, не домыслы, а суровый урок на будущее. Германия рано или поздно сбросила бы оковы Версальского договора. Другое дело, что после того как Шахту удалось оздоровить финансы и запустить военное производства, у него уже не спрашивали, куда ехать дальше.

Дядя Ялмар был способен раскусить подмену – это был наш согласованный вывод, и дело даже не в умственных способностях или пронзительной интуиции моего опекуна. Беда в том, что любая неясность или сомнения в отношении молодого барона грозила если не провалом, то отлучением Шееля от одного из важнейших источников информации.

Из спецсообщения Первого:

«По сведениям «Отто» на конец июля – начало августа намечается проведение неустановленной акции, направленной против руководства рейха. В частном разговоре «Орион» предупредил Второго, что «в ближайшие дни неуточненные «негодяи попытаются нарушить внутреннее спокойствие в стране и уверенность в победе». По его мнению, «оголтелые и трусливые собаки, не умеющие не то, что схватить добычу, но хотя бы внятно пролаять о своей победе, попытаются подать голос». Шахт потребовал от Второго «каждую минуту быть готовым встать на защиту родины» и одновременно строжайше запретил «ввязываться в какие бы ни было авантюры».

Центр – Первому.

«…надежные источники подтверждают, что группа оппозиционеров готовит покушение на фюрера. Способ неизвестен, исполнитель – предположительно начальник штаба резервной армии граф Штауффенберг. Круг заговорщиков неизвестен, время – последние числа июля.

Вам запрещается проявлять инициативу, избегайте провокаций со стороны Борова и Артиста. Любой ценой сохраните свои позиции. Вербовку Артиста отложить.

Ждите новых указаний.

Берегите себя».

 

Часть III. Сумерки богов

 

Глава 1

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«…первое известие о попытке государственного переворота долетело до Харденбергштрассе, 10, где помещался наш отдел, примерно в три часа пополудни.

Приказ Москвы строжайшим образом запрещал нам проявлять инициативу, но гладко, соавтор, бывает только на бумаге.

К тому моменту из Военного министерства по телефонной связи и по радио за подписью командующего резервной армией генерал-полковника Фромма во все военные округа рейха, а также в некоторые наиболее важные военные администрации был послан приказ о начале операции «Валькирия».

В половине четвертого на Харденбергштрассе позвонил начальник общеармейского управления, генерал пехоты Ольбрихт и сообщил о покушении на Гитлера. Он заявил, что «фюрер мертв» и «власть в стране переходит к армии». Далее Ольбрихт распорядился прислать на Бендлерштрассе трех «патриотично настроенных» офицеров. Наш шеф, генерал-лейтенант Йон, принял сообщение к сведению и, собрав личный состав, объявил о покушении – о его результатах благоразумно умолчал. Затем призвал всех сплотиться, сохранить верность присяге и «в этот трудный момент» приложить все силы для спасения родины. Далее он заявил, что до получения «особых распоряжений» должны выполняться приказы командующего Фромма. Это прежде всего касается офицеров, которых следовало отправить в Генеральный штаб ОКХ для связи. Затем он обратился к присутствующим, есть ли среди нас добровольцы?

Этот вопрос очень смутил моих коллег.

Меня тоже, ведь неясно, кого в данной ситуации считать «патриотом» и как желание спасти Германию может потом аукнуться чересчур активному добровольцу?

Вопрос о «патриотизме» запутал до предела не кто иной, как фельдмаршал Кейтель. В тот самый момент, когда каждый из нас усиленно размышлял, кем он должен считать себя, раздался звонок из главной ставки. Шеф ОКВ, оказавшийся в самом центре событий, опроверг известие о гибели фюрера, чем окончательно поставил в тупик наше руководство.

Сотрудников – тоже.

В конце Кейтель приказал ни в коем случае не подчиняться приказам, не подтвержденным им лично.

В этих условиях наш шеф, генерал Йон, решил потянуть время. С моей точки зрения, подкрепленной мнением Москвы, это был лучший выбор в тех непростых условиях, однако после повторного звонка Ольбрихта и короткой вежливой ругани Йон пошел на попятный.

Он предложил начальникам отделов выдвинуть кандидатуры. Те посовещались и сделали совместное заявление – пока пост главнокомандующего находится в руках фюрера, считать патриотом того, кто хранит верность присяге. Затем оберст Киттель приступил к объявлению списка добровольцев. Первым в нем оказался майор Радке из артиллерийского отдела, вторым – лейтенант из отдела амуниции (к сожалению, я забыл его фамилию). Меня он назвал третьим.

Так я оказался в группе офицеров, которым предписывалось немедленно прибыть на Бендлерштрассе.

Не знаю, что сыграло роль в этом выборе – моя близость к СС, исполнительность или происхождение, – однако эта комбинация грозила мне серьезными неприятностями. Мало того, что это поручение нарушало приказ Москвы, посещение Военного министерства в такой противоречивый момент грозило втянуть меня в непредсказуемое развитие событий. Однако что-то изменить уже было невозможно.

Я не имел права терять лицо.

Сбежать по дороге тоже не было никакой возможности, так как Радке из артиллерийского отдела, отличавшийся фанатичной преданностью фюреру, очень не любил трусов.

Перед отъездом мне удалось отыскать свободный кабинет – таких в управлении после очередного набора в действующую армию было предостаточно – и дозвониться Первому. Я торопливо познакомил его с ситуацией. Сообщил, куда меня направляют, и потребовал немедленно забиться в нору в Моабите.

Нос не высовывать!

Затем попытался дозвониться до Майендорфа. Очень хотелось поклясться в трубку – умру за фюрера, но не сдамся!

Алекс-Еско уточнил:

– Шутка, – и деловито добавил: – Надеялся провентилировать обстановку. Может, у генерала найдутся заветные слова, которые помогли бы будущему родственнику принять правильное решение.

Не тут-то было.

Услышав голоса в коридоре, я бросил трубку. Навлекать на себя подозрения в такой момент – это была худшая из возможных неприятностей.

Машина – военный «кюбельваген» – ждал нас у подъезда. Мы устроились в креслах-«лоханках» – то есть в брезентовых мешках – и отправились навстречу судьбе.

Первое, что бросилось в глаза, это военные патрули на улицах. Солдаты были с гранатами на поясе, автоматы наизготовку, лица суровые. При подъезде к министерству свернули на Лютцовплац (Lützow Platz) и здесь наткнулись на танковую колонну.

Появление бронированной техники на улицах Берлина повергло нас в шок.

В первое мгновение у нас не было сил обменяться впечатлениями. Несколько минут мы вопросительно поглядывали друг на друга, пока я не догадался расстегнуть кобуру и вытащить парабеллум. Мои спутники тут же обнажили свое оружие, и этот жест в этой сумасбродной обстановке заметно сблизил нас.

У поворота на Тиргартенштрассе на проезжую часть вышел офицер СС и жестом приказал нашему шоферу остановиться. Тот сразу сбросил скорость и приткнулся к бордюру.

Мы вышли из машины.

Было пасмурно, сухо.

В тени деревьев стояли несколько «серых» СС вперемежку с «зелеными», их лица были неразличимы. Увидев нас, никто из них не подошел, не щелкнул с молодцеватым видом каблуками. В знак приветствия они только издали кивнули. Такое поведение удивило меня не менее, чем танки в центре Берлина. Тогда я решил проявить инициативу и, резко вскинув руку, воскликнул: «Хайль Гитлер». Не могу сказать, что этот жест их обрадовал, скорее напугал – они отвернулись. Остановивший нас офицер тоже поспешил умыть руки. Выяснив наш маршрут, он приказал – продолжайте движение! – и поспешил к деревьям.

Это было неслыханно! Я не знал, что и думать!.. Краем глаза отметил, как Радке приказал шоферу остановиться и поднять брезентовый верх. Вполне своевременное распоряжение, особенно в тот момент, когда по Берлину разъезжают танки.

Во мне все трепетало – неужели во всей этой неразберихе не обошлось без СС? Неужели «оголтелые», оказавшиеся вовсе не такими «оголтелыми», какими хотели казаться, выдерживают паузу, ожидая кто первым схватит кость? Я возблагодарил судьбу, что не успел дозвониться до Майендорфа. Если моя догадка верна, что он мог сказать мне? О чем предупредить? Любой его ответ мог быть истолкован как попытка уйти от ответственности, и я автоматически становился опасной фигурой, нежелательным свидетелем.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае.

Оставалось одно – самостоятельно принимать решение, имея в виду, что участие Гиммлера в апрельском совещании в Линце теперь обретало мрачный и многозначительный смысл. Неужели армейская верхушка, представители деловых кругов и высшее руководство СС сумели договориться? Для этого, как ни странно, были веские основания – кто, кроме эсэсманов, смог бы обеспечить порядок в стране?!

Такого рода мысли заставили меня окончательно прикусить язык. Мои спутники тоже помалкивали. Никто из нас не испытывал желания обменяться впечатлениями, хотя, уверен, каждый думал об одном и том же – что же происходит в ставке, если даже верные псы режима решили постоять в сторонке?

Неужели кара все-таки настигла фюрера?

Это было очень не вовремя, особенно если принять во внимание, каких усилий нам с Первым стоило спасти его во время представления в берлинском Бургтеатре.

Военное министерство, куда мы добрались, минуя несколько воинских застав, за эти несколько часов успело превратиться в сумасшедший дом.

Мы обратились к дежурному офицеру. Молоденький обер-лейтенант был явно не в себе. Он отвечал невпопад, постоянно чему-то тайно улыбался. Добиться у него толкового ответа, зачем нас вызвали и кому следует представиться, так и не удалось. Он заявил, что о нашем прибытии ему ничего не известно и сослался на распоряжение, обязывающее его выполнять приказания генерала Ольбрихта, заменившего Фромма. Понизив голос, дежурный ни с того ни с сего сообщил, что генерал-полковник Фромм арестован. Кто его заменил, ему не сообщили, так что «вы уж сами, господа…».

Мы переглянулись. Самый старший из нас, майор Радке, не удержался и стволом пистолета по-крестьянски почесал затылок.

Затем мы все трое, словно по команде, спрятали оружие.

– Что известно о фюрере? – неожиданно поинтересовался Радке.

Обер-лейтенант неожиданно обрадовался.

– Фюреру крышка! Об этом объявил полковник Штауффенберг.

Это была единственная новость, в которой он не сомневался. Усугубляя вину, он с неожиданным восторгом начал делиться с нами последними новостями. По его словам, только что вернувшийся из «Волчьего логова» полковник Штауффенберг публично подтвердил известие о смерти фюрера. Тут же в министерство пожаловали фельдмаршал фон Витцлебен и генерал-полковник Бек. Они приняли на себя руководство операцией «Валькирия». Теперь они совещаются наверху.

Радке поинтересовался:

– Разве смерть фюрера – это так весело, обер-лейтенант?..

Тот сразу сник.

– Что вы хотите от меня?! – раздраженно пожаловался он. – Что можно понять в этой неразберихе? Ольбрихт, ссылаясь на Штауффенберга, приказал командиру охранного батальона, майору Ремеру занять центр Берлина. Прошло три часа, а от Ремера ни слуху ни духу. По слухам, он якобы успел переметнуться к Геббельсу.

Мне до боли стало жалко этого мальчишку. Он был молод и глуп. Эти слова могли стоить ему головы.

Радке нахмурился, глянул на меня, на прибывшего с нами лейтенанта. Я также взглядом намекнул, что нам надо поскорее убираться отсюда.

Но как быть с приказом?

– К кому нам обратиться за разъяснениями? – спросил Радке.

Дежурный офицер пожал плечами.

Мы, трое, быстро нашли общий язык. Знакомы были шапочно, встречались в коридорах, но когда наступил трудный момент и нам потребовалось принять судьбоносное решение, не сговариваясь пришли к согласию. Его выразил Радке, заявивший – как бы нам не переусердствовать, господа!

Он же предложил подождать «развития ситуации» у своего друга в общем отделе на третьем этаже. Уже на лестнице майор позволил себе процедить сквозь зубы – если батальоны, завидев Геббельса, тут же перебегают на его сторону, то у Ольбрихта лучше не появляться. Понадобимся – вызовут, а если не вызовут, тоже неплохо.

С этим было трудно спорить.

На лестнице мы столкнулись с генерал-полковником Гёпнером – вытянулись, отдали честь.

Тот даже не посмотрел в нашу сторону.

Лейтенант удивился:

– Чем они тут занимаются? Они окончательно забыли о долге и присяге?

Я ответил:

– Главное, нам бы не забыть…

Это замечание окончательно сплотило нас – Радке одобрительно глянул на меня, лейтенант энергично кивнул, и мы отправились на поиски коллег, которые помнили о клятве, данной фюреру».

* * *

– Выбор оказался правильным, дружище. Я нутром чувствовал – этот путч ни к чему хорошему не приведет. Все было настолько сумбурно организовано, что оставалось только недоумевать.

Удача отвернулась от заговорщиков.

Барон на мгновение задумался – видно, его мысли прочно увязли в тех далеких событиях. Однако, как оказалось, его куда больше интересовала чистота стиля и образность выражений, поэтому он уточнил:

– …скорее им было не по пути с удачей. Это убедительнее и зримее, не так ли, соавтор?

Я машинально кивнул. Странно было отвлекаться на подобные стилистические уточнения, когда слово берет сама история. Ей, в общем-то, плевать на любовь к изысканным выражениям, которой страдал барон. Я готов был поддержать историю. Опыт написания многочисленных мемуаров подсказывал – в устах победителя хороши любые высказывания, а к неудачникам можно без разбора клеить всякие ругательства и оскорбления, однако подобное пренебрежение никак не устраивало Алекса-Еско, поэтому он выразился «образно» и «омко»:

«…все сгубила преступная нерешительность».

«…покрытый гарью, в обгорелом и разодранном мундире, с выжженными волосами, Адольф Гитлер, опираясь на Кейтеля, самостоятельно выбрался из разрушенного барака.

Один из руководителей заговора, генерал-полковник Эрих Фельгибель, увидав фюрера живым, впал в прострацию. Конечно, вид у того был жуткий, однако не до такой же степени, чтобы до смерти напугать генерала. Казалось, вот он, удобный момент – враг в пределах досягаемости, он беззащитен, он не может сопротивляться. Фельгибель имел с собой оружие, но вместо того, чтобы исполнить долг, возложенный на него товарищами по заговору, он не только сбежал с места происшествия, но и не позвонил в Берлин, ведь по составленному плану именно начальник связи вермахта должен был сразу известить сообщников о покушении, а также перекрыть каналы связи ставки со страной.

В первую очередь, с Берлином!

Ничего этого сделано не было, и промедление Фельгибеля во многом способствовало провалу путча.

Помощник Ольбрихта, генерал-майор Штиф, находившийся в ставке и подстраховывавший начальника связи, усугубил ситуацию откровенной трусостью. Вместо того, чтобы действовать, Штиф начал причитать – «все пропало», «теперь не до переворота», «надо позаботиться о своей безопасности», «надо известить единомышленников», «ни в коем случае нельзя звонить на Бендлерштрассе – это прямая улика!»

Будто бы других улик было недостаточно!

Удивительно, но никому из заговорщиков голову не пришло, что Гитлер может уцелеть. Такой вариант даже не рассматривался. Почему-то он оказался за пределами их тщательно составленного плана. В этой тайне загадок куда больше, чем это может показаться на первый взгляд. Одной психологией всего не объяснишь».

«…как ни прискорбно, в этом абсолютно необъяснимом недомыслии сказался общий порок, свойственный германскому генералитету, включая Гитлера как верховного главнокомандующего.

Мои соотечественники, соавтор, люди рассудительные, предусмотрительные… можешь прибавлять к этому ряду сколько угодно достойных определений. Но до определенной черты. О том, что может случиться за ней, немцы порой даже не задумываются. Этот порок, например, наглядно проявился при составлении плана «Барбаросса». Всякое иное, отличное от сверстанного расписания движения на Москву, разработчики не учитывали даже на уровне предположений. Никто не поставил вопрос, как действовать после взятия Москвы или как поступить, если Сталин откажется капитулировать.

Дело доходило до смешного. На одном из совещаний Гитлер предложил – после того как немецкие войска выйдут на линию Архангельск – Астрахань, возвести что-то вроде Китайской стены вдоль Волги и тем самым отгородиться от Урала и Сибири…»

«…пока полковник Штауффенберг, уверенный в гибели фюрера, самолетом добирался до Берлина, вхолостую пролетело три часа.

С прибытием Штауффенберга заговорщики наконец зашевелились. Даже в этот момент еще можно было добиться успеха, если взять под контроль связь и радиостанции, занять центр Берлина и арестовать верхушку нацистских руководителей.

Только действовать следовало решительно и безоглядно».

«…шансы на успех были неоспоримы».

«…Я как человек, сумевший со временем проникнуть в тайный механизм подготовки заговора, ответственно заявляю – рейхсминистру Гиммлеру многое было известно. Он был готов на какое-то время предоставить заговорщикам свободу рук. Об этом как раз и шел разговор на совещании в Линце. Конечно, двусмысленно, полунамеками – как, например, будут действовать войска СС, если союзники осмелятся выбросить многочисленный десант на территорию рейха?

Его поведение 20 июля подтвердило этот вывод.

За день до мятежа рейхсминистр отправился в свою резиденцию в Восточной Пруссии, расположенную в полутораста километрах от «Волчьего логова». Впоследствии Майендорф признался, что в первые три часа до рейхсфюрера нельзя было ни дозвониться, ни докричаться по радио, но как только ему по своим каналам стало известно, что фюрер жив, он тут же помчался в ставку и уже там развил бурную деятельность.

Учти, дружище, он помчался не в Берлин, где Геббельс, надо отдать ему должное, вел отчаянную схватку за власть, а в ставку, чтобы быть поближе к фюреру.

Преступная нерешительность, разнобой в приказах, неясность обстановки вызвала колебания даже у тех, кто был посвящен в заговор. Одни отказывались действовать, пока не получат прямое указание, а когда получили его, начинали откровенно тянуть с исполнением, не понимая, что своими руками затягивают металлические струны на своих шеях. Другие намеревались приступить к выполнению плана лишь после того, как действия начнутся сами собой. Кто-то остроумно заметил: «Похоже господа генералы дожидались, пока гитлеровское правительство само отдаст приказ свергнуть его».

Что уж говорить о непосвященных, у которых при получении сигнала «Валькирия», да еще связанного с неподтвержденными заверениями о гибели фюрера, вообще опустились руки».

«Этот разнобой, пассивность, местами откровенная трусость смущали меня более всего и в то же время я испытывал что-то похожее на энтузиазм от того, что встал на правильную сторону.

Так можно сказать по-русски, дружище? Или лучше, сделал правильный выбор».

Что я мог ответить барону? Даже при некоторой стилистической косолапости «правильной стороны» смысл фразы был предельно ясен.

Я попросил его не отвлекаться.

«…мои товарищи по управлению и, прежде всего, Радке, наоборот, проявили максимум смекалки. Майор первым предложил присоединиться к тем офицерам, кто косо поглядывал на «предателей».

Таких в министерстве было большинство. До поры до времени сторонники фюрера выжидали, ставили палки в колеса, особенно на узле связи, где дежурные до такой степени запутывали телеграммы, что понять их смысл было невозможно, особенно если на местах не было особого желания их понимать. Но как только гнусное слово «предательство» обрело свой подлинный смысл, мы приступили к решительным действиям.

Я первым предложил освободить генерал-полковника Фромма – пусть он либо подтвердит, либо отменит приказы вконец разбушевавшихся Ольбрихта и Штауффенберга. Никому из нас не хотелось быть обвиненным в пособничестве преступникам. Пример майора Ремера, который после разговора с фюрером в одночасье стал полковником, наглядно продемонстрировал, что могло нас ждать, промедли мы еще пару часов.

Мы толпой бросились на третий этаж, ворвались в кабинет Фромма, где застали всю эту шайку: Ольбрихта, Вартенбурга, Герстенмайера. Штауффенберга, а его подручного Хефтена обстреляли в коридоре. Бросившегося спасаться Гёпнера схватили на лестнице. Где-то после 23.00 по приговору тут же созданного военного трибунала Ольбрихт, Штауффенберг и еще двое осужденных были расстреляны во дворе министерства…»

 

Глава 2

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«…около пяти утра мне наконец удалось добраться до квартиры в Моабите, где укрывался Первый. Убежище было надежное, тем более что этот адрес был передан мне из Москвы и я лично зарегистрировался у блокляйтера.

Первый всегда был отчаянным парнем. На отдых он не дал мне и минуты – заявил, железо следует ковать, пока оно горячо. Наступил решительный момент, его нельзя упустить.

– …воззвание с головой утопит Штромбаха. Не думаю, чтобы он где-то зафиксировал его, иначе как бы он мог шантажировать меня. Он созрел для вербовки. В абвере сейчас начнется такая свистопляска, что только держись! Если мы упустим момент и Артист сумеет выкрутиться, достать его будет нелегко. Сегодня или завтра он пойдет на все, даже поставить подпись на собственном смертном приговоре, если ему будет обещана отсрочка, а уж о сотрудничестве, да еще за деньги, говорить нечего!..

– Легче сказать, чем сделать, – с трудом выговорил я.

– Это я беру на себя. Твоя задача – обеспечить алиби, пока я буду заниматься Штромбахом…»

«… – надо отыскать что-то, достойное нас двоих. Убойное наповал. Одним ходом в дамки! Чтобы этот мастер плаща и кинжала даже пикнуть не мог. Ты не спи, прикидывай. Давай, давай…»

«…теперь, когда я слышу от приезжих русских «давай, давай», я сразу вспоминаю Толика. Мне становится грустно. Я впадаю в меланхолию. Внутри начинает трепетать…»

«…убойный ход мы придумали вместе. Сразу, на одном дыхании.

Один только начал, другой подхватил:

– Ты должен повида…

– Майендорф!!

– Верно!!! Ты должен связать его разговором…

– Но как это сделать? Лучший способ…

– Точно!!! Пообещай ему, что готов сообщить что-то очень важное насчет заговора. Он вцепится в тебя, как в родную маму…

– При чем здесь мама?

– Так говорят в Одессе. Не отвлекайся! Позабудь о своем хладном германском разуме. Встреча с Майендорфом будет лучшим алиби из всех алиби в мире. Звони немедленно.

– Куда?!

– Куда хочешь! Звони Магди. Порадуй ее, что сумел сохранить верность фюреру.

– То-то она обрадуется, услышав эту новость в пять утра!

– Ты считаешь, она спит? Ты плохо знаешь свою девушку, Леха. Она волнуется о тебе, об отце. Позвони хотя бы ради того, чтобы успокоить ее. Какие же вы, немцы, грубый неотесанный народ!

«…странно, Магди очень обрадовалась моему звонку. Она призналась, что не знала, что и думать. Я поинтересовался насчет отца.

– Он только что звонил со службы. Я не могу сообщить номер его телефона. Даже тебе. Папа запретил давать его кому бы то ни было.

Толик поднял большой палец и тихо, шепотом, восхитился:

– Вот это я понимаю! Настоящая арийка.

Я показал ему кулак.

– Тогда ты сама позвони ему и передай мою просьбу. Мне необходимо как можно скорее встретиться с ним. Крайне необходимо! Я перезвоню.

– Хорошо.

Когда я перезвонил, Магди смущенно сообщила, что сегодня никак не получится.

– Он сказал, разве что завтра, – и положил трубку.

Толик решительно заявил:

– Завтра будет поздно. Почему он отказался? Твое мнение?

Я пожал плечами.

– Много дел. Сейчас, наверное, у них на Принц-Альбрехштрассе вовсю комплектуют следовательские бригады, группы захвата, расстрельные команды.

– И что? В чем причина отказа? Ты немец и не можешь раскусить немецкого генерала?

– Не генерала – группенфюре… Он опаса…

– Точно! Мало ли, как ты вел себя в эти часы! Ему совсем не нужен жених-предатель. Звони Магди. Требуй, умоляй, настаивай, грози, пугай.

– Ты жестокий человек, Закруткин. Что будет с моими соотечественниками, когда они попадут в твои руки или в руки таких, как ты!

– Хорошо будет. По крайней мере, мы не будем сжигать деревни и швырять в огонь детей. Звони!!

Что мне оставалось делать? Кто мог бы устоять перед напором этого озверевшего большевика!

Оказалось, Магди не надо было долго втолковывать, она тут же перезвонила отцу.

Майендорф, услышав, что я присутствовал при расстреле Ольбрихта и Штауффенберга, «этих грязных изменников, предавших фюрера и родину», назначил мне на десять часов утра у себя на Бенигсенштрассе. Ему, мол, надо будет заглянуть домой.

Теперь пришел мой черед позлорадствовать.

– Я свою работу сделал, теперь ты «давай, давай»! Попробуй выкурить Штромбаха из норки. Этот мастер плаща и кинжала, наверное, нос побоится высунуть.

– За меня не беспокойся, – Толик жестом показал, что у него все схвачено. – Пока ты и твои камрады играли на улицах Берлина эту нацистскую оперетку, я глаз с него не сводил. Наблюдение вел скрытно, но умело, чтобы Артист не сомневался – я держу его на поводке. Он сейчас скрывается у себя, на Агамемнонштрассе.

Он позвонил по телефону – когда только успел раскопать номер? – и суровым тоном предложил встретиться.

Да, немедленно!

В десять часов. В ресторане отеля «Заксенхоф».

Да, возле Ноллендорфплатц.

Затем положил трубку и потер руки.

* * *

В этот момент Алекс-Еско наморщил нос…

Следом по экрану неожиданно побежали помехи, потом полосы так же неожиданно оборвались и крупным планом на меня наехали глаза барона. Они были полны слез – видно, эти антимонии до сих пор досаждали ему.

Камера заняла прежнее положение, однако за эти несколько секунд в интерьере что-то неуловимо изменилось.

Я не сразу сообразил, в чем дело, а когда прозрел, обнаружил, что место, где сидел Шеель, свободно, а кресло Закруткина занято. Опыт, приобретенный за время работы с этими мастерами конспирации, подтвердил – теперь мне придется иметь дело с навечно уснувшим Анатолием Константиновичем.

«… – В ресторан Штромбах явился в назначенный срок. Приехал на метро, что несколько ослабило напряжение, которое я испытывал перед встречей.

Я был в хорошей форме, приятель, надеюсь, это понятно? И все-таки волновался – надеюсь, тоже понятно почему? Ты припиши к моему рассказу что-нибудь полезно-воспитательное – например, об ответственности перед партией и народом, о готовности пожертвовать собой. Это ты умеешь, вот и размахнись пером!..

С первого взгляда было видно, что майор выбит из седла, но это вовсе не означало, что он не мог привести на встречу группу захвата. Или какого-нибудь опытного следака, так что сердчишко, понимаешь, трепетало.

Не без этого.

Хвоста не было. Перед входом в гостиницу Штромбах с тоской поглазел на небо.

Молился, что ли?..»

«…некоторое время я провел в гостиничном холле. Потом заглянул в зал. Убедившись, что Штромбах устроился спиной ко входу, то есть занял проигрышную позицию, как бы подчеркивая – все по-честному, я направился к телефону-автомату и сделал контрольный звонок.

Услышав в трубке тоненький голосок Магди, попросил господина капитана.

– Кто ему звонит?

– Это из управления.

– Будьте добры, позвоните через полчаса. У него сейчас важный разговор.

Эта арийка, продавшаяся большевикам, умела соблюдать конспирацию – ни одной фамилии, ни одного лишнего вопроса. Дисциплина, братцы, – это лучшее, что может украсить женщину. Пусть теперь Штромбах попытается отомстить анонимным доносом. Кто ему поверит, если вдруг окажется, что в тот самый момент, когда капитан фон Шеель вербовал его, тот беседовал с группенфюрером СС фон Майендорфом…»

«…операция началась. Пора было брать абверовца за горло.

В форме я был вылитый Алекс-Еско фон Шеель, наследник титула, фрайгерр.

Бить пришлось недолго. Штромбах сник после первого же предупреждения насчет злополучного воззвания, а когда я напомнил ему, что, работая со мной и с моими друзьями, он может не только неплохо заработать, но и обеспечить себе безопасное будущее, он оживился:

– Позволено ли мне узнать, где живут ваши друзья?

– В этом нет тайны. Они живут на другом берегу канала.

– О каком канале вы говорите? О том, который омывает западные берега Франции?

– Нет, господин Штромбах. Мои друзья под каналом понимают Атлантический океан. Кстати, у меня есть для вас весточка от вашего приятеля, мистера Симпсона. Он просит вас помочь мне. Это сущий пустяк, господин Штромбах. Мне нужны как можно более подробные сведения о нашем общем друге, Ротте.

Штромбах изобразил крайнюю степень удивления.

– Зачем вам это? Неужели этот сумасшедший может кого-то заинтересовать на противоположном берегу такого широкого канала?

– Меня интересует не Ротте, а то, чем он занимается.

– Он пытается связаться с дьяволом по радио.

– У нас другие сведения, но даже если и так, нам интересно все, что с этим связано. Также хотелось бы узнать побольше о единомышленниках Ротте, поставивших себе цель досконально изучить наследие германских предков.

– Это другое дело, – успокоился майор. – Это серьезный интерес. А то я подумал…

– Вам не надо думать, – предупредил я его. – Вам надо в точности выполнять наши команды.

– Я не буду ничего писать!

– Вы ставите нам условия? Это нехорошо по отношению к друзьям, которые искренне хотели помочь вам выбраться из этой грязной истории, в которой вы, как ни странно, оказались замешаны. Вспомните, например, Испанию… Или Сербию… Или Северный Кавказ, специальный батальон абвера «Бергман», «Абвергруппу 102, русских военнопленных, среди которых вы подбирали кандидатов для работы в разведке. Напомнить, как вы поступали с теми, кто отказывался?»

– Не надо, – помрачнел майор и после паузы согласился: – Хорошо, я выложу его подноготную, но предупреждаю – только в устной форме. У него этой подноготной столько, сколько вам и не снилось. Он действительно в некотором смысле стоял у истоков этого сообщества выживших из ума профессоров.

После паузы, осмелев, майор добавил:

– Он, например, до сих пор поддерживает связь со своим научным руководителем в Мюнхене.

– С господином Хаусхофером?

Штромбах кивнул, затем, поколебавшись добавил:

– Я бы хотел, чтобы вы вернули мне документ…

– В свое время, господин Штромбах, а пока вас устроит такая сумма?

Я написал цифры на салфетке.

Штромбах кивнул.

– Тогда будьте любезны расписку.

– Какая расписка, господин Шеель! Неужели вы всерьез полагаете, что я поставлю свою подпись под столь порочной бумажонкой…

Мы были готовы к такому повороту. Понятно, что одним ударом Штромбаха на лопатки не уложить. Нельзя было исключать вариант, когда с тем же рвением, с каким мы охотились на него, он начнет охоту за нами.

– Какую же форму оплаты вы предпочитаете?

– Меня устроил бы счет в банке, на который переводились бы оговоренные заранее суммы.

– В валюте?

– Естественно, – Штромбах искоса глянул на меня. – Вас устроит Ломбард Одье?

Понятно, что, играя простака, я должен изобразить удивление.

– Как вы доберетесь до Женевы, господин Штромбах? Или вы решили сыграть с нами краплеными картами?

– Нет, господин барон. У меня есть возможность побывать в Швейцарии по служебным надобностям, так что я сумею выбрать момент, чтобы заглянуть в Женеву.

– Это вы неплохо придумали, господин Штромбах. Что ж, так и поступим.

* * *

Вновь бег искажений. Когда картинка восстановилась, Шеель уже сидел на прежнем месте.

«… – Мы встретились в пансионе. Результаты обнадеживали, однако расслабляться было нельзя.

В разведке так бывает, соавтор. Успех только расширяет фронт работы. Вскрывая осиное гнездо, необходимо заранее позаботиться, чтобы не упустить ни одной из скрывающихся там тварей. В нашем деле спешить нельзя, одной удачей в таких делах не обойдешься, здесь нужна основательная подготовка и надежные помощники.

Вопрос, где их найти?

Конечно, устная договоренность со Штромбахом являлась серьезным успехом, однако мы не испытывали иллюзий. Его готовность к сотрудничеству могла оказаться хитрой уловкой – об этом нас заранее предупредила Москва. Такие прожженные вымогатели, как Штромбах, сражаются до конца. Любой ценой надо было содрать с него личину.

Что касается Майендорфа, тот назвал мое поведение «героическим», а верность долгу «безупречной».

«…я рад за тебя, Алекс. В трудную минуту ты проявил лучшие свои качества. Свидетели подтверждают, ты постоянно находился на линии огня и в схватке с гнусными негодяями, посягнувшими на нашего фюрера, вел себя более чем достойно. Пусть теперь эти мерзавцы попляшут в умелых руках дядюшки Мюллера. Он умеет обращаться с таким дерьмом. Твое поведение одобрил сам рейхсфюрер Гиммлер. Он объявил, что кровь всегда даст о себе знать. Германский дух только крепчает от испытаний, а тебе, как я убедился, его не занимать.

Теперь можно поговорить и о предложении Лееба насчет ревизии и оценки всего, что наработано в «Аненэрбе». Скоро ты получишь новое назначение. Как ты относишься к обязанностям офицера связи между вермахтом и нашей конторой на Пюклерштрассе?

Но прежде для расширения кругозора тебе придется отправиться в Мюнхен к профессору Хаусхоферу. В компании с Ротте.

Он объяснит, что к чему…»

 

Глава 3

На этом файл обрывался, но я уже был готов к этому. У меня появился опыт, и я знал к кому обратиться.

Тот же сад, та же избушка на курьих ножках – высокая крыша с крутыми шиферными скатами, под крышей бревенчатый короб, поставленный на бетонные столбы. В подвале знакомая груда социал-реалистической литературы, чуть поодаль стопки классиков в «шоколадных» обложках.

На этот раз помог Сталин. Кто бы мог подумать, что в его «Марксизме и национальном вопросе» найдется место для электронного носителя, на котором нацистское зазеркалье впервые обнажило свою неглупую и от того еще более зловещую реальность.

* * *

Николай Михайлович приветствовал меня с экрана.

Я не мог не ответить. Соскучился по ветерану, пусть даже эта очередная исповедь была, по-видимому, запрограммирована еще в его бытность на Земле. Теперь он вещал «оттуда». Согласитесь, не каждому судьба отвешивает счастливую возможность пообщаться «с тем» светом.

Я рассказал о житье-бытье, поделился наработками по части Согласия, к которому склоняли меня все желающие вставить главку-другую в его воспоминания. Их было немало, и каждый с норовом. Каждый греб под себя, требовал место.

Николай Михайлович кивнул – и так бывает. Но ты не тушуйся, выдержки не теряй, а если станут напирать, не стесняйся, лупи их воспитательной работой…

– Впрочем, об этом после, а сейчас ближе к делу.

Он устроился в кресле поудобней…

«… – В Кремле очень заинтересовались приказом Майендорфа навестить профессора Хаусхофера.

По словам Федотова, Сталин отвел этой теме не менее получаса из общего времени, выделенного для отчета двух наркоматов узкому составу Политбюро. Петробыч потребовал от Берии и Меркулова, осуществлявших каждый по своей линии общее руководство операцией «Бабушкины сказки», детально осветить контакты буржуазного спеца Карла Хаусхофера с небезызвестным Рудольфом Гессом, который к тому моменту якобы сошел с ума в английском плену.

Петробыч пососал трубку, затем поинтересовался:

– Помнится, перед Тегераном аналитическую записку по Гессу готовил Трющев? Его выводы показались товарищам из Политбюро обоснованными. Не так ли, Вячеслав?

Молотов подтвердил – по главным пунктам выводы Трущева совпадают с выводами специалистов наркоминдела по Великобритании и США.

Сталин подхватил:

– Пусть Трющев еще раз займется этим делом. Подключите «близнецов». Их задача – выжать из этого буржуазного геополитика все, что ему известно об этом полете, – и после нескольких затяжек из своей знаменитой трубки многозначительно добавил. – Нам еще придется столкнуться с союзниками в оценке этой авантюры».

Здесь Федотов вновь сделал многозначительную паузу, затем поставил вопрос ребром:

– Делай что хочешь, но выжми из этого буржуазного спеца все, что можно, и даже больше…»

Меркулов поддержал:

– Стучись в любые двери…

А Лаврентий Павлович уточнил:

– Жертвуй, кем хочешь…

К моему предложению привлечь к этому делу материалы, касавшиеся Альфреда-Еско фон Шееля, Федотов отнесся настороженно:

– Я этот вопрос не решаю. Придется обратиться к наркому, – после чего несколько минут утомительно выстукивал пальцами по столу.

Наконец заключил:

– А что, можно попробовать.

Берия, выслушав мою просьбу, тут же обвинил меня в склонности к волоките и политической слепоте.

– Пассивно себя ведешь, Трющев! – заявил Лаврентий. – За бумажками не видишь живое дело. Почему не настоял в сороковом, чтобы висшую меру барону заменили сроком? В следующий раз более активно отстаивай свою жизненную позицию. Сейчас у нас с этим Хаусховером проблем бы не било. А тепер что прикажешь делат? Ждат, пока ты будешь бумажки перебирать?..

Я благоразумно промолчал. Что я мог сказать в ту пору, когда все жаждали быстрых успехов? Не одним же воякам ордена за взятие городов «хватат».

Впрочем, нарком и не ждал ответа.

Он подошел к окну. Несколько минут с высоты третьего этажа разглядывал небольшой, залитый солнечным светом переулок.

Меня кольнуло – быстрые успехи на фронте менее всего занимали наркома. Куда больше его тревожили неясность задания Петробыча, его, так сказать, невразумительная направленность.

Затем что-то вроде озноба, будто голову окатили ледяной водой – и до меня четко и раздельно донеслось:

«Гесс! Какой Гесс? Зачем Гесс»?!»

Я растерялся – что за вопль, откуда он, ведь нарком рта не раскрыл! Затем осторожно глянул на Лаврентия Павловича.

Берия, человек тертый, по-видимому, перехватил мой взгляд и, помедлив, с равнодушным видом вернулся на прежнее место, затем, снимая напряжение, наложил резолюцию на мою служебную.

– Хорошо, пусть Петр Васильевич поищет человека в помощь «близнецам» – одним им не справиться. А ты, Трущев, сегодня же приступай к делу».

– Так, соавтор, я с головой погрузился в самую реакционную мистику и оккультизм. Впрочем, мистика мистикой, но страх наркома, как тлетворная зараза, передался и мне.

Не давала покоя сталинская фраза – «нам еще придется столкнуться с западными союзниками в оценке этой авантюры!» Трудно было понять, какой интерес могла вызвать списанная три года назад политическая фигура, свихнувшаяся на поисках мифического единства арийских народов, уверовавшая в каких-то Умов высших – они же учителя, махатмы, носители древнего знания, – проживавших где-то в Гималаях, либо имевших там явочную квартиру.

Зачем все это? Место Гесса на скамье подсудимых, с которой он встанет, чтобы отправиться на виселицу.

Петробыч изначально не верил ни в какую мистику и оккультизм. Как правоверный материалист он обоснованно считал эти выдумки империалистическим маскарадом, за которым хитроумные буржуазные политиканы прятали какие-то реальные, далеко идущие цели.

Какую подоплеку Сталин уловил в безумном поступке Гесса?

– …Что касается старого барона, я не ошибся. Тот, почуяв приближение смертного часа, распоясался по полной. Много чего наговорил, на несколько томов – про Хаусхофера и Адольфа Гитлера, про священный огонь и полую Землю. Поделился соображениями, где мог быть расположен легендарный остров Туле и в каком году исчезла Атлантида. В общих чертах обрисовал домыслы свихнувшегося Гербигера и дал краткую характеристику пангерманизму. Кроме того, успел поведать ошалевшему от всей этой ерундистики старшему лейтенанту Евдокимову из следственного отдела о том, что такое экономическая самодостаточность (автаркия) и как относиться к «культурной экспансии»; где расположен Мировой остров и с какой целью наглые народы моря – то есть США и Великобритания – пытаются поссорить Германию и Россию.

Слава богу, старший лейтенант НКВД Евдокимов оказался добросовестным и грамотным малым. Зная об интересе к барону со стороны высших кремлевских кругов, он записывал все подряд, без пропусков и купюр. Впрочем, барон никогда бы не подписал протокол с купюрами.

Куда ему было спешить?

К стенке?

В любом случае общая картина того, что теперь мы называем «расцветом геополитики», а также «германским народничеством» в худшем, оскорбительном для других наций смысле, лейтенант изложил точно, с достаточной степенью полноты.

Безусловно, профессор Карл Хаусхофер являлся поклонником всего германского, но к измышлениям насчет избранности арийской расы и восторгам перед тайнами древних германцев, а также к поискам Святого Грааля, Атлантиды и Шамбалы, которыми увлекался рейхсфюрер СС Гиммлер, относился скептически. По словам старого барона, профессор не отрицал ведущую роль мистики в становлении германского духа, однако предупреждал – делать ставку только на «тайные знания предков», по меньшей мере, неразумно. Кроме нордического духа для выживания нации необходимо географическое пространство, технические средства, позволяющие расширить его до разумных пределов и, конечно, развитая теория этого расширения.

Немцы не могут без теорий, соавтор!»

– …На вопрос следователя, является ли Карл Хаусхофер идейным наставником фюрера, барон решительно возразил – это одно из самых распространенных заблуждений!

Заключенный особенно настаивал на этом.

По его словам, Хаусхофер, безусловно, произвел сильное впечатление на Гитлера, оказавшегося в тюрьме Ландсберг после мюнхенского «пивного путча». Как, впрочем, и господин Гитлер на профессора.

Старый барон так разъяснил свою мысль.

– Господин Гитлер обладал необычайной способностью обучаться. Он хватался за любую, даже самую безумную идею, например, за доктрину мирового льда. Я считаю, больше всего он ухватил у Альфреда Шулера. Но чему он обучался, гражданин следователь? Только тому, что ему представлялось ценным. И так во всем. Гитлер извращал, не мог не извратить любую доктрину, которая попадалась ему на глаза – в этом суть его натуры.

…как-то, гражданин следователь, Хаусхофер поделился со мной – существует якобы такая порода любознательных дилетантов, для которых главное – это собственный взгляд на всякую приглянувшуюся идейку. Они с жаром хватаются за любое модное поветрие, но это вовсе не означает, что они пытаются освоить его, вникнуть в суть. В этом отличие фюрера от его помощника, Гесса, для которого профессор является светочем в историческом мраке. Тот верил господину Хаусхоферу, как Господу Богу. Конечно, идеи Хаусхофера насчет «пространства как фактора силы» и «континентального блока», который должен был включать Германию, Россию и Японию, были этапом в написании «Майн Кампф», причем не самым худшим. Однако в понимании Гитлера Россию и Японию по расовым причинам никак нельзя было иметь в союзниках. Тем самым рушилась сама идея «союза земли» против «союза моря».

– …такое переиначивание, гражданин следователь, свойственно всем дилетантам. Ставя во главу угла желание по-своему взглянуть на проблему, а также пренебрежительное отношение к систематическому мышлению, свойственному «буржуазным писакам», как выразился о немецкой профессуре Гитлер, – они на первых порах могут добиться успехов. Это избитые истины, гражданин следователь.

Стыдно их не знать.

Пометка Евдокимова – «обо мне в следующий раз, а пока разъясните, что значит «на первых порах?»

– Пока враги не усвоят полученные уроки и не перестроятся. Когда это случится, всяким прозрениям, попыткам сделать по-своему – «я так хочу!» – приходит конец.

Наступает время отчаяния!

– …и все-таки из всех разглагольствований старого барона мне удалось выудить несколько практических советов, которые впоследствии позволили Второму предстать перед Хаусхофером восторженным поклонником его идей, которые он якобы успел вкусить с молоком матери. Оторвавшийся от жизни и бредущий вслепую профессор должен был клюнуть на такую приманку.

– …Меня по-прежнему тревожил Ротте. Этого толстяка я опасался более всего. Он был из породы преданных борцов – фанатик, причем думающий. Какую цель ставил Майендорф, привязывая Шееля к этому упитанному карасю?

Развязать борова нам помог ни кто иной, как Август Штромбах, но это уже случилось после того, как в сентябре 1944 года мы получили радиодонесение из Берлина.

«…в связи с оперативной необходимостью прошу разрешение на вербовку Крайзе Густава Карла.

Первый»

* * *

В. И. Ленин. «Как нам реорганизовать Рабкрин?»

«…Понимая, что начнется на Лубянке после нашего донесения, мы с Алексеем постарались нагнать на своих кураторов как можно больше страха.

Трудность состояла в том, что трезвый анализ подтвердил – Крайзе сумел просветить Толика.

Неоспоримым доказательством можно было считать вопрос, который этот свалившийся нам на голову инвалид задал тетке – как давно этот барон проживает в пансионе?

– Около года.

– За это время он куда-нибудь отлучался? Я имею в виду – надолго?

– Нет. На неделю, не больше. А зачем тебе, Густав?

– Интересно, сможет ли этот барон помочь мне отыскать работу?

Сообщить в Москву об этом прискорбном факте, напрочь перечеркнувшем бы возможность привлечь Крайзе к работе, было неразумно, поэтому мы сделали упор на том, что дело, мол, разбухает, как снежный ком, и в одиночку нам не справиться. Мы довели до сведения руководства, что скрыть от проживающего в «Черном лебеде» оборотня нашу идентичность нельзя, следовательно, встает задача перемены местожительства, а это в подвергающемся бомбежкам Берлине – непростая задача. Но главное, изменение адреса оттянет проведение операции «Бабушкины сказки».

Мы гарантировали, что сумеем взять Крайзе под контроль, а в конце попросили Москву подготовить вопросы, на которые этот оборотень должен был дать четкие и недвусмысленные ответы».

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…Вот сукины дети! Я подозревал что-то подобное, однако, не имея на руках твердых фактов, не стал выносить сор из избы и поставил перед Федотовым вопрос ребром – без помощников «близнецам» не обойтись.

Почему не Крайзе?»

«…На этот раз на Лубянке сумели избежать паники. Здравомыслие возобладало, и после бурного, на повышенных тонах, обсуждения заинтересованные стороны пришли к согласию – пусть Федотов берет оборотня под свою опеку и распоряжается им согласно представленного им плана.

– Главное, резултат, – подвел итог Берия. – Этого требует от нас партия и руководство страни. Этого требует от нас товарищ Сталин!»

В. И. Ленин. «Как нам реорганизовать Рабкрин?»

«…Я сделал вид, что клюнул на приманку насчет работы и как-то, встретив Крайзе в коридоре, пообещал похлопотать за него.

– Но для этого, Густав, вы должны еще раз подробно рассказать, как вам удалось очутиться в Берлине живым и здоровым, да еще с легальными документами.

– Охотно, господин гауптман, – засмеялся ведьмак…»

Из рассказа Густава Крайзе:

«…трудно назвать вербовочной беседой. Скорее жестким допросом, во время которого сразу определялась мера наказания. Ошибись я хотя бы раз, и эти два похожих, как две капли воды, большевистских фанатика, не задумываясь, пристрелили бы меня. Впрочем, готовясь к худшему, я продумал пару вариантов, позволявших мне спасти жизнь.

Например, через окно в туалете. Не будет же аристократ сопровождать плебея до самого унитаза!

Впрочем, это нервное… Что-то вроде недоумения или вопля, обращенного к судьбе, позволившей красным взять меня за горло не где-нибудь, а в самом Берлине.

Куда идти, где искать спасения?»

«…я не спал всю ночь.

Меня никто не ждет, я никому не нужен, разве что для галочки в расстрельной ведомости. У нас в Германии очень любят ставить такие галочки – чем больше, тем лучше, – особенно в то бедовое время, когда на территории рейха уже приступили к формированию команд эсэсманов для борьбы с дезертирами, мародерами и фольксшедлинге.

Я не очень-то опасался местных карателей. Куда больше мне досаждал укор и презрение, которыми Таня могла встретить меня на небесах. Эта боль была нестерпима, поэтому в присутствии комиссаров я повел себя бодро – охотно согласился, что в сторонке не отсидишься и долг каждого честного человека – внести свой вклад в борьбу с фашизмом, затем подробно ответил на каждый вопрос и в конце подписал обязательство о сотрудничестве…»

«Мы сидели втроем. Пережидая бомбежку, беседовали в темноте.

Когда английские бомбардировщики, отбомбившись на севере Берлина, начали разворачиваться на обратный курс, раздвинули шторы.

Из окна были видны пожары. Ближе других полыхал сбитый «Ланкастер», рухнувший на другом берегу Шпрее.

Там было шумно, работали пожарные. Охранники из СС гнали колонну русских военнопленных для разборки завалов и спасения местных жителей.

Это был сущий ад. Было не до антимоний. Когда с вопросами было покончено, один из большевиков достал початую бутылку коньяка, разлил по рюмкам и провозгласил тост:

– За Таню Зайцеву!..

Мы выпили стоя.

Не чокаясь.

Скажи, приятель, когда и где случалась более быстрая вербовка?!»

* * *

Перебирая труды основоположников, я обнаружил, что наиболее насыщенным содержанием оказался первый том «Капитала». Оттуда ворохом посыпались материалы, относящиеся к самым мрачным моментам в истории Третьего рейха.

Я поднял с пола первый попавшийся DVD-диск – и угадал!

* * *

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля:

«… – 28 июля 1944 года гестапо арестовало президента Германской академии по изучению и сохранению германизма, а также основателя Национального союза немцев Карла Хаусхофера. Его как потенциального заговорщика поместили в Дахау с приказом никого к профессору не допускать.

В ознаменование ареста Ротте вернул мне бо́льшую часть долга. Это была неслыханная щедрость, безусловно, санкционированная начальством. Отпраздновать День всех честных заемщиков мы решили в пансионе фрау Марты. Благо боров сам напросился.

Когда автомобиль подкатил к пансиону, оттуда выскочил Крайзе и помог Ротте с чемоданом. После небольшой дружеской пирушки мы собирались поездом отправиться в Мюнхен».

Осенью сорок четвертого в Мюнхен еще ходили поезда. Или я ошибаюсь, дружище? Ты не поленись, уточни».

«…как я ни убеждал Ротте, что путешествие на поезде было за гранью разумного риска – того и гляди, угодишь под бомбежку – штурмбаннфюрер стоял на своем. Он решительно отказывался ехать на машине.

Заметив Густава, Ротте даже глазом не моргнул, тем самым подтверждая наши самые худшие опасения – с этим карасем ухо следовало держать востро».

«…поговорили.

– Я недооценил твои возможности, Алекс. Это гипноз?

– О чем ты, Франц?

– О твоем двойнике.

– Каком двойнике?

– С которым я повстречался в парке. Может, ты прячешь его в этой комнате?

– Ты веришь в эту чепуху, Франц? Можешь заглянуть под кровать. Или в шкаф.

Ротте задумался, затем признался:

– То, во что я верю, трудно назвать чепухой.

– Как раз об этом я и хотел поговорить с тобой. Например, о предложении Майендорфа. Я не прочь поучаствовать в организованном тобой предприятии, но мне хотелось бы знать, чем ты занимаешься и можно ли на этом делать деньги. Другими словами, каковы коммерческие перспективы затеянного тобой дела?

– Ты рассуждаешь как стопроцентный янки. Я как-то не задумывался о коммерческих перспективах.

– Этого не может быть, Франц! Прозит!..

– Прозит.

Мы чокнулись.

– Только не надо ссылаться на страсть к картам, женщинам и прочие порочные наклонности, а также на пристрастие к Толстому и Достоевскому. Твой информатор с набережной Тирпица много поведал о тебе. Если суммировать, ты пытаешься сделать гешефт на дьяволе, не так ли?

– Осторожнее в выражениях, Алекс. Нас могут услышать.

– Кто? Люцифер?..

– Он тоже. Но сейчас меня более волнует этот малый, встретивший нас у порога. Кто он?

– Племянник фрау Марты. Появился здесь с неделю назад, может, чуть больше.

– Он зарегистрировался?

– Да. Я сразу предупредил фрау Марту, что не потерплю, если у этого парня будут проблемы с документами. Почему это тебя так интересует?

– Хороший вопрос, Алекс. Я, кажется, знаю этого парня. Как его зовут?

– Густав.

– А полнее?

Я рассердился.

– Оставь свои глупые шутки, Франц! Мы договорились работать сообща, а ты вновь начинаешь играть в секреты. Откуда мне знать, как его фамилия!

– Не сердись, Алекс. Просто я знаю этого человека.

– И что? Он тоже стопроцентный янки? Давай доставим его в ближайший полицейский участок, пусть они разберутся.

Ротте некоторое время раздумывал, потом спросил:

– Что тебе известно о Ленине?

– А-а, так это он является воплощением дьявола?

Ротте помрачнел.

– Не надо шутить с такими вещами, Алекс. Так что тебе известно о Ленине?

– Это вождь большевистской революции. Он умер в 1924 году.

– Я имею в виду другого Ленина, точнее, другое. Ленин-Клостер – город неподалеку от Бранденбурга. Это моя родина. В бытность студентом я вел в местной гимназии радиокружок. Так вот, самым сметливым моим учеником был местная достопримечательность – Густав Крайзе.

– Чем же он был так достопримечателен?

– У него русская мать. Согласись, для тихого провинциального Ленина это уже серьезный повод для сплетен. Старший Крайзе привез ее откуда из-под Одессы. Я смотрю, Густав здорово пострадал на войне?

– У него другое мнение. Рука – это пустяк, лишь бы голова была цела.

– Он, кажется, учился на радиотехническом факультете?

– Я не знаю, Франц!! И давай больше не будем отвлекаться. Прозит!

– За твое здоровье, Алекс. Русские, кажется, так празднуют очередную порцию выпивки. Кстати, они очень торопливый народ – не успеешь выпить, снова наливают. Ты хочешь споить меня, Алекс? Не выйдет. Взгляни на мои габариты. Мне нужно ведро. Послушай, нельзя ли позвать сюда этого Крайзе? Я бы хотел расспросить его. Тебе тоже будет интересно. А насчет Люцифера поговорим позже.

Я пожал плечами, вышел в коридор и, отыскав племянника, попросил его зайти ко мне в номер.

Переступив порог, Густав вытянулся в струнку и отрапортовал:

– Господин штурмбаннфюрер, отставной обер-гренадер Густав Крайзе прибыл по вашему приказанию.

– Зачем так официально? И почему «по-моему»? Тебя попросил господин Шеель.

– Так точно, господин штурмбаннфюрер.

– Ты не забыл меня?

– Как можно забыть человека, который дал мне путевку в жизнь?

Удивительно, боров, как все негодяи, оказался падок на лесть. Уж ему, мастеру интриги, должно быть известно, что никто и никогда за просто так льстить не будет.

Но приятно – «путевка в жизнь»!

У этого Крайзе было поразительное чутье на человеческие слабости. Он бил в самое незащищенное место.

– Где ты получил увечье, Густав?

Крайзе вкратце поведал о себе. Точь-в-точь, как было согласовано со мной и Толиком.

– В окружении, господин штурмбаннфюрер…

При переправе через Неман…

После того как добрался до своих, прошел проверку…

Так точно, господин штурмбаннфюрер, в СД, в Познани…

Списали… – он продемонстрировал Ротте искалеченную руку.

Работать могу…

Да, и на ключе тоже. В случае чего сумею повернуть тумблер левой рукой.

Да, наловчился. В окружении чему только ни научишься.

– Хорошо, Густав. Могу предложить тебе работу. Вернусь из командировки – поговорим.

– Премного благодарен, господин штурмбаннфюрер.

– Не распускай сопли, Густав! Ты же был самым активным членом местной ячейки гитлерюгенда. Кстати, как ты сумел устроиться в этот союз?

Крайзе замялся.

– Выяснилось, что моя мать – немка, господин Ротте. Из переселившихся на Украину.

– Я смотрю, ты ловкий парень, Густав. Как у тебя с образованием?

– Закончил три курса на электротехническом факультете Высшей технической школы в Берлине.

– Этого вполне достаточно, чтобы помочь рейху. Моя лаборатория занимается радиоэфиром, точнее, спецэффектами, которые возникают при прохождении радиоволн через атмосферу Земли. Ты слыхал о радиоэхе.

– Так точно, господин штурмбаннфюрер!

– Перестань!.. – прервал его боров. – Называй меня «господин Ротте». Что именно ты слыхал о радиоэхе?

– На тот момент, когда меня призвали в армию, я прочел все, что имело отношение к эффекту LDE. В Витебске мне попалась русская книжка, посвященная разгадыванию секрета повторных сигналов.

– И какой вывод сделали русские унтерменши?

– Они полагают, что это особого рода код, которым пользуются голоса в межпланетном пространстве.

– Они употребили термин «голоса»?

– Нет, «голос». Автор назвал его «голосом межпланетной цивилизации».

– Не так глупо для унтерменшей, – буркнул Ротте. – Когда я вернусь из командировки, мы детально поговорим на эту тему. Ступай. И, будь любезен, без всяких чинопочитаний.

Когда Густав удалился, Ротте как ни в чем не бывало продолжил:

– Прозит, Алекс!

– Прозит!

– Что касается Люцифера, его пути неисповедимы. Он бродит по Земле в самых разных обличьях. Есть множество свидетельств. Не доверять им нет оснований. Это первый тезис, который тебе следует усвоить. А второй касается упомянутого тобой информатора – ему ни в чем нельзя доверять. Этот Hundsfott, как говорят Советы, мать родную продаст.

– Может, и так, но он обещал подарить мне одну занятную книжицу. Угадай, какую?

– Что же здесь угадывать! Мою диссертацию.

«Умен, гад!» – подумал я, а вслух восхитился:

– Точно! Ты гений, Франц! По его словам, там много всяких тайн, а это неплохой товар. Тайны имеют спрос на рынке, надо только уметь их подать. Впрочем, меня мало интересуют тайны, меня интересует возможность выжить в том аду, который вскоре опустится на Германию. И сохранить капитал.

– А если не опустится? – тихо переспросил Ротте. – Если этот ад низвергнется на головы наших врагов? Если священный огонь испепелит всех унтерменшей, всех буржуазных плутократов и озверевших от крови большевиков?

– А если не испепелит? Впрочем, рассуждая подобным образом, мы никогда не придем к согласию. Если ты считаешь, что в твоем проекте нет и не может быть коммерческой выгоды, а исключительно адский огонь и разрушение, тогда нет смысла этим заниматься. И мы с тобой просто составим график погашения оставшейся части твоих долгов и на этом расстанемся.

Боров дал задний ход. Он ловко пользовался этим приемом – начинал вытирать шею, отдувался, искренне изображал испуг. Он всегда трусил в решающий момент.

– Ты меня неправильно понял. Я имел в виду, что в моем проекте можно отыскать выгоду, но чуть позже, когда закончится главный эксперимент. Когда рейх обретет несокрушимую мощь. Тогда можно будет поговорить об акционерном обществе, в которое войдут только надежные и влиятельные люди.

– Людвиг фон Майендорф подойдет? – не без иронии поинтересовался я.

– Без его поддержки дело застряло бы на самой нижней точке.

– А господин Хаусхофер?

– Вряд ли, – задумчиво ответил Ротте. – Кстати, мы отправляемся в Мюнхен спасать его. Это приказ самого рейхсфюрера. Профессор оказался причастен к заговору, однако вовремя спохватился, а вот его сынок Альбрехт увяз по самые уши. К сожалению, негодяй сумел улизнуть. Папаше, конечно, вряд ли известно, где прячется это дерьмо, впрочем, это дело гестапо. Наша задача – втолковать профессору, что только с фюрером Германия в силах добиться победы. Кроме того, необходимо извлечь всю переписку профессора, особенно послания, которые он получал от небезызвестного Рудольфа Гесса во время войны. Слыхал о таком?

Я кивнул.

– Этот предатель, сидя в английском плену, берет на себя смелость давать указания Хаусхоферу. Трудность в том, Алекс, что изъять письма у профессора надо деликатно. Не без нажима, конечно, но деликатно. Не забывай, одно время он считался наставником фюрера и в 1938 году даже посмел повысить на него голос, что, конечно, непростительно для подлинного арийца. Изъять письма или сделать с них копии – твоя задача. Попытайся поладить со старым дуралеем, пусти слезу – как я мечтаю ознакомиться с документами отца!.. Твой отец тоже состоял в переписке с Хаусхофером и во многом с его подачи старый барон приобрел нелепое мнение, будто высших сущностей должно быть много.

Это заблуждение.

Высшая сила, или Люцифер низвергнутый, может быть только в единственном числе. Он – Вождь мира (Führer der Welt), его цель – пасти народы, в его силах опрокинуть всех, кто отважится посягнуть на рейх. Пробьет наш час, и без пяти двенадцать огненная длань Сына света (Sohn des Lichts) сокрушит наших врагов.

– Ты сумасшедший, Франц?

Ротте не смог скрыть удовлетворения и принялся активно вытирать загривок. Для него было наслаждением просветить испорченного славянским воспитанием арийского миллионера, вернуть его на путь истины. Впрочем, каждому из нас приятно дурачить других.

– Я ждал этого вопроса. Я рад, Алекс, что ты задал его. Мне нравится твое большевистское прямодушие, иначе я заподозрил бы, что имею дело с коварным лицемером, скользким, как жаба, и ядовитым, как змея. Нет, Алекс, я не сумасшедший. Готов согласиться, мой пафос может выглядеть напыщенно, но когда ты воочию встречаешься с целью своих поисков, когда получаешь возможность вступить в контакт с неощутимой, но тем не менее самой могущественной силой на Земле, ты так или иначе должен будешь поверить своим глазам.

Я веду речь о некоей физической сущности – подчеркиваю, физической! – владеющей миром и, в частности, нашей планетой. Всякого рода христиане, моралисты и унтерменши страшатся ее. Так, устами Ницше, говорил Заратустра! Столкнувшись со всякой недоступной их пониманию тайной, они испытывают ужас. Только подлинные, кровь от крови, арийцы способны смело взглянуть тайне в глаза, подружиться с ней. Этим я, в общем, и занимаюсь.

– Это программа «Аненэрбе»?

Боров вздохнул:

– В какой-то мере. К сожалению, моя лаборатория существует полуофициально. Тому есть серьезные причины. Наши поиски слишком опасны и непредсказуемы, чтобы Зиверс взял нас под свое крыло. Я действую на свой страх и риск, конечно, под негласным покровительством господина Майендорфа и самого рейхсфюрера, но об этом не стоит распространяться.

Наступила тишина.

Боров долго остывал после такого продолжительного монолога. Я не мешал ему и с бешеной скоростью прокручивал в уме вопросы, на которые надо было обязательно получить ответ.

Пусть Ротте выскажется.

Пусть его послушает мой визави, укрывшийся в шкафу.

Пусть Крайзе запишет ответы борова.

Я первым нарушил тишину:

– Это серьезный разговор, Франц. Ты убедил меня, что занимаешься важным делом, однако непонятно, почему ты сам не можешь выудить у Хаусхофера необходимые тебе материалы? Насколько мне известно, ты защитил у него диссертацию.

– К сожалению, наши дороги разошлись. Мы крупно повздорили. Профессор почему-то решил, если он когда-то помог мне, то может считать меня своим преданным учеником. Я предан рейху, а не отдельному человеку, и эту границу никому не позволено переступать. Это размолвка связана с Гессом, тот был его верным последователем, но не будем развивать эту тему. При встрече с Хаусхофером пустишь слезу. Ты лучше других подходишь для этой цели. Профессор сентиментален. Можешь предложить ему выбор – свобода в обмен на письма. Можешь сыграть в оппозиционность режиму…

– Ни за что!! – воскликнул я.

Ротте хмыкнул.

– Не беспокойся. В этом деле замешаны такие высокие особы, что никому в голову не придет заинтересоваться твоей мнимой оппозиционностью.

– Майендорф в курсе?

– Это его идея – привлечь тебя. Рейхсминистр, как говорят Советы, дал добро. Пора налаживать более тесные контакты между «Аненэрбе» и вермахтом.

После короткой паузы Ротте открыл карты.

– Несколько дней назад рейхсфюрер, докладывая о ходе следствия по делу июльских заговорщиков, упомянул о Хаусхофере – мол, этот выживший из ума профессор до сих пор ведет переписку с завзятым предателем Рудольфом Гессом. Фюрер своей гениальной мыслью сразу проник в самую суть. Он заявил, Рудольф не предатель… он никогда не изменил бы мне… этой перепиской следует обязательно заняться… может, мы что-то упустили в смысле возможности перемирия на Западе… Рудольф даже в английском плену не станет терять времени даром. Возможно, он посылает нам сигналы? Возможно, англичане опомнились и перед лицом большевистского потопа пытаются возобновить прерванные переговоры? Цензурные копии не могут вскрыть тайный смысл…

Одним словом, рейхсфюрер поставил задачу добыть эти письма, причем сделать это надо деликатно, не привлекая внимания врагов рейха.

Ты вступил в большую игру, Алекс. Имей в виду, это большая ответственность, но только в этом случае перед тобой откроются невиданные перспективы, по сравнению с которыми твои потуги подключиться к какому-нибудь выгодному дельцу выглядят мелковато. Прозит!

– Прозит!..

Появившийся на мониторе Анатолий Закруткин продолжил:

«…ближе к полуночи Алекс и Ротте отправились на вокзал. Отвез их Густав Крайзе. Он настолько ловко управлялся с рулем, что заслужил похвалу штурмбаннфюрера.

– Ты ловкий парень, Густав. Я полагаю, мы с тобой сработаемся.

Как только Густав вернулся, мы закрылись с ним в комнате Алекса. Для начала несколько раз прокрутили пленку.

– Не страшно? – спросил я Густава. – Смотри, как бы Люцифер тебе пятки не откусил.

– Господин Первый, кто только ни кусал меня за пятки – и ничего, выжил.

– Густав, тебе не кажется, что мы разворошили осиное гнездо?

– …и заодно сунули руки в банку со скорпионами.

– Надо как следует потрясти Штромбаха. Говорят, есть такая штука, которую можно подключить к телефону…

– Если вы, господин Первый, обеспечите мне доступ в его квартиру, можно не только прослушивать разговоры, но и записывать их на специальный аппарат.

– А как насчет Ротте, Густав?»

 

Глава 4

Из воспоминаний Н. М. Трущева.

«…полученные на Лубянке копии писем Гесса, отправленные Хаусхоферу из английского плена, были немедленно доставлены Петробычу.

Я никак не мог взять в толк, по какой причине такая фигура, как Сталин, по-прежнему делает ставку на этого фашиствующего в английском плену мракобеса. Если попытка обладавшего «гениальной мыслью» Гитлера обнаружить в этих строчках надежду на спасение была понятна – в его положении схватишься за любую соломинку! – пристальный интерес Петробыча вызывал недоумение.

Что могли скрывать эти сентиментальные, переполненные болезненными подробностями послания?

«29 сентября 1942 года

Рудольф Гесс – Карлу Хаусхоферу

Естественно, мое нынешнее положение не из приятных. Но в военное время люди часто попадают в ситуации, не очень приятные. Дело не в этом! В чем дело, ты, безусловно, знаешь – но в этом плане можешь быть совершенно спокоен!

Полагаю, ты получил письмо, которое я тогда (в мае 1941-го) оставил для тебя нашему другу Пинтшу. Совершенно согласен, что было не очень логично придавать такому письму более легковесный тон (чтобы смягчить удар), чтобы потом вложить в него копию более серьезного письма фюреру. Но с тех пор прошло уже больше года, и вы все свыклись с тем, что произошло!

Я часто думаю о семинаре с покойным Биттерауфом и о том, что читал о Гнейзенау. Ты заинтересовался этим, как интересовался всем, что волновало меня.

Пусть волны в бурю завывают, Жизнь иль смерть тебе суля, И выкинут без сил на берег, Оставайся все же капитаном своего корабля.

Бесспорно, я разбит. Но также бесспорно и то, что я был капитаном своей судьбы. VW . Поэтому мне не в чем себя упрекнуть. VW. Во всяком случае, я рулил. Ты не хуже меня знаешь, что компас, которым мы руководствуемся, испытывает воздействие тех сил, которые работают независимо от нашей воли.

Пусть они будут благосклонны к тебе в грядущем году!

Всегда твой. Р. Г.

Пожалуйста, позвони в Харлахинг и передай, что со мной все в порядке».

Что могло привлечь внимание Петробыча в этих насквозь пропитанных обывательским мусором строчках? Чем могли заворожить вождя, обладавшего добротным литературным вкусом, «завывающие в бурю волны»?

Эта вопрос подспудно давил на меня, ведь от правильного ответа зависело мое будущее, если не жизнь. В любом случае, соавтор, у меня не было права на ошибку. Слишком глубоко забрались мои подопечные в нацистский курятник. Объем работы увеличился многократно и никого со стороны не привлечешь. Дело, сам знаешь, было на чьем контроле, вот тут и повертись.

Мой анализ перспектив, открывшихся перед «близнецами», Федотов в целом одобрил. При этом напомнил о необходимости проинструктировать наших разведчиков в том смысле, что их первейшей задачей является активный сбор сведений о работах, ведущихся в «Аненэрбе», а также оперативная информация о состоянии дел в верхушке рейха, для чего необходимо использовать Майендорфа, Штромбаха и, по возможности, Ротте. Кроме того, от Штромбаха следует потребовать передать ту часть архива абвера, к которой тот имеет доступ.

Оказалось, мы плохо изучили толстяка.

Негодяй сумел нанести ответный удар».

* * *

После того как профессор Хаусхофер позволил снять копии с писем Гесса, 31 августа 1944 года его выпустили из Дахау. Через несколько дней в «Фёлькишер Беобахтер» появилось обращение, в котором приверженец геополитики утверждал:

«Каждый из нас в какой-то мере является актером на политической сцене мира. Даже находясь на самом скромном посту, ниспосланном нам Богом, мы должны вносить свой вклад в формирование будущего нашего народа, если будем следовать за вождем.

Не будьте ограниченными!

Не идите на поводу у изменников типа Штауффенберга. Их попытки лишить нацию руководящего гения Адольфа Гитлера не имеют ничего общего с подлинными национальными интересами.

Германия проклянет их в веках!..»

«Берия откликнулся на этот позорный призыв в своей обычной манере.

– Неплохо отделали в гестапо эту буржуазную прощелыгу!..»

* * *

В «Анти-Дюринге» небезызвестного Фридриха Энгельса обнаружилась подборка копий последних донесений, поступивших в Центр от «близнецов»:

«…сентября Артист отправился в Швейцарию по линии Шелленберга с задачей снять копии с переписки Гесса с его престарелой теткой, фрау Эммой Ротхакер, проживающей в Базеле. При встрече Артист представился посланцем фюрера, поручившим ему сфотографировать письма, присланные Гессом.»

Первый

«Первому.

Копии писем Гесса необходимо выкупить. Посещение Артистом банка в Женеве подтверждаем. В настоящее время уточняем сумму, снятую объектом с личного счета. Зафиксирован контакт Артиста с представителем СИС в Женеве. Предупредите, он играет с огнем.

Желаем удачи.

Центр»

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…мистика мистикой, дружище, но у любой, самой завиральной, идеи всегда найдется реальный, вполне ощутимый довесок, с помощью которого можно выудить из подобной ерундистики вполне ощутимые политические выгоды.

Имей в виду, Петробыч досконально разбирался в этих вопросах. Он умел заглядывать далеко вперед. Этого у него не отнимешь. Сталин первым сумел разглядеть зловещий мир, который, как хищный зверь, поджидал нас после победы. Даже Берия, уж на что головастый руководитель, и тот закопался в повседневке, тем более что контуры победы все «омче» вырисовывались на горизонте. А тут какой-то Хаусхофер и давным-давно выведенный из игры Гесс!»

«…что касается Гесса, предысторию его авантюрного полета выложил Штромбах. Заломил такую цену, что на Лубянке охнули, однако никто не посмел возразить, так как дело, сам понимаешь, находилось на контроле у того, с кем не поспоришь.

Майор не подвел – выложил все без утайки. Проверка по другим источникам в целом подтвердила правдивость его версии. Эти источники теперь известны – например, знаменитый «Стэнли» (Ким Филби), успевший к тому моменту перебраться в СИС, и «Гомер» (Дональд Маклин) из министерства иностранных дел Великобритании».

«…за пустоватой и вялой фразой борова насчет верности рейху, а не отдельным личностям скрывалась история пятилетней давности, в которой простофилей выступил наш старый знакомый, Рудольф Гесс, свихнувшийся на арийских добродетелях, а роли злодеев исполнили рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и заместитель фюрера по партии Мартин Борман. Кстати, Борман в ту пору служил у Гесса начальником канцелярии.

Эта история – хороший пример, как нужно обращаться с тайной, так что, соавтор, будь осторожен!

Если по наивности или неоправданной любознательности ты ухватился за ее кончик и тем более легкомысленно потянул за него, будь осторожен. Любой ценой постарайся сохранить дистанцию между собой и тайной и никогда не поступайся достоинством, какими бы «измами» обратная сторона бытия ни пыталась соблазнить тебя.

Далее я изложу некоторые сведения из служебной записки, составленной на имя наркома НКГБ В. Н. Меркулова, которую тот представил Петробычу. Твоя задача, соавтор, представить эти материалы как вольный пересказ. Ни в коем случае не ссылайся на те или иные документы, кроме публицистических и художественных произведений, которые тем или иным образом подтверждают изложенную Штромбахом версию.

Например, можешь упомянуть Ю. Семенова и его очерк «Скорцени – лицом к лиц