Валтасар. Падение Вавилона

Ишков Михаил Никитович

Двадцать три года минуло после смерти вавилонского царя Навуходоносора. За это время в древнейшем государстве, гордящимся своей гигантской башней, храмом Мардука и удивительными садами Семирамиды, сменилось несколько грозных царей, пока власть не оказалась в руках капризного и недалекого Валтасара и его соправителя Набонида.

Но однажды, в разгар беспечного и святотатственного веселья, на стенах царственного пиршественного зала появились четыре таинственных слова – «Мене, мене, текел, упарсин!», и содрогнулось великое государство Вавилонское, считавшее себя центром всего мироздания.

 

Об авторе

Современный русский писатель Михаил Никитович Ишков родился в 1947 году в Германии в семье офицера Красной армии. Но по возвращении в Советское государство его отец указал в анкетных данных другое место рождения сына – село Михайловка в Алтайском крае. После войны в подобной ситуации так поступали многие красноармейцы, чтобы не портить биографию своим детям.

С 1951 года семья поселилась под Москвой, в Подольске. Здесь будущий писатель закончил среднюю школу. В 1969 году после учебы в московском вузе Михаил получил диплом инженера-аэрофотогеодезиста и отправился работать на Север, в Ухту. В 1972 году вернулся в город своего детства и, замыкая круг, устроился на родной завод, возле стен которого вырос. Тогда же поступил в Литературный институт им. М. Горького на заочный факультет, а после его окончания в 1983 году работал в издательстве «Современник». В 1990 году перешел в издательство «Советский писатель», здесь трудился до 1992 года в должности старшего редактора, заместителя заведующего редакцией русской советской прозы, заведующего редакцией. Серьезным литературным дебютом Михаила Ишкова можно считать сборник повестей и рассказов «Краеугольный камень», вышедший в 1991 году.

С перестройкой основная издательская карьера закончилась, наступили трудные времена. Приходилось браться за разную работу, включая торговлю, а заодно и заниматься переводами с английского популярных фантастических романов. За эти годы Михаил убедился, что самое главное в жизни – согласие с самим собой, вот почему, как рассказывает сам писатель, он наконец решился воплотить в жизнь свою заветную мечту – написать исторический роман. В 1998 году вышла его первая книга о Кортесе, а следом – роман о таинственном графе Сен-Жермене. Затем в поисках радости Михаил Ишков отправился в литературное путешествие по Древнему Вавилону и воинственной Ассирии, о чем составил многостраничные описания в романах «Навуходоносор», «Валтасар. Падение Вавилона» и «Семирамида. Золотая чаша». Творческий визит писателя в Древний Рим пришелся на самое захватывающее и непостижимое время, названное потомками «Золотым веком». Это столетие от воцарения Траяна и до гибели Коммода оказалось первым в истории человечества отрезком, когда подданные подпали под власть самых образованных и мудрых правителей. Их было пятеро – знаменитый Траян-законник, его последователь, строитель Пантеона и поэт Адриан, рассудительный и самый незлобивый из императоров Антонин Пий, философ на троне Марк Аврелий и, как черная клякса на белом, гнусный Коммод, попавший в когорту самых известных злодеев Древнего Рима. Их судьбам Михаил Ишков посвятил несколько больших романов.

Среди других ярких работ писателя – исторические триллеры о самом загадочном человеке двадцатого века Вольфе Мессинге («Супервольф») и не менее загадочном изобретателе Николе Тесле, якобы взорвавшем над Сибирью Тунгусский метеорит («Изобретатель тайн»).

В настоящее время Михаил Ишков по-прежнему живет в Подольске, он полон идей, творческих сил и неустанно продолжает исследовать и преодолевать все новые и новые горные высоты и тайные тропы мировой истории.

Избранная библиография Михаила Ишкова:

«Краеугольный камень» (1991)

«Кортес» (1998)

«Сен-Жермен» (1998)

«В рабстве у бога» («Знак оборотня») (1999)

«Навуходоносор» (2001)

«Валтасар. Падение Вавилона» (2002)

«Марк Аврелий» (2003)

«Коммод» (2005)

«Траян» (2005)

«Адриан. Имя власти» (2008)

«Семирамида. Золотая чаша» (2010)

«Вольф Мессинг» («Супервольф») (2010)

«Никола Тесла. Изобретатель тайн» (2010)

Энциклопедия Британика. Т. 1. С. 962

Belshazzar (аккад. Бел-шар-узур, греч. Балтасар, погиб предположительно в 539 г. до н. э.) – соправитель Вавилона, на чьем пиру пророк Даниил, прочитавший надпись, вспыхнувшую на стене («Мене, мене, текел, упарсин!»), предсказал падение великого города (539 г. до н. э.).

Первоначально о Валтасаре было известно только из книги пророка Даниила (5 глава), а также из «Киропедии» Ксенофонта. Только в 1854 г. на вавилонских глиняных табличках были найдены документальные свидетельства о царствовании Валтасара. Он считался старшим сыном Набонида, царя Вавилона (555–539 гг. до н. э.), и Нитокрис, которая, возможно, являлась дочерью Навуходоносора. Когда Набонид покинул Вавилон, он доверил Валтасару трон и армию.

Валтасар руководил работой правительственного аппарата, а также надзирал за поместьями, принадлежавшими ему и его отцу. В его правление страну постиг голод… Умер Валтасар после падения Вавилона, без сопротивления сдавшегося персидскому военачальнику Гобрию.

Энциклопедия Американа. Т. 19. С. 677

Nabonidus (Набунаид) – правитель Вавилона (556–538 гг. до н. э.), умер (предположительно) в 538 г. до н. э. Последний в ряду царей халдейской династии, правившей в Вавилоне. Набонид не принадлежал к семье Навуходоносора, поэтому, по существу, узурпировал трон. По свидетельствам некоторых источников рьяно исполнял религиозные обряды. Усердно восстанавливал древние храмы, однако его пренебрежительное отношение к культам главного бога вавилонского Мардука (Меродаха) и его сына Небо (Набу) в конце концов привели его к конфликту с жреческой кастой. Его приверженность к древним обычаям и традициям, отразившаяся в составленных им документах, настолько сильно владела его помыслами, что порой он пренебрегал обороной государства. Несколько лет царствования он провел в оазисе Тейма в северном Арабистане. В течение этого периода в Вавилоне действительно правил его сын Валтасар. После падения Набонид скрывался в хорошо укрепленной Борсиппе, где и был пленен Киром Великим. Тот мягко обошелся с Набонидом и сослал его в Керманию (ныне Керман). Исторические документы указывают, что Набонид был сослан под надзор персидского военачальника Гобрия и умер при невыясненных обстоятельствах.

Мене, мене, текел, упарсин!..

Оклик из глубины веков. Напоминание каждому из нас, будь ты царь или бомж. Огненные буквы, выведенные неведомой рукой на стене и обладающие мистической властью над любым существом, принадлежащим к человеческому роду, созданы ли мы были по образу и подобию Божьему или эволюционным путем, поднялись из недр материи, что, в сущности, – в пределе! – одно и то же…

В который раз я открываю книгу пророка Даниила, ищу в пятой главе, посвященной пирам Валтасара, пятый стих…

«В тот самый раз вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала.

Тогда царь изменился в лице своем; мысли его смутили его, связи чресл его ослабели, и колена стали биться одно об другое…

И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин.

Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким;

Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам.

В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».

Этот приговор вспомнился мне уже после того, как был окончен роман о Навуходоносоре, когда ошеломляющее, незабываемое путешествие, совершенное в исторический Вавилон, подошло к завершению. Спустя полгода великий город, до сих пор считающийся светской столицей мира, синонимом градостроительной дерзости и невероятного смешения народов, вновь удивительным образом напомнил о себе. Он предстал передо мной во сне. Словно не договорил я чего-то, умолчал об итоге, что-то скрыл от читателя по небрежной торопливости, по скудомыслию.

В видении требовалось разобраться досконально, докопаться до истоков, потому что в снах – уверен! – тоже заложен своеобразный смысл. Тем более что вещие сны посещают меня редко, но преследуют долго. Даже наяву.

Впервые с таинственной библейской, выполненной на древнем языке надписью я столкнулся на Байконуре, в преддверии запуска очередного «Союза», на котором на орбитальную станцию должны были доставить контейнеры с топливом и материально-технической запаской. Появилась надпись на возведенной из бетонного монолита стене СКС и была обращена к стартовой площадке, с которой когда-то стартовал Юрий Гагарин. Надпись была выведена мелом. Кто ее сделал, не знаю: то ли офицер, то ли начитанный рядовой, а может, кто-то из наших монтажников постарался. Никто тогда не мог толком объяснить, что могли бы значить эти древние арамейские слова. Кто-то из инженеров постарше заметил: «Похоже, что-то из Библии», – после чего командир дежурной смены тут же приказал смыть их.

Этот случай я и пережил во сне. Следом, как часто бывает в сновидениях, накатила охота к перемене мест, и я, вдруг оказавшись в родном городе, в Снове, начал всплывать над землей. Чем выше поднимался, тем явственнее и поразительнее менялась округа. Редели, утончались дороги, асфальтовые покрытия сменялись булыжными, потом и просто наезженными полосками земли. Города одевались в крепостные стены, по окрестностям чаще заблистали на церквах кресты, соломой и дранью покрывались крыши крестьянских лачуг. Густели леса… Подо мной, судя по гидрографической сети и общей схеме дорог, распластались родные подмосковные места, какими они были триста с небольшим лет назад.

Скоро под ногами открылись огромные конные массы вооруженных людей, одолевавших вброд Оку. Привиделся ощерившийся пищальной и пушечной пальбой «гуляй-город», атакованный крымчаками. Неподалеку от поля боя была видна сожженная деревенька. Ближе к белокаменной Москве, у переправы через Пахру, полыхающие хаты монастырского села, через два века названного Сновом. Неужели мне довелось быть свидетелем знаменитого сражения под Молодями? Приметил я и бороду князя Воротынского. Сердце облилось кровью, когда вспомнил его незавидную судьбу.

Отсюда из подмосковных, прозрачных до рези в глазах небес, с батьковщины, я отправился в путь-дорогу. Двинулся пехом, опираясь на посох, на удивление легко обгоняя беременные летними, теплыми дождями облака.

Скоро за Окой открылось южное предполье Московии, каким оно было лет шестьсот назад. Вдалеке завиднелась полоска Днепра – в ту сторону я и направил стопы. Перешагнул Десну, Сейм, добрался до Ворсклы, где вновь наткнулся на большие конные отряды вооруженных людей. Были среди них конные степняки, рыцари с латинскими крестами на щитах и хоругвях, густо пехоты и местами многочисленные косяки запасных лошадей.

В памяти шевельнулось – это же битва на Ворскле, когда орда хана Кутлуя, захватившего власть в Золотой Орде, опрокинула рыцарские полки Витовта и тумены Тохтамыша, искавшего у литовцев убежища.

Задержаться бы на мгновение, глянуть на атаку, но скоро густой дым горевших хат затянул место сражения, а меня неодолимо потянуло вдаль.

Шагая по небесам по-над берегом Днепра, я наблюдал волны литовских и польских нашествий, рвавших «украйну» Руси. Оказался свидетелем погрома Киева, узрел походный шатер Батыя, более напоминавший передвижной дворец. Сошел на землю в устье Днепра и на лимане – вот редкая удача во сне! – повстречался с самим святым Андреем Первозванным. Он был здоровяк, мужчина сильный, крепкий. В ту пору, установив крест на высоком берегу Днепра, он направлялся в Ахею. Я пытался предупредить его о гибельности этого хождения. Святой человек только усмехнулся в ответ – он обо всем ведал: о нечестивцах, проживавших в городе Патры, о кресте в виде буквы «ха», ожидавшем его в Патрах… Мне ли отговаривать апостола!.. Всю ночь мы просидели у костерка на берегу тихой протоки, толковали о том, что было, что будет. Похлебали ушицы, преломили хлеб. Апостол благословил меня на дальнейший поход, «ибо (я накрепко запомнил его слова, «зарубил на носу») не только Internet, но и изучение жизни древних народов, тоже является постижением воли Господа нашего Иисуса Христа».

– Как это? – удивился я.

– Побываешь в Вавилоне, узнаешь, – ответил великий добрый человек.

Он отправился на север, а я, следуя его совету, продолжил путь наполдень.

Его напутствие грело мне душу весь долгий путь над Черным морем, над Армянским нагорьем. Оставив позади горные хребты, я спустился на землю возле развалин древнего города Харрана и оттуда уже, погрузившись в библейские времена, водной ширью Евфрата направился к морю.

Скоро в насквозь прозрачной, небесной голубизне, повыше ровного – месопотамского – горизонта, очертилась пирамидальная, ступенчатая гора, на вершине которой заблистало что-то вроде бельведера. Это же знаменитая Вавилонская башня, а надстройка – храм Бела-Мардука! Заиграли радужными бликами выложенные в разные цвета ступени самой башни, и, наконец, где-то на уровне двух самых высоких, отсвечивающих золотом и серебром ярусов затрепетали метелки финиковых пальм, кроны яблоневых и гранатовых деревьев. Я затаил дыхание – вот они, висячие сады, бесценный подарок, поднесенный любимой женщине влюбленным мужчиной. И тут же подступила горечь – имя этой женщины поглотили века, и теперь мы не можем точно сказать, как звали мидийскую царевну: то ли Амитиис, то ли Амиту, то ли Амитиду, то ли Амтиду. Она являлась родственницей нам, славянам…

Город ликования открылся мне башнями у ворот Иштар, а также продолженной влево линией бастионов, среди которых заметно выделялась стена Имгур-Эллиль. Стены Вавилона составляли красу и гордость священного города. Всего вокруг столицы было возведено тройное кольцо, не считая могучего наружного вала, которое включило в свои объятья не только городские кварталы, но и летний дворец Навуходоносора, а также предместье, где жила знать, Бит-шар-Бабили. К тому моменту, когда наш калакку пристал к берегу, я был бос, загорел до черноты, за плечами котомка, на бедрах чистая белая повязка. Свернул к воротам Сина, бога Луны.

Сначала попал на базарную площадь, прислушался к воплям разносчиков холодной воды и продавцов свежеиспеченных лепешек, загляделся на местных акробатов, ловко влезавших на гладкий высокий шест и крутивших на нем самые замысловатые сальто и перевороты. Не мог глаз оторвать от одетого в широкие шальвары и кожаный жилет на голое тело молодца, разгуливавшего по лезвию длинного двуручного меча, чья острота была неоспоримо проверена одним из зрителей, который легко разрезал о клинок волос, выдранный из хвоста осла. Рядом группа острословов подбивала крестьянина, приведшего на продажу бычка, поиграть «в кубки». На выходе с базара ловко управлялся с огнем фокусник в индийском наряде. Он ходил по раскаленным углям, выдувал изо рта гигантских размеров пламя, добывал огонь из каждой безделушки, подсунутой ему зрителями.

Выбравшись с базара, я нашел одноименную улицу, ведущую к прорезавшему восточные кварталы Вавилона каналу Арахту, двинулся по ней в сторону Ниппурских ворот. На пересечении с улицей «Того, кто слышит каждого, кто обращается к нему за милостью» приметил дом.

Его я оставил, возвращаясь из первого путешествия в Вавилон. К этому же порогу и теперь привела меня дорога.

 

Часть I

Серебряное царство

 

Глава 1

Навуходоносор испустил дух ближе к утру, скончался тихо, внезапно. Успел, правда, окликнуть Рахима, однако голосу не хватило прежней властной силы. Все равно телохранитель, декум царской стражи, стоявший на посту за дверью, что-то уловил, встрепенулся. Мгновение испытывал сомнение – может, почудилось, послышалось, но печень подсказала: беда, поспеши. Тут раздался пробравший до дрожи вопль наложницы. Страж бросился в спальню. Застал только хрип, последний вздох – выдоха уже не было. Царь лежал на спине, раскинув руки, глаза открыты. Вмиг заострился нос, открытые глаза опустели. Рахим едва сдержал крик. Соскочившая с постели женщина, согревавшая царя в эту на удивление зябкую осеннюю ночь, забилась в угол, со страху опрокинула подставку, и драгоценная, вырезанная из молочно-белого алебастра ваза полетела на пол. Падала томительно долго, наконец, раздался звон, и наложница, закатив глаза, растянулась на полу.

Свершилось! Рахим глянул на девицу. Ничего, скоро придет в себя. Дело молодое, женское. Позвать лекаря? И что? Если свершилось, чем лекарь поможет? Телохранитель опустился на пол рядом с царским ложем, тупо уставился в пол и задумался – куда ему теперь без господина?

Мелькнула было мысль, как быть народу без хозяина, и тут же растаяла. Разбредутся людишки, попрячутся по хижинам и дворцам. Удивительно, прикидывал Рахим, на дворе сухо, ветрено, с гор нагнало холод, скоро наступит завтра, над городом встанет Шамаш-защитник, а для господина время остановилось. Он навек ушел в Страну без Возврата.

Теперь и для него, Рахима, время тоже должно остановиться?

Сколько раз за последние полгода он прокручивал в голове последствия кончины государя. Прикидывал и так и этак, что ему, Рахиму, начальнику личной стражи царя, ждать в этом случае. К подобным задумкам ненавязчиво, но постоянно его подталкивал сам царь. Советовал, что ли? Кто их поймет, осененных царственностью, пребывающих в родстве с небожителями?! Как-то Навуходоносор похлопал по жирной спине заметно состарившегося Набузардана и спросил.

– Помнишь, как мы дрались в школе?

Тот кивнул.

– А тот день, когда моего отца провозгласили царем?

Набурзардан, верный соратник и друг, еще раз наклонил голову.

– Помру я, куда пойдешь? – добавил Навуходоносор и ласково улыбнулся.

У главнокомандующего пехотными кисирами слезы потекли. Рахим даже отвернулся – совсем ослаб разрушитель Урсалиммского храма!

В последнее время царь часто вспоминал отца, родственников, друзей, потерянных на таком долгом пути, как жизнь. Добрым словом и не раз помянул прежнего своего учителя Бел-Ибни, советовался с Рахимом, как могла бы сложиться судьба умника и печальника Иеремии, не убей его в Египте злые люди. И вот однажды ткнул пальцем в самого Рахима.

– Тебя во дворце не любят, – заявил царь. – Стоит мне уйти к Эрешкигаль, сожрут заживут.

Ошеломленный Рахим ответить сразу не решился. Царь помолчал, видимо, дожидаясь ответа, потом повздыхал и развел руками.

– На мою помощь не рассчитывай.

Царь словно в воду глядел – неприязнь к человеку, имевшему самый близкий доступ к правителю и не торговавшему этим даром, более всего беспокоила самого Рахима. Конечно, вслух он никогда бы не заикнулся о том, что его ждет после смерти царя, однако стоило только ненароком задуматься о будущем, печень леденела от страха. Но царю, как видно, подобные вопросы были явно по нраву. Утешение, что ли, в них находил, поднимал свой дух или так своеобразно прощался с соратниками?

Подставь Спину решил подыграть правителю.

– В отставку выйду, хозяйством займусь.

– Э-э, пустое, – скривился царь, потом покивал. – Ну, занимайся, занимайся.

Этот разговор и припомнился Рахиму Подставь Спину у тела господина. Припомнилось также, что не каждому великий Навуходоносор задавал подобные вопросы. Своего любимца, военачальника Нериглиссара и многих других вояк из урожденных халдеев, а также наследника Амель-Мардука он никогда ничем подобным не тревожил, словно предначертанность их судеб была ему хорошо известна или их будущее попросту не интересовало дряхлеющего царя. А вот внука своего, сына Нериглиссара и своей дочери Кашайи, Лабаши-Мардука буквально изводил, подразнивал: «Умру, чем займешься? На кого будешь похабные стишки сочинять?»

Зачем это, размышлял Рахим, стоя последние полгода на посту у личных покоев царя? Зачем насмешки? Какого ответа ждал великий царь от своих самых верных служак?

Ночь на глазах утончалась, скоро начнет светать. Дольше тянуть нельзя. Скоро конец очередной стражи, наложница очухается, прибегут лекари, которых Навуходоносор терпеть не мог. Затем примчатся царедворцы. Наконец, явятся великие и с ними наследник Амель-Мардук, который Рахима терпеть не мог, – вот тогда его, Рахима, песенка будет спета. Амель-Мардук уставится на него бараньими глазами, смотреть будет долго, потом непременно спросит: «Почему недоглядел? Почему вовремя лекарей не вызвал?»

Ах, мало ли что он спросит, результат будет один – Рахима в кандалы, а там и отсечения головы недолго ждать.

Рахим Подставь Спину глянул на пожелтевшее, но чистое даже в смерти, не изгаженное предсмертными муками лицо любимца Мардука. Видно, деяния его, усердие и вера, были угодны владыке богов. Дал он Навуходоносору смерть легкую, быструю.

Декум мысленно воззвал к нему: зачем спрашивал, о, господин? В чем ответ? В том, чтобы преданные тебе люди более не рассчитывали на твоего илану, на осенявшего их всех, всю армию и государство, твоего «духа-покровителя», а устраивались в жизни по собственному разумению? Чтобы в горе не теряли головы, прочно держались земли, заботились о других и, прежде всего, о многочисленных домочадцах? В таком случае вечная тебе благодарность за наказ, за заботу о тех, кто помог тебе разгромить египтян под Каркемишем, покорить поганых иври, льстивых и коварных сирийцев, варваров-эламитян. Сколько их было, не перечесть!

Как только посерел небосвод, он поднялся, предупредил тайком подглядывающую из своего угла, якобы бездыханную наложницу – веди себя тихо, а то… и чуть выдвинул меч из ножен. Та сразу отчаянно зажмурилась. Рахим вышел из спальни, накрепко закрыл за собой дверь и только одному ему известными потайными проходами и коридорами добрался до покоев старшего сына ушедшего в Страну без Возврата царя, наследника Амель-Мардука. Телохранитель у порога спал, опершись о копье. Рахим глянул на него, усмехнулся, поскребся в дверь. В ответ – тишина. Поскребся громче. За обитой золотыми бляхами резной деревянной створкой послышалось шевеление, и скоро оттуда донесся негромкий голос царевича, дрогнувший на гласной букве.

– Кто?

– Я, господин, Рахим Подставь Спину.

Следом Рахим услышал, как отчаянно вскрикнула жена Амеля, долетел грохот опрокидываемых подсвечников. Затем дверь чуть приоткрылась, и из щели выглянул перепуганный до подергивания щеки царевич. Некоторое время он слова не мог выговорить, только тяжело, с нескрываемым страхом смотрел на декума.

– Что тебе надо? Кто послал?

– По собственному разумению, господин…

В этот момент наконец продравший глаза страж, стоявший на посту у покоев наследника, попытался напасть на Рахима сзади, однако декум, не глядя, ударил его рукоятью меча под дых, и тот, скрючившись, повалился на пол.

Наблюдавший эту картину Амель-Мардук едва сознание не лишился, однако Рахим успел рухнуть перед полуоткрытой дверью на колени и стукнуться лбом об пол.

Царевич откровенно опешил, до сих пор он ни разу не замечал, чтобы прямой как палка, молчаливый старик-декум падал перед кем-то на колени. В том числе и перед отцом. Выходит, это не тайный арест? С чего бы псу в ноги валиться?

Он приоткрыл дверь пошире. Рахим поднял голову. Ему теперь стала видна жена Амель-Мардука. Она, подогнув колени и натянув покрывало, под шею сидела на огромном низком ложе. Со страху даже уголок ткани закусила. Разглядев коленопреклоненного Рахима, женщина несколько оправилась, даже ротик открыла. Она же первой и догадалась.

– Что-нибудь с господином?

– Да, госпожа.

Амель-Мардук был волосат чрезвычайно, завитая борода подбиралась к самым глазам. Лоб у него был красивый, открытый, но по поводу этого лба во дворце болтали всякое. Кое-кто из приверженцев Нериглиссара клялся, что этим лбом можно любую стену проломить. И таран не потребуется, и царевичу никакого вреда не будет. Кое-кто возражал, стену, может, и не удастся, но ворота наверняка.

Эти россказни сами собой ввернулись в память Рахима, он едва не хмыкнул, но удержал себя. Попробуй хмыкни, и его семья и многочисленные домочадцы, а также клиенты подвергнутся опале. Никто не мог сказать, что это будет за опала. Ворота, конечно, проломить этим лбом можно, но обид Амель-Мардук никогда не забывал. При дворе было множество людей, которых наследник считал своими врагами. (Собственно, по мнению постоянно унижаемого царевича, друзей у него в ближайшем окружении Навуходоносора, кроме немногочисленных родственников со стороны жены, вовсе не было.) Одним из первых, с кем следовало посчитаться в первую очередь, был Рахим Подставь Спину, в обязанности которого входило устанавливать очередность посещения царя теми или иными сановниками. Круг этот был невелик, и Амель-Мардук по повелению отца был давным-давно исключен из этого списка. Отца нет, кому теперь придется отдуваться? Может, о том и предупреждал Навуходоносор своих личных друзей. Вот какие мысли посетили декума, лежавшего ниц перед Амелем. Грусти и печали в тот момент отдаваться времени не было! Если сейчас струсить или совершить промах, завтра отрежут голову и скажут, что так и было.

Рахим, не вставая, поднял голову и глянул на наливающееся краской лицо царевича. Тот наконец взял себя в руки, спросил.

– Ты чего явился, пес, потомок рыбака, ослиное ошметье? Говори!

Рахим скосил глаза в сторону приходившего в себя стража, потом глянул на царевича.

Тот проследил за взглядом Рахима и коротко приказал.

– Зайди.

Рахим поднялся и осторожно переступил через порог. Царевич сам прикрыл дверь.

– Говори.

– Ваш батюшка ушел в Страну без возврата.

Амель пошатнулся, попытался схватиться за что-то. Не нашел. Начал опрокидываться на спину – жена подбежала, подхватила его грузного, в момент осевшего.

Рахим бросился к ней, помог. Ну, жирен, ну, склизок! – выругался про себя декум. Сообразил верно. Стоило царевичу опуститься на пол и застыть так в неприличной, позорной позе, и песенка Рахима тоже была бы спета. Им удалось довести Амеля на кровать, усадить. Тот принялся отчаянно чесать лоб.

Жена принялась выпытывать у Рахима.

– Ты уверен?

– Как вижу вас, госпожа.

– Кто еще знает?

– Никто, госпожа. А-а, еще наложница, но я приказал ей молчать, иначе… – он положил руку на рукоять меча. – Вы первые.

Амель-Мардук нахмурил брови.

– Ты в этом уверен?

– Да, господин.

Наследник задумался.

– Что же теперь делать? – неожиданно спросил он.

Жена Амеля тоже выжидательно глянула на Рахима.

– Если мне будет позволено, великий царь…

– Позволено…

– Прежде всего необходимо вызвать начальника дворцовой стражи. Пусть он удвоит караулы и проследит, чтобы в городе все было тихо.

– Ну, это я и без тебя понимаю. Далее?

– Необходимо, господин, строго-настрого предупредить его, с этой утренней стражи он обязан исполнять приказы только вашей царственности. Желательно приставить к нему верного человека.

– Тебя, что ли? – спросил царевич.

Рахим скромно потупил глаза.

– Не велика ли милость для урожденного шушану? – уже совсем успокоившись, заявил Амель-Мардук. – Ты исполнил свой долг по отношению к наследнику. Теперь ты свободен.

– Слушаюсь, господин. Но я не успел упомянуть о главном!

Амель-Мардук встал с постели, прочистил горло, принялся расхаживать по комнате.

– Говори! – приказал он.

– Необходимо собрать государственный совет и уже сегодня заявить, что ваша царственность приняла бремя власти и до праздника Нового года только вы готовы принять бремя ответственности перед Мардуком за судьбу города.

– Не считай себя умнее других. Я подумал об этом в первую очередь. Я ценю твою преданность семье великого Набополасара, однако что бы с сегодняшнего дня ноги твоей больше во дворце не было! Понял, пес?

Рахим ответил по уставу.

– Рад служить великому царю.

 

Глава 2

С легким сердцем и опустевшей душой явился Рахим Подставь Спину в родной дом. Не знал радоваться или горевать по поводу неожиданной отставки, но у последней встречи с Амелем был и некий положительный, безусловно льстивший старому солдату, итог. Все-таки удалось обвести наследника вокруг пальца! Неужели тот взаправду решил, что Рахим будет служить ему, охранять покои этого сирийского ублюдка, оберегать его мерзкую плоть? Он и на службу пытался напроситься, зная из опыта, что таким ничтожествам, как Амель, слаще нет, когда враги начинают ползать перед ними на коленях. С каким рвением, насколько хорошо служаки исполняют долг, их не занимает, но чтобы преданность в глазах была бездонная. Также вел себя в присутствии прежнего царя давний недруг Рахима Шаник-зери, но Навуходоносору, в узком кругу называемому Кудурру, хватило здравого смысла углядеть за этим раболепием хватку редкого жаднюги и предателя. А вот Амель-Мардук сглотнул наживку, не поперхнулся.

«Убирайся, Рахим, чтобы духу твоего во дворце не было!..»

Хвала Мардуку, что этим приказом опала и ограничилась. О «псе, рыбацком отродье, возомнившем о себе невесть что, об ослином ошметье» Рахим старался не вспоминать. Как ни крути, а он, Подставь Спину, по-прежнему пользуется уважением у соседей. Никто не смеет оскорбить его намеками на подлое происхождение, на верность умершему господину. Правда, спустя несколько дней загремел и старший сын Рахима Рибат, но и это падение дворцовые власти также смягчили вынесением официальной благодарности за непорочную службу. Официально Рибата всего лишь освободили от исполнения обязанностей декума дворцовой стражи, но из армейских списков не вычеркнули, просто перевели в гарнизон Борсиппы. Приказы об отставке как отца, так и сына, были составлены в приемлемых выражениях, канцелярия правителя, возглавляемая Набонидом, даже упомянула о паре мин серебра за верную службу. Получить их Рахим, конечно, и не мечтал, однако подобный, формально почетный исход пятидесятилетней верной службы давал надежду прожить достойно, скрашивал унылые мысли, с каждым днем все круче вгонявшие ветерана в беспробудную тоску. От них покоя не было ни днем ни ночью. После смерти Навуходоносора Рахим, да и многие в городе, в стране, в дальних пределах и гарнизонах, ощутили себя сиротами. Это был неслыханный, забытый в Вавилоне, внушающий зловещие ожидания в народе настрой. Радостей, единивших Вавилонию, в дни правления Навуходоносора было предостаточно. Вспоминалось ликование горожан, выбегавших на городские улицы, радость прибывающих из соседних городов – Борсиппы, Урука, Сиппара, Куты, древнего Ура, Ниппура и Киша, – вавилонских граждан, сбегавшихся поглазеть на добычу, взятую в очередном походе. После побед под Каркемишем, взятия Ашкелона, Газы, Урсалимму, Тира, столицы Элама Суз, лихого, молниеносного, сказочно обогатившего войско пробега по Египту многочисленные торжественные шествия сами собой выплескивались на городские улицы, к воротам царского дворца. Люди забрасывали воинов пальмовыми метелками, цветами и сушеными финиками. После каждого возвращения войска из похода бесконечной чередой по Священному пути, устроенному перед воротами милосердной и грозной Иштар, затем по проспекту Айбур-Шабу (Врагу не добиться победы) двигались повозки с захваченными сокровищами. Добычу выставляли на всеобщее обозрение, и каждый, прикипевший сердцем к Вавилону, ощущал себя полноправным участником великого таинства, в котором боги и люди соединялись ради торжества правды и величия покровителя Вавилона Бела-Мардука.

Рахим Подставь Спину сидел с кувшином холодного крепкого пива на крыше своего особняка и затуманившимися от слез глазами обозревал великий город. Слева открывалась монументальная ступенчатая глыба. Этеменанки – Вавилонская башня, скрепившая нижний, подземный мир с небесными сферами. Рядом храм Мардука Эсагила, где цари каждый Новый год облачались в царственность. Справа от Эсагилы высились башни царского дворца, где Рахиму был известен каждый закоулок, каждое укромное место, каждый потайной переход. Он мог в кромешной тьме добраться из первого двора, где помещались канцелярии и палаты писцов, управлявших огромным хозяйством империи, до покоев любого царевича, сановника, до казарм и общаг для рабской обслуги в любом другом дворе. У стен дворца по Дороге процессий на голубых изразцовых полях шествовали сто двадцать львов с развевающимися золотисто-красными гривами и отверстыми пастями и сто двадцать вавилонских драконов. По всему открывавшемуся глазам Рахима окоему вставали ступенчатые пирамиды и вознесенные над колоннами крыши храмов всем богам-покровителям Вавилона. Никто из небожителей не мог подосадовать, что он забыт, обездолен, каждому здесь оказывался почет. Вот на что шла богатейшая добыча, собираемая по чужедальним странам, а также извлекаемая из собственной земли, в меру ухоженной, насытившейся водой, удобренной и щедрой.

Славные были времена, вздыхал Рахим и без конца твердил одно и то же: нельзя поддаваться горю.

На следующий день он с утра навестил две родственные семьи: Иддина-Набу, свояка, умершего пару лет назад и оставившего четырех дочек и безутешную, но очень богатую вдову, а также многочисленных домочадцев египтянина Мусри, его старого друга, тоже ушедшего в Страну без возврата. Сначала хотел собрать их всех у себя в большом доме на улице Сина-хранителя, однако по долгому размышлению решил, что подобное сборище в дни государственного траура может быть неверно истолковано недоброжелателями, а их у него было вполне достаточно. О свояченице и семье Иддину можно было не беспокоиться – состояние их было велико, на всех дочерей хватит. К тому же вдова Иддину-Набу входила в круг вавилонской знати, которой были доступны самые хлебные должности в храмовой иерархии. С наследниками Мусри хлопот было больше – их слишком много и молоды они. Пока оперятся, за ними нужен глаз да глаз.

Его собственное положение, до опалы казавшееся вполне устойчивым и неколебимым, тоже резко ухудшилось. Со временем ему открылась страшная перспектива, которая ждала его в недалеком будущем. Хватило месяца, чтобы осознать, что без служебных харчей семья очень скоро впадет в бедность. Ранее причитавшееся ему от царского двора содержание покрывало все издержки ведения хозяйства, ведь получал он немало: в день декуму выдавали четыре сила зерна, шесть – пива, а также варенье, сладкий хлеб из царской пекарни, говядину, баранину, рыбу, битую птицу и овощи, а также серебряные слитки. Случались и подарки к праздникам. Теперь пропитание приходилось закупать на свои деньги, а это влетало в копеечку.

По самым скромным прикидкам, той земли, которую он получил в награду и сумел прикупить за время службы, хватило бы на достойный прокорм только старшему сыну Рибату, а как быть с другими сыновьями? Всех их он готовил к армейской службе, но теперь этот путь был для них заказан. Прежняя надежда на то, что успеет добыть сыновьям доходные должности, теперь растаяла как дым и, следовательно, сохранить в одних руках семейную собственность его потомкам не удастся. Значит, необходимо пристраивать их по гражданской части или дать им возможность начать собственное дело. Но в таком случае раздел и продажа части земли тем более становились неизбежны. Такая перспектива угнетала его до колик в печени. Выходит, придется сгонять с земли семью Мусри, чьи сыновья уже который год обрабатывали ее на правах аренды. Был у Рахима прекрасный городской дом, имевший немалую ценность, были еще жилища в городской черте – он сдавал их в наем друзьям из своего прежнего кисира, с которыми когда-то служил на египетской границе. Плату брал небольшую, а теперь выходило, что если он не увеличит ее, придется продавать большой дом?

Устроиться куда-нибудь охранником? Кто же его, старика, возьмет? Какой купец решит доверить свое добро и жизнь подвергшемуся опале солдату. Рахим уже подумывал насчет того, чтобы напроситься на прием к Амель-Мардуку и выхлопотать у того какую-нибудь хлебную должность в городской администрации, а еще лучше в порту, однако попытка получить обещанные две мины серебра воочию показали ему, какие нынче порядки правят в Вавилоне. В государственной канцелярии ему в лицо рассмеялись, когда он, сгорая от стыда, возненавидев подступающую бедность, явился за причитающимися отступными.

– Декум, нынче денег нет. Приходи после ближайшего полнолуния, – в ответ на его просьбу и продемонстрированную глиняную табличку, заявил бойкий, прыщавый, натертый благовониями младший писец.

Рахим побрел восвояси. Сил хватило, чтобы удержать себя в руках. Он попытался добиться встречи с Набонидом, в чьем ведении находилась эта канцелярия, однако тот отказался принять его.

После полнолуния ветеран вновь явился во дворец, и на этот раз денег не оказалось. Выхода не было – придется продавать большой городской дом и перебираться в одну из своих лачуг в предместье. Деньги от продажи можно было пустить в рост, однако занятие ростовщичеством вызывало у него отвращение. Правда, и на этот раз Рахим не стал спешить – решил все обдумать досконально, обсудить эту возможность со знающими людьми, например, с соседом. Звали его Мардук-Икишани. Он торговал недвижимостью, снабжал кредитами купцов, собравшихся в дальние страны, а также не брезговал ростовщичеством. Этот в подобных делах чувствовал себя как рыба в Евфрате. Рахим как-то выручил его – в те поры декуму личной охраны царя стоило только поговорить с начальником городской стражи, следившим за порядком в Вавилоне, как все могло быть решено в пару минут. Икишани внимательно выслушал соседа, потом откровенно посоветовал Рахиму – лучше не суй нос в валютные операции. Откусят!

– Сдавай в наем жилища, – добавил он. – Продай, что есть ценное и без чего сможешь обойтись, прикупи еще пару домов. Крутись!.. Могу тебе ссуду предложить, и процент хороший: два к одному.

– То есть ты мне одну мину, а я тебе две? – спросил Рахим.

– Как водится, – развел руками Икишани. – Я же по-дружески.

– Не надо.

– Как знаешь. А что ты скажешь, если я посватаю твою внучку Луринду? Если мы породнимся, то тебе не надо будет ни о чем беспокоиться.

Рахим едва сумел удержать себя в руках и не ударить обнаглевшего вконец торгаша, решившего обтяпать свои гнусные делишки на опале некогда могущественного соседа. Дать волю рукам в его положении – это означало лишиться и дома, и любимой внучки. Икишани славился в Вавилоне как сутяга из сутяг.

– Я подумаю, – ответил ветеран соседу.

До вечера он не мог места себе найти, без конца бродил по огромному зданию, то и дело подходил к маленькому фонтану, устроенному в большом внутреннем дворике, следил за падающей прозрачной струей и все пытался обрести твердую основу для размышлений о том, как жить дальше. Предложение этого жирного крокодила выбивало почву из-под ног. Оно ясно обозначило меру падения Рахима. Обиду к тому же усугубляли проценты, на которых будущий зятек предлагал кредит. Обычный ссудный процент в Вавилоне в ту пору равнялся один к четырем, а если по-дружески, то один к пяти. Икишани, не моргнув глазом, запросил один к двум. Как быть с клятвами соседа, который столько раз твердил Рахиму, что никогда не забудет помощь, оказанную ему декумом!..

Неужели боги решили наказать Рахима? В чем же он провинился перед Мардуком? Почему отвернулись от него бог войны и охоты Нинурта и Син-Луна? Куда смотрит его покровитель Шамаш-Солнце, которому он никогда не жалел даров?

На следующий день в разговоре со старшим сыном Рибатом, отцом Луринду, Рахим осторожно обмолвился о предложении соседа. К удивлению декума, Рибат не только не возмутился, наоборот, сын обрадовался подобному выгодному сватовству. На раздраженный возглас отца, что ранее Икишани и в голову не пришло бы оскорбить подобным предложением начальника личной стражи царя, Рибат засмеялся.

– То раньше. А теперь нам бы хозяйство сохранить.

– Правильно ли я понял тебя, что ты готов отдать дочь за этого крокодила вопреки ее желанию?

– Стерпится – слюбится. Тем более что своим имуществом она будет владеть самостоятельно.

Рахим на мгновение прикинул, как в его пятидесятке посмотрели бы на солдата, который перед решительным сражением готов принять дары от неприятеля и миром разойтись.

– Хорошо, я подумаю, – ответил он.

* * *

Следующую неделю Рахим посвятил посещению городских храмов, где возложил дары богам, которых считал своими покровителями. На подношения не скупился. Начал с храма Мардука-Бела, величественной Эсагилы, в роскошно убранной целле которого возвышалось отлитое из золота изображение Создателя. Попросил Всесильного помочь ему, одарить самой малой толикой удачи. Потом посетил храм Иштар Агадесской, располагавшийся возле проспекта Айбур-Шабу, где передал богатые дары жрецам-энареям, кумирню Нинурты, Сина-Луны в Новом городе, наконец, святилище Шамаша-Солнца на улице «Шамаша, защитника всех людей». Здесь оставил жрецу памятную глиняную табличку, чтобы тот при обращении к Шамашу во время торжественных церемоний не забывал поминать Рахима.

Продиктовал сам:

«Что же ты, отец мой, Шамаш, мною пренебрегаешь? Кто даст тебе другого такого, более щедрого, чем я? Скажи богу Мардуку, любящему тебя – прегрешенья мои пусть он отпустит. Да увижу я твой лик, твои стопы облобызаю. И на семью мою, на больших и малых взгляни. Обрати взор свой на внучку Луринду, дай ей счастья. Ради них пожалей меня. Помощь твоя пусть меня достигнет».

Жрец отправил прямоугольник из сырой глины в печь и уже через несколько минут Рахим мог убедиться, что все, что им было сказано, будет храниться века.

Пока ходил по городу, посещал святые места, не раз встречался со старыми друзьями. Новости не радовали – участь Рахима постигла большую часть ветеранов, входивших в состав эмуку отборных. Нежданно-негаданно в Вавилон явился дядя царя из Дамаска. Его звали Закир. Никто не знал, каким по счету сыном царя Бенхадада он являлся, но в первую десятку точно не входил. Вместе с Закиром пришло около двух сотен сирийских воинов, которые и составили теперь личную охрану царя.

Уже первое появление сирийцев в Вавилоне вызвало у горожан изумление, смешанное с гадливостью. Удивил их обоз, который те приволокли с собой – его хватило бы на целую армии. Повозки катили легко, всего-то груза в них было многочисленная толпа безбородых накрашенных юношей, наряженных в женское платье. Правда, в телегах хватало и красоток женского пола, но отличить одних от других сумели немногие вавилоняне – те, кому довелось побывать в Сирии и финикийских прибрежных городах. Эти и разнесли весть о появлении в городе нового развлечения. Сначала на этих «разукрашенных» бегали смотреть, однако вскоре их ужимки, а главное, несуразные цены, которые они ломили за доставление необычайного утонченного удовольствия, возмутили граждан. Когда же кое-кто из пришлых сирийцев попробовал предложить местным невиданную ранее услугу – специально обученных для этих же целей собак – возмутились содержатели борделей. Где это видано, говорили в Вавилоне, чтобы священный обряд в честь богини Иштар превращать в средство наживы?! Спустя недели две после появления служителей Астарты на городских рынках, их отменно поколотили «быки», охранявшие увеселительные заведения, и некоторое время «посвященные Астарте» носа не высовывали из дворцовых казарм. Только через месяц они рискнули по вечерам выбираться на городские улицы и ненавязчиво подмигивать прохожим.

Дальше больше – в Вавилоне вдруг объявился бывший декум Шаник-зери, назначенный когда-то Навуходоносором комендантом крепости Газа и переметнувшийся к правителю Египта. Его приняли при дворе, объявили о прощении. Ветераны сошлись на том, что новый правитель решил помириться с Египтом, а этот путь никак не совпадал с тем, который был предначертан Навуходоносором. Новость о возвращении Шаник-зери камнем легла на сердце, с той минуты Рахим никак не мог найти покоя. Все обращения к богам, принесенные дары, мольбы о милости показались ему пустым времяпровождением, детской забавой, как бы кощунственно не звучали подобные слова по отношению к небожителям. Сердце Рахима после годков, проведенных при дворе, уже не вздрагивало, когда декуму приходилось слышать богохульные речи. Каких только дерзостей по отношению к отеческим богам он не наслушался в ближайшем окружении Навуходоносора. Царь вообще никогда не поминал никого, кроме Бела-Мардука, а мудрый Бел-Ибни и особенно нынешний начальник царской канцелярии Набонид являлись отъявленными вольнодумцами. Горько стало на печени – ходил, тратился, упрашивал, а обитатели небес дозволили Шанику вернуться в Вавилон и Икишани со сватовством подсунули. Ведь говорил себе: пользы нет надеяться на небожителей, о себе самому следует побеспокоиться. Так было и так будет. Правда, хотелось всеобщей справедливости, безбрежного милосердия, хотелось, чтобы кто-то снял все заботы, успокоил, погладил по голове.

Рахим в то мгновение стоял на верхней террасе храма Шамаша. Прищурившись, он оглядел этот раскрашенный изразцами, цветной глиной, украсившийся башнями и пирамидами, колоннами и вознесенными под самые небеса пальмами, оскалившийся зноем город.

Ждать милосердия и справедливости в Вавилоне? Отставному служаке? Это было по меньшей мере глупо.

Может, велик тот, о ком рассказывал старик-иври Иеремия? Может, ладонь Яхве более щедра и прохладна? Слова Иеремии были жгучие, вгоняющие в озноб, но относились ли они к нему ли, урожденному халдею? Ему ли рассчитывать на милость чуждого его роду-племени Создателя? С другой стороны, Рахиму как никому другому были известны тайные мысли прежнего царя, его учителя Бел-Ибни и Набонида. Эти и не скрывали, что земля и вода, ветер и камни, люди и твари – все они появились на свет из одной утробы и могут считаться братьями и солнцу-Шамашу, и луне-Сину, и грозе-Нинурте, и всем прочим небожителям, ибо от одного Отца они рождены, и только к единому Отцу следует обращаться за милостью. Иеремия как-то объяснил Рахиму, что на все про все Создателю потребовалось семь дней. Точно так, подтвердил слова старого еврея Бел-Ибни.

За семь дней управился? Создатель всего сущего был великим мастером!

Рахим, добравшийся к вечеру до родного дома и расположившийся на террасе, вздохнул. Поможет ли мне этот новый, единосущный Мардук, когда у него столько чад, сирот, отставников, нищей голытьбы, всякой масти униженных и оскорбленных? Кто я ему? Куда ему дар нести – храм в далеком Урсалимму уже двадцать лет как разрушен. Как же он услышит о моем горе, как почувствует мою боль, чем ответит?

Вечером, когда вся семья улеглась, Подставь Спину занялся семейным архивом. Тревожило ненавязчивое предложение Икишани. Перебирая глиняные таблички, пергаменты, Рахим не уставал удивляться наглости и коварству соседа, который все эти годы не уставал похваливаться перед соседями, перед должниками, перед своими компаньонами, что живет через стенку с ба-а-альшим хакимом – самим декумом личной охраны царя! Теперь ростовщик, по-видимому, счел себя ровней и решил посвататься к соседу. С какой стати? Сердце подсказало Рахиму, торгаш был уверен в успехе. Неужели кто-то подтолкнул его, подсказал – давай, Икишани, действуй. Неужели кто-то, близкий к правителю, решил подобным образом свести с ним счеты. Рахим прикинул, что значит по местным понятиям отдать Луринду за средней руки ростовщика? Если он, декум отборных, даст согласие, то одним махом лишится того положения, какое занимал при Навуходоносоре, и растворится среди массы городских торговцев, мелких купцов, станет подлинным шушану, зависимым от каждого писца, не говоря уже о царских сановниках и вельможах. Он как бы собственной рукой вычеркнет себя из военной касты.

Незавидная участь! Может, того и добивался неизвестный покровитель Икишани? В таком случае отказать соседу без веской причины будет неразумно. Следовало найти убедительный довод, иначе этот «кто-то» сочтет, что гордыня ослепила Рахима. Следовательно, он не смирился с отставкой и может стать опасным, особенно с его знанием дворцовых тайн, тайных ходов и подземных туннелей.

С грамотой у Рахима были нелады. Запеченные на глиняных табличках документы зачитывала любимая внучка Луринду, четырнадцатилетняя, на удивление статная и красивая девица.

Луринду все было интересно, каждую табличку она пыталась прочитать от корки до корки, просила у деда пояснений. Рахиму пришлось по ходу выборки документов пересказать историю семьи, поведать о юности, о годах царской службы. Первой в руки попала табличка, на которой был зафиксирован договор с его первым рабом Мусри, обязавшимся в целости и сохранности доставить хозяйское добро из Сирии в Вавилон. Заверена табличка была личной печатью Навуходоносора, взявшего на себя риск по страховке сделки свободного со своим рабом. Когда это было? Теперь не вспомнить. Рахима даже в жар бросило от невозможности сосчитать месяцы и годы, отделившие его от этого события. Долгая жизнь порой навевает грустные мысли.

Далее в отдельном отделении сундука были собраны купчие и контракты на приобретение земли, на получение наград и, конечно, самый дорогой для него увесистый глиняный прямоугольник с подвешенной к нему государственной печатью Вавилонии. Это была дарственная на землю, которую Рахим получил за «героическое деяние, совершенное под Каркемишем». Пришлось рассказать и об этом случае.

Нашлась и табличка с купчей на землю, заверенная его ногтем и ногтем Икишани. Луринду несколько раз прочитала ее. Рахим долго вдумывался в смысл записанного в нем «согласия сына вавилонского Мардук-Икишани, сына Шалам-динини на пользование Рахимом Подставь Спину стеной его дома, как опорой для крыши или террасы».

Рахим долго рассматривал глиняную табличку. Луринду удивленно глядела на Рахима.

– Дедушка, давай смотреть дальше. Что интересного в этой купчей?

Рахим неопределенно повел плечом.

– Мало ли. Вдруг Икишани решит судиться со мной.

– На каком основании? – поинтересовалась Луринду.

– Ну, основание он найдет. Например, он попросит тебя в жены, а я откажу. Тем самым выкажу недружественные чувства, что для хорошо подмазанного судьи будет достаточным основанием для признания иска справедливым.

Луринду некоторое время непонимающе смотрела на деда, потом ее бросило в краску.

– Замуж за этого жирного крокодила? Никогда!

– А твой отец согласен.

Луринду широко открыла глаза, затем разрыдалась, громко, со всхлипами. С трудом сквозь терзающие сердце звуки до Рахима пробился вопрос.

– А ты-ы-и?

Рахим долго молчал, дал внучке проплакаться, успокоиться, попить воды. Потом погладил ее по голове и ответил:

– Я откажу ему, но ты дай мне слово, что выйдешь замуж за того, кого я выберу для тебя.

– И я его даже не увижу?

– Я постараюсь, чтобы ты увидела его, но обещать этого не могу.

– А это что? – спросила Луринду и достала из сундука, из того же потайного отделения холщовый мешок, в который были уложены пергаментные свитки. Рахим попытался было отобрать мешок, но Луринду успела развязать его и достать один из свитков.

Она развернула его. Письмо было арамейское. Девушка медленно, вглядываясь в написанное незнакомой рукой, прочитала.

«А Господь Бог, великий царь, есть истина. Он есть Бог живой и Владыка вечный. От гнева его дрожит земля, и народы не могут выдержать негодования его.

Так скажу тебе, царь: боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес».

– Что это? – изумленно спросила внучка.

– Это слова мудрого Иеремии, раби из Урсалимму. Эти свитки достались мне от твоего деда Иддина-Набу. Тот передал их перед смертью.

Иддину много раз зачитывал родственнику мысли старого еврея, к которому с большим почтением относился сам Навуходоносор. Иддину предупреждал – цены этим словам не было, но продавать эти куски кожи – великий грех. Навлечешь на себя проклятье того, кто навеял эти слова. Их можно только принести в дар человеку, который окажется их достоин. А таких, грустно добавил свояк, пока нет.

В первое время Рахима, человека практичного, как раз больше всего интересовала цена этих свитков. Как-то даже намекнул одному ученому еврею по имени Балату-шариуцур, не посоветует ли тот выселенного из погибшего города, богатого соотечественника, который в состоянии за хорошую цену приобрести свитки, написанные рукой наби Иеремии. Балату испуганно глянул на декума и тут же отошел. С того момента Рахим стал осторожнее, к тому же воля умершего Иддину не давала покоя. Очень не хотелось, чтобы великий «Творец, Создатель всего сущего», как называл своего Бога Иеремия, косо глянул на маленького, заплутавшегося в житейских невзгодах человечка и лишил его своего благоволения.

Звали того Бога по-разному: Яхве, Саваоф, Адонаи, Меродах, но был он – истина!

Луринду продолжала читать, пока дед не отобрал у нее свиток, не запер в потайном отделении сундука.

– Иди спать!

– Дедушка, – потерянно кивнула девица. – Кто такой был этот Иеремия?

– Иди спать, – повторил приказание Рахим. Он дождался, когда внучка подошла к двери, потом тихо пообещал: – Когда-нибудь я расскажу тебе об этом человеке.

Когда Луринду вышла из комнаты, к Рахиму пришло раскаяние. Зачем не удержался? Зачем показал невинному созданию написанное чужой рукой. Зачем вообще упомянул о человеке, принадлежащем к племени заговорщиков, строптивцев, которых волей их собственного Меродаха наказал Навуходоносор. Они и в Вавилоне не успокоились, крепко оплели наследника, куда более расположенного к выходцам из провинций, чем к коренным вавилонянам и халдеям. Не их ли, этих иври, рука в тех несчастьях, которые обрушились на него? Уж не Яхве ли это козни? Или это Мардук великолепный мстит ему, черноголовому, посмевшему хранить в доме чужие письмена? Но Мардук, по мысли ученого Бел-Ибни, и есть тот же Яхве, но названный так в Вавилоне. Он – един и настолько грузен, что все в мире легче его. Все преходяще, все суета сует, только истина вечна. И милость Божия! Только нельзя сидеть сложа руки, – вот какую мысль, не раз подтверждаемую старцем Иеремией во время их долгих разговоров, он запомнил накрепко. Под лежачий камень вода не течет, и каждый черноголовый сам выбирает свою судьбу. В себе ищи врага, с собой и за себя же воюй! Храни верность Богу истинному, его завет исполняй. Он дурного не посоветует. Служи ему, Яхве, Меродаху, Мардуку, верно и доблестно, и он не оставит тебя в беде.

На том мысли прервались – осталось долгое, до окончания первой ночной стражи томление и ожидание правды. Наконец Рахим поднялся, украдкой прошел в кладовую, выловил в ларе головку чеснока, луковицу, набрал каши в ритуальную миску и вновь поднялся к себе. Все дары сложил возле скрученных листов из кожи, исписанных непонятными знаками. Поклонился, посмел испросить милость.

– Помоги, Всевышний! Научи, Мардук. Подсоби Яхве. Ты, желанный и всевидящий, не оставь попечением. Ты, дарующий жизнь, наделяющий меня хлебом насущным…

 

Глава 3

На следующее утро по Вавилону поползла сногсшибательная весть. Новый правитель отставил от дворца ближайшего друга прежнего царя, рабути в ранге «царской головы», грозного Набузардана. Рухнул сильный, упал колосс, посрамлен разрушитель храма Иерусалимского. Вместе с ним из дворцовой стражи выгнали и сынков третьего в государстве человека. Не тронули только младшего, дублала Нур-Сина, приставленного к собранию диковинок, собранных Набополасаром и Навуходоносором по всем землям и приписанного к канцелярии правителя, возглавляемой Набонидом. Если старшего сына Набузардана Набая было за что подвергнуть опале – очень уж был заносчив и буен во хмелю, то второй, Наид, и третий, Нинурта-ах-иддину, или короче Нинурта, пострадали ни за что. Служили они под началом Рахима в кисире личной охраны царя, которую расформировали, не дожидаясь окончания похорон. Ребята, по мнению старика Рахима, были что надо, особенно второй, Наид. За него, за Наида, ветеран с удовольствием отдал бы любимую внучку Луринду, но в ту пору об этом даже мечтать было нельзя. Набузардан принадлежал к одному из самых многочисленных и могущественных кланов в Вавилоне, многие его родственники входили в состав храмовой знати, а это была мощная сила.

Сначала Рахим только диву давался глупости и недальновидности нового правителя. Кто посоветовал ему вступать в ссору с вавилонской знатью? Однако уже через неделю Рахим обнаружил, что сильные мира сего покорно съели отставку Набузардана, храмам были даны богатые дары, и никто не посмел вступиться в защиту опального вельможи. Даже Набонид и второй человек в государстве Нериглиссар! Удивительно, но во дворце и в самом Вавилоне не оказалось храбрых, способных осудить Амеля-Мардука за этот многозначительный политический жест? Может, царица Нитокрис со своим сынком Валтасаром должны были высказать неудовольствие? Вряд ли. Они сами ждали опалы. Вскоре так и случилось – Нитокрис переселили в загородный царский дворец возле Борсиппы, откуда ей запретили выезжать.

Говорят, время лечит. Это правда, к тому же время открывает глаза, снимает пелену домыслов, слухов, обнажает правду. И правда была омерзительна. Сильные Вавилона безропотно отдали великого Набузардана на растерзание. Видно, решили отсидеться в покорности. Помнится, даже Навуходоносору с его сияющей, ослепляющей врагов царственностью пришлось долго бороться за трон, который в Вавилоне никогда не считался собственностью, принадлежавшей какой-то одной, пусть даже самой могучей семье. Правитель в Вавилоне был выборный, его царственность удостоверялась Мардуком весной, во время празднования Нового года. Только после того, как претендент допускался в святая святых Эсагилы и прикладывался к руке Мардука, воплощенного в виде отлитого из золота, украшенного драгоценными камнями истукана, а тот осенял его благодатью, – только тогда Вавилон получал законного правителя. А Амель-Мардуку все далось достаточно просто – об этом Рахим знал не понаслышке. Вот и результат. Кто последует за Набузарданом?

Прошел месяц кислиму, кончились затяжные зимние дожди, погода установилась прохладная, сухая – более ничего примечательного в городе не случилось. Набузардан отделался штрафом, повешенным на него умниками из царской канцелярии, но сохранил поместья и доходы. Теперь он отсиживался в городском доме, более напоминавшем дворец, и Рахим, как-то просидев бессонную ночь, поутру отправился к Набузардану в гости.

Шел и робел! Верил и не мог отделаться от дрожи в коленях. Что надумал, на кого покусился! Однако сделав выбор, с пути не свернул и явился к порогу бывшего всесильного вельможи в начале второй дневной стражи.

Постоял перед выкрашенной красной краской, отвращавшей злых духов дверью, потом ударил медным, вделанным в створку кольцом в бронзовый наличник.

Звякнуло чрезвычайно звонко. Рахим даже вздрогнул, отступил на шаг. Скоро открылось маленькое оконце, и оттуда выглянул хмурый прислужник. Рахима он знал, но виду не подал, наоборот, необыкновенно взъярился и насупил брови. Слава Мардуку! Подобный прием взбодрил старика Рахима. Пусть только попробует вякнуть что-нибудь оскорбительное.

Слуга внезапно успокоился и строго спросил.

– Что надо?

– Хочу поговорить с господином.

– О чем?

– Не твоего, Рабайя, ума дело.

Створка закрылась.

Стоял Рахим долго. Уже когда совсем собрался уходить, дверь неожиданно распахнулась, и Рабайя молча, кивком указал в глубь двора.

Рахим, затаив дыхание, переступил через порог.

В доме Набузардана он оказался в первый раз. Великолепие, открывшееся перед ним, потрясло декума. Кажется, всего навидался в жизни, не изо рта собаки появился на свет, а все-таки опешил. Перед ним лежал сад, чем-то очень напоминающий царские сады, устроенные в честь Амтиду, только все здесь было мельче, аккуратнее и – в это трудно было поверить! – роскошнее. Плодовые деревья, лишенные листвы, возвышались на низких, отделанных мрамором террасах, посередине сада бил фонтан, бортики которого тоже были обрамлены резными мраморными плитами с вделанными в них драгоценными камнями. С ярусов к фонтану сбегали ручьи, чьи русла были уложены в гранит и редкий черный камень, который привозили из Мидии. Повсюду были цветы – цветам в этом заповеднике богатства и власти было просторно. Многие из них распустили бутоны даже в это зябкое время года. Розовые кусты обрамляли дорожки, по одной из которых Рабайя провел гостя в дальний угол сада, где в резной беседке на ложе его поджидал Набузардан. Вельможа заметно сдал, вид у него был недовольный – он всегда недолюбливал Рахима.

Рабайя поклонился и по взмаху руки господина оставил их вдвоем. Подняться в беседку Набузардан Рахиму не предложил. Первым разговор не начинал. В его молчании явственно сквозило презрение к подлым сословиям и чужакам.

– Мир дому твоему, осененный славой Набузардан, – подождав немного, смирившись с оскорблением, нанесенным ему в этом доме, приветствовал хозяина Рахим.

– Чего явился? Милостыню клянчить? Запомни, у меня подают на заднем дворе.

Рахим вздохнул, выпрямился. Ответил не сразу, тщательно подбирая слова.

– Я пришел не за милостыней, Набузардан. Я пришел с предложением, и когда я приходил с предложением, даже Кудурру выслушивал меня.

Он специально употребил прозвище, каким близкий к Навуходоносору круг сподвижников называл царя, как бы подчеркивая, что и он имел право подобным образом величать великого правителя. Однако на лице Набузардана не дрогнула ни единая морщинка.

– Говори, – коротко выговорил военачальник.

– Я не могу говорить об этом стоя, – все еще сохраняя спокойствие, ответил Рахим. – Если я начну, как выпрашивающий милость, ты мне откажешь.

– А ты желал бы, чтобы я не отказал?

– Да, Набузардан. Я пришел к тебе как к соратнику. Я пришел к тебе не как бедный приходит к богатому, а как солдат к солдату. Если быть точным – как ветеран к своему вышедшему в отставку командиру. Я пришел не за подаянием и не за советом. Не намерен я ничего просить у тебя. Я пришел с предложением, пусть даже это и дерзость со стороны шушану предлагать великому князю сделку, которую я имею в виду. Но я свободный человек и сын Вавилона. Надеюсь, достойный сын… Прошу выслушать меня как свободного человека и как урожденного сына Небесных Врат.

– Ох, Рахим, Рахим. Ты всегда казался мне темным человеком, и твоя наглость порой действительно граничила с простодушием. Твоя попытка выколотить из меня деньги не удастся, потому что я хорошо знаю все твои уловки. Я знаю о твоей вражде с Шаник-зери, который приходится мне родственником. Неужели ты полагаешь, что в Вавилоне могут быть тайны, скрытые от меня? Тебя оправдывает только то, что, насколько я помню, ты никогда не разевал рот понапрасну. Ладно, проходи. Можешь присесть.

– Спасибо, овеянный славой. Мое дело деликатного свойства…

– Такого же, как и твоя поспешность и услужливость в объявлении о смерти Кудурру?

– Об этом не мне судить, князь. Об этом судить моим товарищам, с которыми я прошел по дорогам Сирии, Финикии, Элама, Палестины, Нижнего и Верхнего Египта. Я спасал свою голову, князь.

– А честь?

– И честь тоже. Я сообщил новость тому, кто по повелению Кудурру наследовал его трон. Меня ли укорять в том, что я исполнил долг? В том, что мы оба нынче оказались не нужны новой власти? В том, что выходцы из провинций взяли силу при дворе великого Навуходоносора? Если бы моя голова слетела с плеч, это что, изменило бы сегодняшнее состояние вещей?

Набузардан, постаревший, но по-прежнему внушительно-монументальный, по-прежнему не мигая смотрел на посетителя. Рахиму припомнилось, что именно с таким видом князь, ведавший при Навуходоносоре военной разведкой и отчасти сыском внутри страны, допрашивал в застенках вражеских лазутчиков, подносил факелы в их голым пяткам, а у покрытых густой шерсткой – таких было особенно много среди горцев – сжигал волосы на теле.

– Короче.

– Я пришел предложить свою внучку Луринду в жены твоему среднему сыну Наиду.

– На хрена моему сыну Наиду брать в жены дочь шушану, пусть даже он и объявляет себя свободным человеком и достойным сыном великого Вавилона?

– Мой старший сын уже не шушану. Он внесен в городские списки.

– Он – халдей, этим все сказано! Он – сын рыбака!

– Не надо оскорблять меня, Набузардан! Я так понимаю, что ты отказываешь мне?

Князь не выдержал, даже подскочил на ложе. Уселся, всплеснул руками, хлопнул себя по коленям.

– Он еще что-то понимает! Поглядите-ка на него! Ишь, сват выискался!..

Он неожиданно успокоился, опустил голову. Долго сидел молча. Рахим, в свою, очередь затаил дыхание.

– Ты, царский раб, решил, что теперь достоин меня? Что смеешь являться ко мне с подобным гнусным предложением? Разве это не оскорбление, Подставь Спину? – Набузардан прищурившись посмотрел на декума. – Ты решил и здесь сорвать куш?

– Я решил, что вдвоем выгребать против течения легче, чем в одиночку. Я решил подставить спину, как когда-то… ты знаешь когда. Я знаю тебя, князь, ты никогда не смиришься с опалой…

Набузардан моментально и грубо прервал его.

– Это не твоего поганого ума дело!

– Не надо оскорблять меня. Царь имел терпение выслушивать…

– Ты пришел не к царю, – перебил его Набузардан. – Нет теперь царя… Я имею в виду Навуходоносора. Теперь нами правит другой великий царь, Амель-Мардук, да продлит судьба его светлые дни.

– И я о том же, светлый князь. Да продлит судьба дни нашего славного господина Амеля-Мардука!

Они оба замолчали и неожиданно долго сидели, прислушиваясь к посвисту ветра, подвывавшего над крышей. Сильный порыв сорвал покинутое ласточкино гнездо, притулившееся под балкой третьего яруса дома. Кусочки сухой глины полетели по саду, шлепнулись в бассейн.

– Я пойду, светлый князь. Ты отказываешь мне, я правильно понял?

Набузардан глянул на гостя.

– Я так понимаю, что женитьба моего среднего сына на Луринду, это плата. Ты требуешь слишком много, Рахим. Меня не поймут.

– Родственники?

– И родственники тоже.

– Я ничего не требую, Набузардан. Я пришел потому, что решил подставить спину.

– Ступай, – коротко ответил хозяин.

* * *

На следующий день в гости к Рахиму явился Икишани и вновь заговорил о женитьбе на Луринду. Рахим внимательно выслушал его, потом учтиво ответил, что внучка декума царских отборных стоит куда дороже, чем помощь и добрый совет, а он, Икишани, пока ничего серьезного не предложил в добавок, и если он считает, что он, Рахим, дурак, то уважаемый сосед очень ошибается. Икишани бросило в краску, он молча поднялся и покинул дом.

Вот о чем мечтал Рахим в те трудные дни – о войне! Но и в этом вопросе все складывалось совсем не так, как предполагалось при жизни Навуходоносора. Тот всеми силами пытался оттянуть войну с Мидией, и эта политическая линия была лучшей из всех возможных, обеспечивающей процветание страны. До тех пор, пока на мидийском престоле восседал Астиаг, его шурин и старый соратник, в Двуречье могли не опасаться вторжения с востока. И все же Навуходоносор на всякий случай возвел Мидийскую стену, отгородившую страну от горцев. Этот оборонительный вал был накрепко увязан с системой каналов и искусственных водотоков, а также дорожной сетью, которая встала бы неодолимым препятствием на пути мидийской конницы. Враги просто увязли бы в обширных, умело затопляемых пространствах низинной части долины Тигра и Евфрата.

Отставной декум мечтал о другой войне – короткой, обильной добычей, такой, на которой даже самые ярые его недоброжелатели не смоги бы обойтись без Рахима и подобных ему ветеранов. В этом смысле лучших азимутов, чем на юго-запад, в Египет, или на северо-запад, в Малую Азию, не существовало.

Не тут-то было. Новый правитель на удивление дерзко и оскорбительно повел себя с посланцами Астиага, во дворце открыто заговорили о необходимости устранить угрозу с востока. Более того, в окружении царя не скрывали, что намерены искать союзников. Правитель Мидии крайне болезненно воспринял попытки Амель-Мардука заключить мир на равных с Египтом и его тайные контакты с царем Лидии Крезом.

От всех этих мыслей у Рахима голова шла кругом. Что означала война с мидийцами, он представлял себе куда лучше, чем самые высокие «царские головы» во дворце. Кампания против восточных варваров, прикидывал Рахим, была бы серьезнейшим испытанием, которое потребует многих усилий от всех жителей страны. К тому же исход этого противостояния был непредсказуем. Советники нового царя утверждали, что система равновесия, установленная Навуходоносором, изжила себя и угроза с востока неотвратима. Даже если и так, какой смысл трубить об этом на всех перекрестках и самим нарываться на неприятности? Рахим опасался, что подобные «мудрецы» доведут дело до того, что воевать придется на своей территории против изощренного, могучего противника.

Кому нужна была такая война?! То ли дело прогуляться по небольшим государствам Малой Азии.

Прибавьте к этому горечь, которую испытал Рахим после разговора с Набузарданом. Надменность, а порой и нескрываемая грубость отставного полководца камнем легли на печень, но еще больше его огорчил отказ понять его. Его озадачил бездумный ответ такого разумного человека, каким казался Набузардан, его нежелание разобраться в причинах, побудивших бывшего начальника личной охраны царя обратиться к ближайшему другу великого Кудурру.

Жизнь, переполненная суетой, крючкотворством, лицемерием, сутяжничеством, круто замешанная на коварстве, превратившаяся в погоню за имуществом, чинами, добычей, с чем Рахиму пришлось столкнуться после отставки, – была ему в новинку. В этих водах он чувствовал себя новичком, едва-едва способным держаться на плаву, и все равно сдаваться не собирался. Надеялся, что опыта, разума, помощи друзей ему хватит. В каких передрягах удалось выжить, в какие тайны и заговоры был посвящен, сколько судеб великих обломилось рядом с ним, а он сумел вывернуться, сумел устоять. Неужели теперь сдрейфит, позволит печали – этой спутнице нищеты и унижения – одолеть себя?

В те дни его стали донимать сны, переносившие его в ту пору, когда он, юнец, был продан отцом в армию. Вспоминался отец Бел-Усат, его мать, братья…

Семья Рахима Подставь Спину относилась к сословию мушкенум или шушану. Это были царские данники, которые за надел земли были обязаны служить в войске либо участвовать в общественных работах. Рассчитывать на долю в наследстве Подставь Спину не приходилось – по закону семейное имущество делилось исключительно среди трех старших сыновей. Рахим был четвертый, его ждала трудная доля арендатора. Мог в храмовые рабы ширку податься… Даже войско не светило ему, потому что у отца Бел-Усата не было денег, чтобы, как того требовал обычай, снарядить младшего сына на войну, а позориться тот не хотел. Отцовское оружие, доспехи и снаряжение достались старшему, ушедшему в войско вместо постаревшего отца. Рахим был послушен воле родителя, трудился безропотно и все прикидывал, как бы ему вывернуться. Уйдешь в арендаторы, будешь вечно впроголодь сидеть, да и без собственного земельного надела что ты за человек. Одно слово – рыбак! Сорная трава… Каждый кому не лень может дернуть тебя за стебель и швырнуть в яму, где перегнивала всякая дрянь. Пусть здоровое зерно прорастает, пусть сыплет ячменем, кунжутом или финиками, а его удел удобрять землю? Обиды Рахим переживал молча, научился, работая в поле, таить гнев. На людях помалкивал, но, порой, на безлюдье, вопил и плакал, как осленок, отделенный от матушки-ослицы. Боги, великие боги, за что мне такие напасти? Еще жить не начал, а радости не изведал, куда ни гляну – злое да злое. Много ли мне надо?.. Был бы сыт, в доме достаток, детишек побольше, чтобы было кому позаботиться после ухода к судьбе. Неплохо бы добрую и работящую жену, чтоб, глядя на нее, печень радовалась…

Перед самым походом на Ниневию, в который собирался старик Набополасар, отец вызвал его, еще совсем мальчишку, и сообщил, что богатый сосед предлагает Рахиму пойти в армию вместо его сына. Дело тонкое, предупредил Бел-Усат, язык надо держать за зубами. Тот увечен и хил, а соседу стыдно перед согражданами, вот он и берется одеть и обуть Рахима, купить ему лук и положенное количество стрел.

– А кожаный панцирь, поножи, съестные припасы, смену белья? – спросил Рахим.

Отец отвел глаза.

– Дареному мулу в зубы не смотрят, – наконец ответил он. – Возьмешь недостающее в бою.

– Как же с платой за наемника? – Рахим настойчиво пытался выяснить, куда пойдут денежки, которые отец получит за него. – Неужели ты даже из них не выделишь мне долю?

– Налоги надо платить, за воду надо платить… – Бел-Усат опустил голову.

Рахим был поражен до глубины души.

– Ты оставляешь меня ни с чем? Ты лишаешь себя спокойствия после смерти?

– У меня три старших сына, они будут чтить меня… – глухо ответил он.

– Но если будут поминать четыре сына – это надежней, – он попытался убедить отца. – Ты можешь быть уверен, что в подземном мире Эрешкигаль я никогда не оставлю тебя без тарелки каши.

– А кто в этом мире заплатит за меня налоги? – спросил отец. – Ты?..

– Как знаешь, – ответил Рахим Подставь Спину. – Я согласен, можешь составлять контракт.

Так он лишился родительского дома и никаких обязательств по отношению к семье с того дня, как был подписан договор, больше не имел. Чувств тоже… Что сделано, то сделано, теперь он был сам по себе, одна надежда на паршивый лук и десяток камышовых стрел. Вот какие мысли сидели в голове, когда он в колонне лучников, босой, в штопаном плаще – мать пожалела его и выделила кое-что из собственного имущества – шагал в сторону Субарума. Так в Вавилонии называли Ассирию.

Мир оказался не без добрых людей. Защищавший его щитоносец, веселый бородатый дядька, пьяница и увалень, каких мало, помог подремонтировать лук, поделился поножами, обучил нехитрым солдатским премудростям, как работать мечом, дротиком, когда и каким образом выказывать перед начальством прыть, а когда лучше опустить голову, понурить плечи. Вообще, учил он юнца, держись от начальства подальше, голова целее будет. Рахим был молод, силен и очень ловок, в ту пору Набополасар не жалел средств на подкорм своей армии и спустя месяц, поучаствовав в паре стычек, сохранив жизнь, Рахим воспрянул духом. Оказалось, в армии можно было не только выжить, но и неплохо заработать. Главное, не зарываться, но и не зевать – хватать ту девку, которую можно будет с прибылью сбыть работорговцам. Не красотку – это дело рискованное. Такую сразу могут отобрать царские евнухи или подручные старших начальников. Лучше невзрачную на вид, с грубыми шершавыми ладонями, большими ступнями, с целыми, желательно, лошадиными зубами, крепкую в бедрах. Одним словом, работницу…

По-иному вспоминался теперь и тот случай, когда он, нечаянно поскользнувшись, упал в грязь, а молодой царевич Навуходоносор пробежал по нему как по мостику. Никто никогда не верил, что молодой халденок случайно брякнулся перед наследником престола. Все кроме лучшего друга Иддину-Набу всерьез считали, что Рахиму посчастливилось умело шлепнуться в грязь. Видно, удача на твоей стороне, парень, одобрил его поступок надзиравший за ним щитоносец. Молодец!.. Со временем Подставь Спину пришел к выводу – ну их, черноголовых, пусть как хотят, так и думают. Мудрость пришла с годами, после опалы, во время которой отсидел несколько лет в пустыне на границе с Египтом, когда наелся досыта пыли и песка, прожарился так, что нубийцы-рабы казались по сравнению с ним светлокожими красавцами. Что плохого в том, что люди считают его ловким парнем, умеющим вовремя шлепнуться в грязь! Другой простак, сын простака, внук простака всю жизнь ковыряется в земле, бухается в грязь, в пыль, в лужу, раз за разом подставляет спину вельможе, влезающему в паланкин – и ничего! Даже кусочка серебра, отсрочки по выплате аренды не дождется, а этот сразу в декумы! Со временем Рахим пришел к выводу, что в таком тонком деле, как умение подставить спину, требуется особая удачливость. Важно, чтобы ногу сильному в нужный момент и в нужное время подставил твой бог-покровитель.

Помнится, надумав отправиться к Набузардану, он ночь не спал – все прикидывал, кумекал, с какого бока лучше подойти, как повести разговор, как потоньше намекнуть, что он всегда готов.

А что получил в ответ? Твоя цена, сказал вельможа, слишком велика, ты затребовал слишком много. Значит, понял, что к чему? Но если понял, тогда и цена не могла показаться такой уж неподъемной.

То-то удивился Рахим, когда к нему в дом явился Рабайя и коротко передал слова Набузардана, чтобы отставной декум в завтрашний полдень посетил дом его хозяина.

Не просьбу передал, прикинул Рахим, не приглашение, но как бы приказ.

Хорошо, если под лежачим на тахте камнем вдруг намокло, посмеялся про себя Рахим, значит, потек ручей, арык наполнился водой, увлажнил почву. Значит, он верно рассчитал, знал, к кому обратиться.

И на этот раз прием был не слишком доброжелательный. То же ожидание у двери, та же холодность Рабайи, то же выстаивание у ступенек, ведущих в беседку, где в той же позе, что и в первое посещение, развалился Набузардан. Он лежал на боку, согнув одну ногу в колене. Под голову были подоткнута груда подружек из легчайшего и нежнейшего гусиного пуха. Стада этих гусей осенью прилетали в устья Тигра и Евфрата из полночных стран, где круглый год было полным-полно отвердевшей воды, называемой снегом, какую можно найти на вершинах высоких гор. В тех краях, рассказывал Бел-Ибни, этого добра и по речным берегам, и на полях, и на древесной листве, и на воде видимо-невидимо. Чудеса, да и только!..

Набузардан лакомился чудовищных размеров гранатом – не спеша выковыривал из красновато-желтого плода налившиеся темно-рубиновой спелостью, крупные, ограненные природой зерна.

Рахим ждал терпеливо. На его глазах три внушительных размеров дольки исчезли в пасти Набузардана, обрамленной завитой в локоны бородой.

– Присаживайся, Рахим, – наконец выговорил Набузардан.

Рахим сел на пятки у входа. Подогнул ноги, опустился на толстый эламский ковер. Сразу почувствовал его мягкое, нежное лоно. Сдуру подумал – умеют все-таки сильные выбирать вещи из добычи, знают им цену. Как, впрочем, и людям. Интересно, какова же истинная его цена в глазах Набузардана?

– Говоришь, твоя внучка стоит дороже, чем стена дома? – неожиданно спросил князь. – Во сколько же мин серебра ты оцениваешь девку?

– Я внучкой не торгую, – ответил Рахим. – Ее счастье – моя утеха в Стране без возврата. Будет кому поставить на мою могилу жбан пива, каши положить, голову лука и чеснока. Много ли мне надо. Я всю жизнь обходился малым.

– Знаю, – кивнул Набузардан. – На твое слово всегда можно было положиться.

Разговор становился интересным, Рахим почувствовал, что настал момент, когда можно в какой-то степени прояснить свою мысль.

– Я не торгую внучкой. Я предлагаю свои услуги. Я хочу обеспечить семью.

– Похвальное желание, – согласился Набузардан. – Хорошо, перейдем к делу. Я долго размышлял над твоим предложением. Не скрою, советовался с мудрыми и опытными людьми. Они сказали: «Что ж, Рахима мы знаем, Рахиму ума не занимать. Рахим умеет подставить спину». Так они сказали, – Набузардан многозначительно глянул на гостя. – Но женитьба, сам понимаешь, дело серьезное, и добыча слишком мелка для моего сына. Разве что в наложницы?..

– Никогда! – решительно возразил Рахим. – Лучше отдам за Икишани. Добра ей дам достаточно, чтобы она и ее дети ни от кого не зависели.

– Интересно, сколько же добра ты не пожалеешь своей внучке. Ведь у тебя еще три сына.

Рахим помрачнел.

– Не всегда дети радуют сердца родителей. Если откровенно, великий, то набаловала их твоя дальняя родственница и моя жена Нупта. Они получат то, что им положено, и даже немного больше, но все остальное должны будут заработать сами…

– Что касается Нупты, – перебил его Набузардан. – я проверил, она действительно приходится мне троюродной племянницей. Но моя жена двоюродная сестра Шаник-зери. Ты должен понимать, что это означает. Кроме того, меня волнует, что у тебя трое наследников. Где они смогут заработать столько имущества, чтобы потом не приставать ко мне с домогательствами?

– Полагаю, на войне, – ответил Рахим.

– С Мидией? – недоверчиво спросил Набузардан. – Ты в своем уме, Подставь Спину? Прежде, чем мы раздробим горцам зубы, вырвем их волосы, сокрушим печень, они жестоко потреплют наших храбрых воинов.

– Все равно победа будет за нами! – решительно заявил Рахим.

– Да, победа будет за нами, – подтвердил Набузардан, – однако сколько она потребует жертв? Конечно, ради блага государства можно пойти на любые испытания.

– А другой войны, великий Набузардан, не предвидится? – осторожно спросил Рахим.

– Не могу утверждать наверняка, но в настоящее время мысли молодого правителя направлены на восток, пусть Мардук поможет ему в этом начинании. Мардук всегда помогает тем, кого он облачает в царственность. А ты благодари своего покровителя Шамаша. Он дал мне знамение. Твоя Луринду приходится внучкой великому царскому писцу-сепиру Иддину-Набу, не так ли?

– Так, Набузардан, пусть твой илану будет сильным и могучим.

– Это упрощает дело. Я не говорю да, Рахим. Я говорю, это родство значительно упрощает дело, и я готов обсудить возможный брачный контракт между твоей Луринду и моим четвертым сыном Нур-Сином.

Рахим даже отпрянул, невольно сглотнул.

– Я мечтал отдать внучку за воина.

Набузардан неожиданно сел на тахте, даже руки вскинул.

– Наши мечты во власти небожителей.

– Это твое последнее слово?

– Да.

 

Глава 4

Вечером следующего дня Икишани вновь навестил Рахима. Зашел запросто, как ни в чем не бывало. Рахим сначала от удивления слова не мог вымолвить, молча слушал рассуждения торговца недвижимостью о видах на урожай, о знамениях, посланных богами.

– Слыхал?! Каждую полночь в Ларсе, в храме Эбаббара в небо вздымается огненный столб, а в Уруке разрушены два святилища. Одно сгорело, другое поразила молния. Представляешь, молния ударила, а грома не было! А в Сиппаре вот что случилась. Вдруг ни с того ни сего среди ночи люди услышали вопли женщины: «Дети мои! – кричала она. – Дети мои! Мы погибли!» Но самое великое чудо явилось в Эсагиле. Стоило жрецу-светоносцу добавить напты в чашу, как вдруг в ней полыхнуло огромное пламя, да не просто огонь, а в виде букв…. Все попадали на пол, затаились. И ничего не случилось! Пламя утихло и стало как прежде. К чему бы это?

– Зачем пришел? – спросил Рахим, терпеливо слушавший незваного гостя.

Икишани поправил брюхо, сел поудобнее и укорил хозяина.

– Вот ты, сосед, сердишься на меня, а зря. Все дело можно в два счета уладить. Не передумал насчет внучки?

– Не передумал.

– Напрасно. Где ты найдешь ей еще такого жениха, как я? Мало ли, вдруг тебя в суд потянут. Судиться – дело хлопотное, накладное, особенно если навыка не имеешь. И нет заступников среди великих. Здесь нужен верный и знающий друг. Что, спрашивается, ты к Набузардану зачастил, нынче он тебе не опора. Сам на волоске висит…

Икишани неожиданно прервал речь…

Рахим почувствовал холодок на сердце. Подобный озноб обычно нападал на него перед битвой – в тот самый момент, когда становилось окончательно ясно, что схватки не избежать. С годами это ощущение оформилось в предусмотрительные мысли, как ловчее вести себя во время сражения, как вертеться, на какой прием ловить соперника. Против полуголого воина из Египта или одетого в бронь и буйволиную кожу наемника-грека действовать надо было по-разному. Птицеголового Рахим обычно ловил на втором замахе, затем рубил сплеча или колол в брюхо – уроженцы Великой реки бойцами были неважными. Вот с греком приходилось возиться. Этих он старался брать снизу, метил в коленные сухожилия. К греку он обычно подкатывался по земле.

Между тем Икишани, как ни в чем не бывало продолжал расписывать себя, как самого подходящего жениха для Луринду. Затем заявил.

– Если мы породнимся, то спокойно уладим и вопрос о стене моего дома.

– Какой стене? – встрепенулся Рахим.

– К которой примыкает твой дом и на которую опираются балки твоей крыши. За эти пятнадцать лет я ни разу не упоминал о том, что ты безвозмездно пользуешься моей собственностью. Пора подумать о плате за аренду.

– Я подумаю, – ответил Рахим.

Как поступить с Икишани, тоже следовало хорошенько обдумать. Спешить нельзя. Не без умысла тот насчет Набузардана упомянул. Не пустой это был интерес. После странной обмолвки насчет бывшего начальника царской стражи Набузардана ухватки Икишани, его наглость и недопустимая бесцеремонность, угрозы потянуть соседа в суд, чтобы вытребовать деньги за аренду чужой стены, выглядели совсем по-другому.

Рахим вздохнул, прикинул – на что же ты, старый дурак, рассчитывал? Неужели всерьез решил, что тебя, прошедшего огонь и воды начальника личной охраны прежнего царя, человека, знавшего все секреты и потайные ходы во дворце, оставят в покое?

Конечно, убить Рахима из-за угла, терзать по пустякам новым властям не с руки – декума в армии знали. Он пользовался уважением, особенно среди нижнего состава. Но если Рахим допустит промашку, обронит лишнее слово, упрекнет кого-нибудь из великих или, не дай Нергал, пригрозит кому-нибудь из новых сильных, беды не миновать.

Выходит, первый шаг он сделал удачно. Вот и Икишани сразу засуетился. Или там наверху, в царской канцелярии, засуетились? Выходит, за каждым его шагом присматривают, и кого-то во дворце очень заинтересовала причина странного посещения Рахимом своего прежнего начальника. Кому-то из великих во дворце стало очень любопытно, о чем они с Набузарданом шепчутся? Посмел бы Икишани полгода назад задать Рахиму подобный вопрос? Да ни за какие сокровища мелкий торгаш и сутяга не решился бы шевельнуть своим подлым языком насчет того, куда Рахим ходит, с кем встречается, а тут вдруг осмелел. И про Набузардана проговорился: «…сам висит на волоске!» Тебе откуда известно, кто на чем висит?!

Ответить Икишани требовалось точно и сполна. В цвет! Можно, конечно, прикинуться обиженным и промолчать или наговорить какой-нибудь ерунды, но это не выход. Все равно в покое не оставят. Теперь после того, как стало ясно, что за них взялись всерьез, после того, как они с Набузарданом сторговались – стоя на краю пропасти, сторговались! – он должен был ответить так, чтобы в дальнейшем у этих «интересуюшихся» больше не возникло и тени сомнения в смирении Рахима.

– Какое твое дело, Икишани? – спокойно заявил Рахим. – Что ты в мои дела нос суешь!

Далее Подставь Спину изобразил нескрываемую радость, руки потер.

– Значит, говоришь, жениха получше тебя мне не найти? А я постарался, нашел. Набузардан готов взять Луринду за своего сына. Вот так! Насчет суда я тебе вот что скажу – это дело зряшное. Сегодня Рахим в опале, а завтра вдруг война с Мидией случится. Кто может знать наверняка, что решит наш великий и несравненный повелитель Амель-Мардук. Может, он мне эмуку тяжелой пехоты доверит. Вот до этой войны я должен всех своих пристроить, потом с тобой разберусь.

Невысокого в сидячем положении, но очень широкого Икишани, ошеломленно поглядывавшего на Рахима во время ответа, вдруг густо бросило в краску. Он неожиданно резво поднялся и тут же поспешил уйти.

Оставшись один, Рахим долго сидел на крыше дома, наблюдал, как над Вавилоном одна за другой зажигались звезды. Ночь обещала быть темной. Луны-Сина не было в небесах, эти сутки небожитель отлеживался в колыбели, и можно было надеяться, что завтра он наконец оповестит черноголовых о своем очередном воскресении и явлении в мир.

Рахим сидел и размышлял, как непросто жить, как порой трудно вертеться и увертываться от подступающих несчастий, и первый удачный шаг еще не дает надежды на успешное завершение пути. Мерцающие звезды доброжелательно поглядывали на него – на небе они высыпали густо, стайками-созвездиями. Должно быть, любовались Вавилоном и печалились, ожидая крови, которой скоро будет тесно в великом городе. Хлынет она через неприступные стены, отравит землю… Им, звездам, все известно, они читают в каждом сердце, их мерцание подобно речи. Кто мог слышать и понимать их. Создатель? Или, как называл его Иеремия, Господь Саваоф? Вот ему я и поклонюсь.

Он встал на колени и принялся читать молитву, которую слышал от Кудурру. При этом касался пальцами лба, подбородка и груди, как поступали арабы в далекой Аравийской пустыни, как учил его друг, вождь бедуинов Салман. Наконец он, стоя на коленях, выпрямился. Два ярких росчерка сверкнули над самой вершиной Этеменанки – следы сорвавшихся со своих хрустальных сфер звезд.

* * *

Набузардан и Рахим договорились объявить о сговоре в конце зимы, а до того Подставь Спину обещал Луринду показать жениха. Внучка горевала, и Рахим уже не знал, как убедить девушку, что жених – мужчина хоть куда! Даром, что дублал, придворный писец-сепиру! Не страдает хромотой, косоглазием, паршой, не жалуется на боли в животе, умеет держать себя с сильными, не почесывается и не зевает в присутствии старших. Не воин, конечно, и от службы зависим, собственности у него нет, а выделит ли отец ему долю, кто знает, но в обхождении учтив. При дворе его ценят за многознание и умение вести себя неброско, с достоинством. Пусть внучка не беспокоится – он, Рахим, ни ее, ни ее детей не оставит. Бедствовать не будут. Луринду рыдала, как молодая ослица, упрашивала старших показать ей жениха, хотя бы издали. Рибат как-то не выдержал и накричал на нее, что за женские капризы! Как старший в роде скажет, так и будет. Мать тоже пыталась урезонить Луринду, изо дня в день твердила, что жениха отыскали в «очень приличной семье, и нечего понапрасну слезы лить». Бабушка Нупта успокаивала внучку: радоваться надо, а не хныкать, для нее великая честь войти в дом такого знатного господина как Набузардан.

Долго Рахим прикидывал, как половчее устроить эту встречу, чтобы приличия соблюсти и избежать косых взглядов будущих родственников. Женская родня Набузардана совсем не жаждала принимать в свой круг какую-то шушану. Гугалла, супруга вельможи, не могла простить Рахиму, что по вине этого рыбака ее родственника Шаник-зери постигло столько бедствий. Набузардану пришлось прикрикнуть на нее, потребовать, чтобы в его доме имя этого негодяя и предателя больше не упоминалось. Тогда же Набузардан был вынужден дать слово, что тотчас после свадьбы он отделит Нур-Сина, и пусть грамотей живет со своей «мужичкой» как им вздумается.

Приближался сбор фиников, за ним праздник урожая, по случаю которого все судебные заседания были отложены на месяц. В праздничную неделю, по давнему повелению Навуходоносора, должны были распахнуться ворота дворца, и избранные горожане получали разрешение посетить знаменитые по всем иноземным царствам сады. Новый царь враждебно посматривал на пушистые, обращенные вверх веники финиковых пальм, на оголенные в это время года ветви плодовых деревьев, на цветочные куртины, выложенные на нижнем ярусе садов. Он испытывал ненависть к этому дерзкому кощунственному сооружению, к этому оскорбительному для богов святилищу, посвященному смертной женщине, отодвинувшей в тень его, впавшую в безумие мать, однако посягнуть на гордость вавилонян не решился. Дядя Амеля по материнской линии Закир, уроженец Финикии Хануну, глава царской канцелярии Набонид, а также советники – выходцы из выселенных из Палестины разбогатевших пришельцев-иври, доказывали царю, что сады сами по себе никакой опасности не представляют. Более того, они придают правителю Вавилону неземной блеск, способный ослепить всех других царей, удержать их от дурных замыслов, напомнить, где сосредоточена мудрость и сила. О садах ли следует тревожиться в этом исполненном злобы, оголодавшем без крови и плоти рабов городе! Между тем Амель-Мардук всегда был последователен в злобе и вражде. Для начала он запретил упоминать в связи с садами имя мидийской царевны Амтиду. Теперь они официально именовались дворцовым парком. Кроме того, по его приказу было сокращено наполовину число рабов, подающих воду в цистерны, устроенные на верхних террасах, откуда стекали живописные водотоки и водопады, наполнявшие сердца умилением и печалью.

Воспоминания о годах унизительного забвения, долгого ожидания власти, въевшемся в печень страхе лишиться ее, не давали Амелю покоя и порой приводили к странным решениям. Прежде всего, Амель вознамерился уравнять в правах все население многолюдного Вавилона, включая и тех, кто был насильно переселен в пределы Двуречья. Но самым дорогим детищем, выношенным в годы прозябания вдали от государственной власти, являлась религиозная реформа, которая уравняла бы в правах всех богов, которым поклонялись многочисленные общины Вавилона – от египетских Амона, Исиды, Рэ и Сета, сирийского Бола и Арцу, арабских Нахи и Руды до израильского Яхве. Сама по себе идея была здравая – великая империя не могла выжить в условиях противопоставления одних богов другим. Единый пантеон стал бы залогом ее внутренней устойчивости. Однако частые и часто неуместные угрозы Амель-Мардука, его прозрачные намеки, что сразу после того, как Мардук облачит его в царственность, он поставит на место этих гордецов из храмов Вавилонии, быстро настроили против нового правителя городскую знать. Против этого проекта грудью встал Набонид, первый советник Навуходоносора и глава «правительства». Он доказывал, что милостью прежних богов и, прежде всего, единосущного Создателя, имя которому Бел (Господь), Вавилон сумел подняться и расцвести. Кто, спрашивал Набонид, одарил тебя царственностью, о, владыка? Неужели Яхве, храм которого был сожжен, а народ разметан по верхнему миру? Или, может, Бол и Арцу помогли Навуходоносору покорить западные страны, которые эти боги обязаны были защитить? Не в многоликости сила, а в единстве, доказывал великий царский писец.

Уже в начале зимы к царю явилась делегация жрецов всех ведущих святилищ Вавилона и высказала свое мнение по поводу намечаемых Амелем реформ. Следует возвеличивать имя Мардука, сказали жрецы, а не плодить чужеродных идолов на священной земле, омываемой Тигром и Евфратом. С их мнением царь вынужден был согласиться.

Другой вопрос, от которого зависела судьба Амель-Мардука и который более всего тревожил его советников, касался армии. Как поступить с многочисленной, дерзкой, своевольной и в то же время хорошо организованной ордой, возглавляемой высшим офицерством, в основном состоявшем из халдеев. Армию нельзя было оставлять без дела. И понапрасну раздражать тоже было рискованно. В споре между Амелем и храмовой знатью верхушка офицерства держала негласный нейтралитет. Отставку Набузардана, представителя высшей аристократии города, они восприняли спокойно, как необходимую меру в борьбе с зарвавшимися святошами и торгашами. По правде говоря, в армии у Набузардана хватало личных врагов – должность «друга царя» была чревата многими неприятностями, и кто в здравом рассудке мог оспорить древнюю мудрость, гласившую, что новая метла по-новому метет. То же относилось и к некоторым другим увольнениям, коснувшихся более мелких сошек.

Но что дальше?

Советники Амель-Мардука видели выход в короткой победоносной войне. То, что она будет победоносной, никто не сомневался, даже враги, затаившиеся по окраинам государства. Разве что царь Мидии Астиаг мог рассчитывать на успех в противостоянии с Вавилоном, но и то только рассчитывать… Может, поэтому Астиаг на время смирил гнев, вызванный воцарением в Вавилоне «этого сирийского ублюдка», как он называл своего племянника. Астиаг тоже решил выждать, посмотреть, в какую сторону решит ударить «этот недоумок, посмевший оскорбить память несравненной и целомудренной Амтиду, любимой жены Навуходоносора». Действительно, с точки зрения внешней политики выбор азимута, куда следовало ударить бронированным кулаком, являлся вопросом первостепенной важности. Его решение должно было определить: намеревается ли Амель-Мардук следовать заветам отца или он готов ввергнуть земли между Верхним и Нижним морями в новый хаос войн?

Однако с точки зрения внутренней политики победоносный поход создавал не меньше, а может, и больше проблем, чем осторожная, сохраняющая существующее положение линия. Трудность состояла в том, что Амель-Мардук никак не годился в военачальники. Армия и Навуходоносор убедились в этом еще во время последнего похода в Египет. Решения наследника престола мало того, что были несуразны, но порой просто невыполнимы. Однажды он приказал эмуку тяжелой пехоты совершить дневной марш длиной в десять беру, при этом воины должны были следовать в полном вооружении, потому что Амель не удосужился позаботиться о повозках, перевозящих оружие. Царевич всегда принимал решения под влиянием обуревавших его в данную минуту страстей, а также под влиянием ближайших советников. Точнее, того, кто в этот момент оказывался рядом. Отец быстро отставил его от армии и держал подальше от дел государственного управления, чтобы тот не наломал дров. Его также лишили руководства военной разведкой и отчасти сыском внутри страны. Подобное разделение властных обязанностей между царствующей персоной и официально назначенным наследником являлось давней и обязательной традицией в царских семьях Ассирии и Вавилона. Навуходоносор был вынужден держать на этом посту своего ближайшего друга Набузардана. Понятно, какого рода взгляды бросал в его сторону Амель-Мардук.

Сразу после того, как государственный совет утвердил Амель-Мардука в должности временного правителя, в царской канцелярии, управляемой Набонидом, были до тонкостей разобраны все варианты развития внешне– и внутриполитических событий. По всему выходило, что Амель-Мардуку ни в коем случае нельзя было покидать город и отдаваться в руки приверженной к буйствам и своеволию армейщины. С другой стороны, утверждение во главе армии кого-нибудь из прежних полководцев Навуходоносора, например, того же Нериглиссара или разрушителя Урсалиммского храма Набузардана, могло привести к самым непредсказуемым последствиям. Кто мог дать гарантию, что после удачного похода тот не свергнет законного правителя?

У Амель-Мардука руки чесались поскорее посчитаться с обидчиками в войске, нагнать страху «на солдатню», как он нагнал страху на храмовую верхушку. (В том, что он сумел поставить на место этих «вавилонских святош», Амель не сомневался.) С кого начать – это был не вопрос. За долгие годы сидения вдали от трона наследник успел поссориться со многими из офицерского корпуса, так что кандидатов хватало. Один, например, будучи на посту, посмел не пустить его в спальню к батюшке, другой на воинских учениях победил наследника в стрельбе из лука, третий неудачно подставил спину в тот момент, когда Амель слезал с коня, и наследник грохнулся в пыль лицом. Эти моменты были незабываемы. От предвкушения торжества справедливости, Божьего воздаяния всем этим хохочущим, цедящим слова сквозь зубы негодяям, теплело в груди. Сколько их было, не обращающих внимания на наследника, почесывающихся во время разговора, а то и просто сколупливающих грязь с босых ног наглецов – не сосчитать!

Не тут-то было! Дядя напрочь запретил даже заикаться о репрессиях. Час еще не пробил, говорил он. Улыбайся, племянник, можешь просто скалиться налево и направо, благосклонно кивай, не скупись на щедроты и одновременно ищи опору в провинциях, в той же Сирии, например, финикийских городах. В разоренной Палестине, наконец. Но прежде обрати свои взоры в сторону Лидии. Царь Крез твой естественный союзник. Он богат, силен, с его подмогой мы сможем отвратить мидийскую угрозу. Кроме того, необходимо заменить охрану во дворце – постепенно, постепенно, – и только тогда, когда в праздник Нового года ты прикоснешься к длани Мардука, когда у тебя наберется не менее трех эмуку преданных людей, можно будет ударить кулаком по столу.

Услышав эти слова, Амель не удержался и с размаху, радостно, въехал кулаком по столешнице, покрытой срамными рисунками, срисованными в женской половине обиталища фараона Псамметиха. Столик разлетелся на куски, племянник виновато посмотрел на дядю. Тот покачал головой.

– Зачем же мебель портить. Я же в ином смысле. Ах, Амель, Амель…

Дядя царя Закир первым делом принял на себя обязанности руководителя сыска, главного писца «стражей порядка», а также писца-хранителя государственной печати. Набонид, до того момента исполнявший эти обязанности и множество других, с которыми по мнению Навуходоносора справлялся получше многих, безропотно, даже охотно, с нескрываемым облегчением вручил дяде царя нагрудные знаки.

– Мое дело – анналы, исторические хроники, живописующие доблестные деяния великого Навуходоносора, – как на духу признался он вошедшему в силу сирийцу. – Но, уважаемый Закир, ради блага государства и династии вряд ли стоит спешить с нововведениями в таком древнем месте, как Вавилон. Здесь властвуют обычай, предрассудки и суеверия. Я готов приложить все силы, чтобы наш подающий надежды, осененный несравненной царственностью правитель побыстрее вошел в курс государственных дел. Я приложу все силы, чтобы укрепить спокойствие в государстве и достойно встретить Новый год.

Закир сразу понял намек третьего человека в Вавилонии, ведь подлинным правителем в городе и стране мог стать только тот человек, кого во время празднования Нового года жрецы допустят до руки Мардука. Они сошлись на том, что Набонид, потерпевший некоторое ущемление своих прав, по-прежнему будет возглавлять царскую канцелярию, оперативно руководить государственными делами, а также ведать хозяйственными вопросами, касающимися принадлежащего царской семье имущества.

Однажды в разговоре Набонид признался.

– Твоя судьба, Закир, моя судьба. Сколько я натерпелся от местных гордецов!

Он помолчал, потом усмехнувшись, продолжил:

– Сам я родом из Харрана. Не смотри, что моя мать Адда-гуппи сердцем и печенью из Вавилона. Сам я здесь пришлый, родом из арамеев, и эта печать несмываема.

Набонид как раз и предложил связать руки всем возможным заговорщикам посредством привлечения их к суду. Тому, кто судится в Вавилоне, заявил он, не позавидуешь. У ответчика ни на что иное и мыслей не останется.

Амель-Мардуку идея понравилась, однако он потребовал привести веские аргументы в пользу подобного способа укрощения недовольных.

– В чем, собственно, их можно обвинить? – спросил царь. – Ты же, Набонид, не имеешь в виду устраивать фарс из судебного процесса?

Хануну, финикиец, отвечавший в государственном совете за торговлю, ремесла и снабжение армии, скептически добавил.

– Судьи в Вавилоне не менее строптивы, чем и его жители. Они из принципа будут судить по справедливости. Значит, обвинения должны быть очень вескими.

– Вот именно, – подхватил Набонид. – И обязательно гражданскими. Никакой политики! Это должно стать нашим принципом.

– Такие есть? – недоверчиво скривился Амель.

– Как не быть, господин! – обрадованно заявил Набонид. – Есть, и не мало.

– Даже такого вояку, как Нериглиссар, ты можешь обвинить в чем-то предосудительном? – не поверил царь.

– На нем чистого места не найти, государь! – воскликнул Набонид.

– А на тебе? – хмыкнул ближайший советник царя, выходец из княжеского рода иври Даниил, которого местные называли Балату-шариуцур. Он был в большой чести у самого Навуходоносора.

– Кто из нас без греха, – пожал плечами Набонид, – пусть первым бросит в меня камень. Так, кажется, уважаемый Балату-шариуцур, утверждали ваши пророки?

– По этому вопросу, многознающий Набонид, у наших пророков были различные мнения. Не озлобим ли мы подобными гонениями армейскую массу и знать, кормящуюся в храмах?

– Какими гонениями, уважаемый Балату-шариуцур! Если я занял у тебя десять сиклей серебра и вовремя не вернул долг с процентами, разве ты не обратишься в суд с требованием взыскать причитающееся тебе? Разве не предъявишь табличку, на которой была зафиксирована сумма, срок, процент?

– Так-то оно так, почтенный Набонид, – возразил Даниил, – но какой прок нам, решающими судьбу династии, заниматься такими пустяшными, путь даже бесспорными делами.

– Где вы, уважаемый Балату-шариуцур, видали в Вавилоне пустяшные, беспроигрышные судебные дела?

– Хорошо, хорошо, – прервал их спор Амель, – ясных как стеклышко судебных дел не бывает. В этом я могу согласиться с главным государственным писцом. Но причем здесь Нериглиссар?

– Он связан с Набу-ахе-иддином.

– С этим богачом из дома Эгиби? – заинтересовался царь.

– Да, господин. Это просто захватывающая история, господин.

– Ну-ка, ну-ка, – царь оживленно завозился в кресле, сел поудобнее.

Все присутствующие обратили головы в сторону царского писца.

– Как Набу-ахе-иддин втерся в доверие к нашему уважаемому полководцу, сказать не берусь. То ли провернул в его пользу какое-то выгодное дельце, то ли просто приглянулся Нериглиссару, однако уже два года он ходит у него в самых доверенных лицах. Слыхал ли ты, господин, о несносном Балату, сыне Набу-апла-иддина?

– Кто же не слышал об этом прожигателе жизни и дерзком забияке, отравляющим жизнь стольким уважаемым людям в Вавилоне! – воскликнул Хануну.

– Верно ли я понял тебя, уважаемый, – обратился к нему Набонид, – что и ты попался на удочку этого обаятельного проходимца, которого когда-либо видала земля месопотамская?

Финикиец что-то проворчал, однако Амель-Мардук, засмеявшись, приказал:

– Отвечай, отвечай, торговец пряностями.

– Повинуюсь, господин, – поклонился в его сторону Хануну, потом с хмурым видом признался: – Как-то при случае я ссудил ему под залог городского дома некую толику серебра.

– И что, он вернул долг? – спросил Набонид.

– Пока нет.

– Вот видите, господин. И никогда не вернет. Наш уважаемый Хануну не один такой. Балату задолжал многим уважаемым людям. Он брал деньги в долг под залог отцовского имущества, передавал в пользование свою собственность, а полгода назад вдруг объявил себя банкротом. Его имущество пошло с молотка и было куплено Набу-ахе-иддином на имя Нериглиссара. Тот же Набу-ахе-иддин получил от нашего доблестного полководца доверенность на право расчета с кредиторами. Вот я хочу спросить уважаемого Хануну, получил ли он что-нибудь от Набу-ахе-иддина в счет своего долга?

Хануну помрачнел, однако Амель-Мардук топнул ногой.

– Отвечай, торгаш.

– Нет, государь.

– Обратился ли ты в суд, уважаемый Хануну? – весело поинтересовался Набонид.

Хануну сжал губы. Царь засмеялся и погрозил ему пальцем.

– Говори.

– Нет, государь.

– Почему? – спросил Набонид.

– Почему, почему! – вдруг рассвирепел Хануну и принялся отчаянно чесать иссиня-черную, с проблесками седины бороду. – Как же я осмелюсь подать в суд на вашего родственника, государь, ведь Нериглиссар приходится вам зятем.

– А ты осмелься, – посоветовал ему Амель-Мардук, затем царь обратился к Набониду: – Сколько же подобных Хануну робких заимодавцев ты можешь насчитать в этом деле, Набонид?

– Полтора десятка самых уважаемых граждан Вавилона.

– Ты хочешь сказать, Набонид, что если мы восстановим справедливость, то выбьем почву из-под ног недовольных?

– Мало того, мы повяжем их по рукам и ногам. Лишиться собственности в наше время – это печальный удел.

– Это хорошая мысль. В конце концов я могу простить ответчиков и закрыть процесс, и строптивцы будут благодарны мне до самой смерти.

– Точно так, господин. Власть развязывает себе руки и дает надежду как истцам, так и ответчикам. Тем самым возрастает авторитет и вес царственности. Но, самое главное, с помощью этого хода мы выигрываем время.

– Верно. Значит, если я правильно тебя понял, ты можешь подобрать несколько таких, на первый взгляд пустяковых дел, в которых недовольные увязнут по уши? Приведи примеры.

– Набузардан, господин, купил арык, протекающий возле своего имения, но до сих пор полностью не расплатился с прежним владельцем.

– Как насчет Подставь Спину? – задал вопрос царь.

– Сосед Рахима Мардук-Икишани предложил декуму выдать за него внучку, однако Рахим, как известно господину, спесив и не нашел ничего лучше, как договориться с Набузарданом. Тот согласился сбыть Рахиму на руки своего четвертого сына. Сразу после свадьбы Набузардан решил отделить Нур-Сина, так как женская половина его дома подняла скандал. Они не желают иметь в родственниках шушану.

– Да, – Амель-Мардук одобрительно покивал, – скандал в семействе подобен пожару. Пока вопят женщины, ни о чем серьезном думать невозможно.

Он сделал паузу, потом решительно заявил:

– Набузардана засудить, пусть расплатится сполна и заплатит пени. Пусть он и Рахим торгуются насчет свадьбы, пусть их женщины превратят их жизнь в обитель Эрешкигаль. Скорее обратятся в падаль. Нериглиссар пусть судится и судится. Ты, Хануну, подашь исковое заявление, и все остальные обиженные Балату.

 

Глава 5

Чтобы добиться разрешения посетить дворцовый парк, Рахиму пришлось дойти до великого царского писца Набонида. Тот, к удивлению декума, встретил доброжелательно, предложил сесть, поинтересовался, как живется-тужится в отставке. Есть ли какие-нибудь просьбы?

– Есть, – кивнул Рахим. – Прошу разрешить моей внучке посетить дворцовый парк…

– Чтобы она встретилась с Нур-Сином? – поинтересовался Набонид.

– Да, господин, – кивнул Рахим. – Беда с девицами. Все-то у них капризы, строптивость. Я ей доказываю, что Нур-Син – парень хоть куда. Не верит.

– Правильно делает, – заявил писец. – Женитьба – дело серьезное. Здесь все надо предусмотреть, все учесть. В таком деле пустяков не бывает. Я верю в тебя, Рахим. Мудрости… или, скажем так, хитрости – тебя всегда было не занимать. Сам надумал породниться с Набузарданом или кто подсказал?

– Сам, господин. Правда, хотел выдать ее за воина, но Набузардан отказал.

– Дублал Нур-Син, – прищурился Набонид, – вполне достойная партия для дочери шушану. А вот твоим холостым отпрыскам подошли бы и дочери Нериглиссара. Если, конечно, не расстроится брак твоей внучки с моим помощником…

Набонид помолчал, потом закончил мысль:

– Да, это удачное решение переженить всех и вся. Ты, Рахим, всегда отличался острым умом и практической сметкой. Повторяю, если брак будет заключен, если все сложится удачно, моя мать Адда-гуппи похлопочет об остальных твоих неженатых сыновьях.

– Благодарю, господин. Верю, ее заботы не останутся без награды богов. Но Нериглиссар?.. Его величие недоступно для меня. Сын его, Лабаши-Мардук, принадлежит к царскому роду.

– Тоже верно, – согласился Набонид и надолго задумался.

Рахим тоже помалкивал. Наконец после нескольких минут размышлений Набонид подал голос.

– Я одобряю твой выбор и постараюсь со своей стороны помочь Нур-Сину получить от отца достойную долю имуществу. Походатайствую и в дворцовой канцелярии. А как поживает твой старший? Его, кажется, Рибат зовут? Помню, он очень силен и послушен. Где он теперь?

– В гарнизоне Борсиппы, – Рахим опустил голову, вздохнул. – На должности простого пехотинца.

– Да, это непорядок. Он всегда отличался отличной боевой подготовкой. Такими малыми разбрасываться грех. Как ты посмотришь, Рахим, если я порекомендую его в охранники?

– Кого охранять? Вас, господин?..

– Нет, меня не получится, хотя я не отказался бы от его услуг. И от твоих тоже. Ты ни разу не подвел своего господина, ты хорошо смекаешь, Рахим, а это наипервейшее качество, чтобы выжить в этом поганом городе. Пока тебе и твоем сыновьям ход во дворцовую охрану закрыт. Я мог бы также посодействовать Рибату получить место у царицы Нитокрис.

– Она всегда ненавидела меня.

– Времена меняются, Рахим. Тем более что Рибата я хочу приставить к ее сыну, царевичу Валтасару. Мне кажется, они подойдут друг другу. Рибат умеет вести себя в присутствии особ царской крови и не допустит панибратства. Заодно присмотрит за царевичем. А насчет женитьбы?.. Я хочу, чтобы ты постоянно держал меня в курсе всех приготовлений к семейному торжеству. Когда вы с Набузарданом собираетесь сыграть свадьбу? До Нового года успеете?

Рахим чуть усмехнулся, глянул в сторону Набонида. Тот был невысок, уже достаточно тучен, но по-прежнему быстр и точен в движениях. Он умел вести себя тихо, быть незаметным, и всегда вовремя оказывался в нужном месте. Это было неоценимое качество, которым всегда восхищался Навуходоносор.

– До Нового года, – заторможенно, словно размышляя о чем-то своем, кивнул Рахим, – никак не успеть. Но и тянуть нельзя, а то Луринду засидится в девках. Мне кажется, лучший срок – месяц улулу.

– Почему именно улулу? – удивился Набонид. – Зачем так долго ждать? К лету в городе может многое измениться, в город понаедут чужаки, в первую очередь сирийцы, а также египтяне, греки, арабы из южных пустынь. Мало ли кто доберется до Вавилона к концу лета.

Рахим помедлил, потом осторожно поинтересовался.

– Может быть, господин подскажет примерный срок проведения свадебных торжеств, который принес бы молодым счастье и удачу?

Набонид пожал плечами, глянул в сторону открытого дверного проема, через который в помещение попадал свет. Прислушался…

– Я не знаю – это дело частное. Но чем дольше оттяжка, тем дальше удача, а в таких делах улыбка судьбы не последнее дело. Взять хотя бы сирийцев. Они начнут прибывать в Вавилон к празднованию Нового года? Что-то около пяти сотен. Говорят, они заменят дворцовую стражу и сразу возьмут под охрану царский дворец. Вы с Набузарданом собираетесь пригласить их на свадьбу?

– Нет, господин, мы решили ограничиться только своими. Будут родственники, хорошие друзья. Узкий круг. Какое дело сирийцам, призванным охранять священную царственность нашего несравненного владыки до отставного декума! Хотя, конечно, если они надумают, это будет великая честь для нас обоих. Они будут считаться почетными гостями.

– Смотри, Рахим, – Набонид поиграл губами, как бы прикидывая, стоит ли развивать эту тему. При этом он бросил откровенно многозначительный взгляд в сторону коридора и резко сменил тему.

– Меня, надеюсь, позовете?

Рахим не ответил, что было дерзостью по отношению к сильному человеку, принимавшего его в своей канцелярии, однако Подставь Спину решил рискнуть. Выбора – это он понял сразу и окончательно – у него уже не было. Разговор зашел слишком далеко. В тот момент отчаянно заболела шея. Ее начало ломить с такой силой, словно голова утяжелилась и стала неподъемна для постаревшего тела.

– Ваша милость всегда желанный гость в моем доме, – наконец выговорил Рахим. Потом помедлил и осторожно поинтересовался. – И все-таки, каков по мнению господина лучший срок для проведения бракосочетания?

– Сейчас ничего сказать не могу. Ситуация прояснится, когда Икишани принудит тебя ломать дом. Неужели ты собираешься тянуть до этого момента? Этак совсем без жилища останешься.

Набонид помолчал потом веско добавил:

– Да и мы все тоже.

* * *

В ночь новолуния, на светлые стражи которой приходился праздник спелых фиников, Рахим вновь приказал постелить себе на крыше. Луринду залила кожаные бурдюки горячей водой, разложила их на ложе таким образом, чтобы дедушке было помягче спать, принесла ворох шерстяных, цветастых покрывал, сама села в уголке, где смыкались глинобитные валики, ограждавшие крышу. Решила подождать благословения или напутствия, услышать от деда доброе слово, ведь завтра он и ее младший дядя Хашдайя должен был сопровождать девушку в дивный сад, построенный великим Навуходоносором для своей жены Амтиду, мидийской принцессы, с которой царь был счастлив всю жизнь. Дед всегда с уважением отзывался об этой необыкновенной женщине. Волосы у нее были светлые, похожие на золотую пряжу, с отливом, напоминающим красную, обожженную глину.

У мечтательной Луринду голова кружилась от ошеломляющего сочетания слов: «счастлив всю жизнь!». Этот срок казался молоденькой девице безмерным, чем-то вроде отголоска вечности. Луринду в ту пору казалось, что клинописные наборы слов «жизнь» и «небо» были схожи не только на глиняной табличке, но и по сути. Жизнь в своей безграничности пронзительно напоминала небо: взгляду каждого черноголового доступен край небосвода – вот он, горизонт, но попробуй достигни его. Пока доберешься, пройдет столько дней, что не сосчитать! Смерть же воспринималась как каменный вал на краю земли, о котором в эддубе рассказывал учитель. Он безусловно существует, ведь хрустальные небеса должны на что-то опираться, но пока ни один из смертных, кроме богоравного Гильгамеша, не видал эту стену.

В понятиях «жизнь», «смерть» таилась какая-то загадка, какая-то не дающая покоя двойственность. Любопытство томило Луринду. С одной стороны, обозначаемые этими словами состояния были вполне реальны. Они несомненно существовали. Жизнь вмещала в себя и радость, охватывавшую Луринду по утрам, и томительную грусть, и попреки матери, и ласки бабушки, и посещение школы, помощь матери по дому, и, конечно, беседы с дедом, и мечты, и страхи… А смерть почти каждодневно напоминала о себе похоронами в их квартале, на которые неизменно приглашали Рахима. Считалось большой честью, если славный воин почтит своим присутствием погребение покойника, которого, как и всех других ушедших к судьбе родственников, укладывали в яму на родном подворье, прикрывали плитой. Луринду приходилось присутствовать на похоронах братьев дедушки, так что смерть ей была не в диковинку. Вот он, покойник, вот она печать смерти: бездыханность, землистого цвета лицо, ужасающий паралич, сковавший тело. Но как можно было поверить, что подобная беда когда-то приключится с ней, с Луринду?..

Примерно то же волнующее любопытство, смешение благоговейных чувств с примесью недоверия и беспричинного страха, вызывали у девушки упоминание о висячих садах.

Возможно ли такое соединение мужчины и женщины? Почему мужчине было в радость исполнить желание умиравшей жены? Чем заслужила она подобную благодарность? Доступно ли ей, Луринду, испытать такое сильное чувство? А ему, мужчине?

Завтра ее, Луринду, сведут с человеком, с которым придется отмерить срок до бездыханности, уйти рука об руку неведомо куда, неведомо зачем.

Ради наживания добра? Ради детей? Но и эти будущие дети казались такими же таинственными и двойственными существами, как бесплотные духи. Дети каким-то странным образом увязывали жизнь со смертью. Это вызывало удивление – она соединится плотью с чужим человеком, и в результате в ней зародится новая жизнь? Луринду как-то не верилось, что подобное может случиться и с ней, пусть даже со всеми другими это происходит сплошь и рядом? А если эти случится, то как? В охотку или со страхом. А может, на грани отвращения?

Она ждала, что скажет дед, ее поводырь, который плохо разбирался в клинописи, но был немногословно мудр. Он любил ее, обещал обеспечить приданым, пусть невелико оно, но это будет ее собственность. Луринду была благодарна деду за то, что ей не пришлось, как многим из ее подруг, зарабатывать себе на приданое, обслуживая чужеземцев в храме Иштар Агадесской. Это была трудная, неприятная работа, ведь часть платы за служение богини приходилось отдавать жрецам. К тому же и среди жрецов находились любители молоденьких девочек. Денег от них не дождешься, жрецы утверждали, что достаточно святости, которой они наделяли своих избранниц. Везло симпатичным – те за несколько месяцев успевали накопить серебро, и если их обходила стороной дурная болезнь, удачно выходили замуж. Дурнушкам же приходилось трудиться год, два, а то и три.

Более того, именно дед вопреки желанию матери и отца настоял, чтобы Луринду отдали в эддубу. Она оказалась в одном классе со знатными и утвердилась среди соучениц исключительными способностями и ровным характером. Кто наставил ее на этот путь? Опять же дед, которому она как-то пожаловалась на замашки тех девиц, чьи отцы считались сильными в Вавилоне. В первые дни они не уставали напомнить дочери шушану, что ее дед выбился в люди, подставив спину великому Навуходоносору. В классе ее сначала прозвали Подставкой! Рахим объяснил Луринду, что на чужой роток не накинешь платок, и единственный способ заставить замолчать спесивых – это вести себя достойно. Учись, девочка, говаривал дед. Ученье – свет, а неученых тьма, и, если хочешь, чтобы к тебе относились с уважением, научись разбираться в тайнах движения небесных тел, освойся со сложением, умножением, делением, возведением числа в степень, извлечением квадратного и кубического корня, овладей процентами. В любом случае, добавил Рахим, тебя от этого не убудет, а пользы от знания можно ждать с гору. Женщина в Вавилоне свободна, добавлял дед, она пользуется независимостью, имеет имущество, свободно им распоряжается, может выступать контрагентом в сделках. Ну и что, что свидетелем быть не может, это ей только на руку, меньше хлопот. Так что за своих детей ты сама можешь быть в ответе, а если повезет с женихом, то ждет тебя не жизнь, а песня. Его слова пали на благодатную почву. Девочка из уважения к себе скоро стала лучшей ученицей в классе, и задирать ее оказалось себе дороже. С обидчицами Луринду в пререкания не вступала – старалась смолчать. В ее больших, черных глазах навертывались слезы. С тем и убегала, а ее подруги, которых вскоре стало более чем достаточно, окружали дерзкую презрительным молчанием.

К тому же в тайнике у деда хранились иноземные пергаменты, в которых упоминалось об истине, о том, куда и зачем брести рука об руку.

Вот почему, постелив, она уселась в дальнем углу террасы, ожидая, что дед, может быть, заговорит с ней.

Однако Рахим, устроившись на ложе, жестом отослал ее. Ему, вплотную приблизившемуся к яме, в которой поджидал его ухмыляющийся бог смерти Нергал, побывавшему на обеих краях земли – на берегах Верхнего и Нижнего морей; рискнувшему вступить в борьбу с лабасу – чудовищем, обладавшим человечьим телом и бычьей головой (таким в минуты гнева представлялся ему новый властитель Вавилона), была захватывающе интересна сегодняшняя ночь. Он много ждал от нее.

Говорили, что сон, привидевшийся в ночь праздника урожая, считается пророческим. Что-то привидится ему во сне?.. Хотелось увидеть Нур-Сина. Кто он, мужчина, который примет из его рук ответственность за невинную Луринду. Он не воин, не пахарь, не владелец земли. Он из породы крючкотворов, каких немало развелось на Вавилонской земле во время царственности Навуходоносора.

Город богател, жирел на глазах, жители его забыли о голоде и военных погромах, и, как следствие, в силу вошли умники, грамотеи, прислужники. Вот и Нур-Син относился к касте тех, кто судил, писал прошения, выдавливал на глине исковые заявления, составлял различного рода таблички и пергаменты, кто выводил суммы налогов, подсчитывал количество урашу, выведенных на общественные работы – и не забывал раскрывать пошире карманы для даров, без конца падающих туда. К тому же Нур-Син по происхождению принадлежал к тем, у кого было вдосталь и власти, и серебра. Как он отнесется к тому скромному имуществу, которое Рахим сможет выделить единственной внучке? Не будет ли презирать ее за низкое происхождение, за скромность и покладистость? За бедность, наконец?..

Это были горькие мысли. Как ни прикидывал Рахим, как мысленно ни бичевал, ни укорял себя, ни выл безмолвно, – выбора у него не было. Он спас Луринду от официально освящаемой, но презираемой в народе необходимости зарабатывать себе на приданое продажей утех в храме Иштар Агадесской. Может, когда-то, до потопа, женщинам было просто необходимо изо дня в день усердно ублажать великую богиню подобным промыслом, но теперь времена изменились. Тому примером женоподобные сирийцы, которых бойцы Навуходоносора и за противников не считали. Во время коротких схваток старались разить их мечами в задницу, в самое очко. Со времен Набополасара считалось само собой разумеющимся возносить хвалы дочери богов – добродетели. Люди согласовывали свои потребности с законами природы, и те, кто вовремя вступал в брак, рождал крепких детей. Кто мог предполагать, что наступит день, когда Рахиму придется принести Луринду в жертву! Он отнесся к этой необходимости спокойно, ведь в этом выборе не было ущерба чести. Он спасал семью. Злобу демона с бычьей головой не могла утолить только его, Рахимова кровь. Лабасу не насытится, пока не вырвет печень из Нупты, из Рибата и его жены, что-то задержавшейся с рождением других детей, из сыновей Зерии и Хашдайи, которых он и женить-то не успел. И, само собой, из Луринду.

Мечталось – выдам внучку за ровню, покладистого, храброго, честного парня, который по гроб будет благодарен Рахиму за собственность, выделенную им на житье, – и хвала Мардуку! Больше ему ничего не надо. Этот брак был совсем не по нутру Рахиму. Связать жизнь любимой внучки с человеком пусть даже ученым, но работающим на других, – в этом было что-то унизительное, недостойное славного имени Рахима. Писец – это что-то вроде ремесленника, умеет только корябать на мягкой глине. Ни землей не владеет, ни мечом – что это за жених!

Выбор есть, спросил себя Рахим, и с горечью вынужден был мысленно ответить – нет! Женю младших, глядишь, и жена Рибата наконец разродится. Не беда, что ходит порожняя. Его Нупта тоже долго не могла родить, потом случился выкидыш, только спустя лет двадцать после женитьбы она принесла ему еще двух сыновей. Лучше не было награды как жить в своем кругу, не соваться в высшие сферы, тупо и рьяно исполнять обязанности.

Не сложилось, не удалось отсидеться на родном подворье. Злой дух покусился на него, на его благосостояние, и в чем обличье он выступает, было не так важно. Но если кто-то посмел посягнуть на его, Рахима, илану, пусть не рассчитывает на покорность, на то, что низкий добровольно склонит шею. Он будет защищаться! Он не собирался подставлять спину чудовищу с телом человека и головой быка. Понятно, что битва будет не на равных, и никто не сможет сказать, чем кончится этот поединок. Победит ли свет тьму, выползавшую из подвалов вселенной, копившуюся в третьем подземном мире? Или этот мрак зальет верхнюю, осененную щедростью Шамаша, землю? Храмовые заклинатели, местный гадатель на внутренностях животных, знатоки, прорицающие будущее по полету птиц вряд ли могли помочь ему в этом деле. Нагляделся он на этих предсказателей, даром, что ли, был вхож в ближайшее окружение царя. Старик Набополасар заставлял своих бару и макку гадать столько раз, сколько требовалось, чтобы получить желанный ответ. Не брезговал подобными приемами и Навуходоносор, однако более всего Рахима заставил усомниться в полезности таких попыток разглядеть будущее дух скепсиса, насмешек и издевок над всякого рода прорицателями и гадальщиками, царивший в окружении царя. Иеремия, например, вообще на дух не переносил такого рода откровения, в открытую называл их шельмовством. Бел-Ибни и тот же Набонид вели себя пристойнее, но своей вражды ко всякого рода проходимцам, открывавшим будущее по внутренностям животных, толкованию снов или по полету птиц, относились скептически. В узком кругу они смеялись над суеверными страхами простаков, над их верой, что цвет печени способен открыть волю Мардука-Бела. Они не стеснялись высказываться в том смысле, что размалеванный, изготовленный человеческими руками истукан не может являться богом.

Рахим давным-давно смекнул, что если они правы, а, скорее всего, так и было, то полагаться следует только на самого себя. Если он до сих пор клал головку чеснока или лука перед статуями отеческих богов, отделял немного каши установленным в нишах изваяниям Иштар, Сина, Эллиля, Нинурты, Адада, то мысленно адресовал свои дары только ему, Единосущему Мардуку-Белу. Живи достойно, береги честь – и Он воздаст.

В земных делах простому смертному никогда не отыскать потаенного смысла. С болью в сердце обратился к Набузардану с неожиданным сватовством в надежде, что тот поймет, сообразит, что к чему. Тот сообразил, но решил дело таким образом, что одновременно сумел поставить на место зарвавшегося шушану. Да, Рахим оказался нужным в той игре, которая велась вокруг трона. Верно и то, что с новым правителем ему не ужиться, но при всем том сильные и великие нашли способ указать ему, простому солдату, его место. Печень горчила, но что поделаешь – придется отдавать Луринду на съедение этому отпрыску кичливого Набузардана. Суждения знавших Нур-Сина и утверждающих, что парень, по-видимому, он неплохой, обладает достоинством и честью, ничего не стоили по отношению к дочери шушану. В неравном браке Луринду могла оказаться в положении худшем, чем доля рабыни. Как тогда он сможет помочь ей?

Но выбора не было.

Оказавшись в отставке, Рахим ужаснулся тем переменам, которые произошли в городе. Во времена его юности отец, оторвавший четвертого сына от семьи, продавший его в армию, испытывал мучения, что не смог, как должно, вооружить сына. Быть солдатом всегда считалось великой честью для гражданина. Откупиться от службы считалось самым позорным делом, об этом помалкивали. Теперь этим открыто похваливались, о таких хитрецах говорили, что они умеют жить. Откупались даже от исполнения жреческих обязанностей. Впечатление было такое, что в Вавилоне забыли о том, что такое честь. Ранее достоинством в глазах соседей награждался тот, кто, владея собственностью, тратил доход на покупку нового щита, доброго меча или лука. Приобретение нового панциря становилось событием для всего квартала. Соседи собирались и благословляли его обладателя на подвиг, и подвиги не заставляли себя ждать.

Вот о чем, например, судачили в эти дождливые зимние дни в Вавилоне. Всех занимало дело некоего Набу-уцалли, который обязался за два года и пять месяцев обучить свободного горожанина Бел-ахе профессии бандита и сутенера. За это учителю помимо процента от «дохода» ученика полагалось два сикля серебра на «угощение». Прослушав курс и освоив тонкости грабительского ремесла, Бел-ахе решил выйти на большую дорогу. Однако ему не повезло, стражи порядка схватили его после первого же разбойного нападения. Уже сидя в доме скорби, неудачник подал в суд на учителя, обвинив его в недостаточной профессиональной квалификации. В счет возмещения Бел-ахе потребовал от Набу-уцалли выплачивать один суту (15 литров) ячменя в день его семье, пока тот сидит в тюрьме.

Рахим лежал на спине и с неясным томлением в душе наблюдал за мелкими, озябшими, промокшими, зимними звездами. Слезы навернулись, когда вспомнил, как когда-то, ворвавшись в пределы поганой Ниневии, вырвал меч у растерявшегося ассирийского воина и отрубил ему кисть правой руки. Воин-то был совсем мальчишка и, видно, из богатой семьи. Вооружение на пареньке было знатное: жилет из буйволиной кожи с нашитыми бронзовыми бляхами, шлем с загнутым вперед навершием, поножи, налокотники, алый плащ. Когда Рахим лишил его кисти, тот заскулил как щенок, прижал кровоточащую ручку к груди… Тогда декум изрядно поживился, трофеи продал, и до сих пор, вспоминая былое, голова кружилась от гордости. В такие минуты он чувствовал себя непобедимым.

Рахим никогда не насиловал пленниц – звериного в нем было с мизинец. Разве что только после команды, когда в лагерь допускались торговцы сикерой, когда одновременно заунывно и разухабисто начинали звучать трубы, призывавшие отпраздновать победу, он позволял себя чуть расслабиться. Никогда не бегал смотреть на знатных пленниц, которых водили по лагерю с задранными подолами, чтобы срам на люди, чтобы любой придурок, завидев завитой волосатый мысок на умащенном, белейшем теле бывшей царской наложницы или жены богатого вельможи, мог разразиться хохотом. Правда, Рахиму был известно – ржут и тыкают пальцами по большей части от радости, что остались живы. Если удержу не было, Рахим всегда старался договориться с пленницей, пообещать хотя бы что-нибудь, любую безделицу. Например, продать ее самому добродушному из торговцев живым товаром. Бывало, заговаривался с несчастной женщиной и трепался с ней до рассвета, и, случалось, утром та валялась у него в ногах, молила, чтобы хозяин не продавал ее. Среди его добычи попадались и знатные, ухоженные дамы, и горожанки из бедных. Каждый раз он старался решить их судьбу по справедливости, как договаривались.

Однажды, после взятия Урсалимму, достались ему из добычи меча две молоденькие сестры-близнятки. Вот что он сказал им.

– Обеих мне вас не прокормить. Сами решайте, кто останется у меня, а кого продам перекупщику.

Девушки бросили жребий, расставались долго, с рыданиями. Доставшаяся Рахиму теперь имеет семью, сидит с мужем-иври на земле, выращивает чеснок. Где ее сестра, никто не знает. Говорят, ее продали в Харран.

Сон по-прежнему не брал его. Как заснешь после таких мыслей! Что если Луринду погонят по лагерю с задранным подолом. Охотников поглазеть на ее наготу будет предостаточно – девица приятна на вид, крупна телом, все при ней. Сможет ли Нур-Син защитить ее или только и будет попрекать происхождением?

Возопил он к Мардуку-Белу. Безгласно, со слезами на глазах, с рыданиями в печени. Как иначе, не жертвуя Луринду, он мог спасти семью? Было время, когда сам Набополасар оставил в заложниках своего сынка Навуходоносора. Это было страшное испытание, уж он-то, Рахим, знает. Теперь ему самому досталось отпить из той же чаши. Он сам шагнул в темный лабиринт, сам напросился на бой с этим тайным поклонником чуждого Вавилону Яхве. До какой степени Амель-Мардук потерял рассудок можно судить по тому выбору, который новый правитель сделал в канун праздника урожая. Все горожане – от нищей голытьбы до самых сильных и великих – собирались чествовать финиковую пальму-благодетельницу, а этот собрался на охоту! Мало того, в городе шептались, что новый правитель даже изваяние Набу, покровителя охотников, не изволил взять с собой. Что же это за охота, поражались горожане, если Набу не сможет окинуть взглядом свои угодья, если зверье не сробеет при виде его гневного взгляда, если их повелитель не прикажет добыче наполнить силки дворцовых ловчих, броситься под царские стрелы?

Он вспомнил разговор с Набонидом и тихо, сквозь зубы выругался. Главный писец царской канцелярии несомненно что-то пронюхал, но разве его, змея, ухватишь! Неужели и Нур-Син из той же скользкой породы?

 

Глава 6

Луринду, в преддверии праздника урожая промаявшись ночь без сна, утром встала раньше других. Рабыня, старенькая Нана-силим, еще ворочалась на ложе в подсобке возле кухни, а внучка хозяина уже успела умыться, глянуть на восходящее солнце (как назло ясное и большое), развести огонь в очаге. Потом, не зная, куда себя деть, уселась на корточки перед невысоким столиком, глянула на себя в бронзовое зеркало и едва не заплакала…. Сказать, что в то утро она не нравилась себя, значит, ничего не сказать: весь облик – личико, тонкие высокие брови, округлые губки, особенно большие, привычные к труду руки – вызывали у нее чувство, схожее с отвращением. Что, например, можно сделать, с этим противным округлым личиком. Сколько ни сурьми тонкие брови, ни румянь щеки, ни втирай мази, тайком от дедушки купленные бабушкой в соседнем квартале у цирюльника Берды, – все напрасно. И рот у нее великоват. Этой зимой все дворцовые модницы вырисовывали помадой губки «бантиком». А у нее губы полноваты для «бантиков», пусть даже и «чувственные», как выразился один глупый мальчишка в эддубе, приславший ее обожженную глиняную табличку с проткнутым стрелой Иштар сердцем. Стоит ей по последней моде намалевать губы, и она станет похожа на корову. В самый раз в жены, вздохнула она, этому жирному крокодилу Икишани. И телом крупна, и ножищи, как у крестьянки, а Нур-Син, наверное, привык к изящным ступням, к маленьким, непрощупываемым грудям, длинным волосам, чтобы на голове, Нергал знает что, можно было соорудить.

Ну и ладно!

Она надула щеки, потом резко выдохнула.

Ну и пусть!

Снизу из внутреннего дворика донесся тонкий протяжный вскрик ее младшего дяди Хашдайи. Видно, дед опрокинул на него обязательный по утрам глиняный таз с ледяной водой. Луринду подошла к дверному проему, глянула во двор, вздохнула – наступил жуткий день, а в доме все, ну все, как обычно! Как будто ничего не случилось! Дед машет деревянным мечом, затем начнет прыгать на одной ноге, потом на другой. Напрыгавшись, прикажет Хашдайе лить холодную воду на свою лысую, обрамленную венчиком седых волос голову. Потом дед и бабка заставят ее съесть овсяную кашу, выпить кислого молока, потом будут полстражи наряжаться и только потом отправятся в этот проклятый дворец на эти проклятые смотрины!

Как нелепа и однообразна жизнь! Куда только боги смотрят!..

Она вернулась к столику, вновь бросила взгляд на свое отражение в металле, опять надула щеки и громко выдохнула. Интересно, каков из себя этот самый Нур-Син. Бабушка сказала, из знатных, ее дальний родственник. Значит, спесив и глуп, как ошметок осла. Ее двоюродные сестры, дочери Иддину-Набу, уж такие привереды, уж такие гордячки, что дальше некуда. Дед сетует – он не воин, не храбрец! Отваги в нем нет! Ну и ладно! Нужен ей воин, как ослице рога. Годами его дома ждать, в одиночку тащить на себе хозяйство, а вернется из похода, и тоже, глядишь, наладится по утрам махать мечом и скакать на одной ноге. (Луринду не представляла себе хорошего воина, который, как дедушка, по утрам не занимался бы физическими упражнениями.) А то еще возьмет моду обливать ее по утрам ледяной водой. Нужен ей этот военный!..

В конце первой дневной стражи Рахим вывел молодежь из дома. Нупта благословила их на дорогу, сунула внучке зашитый в кожаный мешочек амулет, шепнула – накинь на шею, помолись Иштар, она не оставит.

Денек, с некоторым неудовольствием отметил про себя Рахим, выдался что надо. Южный ветер нагнал из Аравии теплый сухой воздух, и город сразу ожил. Подсохла грязь на улицах, посветлели стены домов, заиграли на солнце изразцы, которыми были выложены подножия бастионов дворца, ступени Вавилонской башни, а местами и стены богатых особняков. В укромных уголках отчетливо запахло прелью – это была верная примета наступавшей весны. На северо-западной стороне, на ясном, омытом зимними дождями небосводе отчетливо вырисовывались метелки пальм-дароносительниц. В ту сторону и направился Рахим.

Путь до дворца был короток, скоро они добрались до главных ворот. Здесь поджидавший посетителей писец проверил записи и пропустил их во внутренний двор крепости.

Вот что первым делом привлекло внимание настороженного Рахима – во дворце было пусто. Такого при Навуходоносоре никогда не бывало. В день, когда граждане Вавилона допускались на территорию дворцового парка, перед воротами, на проспекте, на первом административном дворе начиналось столпотворение. На густоту толпы и рассчитывал Рахим, в многолюдье легко затеряться. Встреченный им офицер дворцовый стражи, его старый знакомый из халдеев, напевно объяснил отставнику, что сегодня в садах «народу не дождеш-ш-шьс-си… Великий царь Амель-Мардук отправился на охоту, с ним и больш-ш-шая часть свиты укат-т-т-ил-л-ла».

Наряженный в парадное воинское облачение офицер добавил по секрету:

– Не был-л-ло, Рахим, в канцеляриях писцов, которые не напраш-ш-шивалис-с-сь бы сопровож-ждать особу правителя. Я со-ссчитать не мог, сколько ж-ж-е этих, из ядовитого семени, оказалос-с-ся в свите. Это не выез-зд на охоту, а что-то вроде торж-жественной новогодней процес-с-сии. Знаи-ишь, когда весь Вавилон собираетс-с-ся на Дороге процес-с-ссий? – он кивнул в сторону гигантских крепостных ворот, высотой, сранимых только с цитаделью, возвышавшейся слева, ближе к незримому отсюда Евфрату. – Их теперь в с-сады калачом не заманиш-ш-шь. Слыхал, наверное, какое к ним теперь отнош-ш-шение?

Рахим кивнул и по пути принялся осваиваться с обстановкой. В любом случае отступать было некуда, и декум принялся тайком изучать расположение сторожевых постов. Стража в основном была расставлена на прежних местах, воины по большей части были ему знакомы. Сирийцы охраняли стены и башни, им также были поручены ворота, отделявшие внутренние дворы крепости, вокруг которых группировались все постройки огромного царского комплекса. Что ж, если новый начальник стражи решил сохранить посты на прежних местах, это только на руку. Впрочем, это обстоятельство не имело большого значения: расстановка часовых внутри периметра интересовала декума постольку-поскольку. Куда больше его занимала система охраны висячих садов. Главное, чтобы там было поменьше чужаков.

Немногочисленные гости, решившиеся в праздник урожая посетить дворцовый комплекс и парк, сначала попадали на первый двор, ограниченный с юга и севера многоэтажными, тесно прилепленными друг к другу строениями. В них помещалась многочисленная орда «великих», «главных», «дворцовых», «царских» и прочих чиновников-писцов, ведавших сбором налогов, строительством и ремонтом дорог, поставками в армию и прочими государственными заботами. В нижних этажах располагались дворцовые мастерские, главными из которых считались камнерезный и ювелирный цехи. Слава о стройных узкогорлых кувшинах из молочного алебастра шла по всему миру. Получить это чудо в дар от вавилонского царя считалось в Сирии, Эламе, Палестине, Египте самой почетной наградой.

В западной стене, ограничивающей открытое пространство административной части дворца, были проделаны ворота – через них гости выходили на следующий, так называемый «малый» двор.

Отсюда отчетливо просматривалась отливавшая густым золотом, подчеркнутая снизу серебром, нависавшая над крепостной стеной вершина Этеменанки – возможно, оттуда, с вершины, из своего святилища, во двор заглядывал сам Бел-Мардук. С реки накатывал легкий ветерок, шевелил алые, расшитые серебряными нитями полотнища, укрепленные на поперечинах шестов, установленных на башнях. Шесты также поддерживали боевые царские штандарты – бронзовые диски с изображениями вавилонских драконов, символами Мардука и сына его Набу. Сердце у Рахима замерло, восторгом наполнилась печень. Он невольно остановился, подтянулся. Замерли также Хашдайя и Луринду.

Чудовища, называемые мушхушу, были покрыты золотисто-красной чешуей, передние лапы львиные, задние – птичьи, вместо хвостов змеи. Головы узкие, вытянутые, напоминающие морды охотничьих собак, были украшены рогами, языки раздвоены…

Наконец Рахим долго и трудно вздохнул, повел головой в сторону распахнутых, ведущих в третий – парадный – двор, ворот. Там томился поджидавший их дублал. Заметив гостей, хранитель царского музея, опираясь на редкой работы трость, двинулся навстречу Рахиму и его спутникам.

– Мир вам! – он поднял руку.

– И тебе мир! – ответил Рахим и, не совладав с шеей, чуть склонил голову перед знатным, за что в сердцах выругал себя самыми грязными словами. – Пусть боги Бел и Набу даруют благополучие тебе, Нур-Син. Хашдайя, мой младший сын тебе знаком, а это моя внучка, Луринду. Она – добрая девушка.

Нур-Син с опасливым любопытством глянул на Луринду. Очень даже не дурнушка!.. Удовлетворенный личиком и станом навязываемой ему невесты, он сразу повеселел, почувствовал себя свободнее. Девушку, в свою очередь, бросило в краску. Она опустила покрытую праздничной шалью голову.

Писец пригласил гостей проследовать за ним. Луринду некоторое время шла, опустив голову, однако уже через несколько шагов окружающие сказочные красоты, роскошь, пестрота и монументальность, так естественно уживавшиеся в гнезде, построенном великим Навуходоносором, захватили ее. Она решительно вскинула голову, чуть откинула шаль.

Первой диковинкой, вызвавшей ее изумленное восклицание, оказались изваяния крылатых быков, выставленных перед центральным входом в тронный зал.

Быки были огромны, с человеческими головами и шествовали они в разные стороны. На головах круглые, ступенчатые шапки, лица набелены, бороды начернены и завиты в удивительно изящно нарезанные мраморные локоны. Немые стражи молча взирали на замерших в почтительном благоговении людишек – смотрели строго, поверх голов. Взгляд их огромных, цвета морской волны, выточенных из драгоценной бирюзы очей был пронзителен и всеведущ. Казалось, стоит им опустить головы и пронзить взглядом печень всякого черноголового, посмевшего приблизиться к поселившейся здесь царственности, как им тут же откроются все подлые мыслишки, ворочающиеся в его утробе.

– Эти ангелы-хранители охраняли покой самого Ашшурбанапала, – заметив взгляд Луринду, сообщил Нур-Син.

Девушка вновь опустила голову. Нур-Син замолчал, и Хашдайя, давно знакомый с Нур-Сином, правда, шапочно, чтобы восстановить разговор, спросил:

– Это то самое место, где восседал великий Навуходоносор?

Хранитель музея кивнул и указал на три монументальных арочных прохода, ведущих в тронный зал.

– Центральный проем, самый высокий, – объяснил он, – предназначен для родственников и друзей царя. Во время церемоний на ступенях обычно занимают места низшие чины, сопровождающие наместников провинций и высшую воинскую и служилую знать; они не имеют доступа в тронный зал. Правый проход предназначен для союзных властителей, левый, для поверженных царей и клиентов Вавилонии.

Главный двор и тронный зал представляли собой единый ансамбль, здесь всегда было вольно погуливать свежему воздуху. Проходы между открытым пространством и собственно залом, заключенным под крышу, никогда не запирались. Здесь было при виде чего затаить дыхание – по весне на главном дворе, внутренние стены которого были украшены помрачающими рассудок рисунками, нанесенными на цветные глазурованные кирпичи, скапливалось столько света и целебных дурманящих ароматов, что у тех, кому впервые довелось увидать подобное чудо, начинала кружиться голова.

Между величественными, оконтуренными резным мрамором проходами вырисовывались исполинские деревья: справа – дарующая жизнь хулуппу с позолоченными ивовыми листочками и собранной из драгоценных камней пальметтой наверху; слева – могучий кедр, по преданию когда-то срубленный Гильгамешем в отрогах Ливанских гор и доставленный в Вавилон из Урука. Кедровая хвоя – скопище радужных, посверкивающих на солнце нитей, – а также изгибистые ветви – даже ствол! – были усыпаны плодами, отведав которые человек обретал мудрость. В средней части ствола древа жизни была выложена фигура илу, охранявшего нынешнего правителя, а на стволе кедра, вместо отцовской, теперь красовалась ламассу – богиня-покровительница Амель-Мардука. Первого благословлял на служение Амелю бог писцов и хранитель таблиц судьбы Набу, вторую осеняла волшебным жезлом сильная Иштар, изображенная в образе Царпаниту, супруги Мардука. На груди у богини висела накладная пластина, представлявшая собой рогатый серп месяца с вписанным в него солнечным, перечеркнутым крестом кругом и восьмиугольными звездами – символами трепетной Венеры – поверху. Дерева, проходы, весь обширный, пропитанный голубовато-золотистым сиянием двор охраняли шествующие в разные стороны золотые львы.

Рахим Подставь Спину и его спутники пересекли парадный двор и добрались до крепостных ворот, отделявших центральную часть комплекса от дворцового парка. Весь этот недолгий путь Нур-Син то и дело поглядывал на Луринду, и чем дольше засматривался на заранее ненавистную, нежданную, навязываемую ему невесту, тем больше она нравилась ему.

У матери Нур-Син слыл за любимчика, за что в раннем детстве нередко получал нагоняи от отца и подзатыльники от старших братьев. Ему позволялось больше, чем старшим братьям, тем более что сразу стало ясно – воином ему не быть. Вовсе не по причине телесной немощи – Нур-Син с малолетства отличался крепким телосложением и хорошим здоровьем. Беда в том, что он являлся четвертым сыном и отец не обязан был числить его своим наследником. Четвертый сын мог получить кое-какую собственность только по доброй воле отца и не в ущерб другим братьям. В армии ему нельзя было рассчитывать на достойную карьеру – Набузардану необходимо было трех старших пристроить. К тому же низкий армейский чин для сына такого знатного человека, каким являлся Набузардан, граничил с ущемлением чести. Для Нур-Сина было выбрано гражданское поприще, здесь, после смерти дяди, перед ним открывалась перспектива стать жрецом-экономом Эсагилы. Должность была очень доходная и почетная, однако мечтать о ней, по мнению молодого человека, бесполезно: дядя был далеко не стар, и, хотя у него рождались исключительно девочки, повелением Иштар и ее божественного супруга Таммуза, жена дяди вполне могла разродиться наследником. К тому же, чтобы стать экономом, необходимо было пройти все ступени храмовой иерархии, послужить пасису, толкователем снов, провидцем, добиться поста сангу, что само по себе претило Нур-Сину, любимому ученику Бел-Ибни. Было в этих церемониях, гаданиях, предсказаниях и в самих служителях, обслуживающих эти церемонии, что-то лицемерно-пустое. Здесь довлела форма. Нелепой, после объяснений учителя, казалась попытка предсказывать будущее, основываясь на разглядывании внутренностей животных или на наблюдениях за полетом птиц. Старик Бел-Ибни объяснял, что пророчество – дар, а не повод для зарабатывания на хлеб насущный. Тайны грядущего могли открыть только звезды, только их размеренный, неспешный ход мог дать ответ, что ожидает человека, рожденного в тот или иной месяц, в тот или иной день и час, под сенью той или иной звезды.

Нур-Син выбрал службу при дворце. Отец поместил его в канцелярию Набонида. Тот, побеседовав с юношей, определил его на должность писца – хранителя царского собрания диковинок, добытых в многочисленных походах, а также даров, присланных и присылаемых в Вавилон со всех концов верхнего мира. Эта должность считалась малопочетной, неприбыльной, слишком хлопотной для сынков крупных вельмож, к тому же требовавшая от исполнителя знания чужих языков, отечественных летописей, описывающих деяния предков, а также историю соседних царств, но для Нур-Сина это место оказалось тем райским уголком, о котором он мечтал в эддубе.

До того момента, как этот коротконогий, худющий, лысый, с простовато-пронырливым личиком, Рахим Подставь Спину появился в их доме, молодому человеку казалось, что жизнь налаживается. Днями его ждали редкости центрального дворца – ценности, собранные здесь, по мнению Бел-Ибни, были не соизмеримы с грудами золота и самоцветов, бессчетными слитками серебра, олова и железа, хранившимися в царской сокровищнице. Каждый из собранных в музее предметов был по-своему красив, пропитан мудростью, у каждого была своя тайна. Пытаться проникнуть в нее, разобраться в сделанной на древнем языке надписи, постичь смысл, скрытый в том или ином изображении – это ли не наслаждение для пытливого, молодого ума!

Ночи он проводил с приятелями, пил темное пиво, случалось, заглядывал в веселые дома, где во все глаза следил за знойными танцовщицами, порой задерживался там до утра – одним словом, вел себя примерно. Весть о скорой женитьбе прозвучала для него как гром с ясного неба. Согласия Нур-Сина никто не спрашивал, в этом тоже читался знак беды, ухмылка злого духа, одолевшего доброго илану. По всему выходило, что брести по жизни ему придется с довеском из низких шушану.

Дальше больше, мать, не одобряя выбора невесты, рассорилась с отцом, а незрелые финики, как говорили в Вавилоне, посыпались ему на голову. Гугалла решительно потребовала от младшего сына, чтобы тот отказался от позорящего их семью супружества. Иначе, пригрозила она, ты будешь лишен моей нежности. Нур-Син тут же смекнул – и имущества тоже. Это был серьезный довод против женитьбы, но как перечить отцу?

Месяц спустя Набузардан объявил, что на праздник урожая намечены смотрины. Даже Гугалла в те дни боялась перечить мужу, тот с каждым днем становился все мрачнее. Все дольше залеживался в беседке, жизнь вел уединенную, никого не принимал (к нему, правда, никто и не напрашивался в гости), исключая этого несносного Рахима Подставь Спину (будь он проклят, посланец Нергала!). Изредка его навещал приезжавший в город Нериглиссар, которому тоже пришлось судиться в Вавилоне.

За день до праздника урожая Набузардан вызвал Нур-Сина. Молодой человек долго стоял у нижней ступеньки лестницы, ведущей в беседку, пока отец, ни разу не взглянувший в его сторону, не поманил его. Также молча, отец указал на тахту.

Нур-Син присел на край.

– Так надо, сынок! – неожиданно объявил Набузардан. – Поверь на слово – так надо! Для твоей же пользы. В противном случае я бы не стал так скоро решать твою судьбу.

Он помолчал, потом добавил:

– Подставь Спину не такой мужлан, каким прикидывается. И деньги у него водятся. Семья крепкая, мать невесты нам родственница. Говорят, она лицом и телом достойна тебя. И вот еще что. На смотринах будешь водить гостей туда, куда попросит Рахим. И вообще во время прогулки будешь выполнять каждое его приказание. Не груби, веди себя достойно, не привлекай внимания стражи.

Этот разговор не только не успокоил Нур-Сина, наоборот, заметно растревожил, словно эти смотрины являлась неким представлением, разыгрываемым с какой-то потаенной, неизвестной ему целью. Зачем ему эти шушану, он так и не понял, но как ослушаться отца? Это было немыслимо!

* * *

Очень даже не дурнушка!.. Даже от печени отлегло. По крайней мере не из тех отъявленных, засидевшихся в девках уродин, которых только и мечтают сбыть с рук. Он еще раз искоса глянул на ступавшую справа от старого декума девицу. Вполне, вполне… Значит, не придется бродить по дому, чтобы отыскать место для сна или отправляться в веселый дом и там требовать утех.

Сначала заметно повеселевший, ощутивший нестерпимую жажду говорить и говорить, Нур-Син предложил гостям осмотреть одну из верхних террас, затем пройти по укромным уголкам, запечатлевшим дух великого строителя, каким был Бел-Ибни, а также посетить места, сохранившие приметы царственности Навуходоносора. По пути он намеревался рассказать об истории создания знаменитых садов, о последних днях Амтиду, о горе, которое испытывал великий царь, потеряв жену. В заключение можно прогуляться по аллеям.

– Хотелось бы побывать на могиле несравненной Амтиду, – подал голос Рахим.

Нур-Син, вспомнив слова отца, пожал плечами.

– Как скажете, уважаемый Рахим.

Декум не обратил никакого внимания на его недовольное лицо и также ровно добавил:

– И обязательно в подсобных помещениях правой стороны садов, – он помолчал, потом добавил: – Если будет нужно, то и в левой стороне.

– Что там интересного? – выговорил было Хашдайя, однако отец, равнодушно глянув на него, тем же ровным голосом объяснил:

– Как подымают воду. Это надо видеть.

Нур-Син еще раз пожал плечами – надо так надо, и направился в сторону окованных медными полосами огромных ворот.

По ходу Нур-Син принялся излагать историю создания садов, вкратце поведал о своем учителе Бел-Ибни, по замыслу которого было возведено сооружение. Рассказал, из каких стран свозился камень, самоцветы, сколько золота, серебра и меди пошло на изготовление той или иной статуи.

Рахим слушал Нур-Сина и не мог отделаться от странного чувства нереальности истоптанного, изведанного былого. Те города и страны, которые называл молодой человек, количество добычи, свезенное в Вавилон, не имели никакого отношения к тем городам и странам, дорогами которых он столько лет ходил. Нур-Син рассказывал о походах, сражениях, осадах городов, и Рахим не мог поверить, что он тоже участвовал в этих битвах и осадах. Все происходило как-то иначе – похоже, но по-другому, а ведь Нур-Син говорил складно, было видно, что он знает, о чем говорит. Вычитал, наверное, на пергаментах и табличках, добросовестно выучил. Рассказ никак не совпадал с тем, что видел Рахим, что случалось с ним в те поры, что задевало печень. Были в рассказе и мелкие неточности, но до мелких ли неточностей было декуму, когда в рассказе молодого человека он не узнавал события, в которых участвовал лично – например, доставку кедров из Ливана. Ведь именно Рахим командовал тогда транспортом. Неважно, что Нур-Син ни разу не упомянул его имя – другое ошеломляло: все было так и не так. Какой смысл поправлять молодого человека, пытаться объяснять ему, что, например, в Сирии воров, как деревьев в лесу, и все благородство этой гнусной породы родилось в умах тех, кто служит при дворце? Только потому, что мать нынешнего царя родом из Дамаска, Сирия теперь объявлялась светочем мудрости! Кому и что он докажет?

Наговорившись, Нур-Син неожиданно обратился к Луринду – что хотела бы посмотреть гостья. Создавалось впечатление, будто молодой человек забыл о том, о чем просил Рахим, словно слова старого, напоминавшего седого воробья, декума казались неуместным трепом. Рахим только головой покачал – ах, молодежь, молодежь! Выручила его внучка.

– Все! – неожиданно выпалила Луринду и, пораженная собственной смелостью, вновь решительно покраснела. Затем так же храбро добавила: – Все, о чем просил дедушка.

Мужчины рассмеялись, и Нур-Син уже с нескрываемым любопытством, как на свою собственность, глянул на Луринду и пообещал по возможности выполнить ее желание.

Через распахнутые настежь, окованные медными полосами, огромные ворота они вышли в дворцовый парк и оказались возле широкого бассейна, низкие стенки которого были устроены из резных мраморных плит с врезанными в них драгоценными камнями. Фонтаны в этот праздничный день не действовали. Посетителей в садах было мало, не то, что в прошлые годы, – видно, богатые и знатные, зная отношение нового правителя к этому впавшему в немилость сооружению, не очень-то стремились сюда. Это редколюдье чем-то напомнило старику-декуму редколесье, с которым он сталкивался в горах Палестины. Издали двигавшиеся человеческие фигуры казались чуждыми в этом священном месте.

Здесь стыл величавый, напрочь лишенный подвижности покой. По-видимому, это цепенящее ощущение сковало не одного Рахима и его сразу примолкших спутников, но и тех гостей, которые тоже старались вышагивать медленно, приноравливаясь к недвижимости вознесенных в небесную синь деревьев. Это было их царство – страна пальм, спящих яблонь, смоковниц, грушевых, сливовых, гранатовых деревьев, живописных, мшистых камней и валунов, скорбно позванивающих ручейков. Стражей тоже было немного, в большинстве своем они неподвижно торчали на крепостных стенах и на верхних площадках башен, а также на верхних ярусах, чьи вертикальные плоскости, где видимые, а где угадываемые за переплетением ветвей, были выложены голубыми изразцами. Их цвет был не отличим от цвета небес.

С нижнего уровня, от бассейна, окружавший посетителей парковый ансамбль представлялся таинственными чертогами, как бы приплывшими в Вавилон по воздуху и теперь случайно застрявшими в пределах дворца. Жить в этих садах имели право исключительно небожители, посвящать их памяти земной женщины казалось кощунством.

Сады ошеломляли впервые попавшего сюда человека откровенно вызывающей нерукотворностью. В каких печах были обожжены кирпичи, их которых было возведено это чудо? В небесных?.. Кто тот волшебник, который сумел украсить небосвод финиковыми пальмами? Их метелки касались облаков, подножием им служила та же пронзительная голубеющая даль, накрывшая Вавилон. Многие здесь испытывали головокружение, нередко случалось, что посетители теряли сознание. Но и те, кому посчастливилось часто бывать в пределах дворцового парка, испытывали тревожное томление, наблюдая, как запросто из поднебесья к ногам гостей падала вода, как живописными ступенчатыми потоками она скатывалась к подножию вздымавшихся по обе стороны склонов-уступов.

Рахим, заметив охватившее внучку изумление, остановился. Замер и Хашдайя. Не стал спешить и Нур-Син. Эту понятливость, уважение к чувствам простой девушки, впервые ступившей в волшебные сады, Рахим отметил, однако доверять знатному, воспитанному в одном из лучших домов Вавилона молокососу, не мог. К тому же не мог он позволить себе и расслабиться. Остроты зрения ему хватило, чтобы разглядеть, что у места погребения Амтиду не было часовых. Во времена Навуходоносора здесь всегда выставлялся почетный караул, состоявший из двух обязательно бородатых, страшенного вида, воинов. Эту мысль подкинул Навуходоносору его полководец Нериглиссар. «Мы должны быть стойки и в горе, – заявил он. – Мы должны научиться шутить на похоронах. Тогда, если прикажешь, – обратился он к царю, – мы и смерть одолеем!» Эти слова тогда повторяла вся армия, и для стояния у гробницы Амтиду некоторые воины специально не стригли и лохматили бороды. Это был самый почетный пост во всей гвардии, хотя никто никогда об этом и словом не заикнулся.

Караул ставил и сменял сам Рахим или тот, кому он на время своего отсутствия доверял охрану царя. Амель, по-видимому, решил лишить чести «коварную мидянку». Что ж, это было на руку! Если бы еще и в подсобных помещениях было поменьше народу.

Новые открытия ждали Луринду, когда она и ее спутники поднялась на первую террасу. Удивительно, но испытанное внизу ощущение необычности, невозможности подобного произрастания пальм и других древесных растений, здесь сразу растаяло. Каждый гость, ступавший на извилистые аллеи более высоких террас, вдруг испытывал чувство странного одиночества. Ему внезапно начинало мерещиться, что он был единственным счастливцем, оказавшимся в этом волшебном месте.

Добравшись до укрытой в кустах тамариска лестницы, они поднялись на второй, расположенный по правую руку от ворот ярус. Теперь, если направиться в дальний конец, примыкавший к крепостной стене, можно выйти к удивительному фонтану, в котором создатель садов Бел-Ибни высказал всю меру тоски и отчаяния, которые одолели его в последние годы жизни после смерти утехи преклонных лет, красавицы хеттянки. Разъяренная толпа побила камнями наложницу первого визиря, когда рабы в сопровождении телохранителей проносили ее в паланкине мимо храма Иштар Агадеской. Хеттянка посмела оскорбить верующих, громко объявив, что священные белые голуби, любимцы грозной супруги Мардука, которых собравшиеся жрецы и паломники после торжественной церемонии поклонения богине и обильного жертвоприношения выпускали в полет, – оказывается, разносят проказу. Граждане разоружили телохранителей, выволокли женщину на площадь и обрушили на нее град камней. Следом Рахиму Подставь Спину припомнился неистовый и простоватый Иеремия, шурин Иддину, его, шурина, первая любовь Нана-бел-уцри… Сколько их было дорогих его печени людей! О каждом следовало вспомнить, а после посещения садов положить к ногам истуканов головки чеснока и лука, выделить им по горстке каши.

Ноги сами понесли его в сторону памятного фонтана.

Тайну своей печали умник Бел-Ибни схоронил в просторном гроте, врезанном в подножие третьей, самой высокой террасы. Место здесь было тихое, уединенное, только звон струй и плеск воды шепотком доносился до гостей. Когда же они, все четверо, вошли под своды из белого камня, замерли и эти звуки.

Родились другие…

Рахим молча указал молодым людям на две каменные скамьи, приделанные к боковым стенам пещеры. Те молча сели, повернулись в сторону торцевой стены. Она представляла собой вырезанную в виде стреловидной арки монолитную плиту из серого, местами уже покрывшегося темным налетом мрамора. В верхней части располагалось широкое, в три мужские ладони, вырезанное в форме половинки цветка лотоса корытце. Вода в него стекала из маленького отверстия в плите по искусно вырезанным бороздкам, пронзительно напоминавшим распущенные женские волосы. Отсюда, просачиваясь через щели между лепестками, влага неспешно по нескольким направлениям капала в три еще ниже расположенных каменных цветка. Затем еще ниже, из одного в три, а из левого, напоминавшего половинку распустившейся крупной розы, – в четыре. Один из вазонов напоминал открытое человеческое око, вода застревала здесь в ресницах; другие являлись точной копией удивительных раковин, которыми порой одаривает море.

Цветов, раковин, сложенных человеческих ладоней на плите было не так много, и в каждом из корытцев вода на мгновение застаивалась, потом неудержимо, каплей обрывалась вниз. Звон падающей воды был тих, мелодичен, несминаем, и в этом хоровом шепотке скоро отчетливо выделилась одна тягучая, томительная мелодия. О ком напевала вода? Об Амтиду, безвременно ушедшей к судьбе? Или о несравненной хеттянской принцессе, взятой на меч в захваченном Каркемише и подаренной Навуходоносором учителю и наставнику Бел-Ибни? А может, каждый, кому довелось забрести сюда, услышав капéль, выпевал сердцем свою песню о своих ушедших к судьбе? О бесценных утратах, печаливших душу?

Кто мог дать ответ?

Навуходоносор простил старику эту дерзость, однако настоял, чтобы на одном из боковых пилястров, на которые опиралась арка, была нанесена клинопись-посвящение. Старик Бел-Ибни не спорил, кивнул и тут же приказал выбить составленный под приглядом царя текст. При этом многозначительно вздохнул. Царь мгновенно впал в ярость, редко когда гнев овладевал им с такой силой. Он принялся кричать на старика, будто тот считает его за придурка, будто Навуходоносор не понимает, по ком этот плач и что означают эти вздохи. Принялся упрекать учителя в дерзости и упрямстве, на что старик спокойно ответил, что упрямству в этом случае поддался сам великий царь, позволивший себе с помощью простодушного указания-надписи спорить с вечностью. Это хуже, чем святотатство, чем вызов Создателю, добавил старик, – это глупость. Царь царей, услышав эти слова, зарыдал. Рахим, присутствовавший при этой недостойной сцене, опустил голову. Всхлипы продолжались недолго, скоро наступила тишина, и наконец успокоившийся Навуходоносор махнул рукой.

– Ступай, старик, – сказал он, потом добавил уже поклонившемуся и отступающемуся к порогу Бел-Ибни: – Надпись прикажи выбить.

…Голос Луринду отвлек его от воспоминаний.

– Супруге царя, верной и богоравной Амтиду, посвящается этот фонтан слез, – выговорила девица. Затем, водя, пальчиком по покрывшемуся темным налетом мрамору, продолжила: – Здесь живет ее дух. Здесь великим Ахурамаздой ей позволено вечно встречаться со своим супругом.

Девушка сделала паузу, потом с детской простотой, тонким голосочком спросила Рахима:

– Дед, они встретились? Там, на небесах?

Старик пожал плечами, глянул в сторону Нур-Сина. Тот удивленно смотрел на девушку – та, заметив его взгляд, опустила глаза, но уже без прежней робости. Потом неожиданно вскинула голову и с некоторым даже вызовом, тоже взглядом, ответила жениху.

– Она у нас и по-арамейски читает, – похвалился Хашдайя.

– Это радует, – откликнулся Нур-Син и обратился прямо к Луринду: – Почему вы решили, что они должны встретиться на небесах, а не в подземном мире Эрешкигаль?

– Так сказано в древнем пергаменте, который хранится у дедушки, – ответила Луринду.

– Какие же еще пергаменты и таблички вы читали? – обратился он к Луринду. – Что вам больше всего понравилось?

– Мне по сердцу пришелся рассказ «К стране безысходной».

– А-а, это тот, в котором повествуется о сошествии Иштар в подземный мир, чтобы спасти от смерти и вывести в верхний мир своего супруга Таммуза?

Луринду кивнула.

Разговор раскрепостился, и девушка спросила у деда, есть ли здесь сосуд печали, который связан с именем еврейского старца Иеремии, напророчившего падение Урсалимму.

Брови у Нур-Сина полезли вверх.

– Ваши знания впечатляют, – признался он. – Мой учитель Бел-Ибни много рассказывал мне о нем. Говорят, он пропал в Египте?

Рахим кивнул и указал на простенькое корытце, вырезанное из мрамора и напоминающее пальмовую ветвь. Влаги там уже было с верхом, и вдруг она перелилась через край. Глядя на редкую, долго набиравшую силу капельку, на ее ровный, как бы замедленный полет, на уверенное шлепанье о каменный пол, где за эти годы уже заметно подрос янтарного цвета твердый бугорок, Рахим в который раз спросил себя – как вода могла родить камень? Неужели в этой прозрачной, безвкусной, мягчайшей жидкости, словно в пивном сусле, зародышами бродят твердость и сила, как бродили они в словах Иеремии. Может, эту незримую способность рождать камень пророк Иеремия и уману Бел-Ибни и называли истиной?

* * *

В конце второй дневной стражи Рахим и компания добрались до гробницы Амтиду. Она также была устроена в просторной нише, врезанной в основание второй снизу террасы. Само погребение представляло собой массивный гроб, изготовленный из темно-вишневого мрамора, привезенного из далекого Парса. Он возвышался посреди грота. У стен по обе стороны скамьи, в глухом конце пещеры, в полумраке – изваяние богини Иштар с полумесяцем на голове и звездой во лбу. Мидийские камнерезы и строители, присланные братом Амтиду Астиагом, сработали на редкость искусно. Прежний царь в сопровождении Рахима нередко, особенно когда бессонница или головные боли донимали его, скрытым ходом наведывался в гробницу; бывало, просиживал здесь до рассвета.

Осмотрев мавзолей, Хашдайя, Нур-Син и Луринду вышли из пещеры. Рахим задержался и в ответ на удивленный взгляд Хашдайи, махнул рукой – подождите, мол, у входа в пещеру. Как только молодые люди покинули гробницу, он скользнул за скульптуру богини, нашел в основании заветный камень и нажал на него. Стена чуть сдвинулась, потом со скрипом отъехала в сторону. Декум решил, что громкость звука была приемлема. Он скользнул в открывшуюся щель и, торопясь, зашагал по тускло освещенному коридору, при этом рукой касался стены. Путь был короток, скоро он добрался до начала лестницы. Здесь постоял, подумал, потом легко взбежал наверх. Отсчитал про себя положенное число ступеней и увидел свет, просачивающийся в потайной ход через тайное отверстие в стене. Заглянул в него – так и есть, в конце коридора угадывались двери, ведущие в спальню Навуходоносора, теперь занятую новым правителем. Напротив двери – ниша, откуда в зыбком свете факела были видны торчащие в коридор колени стража.

Рахим перевел дух и поспешил назад. Весь путь занял несколько минут. Возвратив плиту на место, он тщательно проверил шов. Его почти не было видно. Наконец декум вышел из гробницы и подошел к спутникам. Дыхание его даже не сбилось. Те с некоторым недоумением смотрели на него. Он новыми глазами глянул на них – до этого момента все они были достойными гражданами, почитающими своего нового правителя, но с этой шестидесятой в случае, если судьба отвернется от декума, их уже ничто не могло спасти. Рахим страстно, не меняя выражения лица, тайно обратился к Мардуку, чтобы тот благословил задуманное и послал им удачу в благородном деле.

Посещение подсобных помещений окончательно вселило в него уверенность, что намечаемое торжество пройдет успешно. Мальчишка-раб лениво погонял двух осликов, которые ходили по кругу и вращали большое деревянное колесо, которое через систему зубчатых передач приводило в движение особого рода норию, черпавшую воду из устроенного в основании террас бассейна. На ночь подъем воды прекращался. Вода поступала в бассейн из Евфрата по подземному туннелю, устье которого открывалась только в межень, в месяце улулу. Ждать, конечно, долго, но в этом случае можно было действовать наверняка и, что самое главное, сохранить возможность выбора, на чем особо настаивал Нериглиссар. Он каждый раз твердил о том, что к крайней мере следует прибегнуть только в безвыходных обстоятельствах. Прежде всего необходимо постараться решить все спорные вопросы миром – этим займутся старшие жрецы храмов. Нельзя не учитывать, что после новогодней коронации зверь с бычачьей головой наконец одумается и постарается найти общий язык с армией и верхушкой вавилонской знати. Первым делом необходимо организовать короткий поход по северо– или юго-западному азимуту. При всех условиях, настаивал Нериглиссар, желательно обойтись без крови. Руки у дерзнувших должны оставаться чистыми, иначе не избежать смуты или, что еще хуже, гражданской войны. Набузардану, в общем-то, было наплевать на чистые руки, на пролитие крови, даже на гражданскую войну. Он доказывал, что тянуть нельзя, иначе это чудовище с телом человека и бычачьей головой успеет вволю напиться их крови, досыта полакомиться плотью достойных граждан. Вот тогда, утверждал Набузардан, боги и впрямь отвернутся от Вавилона. Возможность договориться с выродком он отвергал. В любом случае практическое исполнение дела во многом зависело от Рахима, поэтому высокие и знатные были вынуждены прислушиваться к его мнению, тем более что тот первым высказал то, что было на устах у всех соратников Навуходоносора. По поводу выбора сроков Рахим заявил, что высокие и сильные подходят к делу не с той стороны. Все возможные политические последствия наступят после того, как будет проведено торжество. Вот почему первостепенное внимание следует уделить этому вопросу. Необходимо добиться полной уверенности в успехе, действовать можно только наверняка! Рисковать в их положении – это не самое мудрое решение. Что касается возможности компромисса, он был согласен с Набузарданом: компромисс возможен с человеком, но не с вырвавшимся из подземного царства демоном. Но даже и при этом условии нельзя торопиться и, конечно, постараться обойтись без крови. Придушить его, собаку, и дело с концом!

На обратном пути молодежь вовсю болтала между собой. Рахим, оторвавшись от собственных мыслей, услышал, как Луринду рассказывала жениху о тех редкостях, которые хранились у них в доме, прежде всего, о кругляшах, изготовленных из золота и серебра, которые в Лидии считаются деньгами. Удивительно, но никто их не взвешивает, как слитки серебра. Их вес одинаков.

Нур-Син объяснил девушке, что эта выдумка лидийского царя Креза широко распространилась по верхнему миру. Только Вавилон гордо отказался признавать новомодные слитки. В Вавилоне, с некоторой надменностью добавил молодой человек, взвешивают все, даже эти, на первый взгляд, одного веса кругляши. Конечно, хотелось бы взглянуть на эти диски. В музее их много, но не все изображения, выдавленные на аверсе и реверсе, хорошего качества. Если у уважаемого Рахима окажутся такие монеты, которых нет в царской коллекции, он, Нур-Син, может походатайствовать перед Набонидом о покупке недостающих или более качественных экземпляров.

Рахим объяснил, что сейчас подобный визит уважаемого дублала был бы не к месту, однако Луринду и Хашдайя горячо возразили декуму. Девушка простодушно попросила деда пригласить молодого человека и продемонстрировать ему свои золотые и серебряные диски, а Хашдайя заявил, что неплохо было бы продать их в дворцовую канцелярию, чтобы получить наличными звонкое серебро.

Рахим не спешил с ответом. Нур-Син молод, может и подождать. С другой стороны получить деньги из царской канцелярии, которые пойдут на выдачу участвовавшим в деле ветеранам, – эта шутка была достойна памяти Навуходоносора. Пусть чудовище с бычьей головой оплатит собственные похороны. А Нур-Син и Луринду вроде бы спелись. Что ж, пусть распевают в неведении, как, по словам Иеремии, первые люди в райском саду. Их дело молодое, да и Набузарданов сынок на поверку оказался живым, подвижным и даже простоватым малым. Врожденная спесь и презрение к черноголовым средотачивались в нем в допустимой пропорции. Не то, что у его отца, надменность которого вошла в поговорку. С другой стороны, Набузардан в бытность военачальником был очень охоч до самых раздолбанных лагерных шлюх, которых частенько таскали в его шатер по три, а то и по четыре штуки зараз. От этого воспоминания Рахим немного опешил – к месту ли оно? – затем предложил.

– Что если достойный Нур-Син заглянет к нам завтра?

Рахим немного помолчал, потом с некоторой долей ехидства добавил: – Если это посещение не уронит вашу честь…

Нур-Син пропустил укол мимо ушей.

– Этот визит, – холодно, как умеют только знатные и родовитые, ответил писец-хранитель царского музея, – не уронит мою честь, уважаемый Подставь Спину. Я с великим уважением отношусь к вашей семье, особенно к вашему достойному сыну и внучке. Встретиться с ними для меня большая радость.

– Рад буду видеть тебя, Нур-Син, в своем доме.

– Я приду не один, – тем же тоном добавил Нур-Син. – Со мной будет старший брат, Наид-Мардук. Хашдайя знает его, они служили в одном кисире.

– Очень хорошо.

– Во время визита, – продолжил Нур-Син, – мы поговорим и о деле, которое мы можем решить только совместными усилиями.

Рахим удивленно глянул на Нур-Сина.

– Это означает?.. – спросил он и не окончил фразу.

– Да, почтенный Рахим, – также не договаривая, ответил Нур-Син.

Луринду вновь густо бросила в краску.

* * *

Вернувшись домой, Нур-Син сразу прошел на женскую половину. Нашел мать в ее комнате – Гугалла строго глянула на своего любимчика. Тот порывисто (совсем как в раннем детстве, когда ребенком вбегал к ней и жаловался на обиды) бросился к матери, упал на колени, припал губами к ее до сих пор нежным, тонким пальчикам. Жест был заученный, способный отвратить любое наказание. После таких поцелуев Гугалла готова была на все, чтобы спасти любимчика от гнева отца.

На это раз она печально, с мудрым пониманием посмотрела на своего младшего.

– Она околдовала тебя? – тихо спросила она. – Ты потерял голову?..

– Да, мама.

– Этого я и боялась, – стареющая, но все еще полная и красивая женщина порывисто вздохнула. – Ты просишь благословения?

– Да, мама. Я жду твоего напутствия. Я знаю, мама, я тебе дорог, и разность в положении наших семей не ляжет камнем на дороге. Я не призываю тебя любить ее, опекать ее. Я только прошу твоего напутствия. Она… мне нравится, она не дура и умеет поболе, чем только читать по слогам и давить палочками сырую глину.

– Ах, Нур-Син, ты всегда умел плести из меня веревки. И на этот раз я не буду перечить тебе. Я только хочу, чтобы ты знал: Рахим Подставь Спину является смертельным врагом моего дяди Шаник-зери. Мне не дает покоя эта вражда. Знай, давным-давно Рахим поднял руку на собственного брата, у него холодная, крокодилья кровь. Я знаю, он – страшный человек и без колебаний принесет в жертву любого человека, если только увидит пользу в подобном предательстве. Я не осуждаю, я стараюсь обеспечить тебе спокойную безбедную жизнь. Пойми меня правильно, мой дядя, Шаник-зери, негодяй, каких Шамаш не видывал. Он в Вавилоне, он смертельно ненавидит Рахима, и я боюсь, что схватки не избежать. Как бы ты и твоя курица, не лишились головы.

– Матушка, насколько мне известно, Шаник-зери является врагом и моего отца.

– Да.

– И неизвестно, кого он ненавидит больше: Набузардана или Рахима. Так на чьей стороне я должен быть, если схватка окажется неизбежной?

– Хорошо, Нури. Ты сделал выбор. Я благословляю тебя и твою курицу.

 

Глава 7

Главное торжество года – прибытие из Борсиппы ладьи с богом знаний и учености, «небесным писцом» Набу, страсти по Белу-Мардуку, наделение царственностью нового правителя, – были омрачены небывалым в истории города событием. Через неделю после окончания праздничных церемоний в царской канцелярии был объявлен указ о прощении и разрешении вернуться на родину прежнему урсалиммскому царю Иехонии, а также его дяде Седекии, которому был передан трон после отлучения Иехонии от власти.

Седекия, уже который год томившийся в доме скорби, был слеп и жалок. После взятия Урсалимму Набузардан лично убил его сыновей и затем длинным, тонким ассирийским кинжалом выколол последнему израильскому царю глаза. Вести об освобождении он не поверил, долго сопротивлялся и кричал – пусть его убьют в узилище, пусть его бельма никогда больше не увидят сияния дня! Зачем его мучают, волокут на истребление? Пусть позволят закончить свои дни во мраке и сырости! Какой от него вред? Кто навел на него руку палача? Иехония? Смерть тебе, Иехония! Набузардан? Отмщение тебе, Набузардан!

Два дюжих охранника, ни слова не говоря, подхватили Седекию под мышки, приподняли и выволокли в коридор, при этом ненароком задели крикуном о дверной косяк. Это тебе за Набузардана… Седекия на мгновение притих, поджал ноги и вдруг отчаянно зарыдал. Всхлипывал он и во дворе, куда его вытащили, где посадили на каменные плиты, возле оцепеневшего, стоявшего столбом племянника. Тот не пошевелился, не повернул головы, не взглянул на дядю – долговязый, поседевший Иехония пустыми глазами взирал на весеннее, ласковое небо. Видно, от сегодняшнего дня, от неожиданного помилования он тоже не ждал ничего хорошего. Его жены, дети, народившиеся в плену, по одному начали подбираться к слепому Седекии, принялись успокаивать его. Гладили по волосам, грели старику руки, а тот вдруг опять начал голосить, да с такой силой, что Амель-Мардук, заседавший в ту пору на первом после обретения царственности государственном совете, невольно обратил внимание на эти вопли.

Большинство членов совета воспротивилось решению о выводе Иехонии. Правитель сидел на троне и, нервно покусывая губы, выслушивал собравшихся в зале князей-рабути, официально именуемых «царскими головами». Те вставали один за другим и в приемлемых выражениях рекомендовали Амелю не спешить с таким небывалым ни в Вавилоне, ни в Ассирии делом. Освобождение иноземных царьков, испятнавших себя предательством и два десятка лет отсидевших в плену, вряд ли можно было считать актом величайшей государственной мудрости.

– Если они сдохнут в яме, – заявил раб-мунгу Нериглиссар, – Вавилону будет только польза, ибо рассчитывать на благодарность иври, двадцать лет просидевших в доме скорби, неразумно. Они все равно будут посматривать в сторону египетского фараона.

– Но фараон – наш союзник! – воскликнул правитель.

– До той поры, пока у Вавилона сила, – ответил Нериглиссар. – В армии не понимают, почему предатели получают прощение, а доблестным воинам приходится влезать в долги и закладывать свое имущество. Армия ждет от господина достойных решений, направленных на повышение благосостояния народа, на облегчении бремени.

– Этим решением я укрепляю тыл страны. Впереди нас ждет более грозный противник, чем египетский фараон.

В этот момент и раздались вопли Седекии.

Амель-Мардук поморщился, вскочил с тронного кресла, поспешил на лестницу, с которой открывался вид на административный двор. Все члены совета, торопливо последовавшие за ним, столпились на верхней площадке.

Начальник дворцовой стражи тут же бросился к царю, рухнул на колени несколькими ступеньками ниже. На его лице вырисовывалось нескрываемое смятение.

– Что за шум? – повысил голос Амель. – Кто посмел нарушить речь царя? Говори!

– Иври просят о милосердии.

Царь не поверил услышанному. Он изумленно посмотрел на группу распростертых внизу людей, на Иехонию, родственники которого сумели наконец расшевелить повелителя, оторвать его от тупого созерцания неба. Тот, очнувшись, тоже рухнул на колени. Только не замечавший ничего вокруг себя старик Седекия продолжал стенать.

– О чем они просят? – переспросил Амель-Мардук.

– О милосердии, господин.

– Как понять? – Амель насупил брови.

– Они умоляют не высылать их в Иудею, оставить здесь под крылом твоей царственности.

Амель-Мардук, словно защищаясь, вскинул руки, сделал шаг назад. Все, кто находился во дворе, замерли. Царь медленно, наливаясь гневом, повернулся к членам государственного совета.

– Что здесь происходит? – тихо, с угрозой выговорил он. – Почему в этом городе, в моей столице, никто не желает выполнять мои приказы? Почему каждое мое желание, каждая воля, я уже не говорю о распоряжениях, вызывают гору возражений? Почему все кому не лень осмеливаются спорить со мной?! Кто в конце концов облачен в царственность? Я или вы? Даже эти, – он указал на толпу коленопреклоненных иври, – без конца поющие псалмы о потерянной, Богом данной стране, оплакивающие свои палестины, теперь требуют милости. Почему эти безумцы вместо того, чтобы радоваться и славить мое имя, смеют мне перечить? Им что, пришелся по нраву мой дом скорби? Там так замечательно? Их перекормили сладостями, развратили дарами?

Щека у Амель-Мардука началась подергиваться.

Начальник стражи побелел. Он пониже опустил голову, крепко вцепился в ступеньки, пытаясь унять дрожь в руках.

Ответа он не дождался.

Наступила тишина, и в натянутом, грозовом безмолвии неожиданно раздался тонкий, срывающийся голос Седекии.

– Кто это? – слепой указал пальцем в сторону лестницы. – Навуходоносор, царь Вавилонский? Бич Божий? Лев, вышедший из чащи?..

Никто не решился ответить ему. Все смотрели на правителя, все ждали приступа неслыханного гнева, наводящей ужас кары, которую новый царь обрушит на голову нечестивца. Маленький мальчик из отродья Иехонии, кудрявый, с испачканными щеками, подошел к слепцу и, дернув за рукав его полуистлевшей хламиды, звонко объяснил:

– Навуходоносор, царь Вавилонский, разрушитель Храма, ушел в страну без возврата. Это Амель-Мардук, наш новый повелитель.

Все иври – мужчины, женщины, сам Иехония – распростерлись ничком на каменных плитах, накрыли головы руками. Только слепой Седекия остался сидеть, а мальчик стоять.

Седекия неожиданно – совсем, как ворон крыльями, – захлопал себя по бокам.

– Хвала тебе, Всевышний! Славься, Господь наш, Бог Израиля, распростерший небо, расстеливший силой своею землю. Свершилось предначертанное! Я знал, я верил, во тьме узрел я свет истины, ибо Бог – есть истина!

Он неожиданно ловко поднялся на ноги и принялся пританцовывать на месте, потом разошелся вовсю – вскинув руки, пошел по кругу, начал что-то напевать про себя.

Амель-Мардук во все глаза смотрел на него, даже рот открыл от изумления, затем сглотнул и заторопился вниз. Начальник стражи едва успел освободить ему дорогу. Пропустив правителя, он на расстоянии нескольких ступенек двинулся вслед за ним.

Царь, спустившись на двор, приблизился к выплясывающему и что-то напевающему про себя слепцу. Голова Седекии была обращена к небу, туда же направил взгляд и Амель-Мардук. Изучив бездонную синь, он перевел взгляд на Седекию.

– Кто лишил тебя зрения, старик?

– Кто ты? – бесстрашно, вопросом на вопрос ответил Седекия и запрыгал еще резвее. – Амель-Мардук? – Внезапно он замер в нелепой позе с вскинутыми, словно крылья, руками и спросил: – Это ты, господин?

– Да. Скажи, старик, кто ослепил тебя, впавшего в пророчество!

Седекия заговорил ровно, членораздельно, низким голосом.

– Сказано: «Отдал Господь земли сии в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба Моего, и даже зверей полевых отдал ему в услужение. И все народы будут служить ему и сыну его… доколе не придет время… И будут служить сыну его народы многие…»

Здесь он сделал паузу, потом запросто добавил:

– Набузардан, сын собаки, осмелился коснуться лезвием моих очей. Он посягнул на сыновей моих, потом истребил мою плоть…

Амель повернулся и направился к лестнице. Иври потихоньку начали подниматься с колен. С возвышения царь, волнуясь и повысив голос, громко объявил:

– Набузардана вызвать! Пусть он возглавит стражу, которая будет сопровождать Иехонию и его семейство в Палестину. Все кроме наби, обязаны вернуться на родину. Об исполнении доложить, слышишь, Набонид?!

Глава царской канцелярии, стоявший впереди других членов государственного совета, поклонился.

Амель-Мардук топнул ногой.

– С этого момента не сметь мне перечить! Под страхом смерти!.. Каждое мое слово записывать и исполнять. Я буду проверять исполнение. – Он повернулся и простер руки. – Это касается всех.

Затем царь вновь обратился к членам совета.

– Слышите! Исполнять!! Бе-гом!!!

* * *

После того как вновь призванный на службу Набузардан во главе нескольких кисиров прежней дворцовой гвардии был отправлен на запад, город затаился. Подобное издевательское обращение с заслуженными вояками, плевок в лицо Набузардану, прославленному полководцу и «другу» Навуходоносора, командовавшего осадой Урсалимму, количество стражи, а следовательно, и почет, оказываемый кучке чужаков, которых почему-то решили возвратить на родину, произвели в войске гнетущее впечатление. Более того, Амель-Мардук, словно не насытившись, войдя во вкус, в последний момент определил в помощники Набузардану Рахима Подставь Спину, а также нескольких наиболее заслуженных декумов. При этом всему отряду было приказано оставаться в Палестине, пока царь не востребует их в Вавилон. Это решение нельзя было трактовать иначе, как лишение царской милости и бессрочную ссылку граждан, не щадивших жизней ради возвеличивание Вавилона. В чем была их вина? Ладно, Набузардан – у всех сильных, судачили на рынках, рыльце в пушку. Но рядовых-то, Рахима и других ветеранов-декумов за какие провинности?.. В городе поселились непонимание и сумятица. Все ждали новых гонений, однако царь, дни и ночи проводивший в компании новоявленного слепого пророка, ограничился этими полумерами. Далее из дворца неожиданно посыпались милости: кому-то преподнесли ценный подарок, чьи-то несчастья по судебной линии завершились оправдательным приговором, двум старым солдатам правительство подтвердило право на владение земельными наделами, однако подобные жесты не сняли напряжения в городе. Граждане тайком переговаривались, что худшие времена только откладываются, но не отменяются.

Подобное бесцеремонно-оскорбительное отношение к тем, кто составлял гордость армии, не укладывалось в сознании. Общим местом в Вавилоне было убеждение, что Небесные Врата обладают неземным величием и, следовательно, свет этого величия осенял каждого черноголового, проживавшего в нем. Тем более воинов, убедивших соседние народы в его силе!.. Жители Вавилона полагали, что их город, первым появившийся на верхней земле, являющийся центром и столпом мира, должен внушать чужакам неодолимое почтение. Поднять руку на Вавилон, заявляли самые смелые, это все равно что попытаться взять штурмом небо. Сколько их было, покушавшихся на Небесные Врата, увозивших в плен статую Бела-Мардука?! Давайте посчитаем! Царь хеттов Мурсилис I, ассириец Тукульти-Нинурта, эламский правитель Кудур-Нахунте, выживший из ума ассирийский царь Синаххериб, полторы сотни лет назад до основания сравнявший священный город, – всех не перечислить. Какова же была их судьба? Все как один приняли жестокую смерть от рук своих же сыновей.

О том же – о величии, могуществе и незыблемости Вавилона – твердили многочисленные указы, с воцарением нового царя ворохом посыпавшиеся из его канцелярии и требовавшие неукоснительного выполнения всех предписаний власти. О славе города и населявших его жителях пророчествовал и Седекия. В исступленных откровениях, непременно рождавшихся в присутствии придворных, слепец убеждал Амеля руководствоваться в будничных делах «заветами предков, словами и делами отца своего». В частных же беседах, оставаясь один на один, Седекия учил, что все величие Вавилона сосредоточено в царственности правителя, и, судя по знамениям, другого такого царя, как Амель-Мардук, городу ждать придется очень долго.

Переведенный в царские палаты, Седекия быстро раздобрел. Округлилось маленькое сморщенное личико, перестали подрагивать руки. Голос его приобрел необходимую для пророка бархатистость, уверенность, неистовую страсть. Бывший узник без конца восхвалял ум и непоколебимую мощь Амеля-Мардука, великого царя, воспетого «знаменитым страстотерпцем и правдолюбом Иеремией, которого почитал и твой отец, славный Навуходоносор». Амель млел, слушая эти длинные, туманные речитативы, распеваемые на манер жрецов, когда-то служивших при Урсалиммском храме.

Но в чем, задавал вопрос слепец, состоит величие самого царя? В чем слепящий свет его царственности? В том, что это сияние является отсветом Божьего величия. Как в мире существует един Создатель, так и царь на земле един, и нет никого, кто смел бы встать с ним вровень. Эти речи лучше любого снадобья лечили душу Амеля, успевшего к тому времени почувствовать славу и силу небесного Господина, именуемого в Вавилоне Меродахом, а в прочтении предков-иври, когда-то вышедших из Вавилона, Саваоф или Яхве. Знаком был царь и с теми свитками, которые тайно заполняли просвещенные иври, еще его отцом Навуходоносором выселенные на канал Хубур, где их заставили выделывать и обжигать кирпичи. Все чаще и чаще Седекия внушал Амелю, как оскорбительно для Господа утверждение в роли покровителей и защитников страны рукодельных истуканов.

– Чье имя будешь утверждать в подвластном тебе Вавилоне, тот и освятит дела твои, – как-то заявил Седекия. – И людишек вокруг себя следует подбирать, испытывая их верность тебе и твоему покровителю. Соберешь достойных, и что тогда будет тебе стадо человеков? Укажешь ему направление, щелкнешь бичом – и побегут они как один туда, куда тебе нужно.

Первым воспротивился подобным речам глава царской канцелярии Набонид. Последнее дело, заявил он, в преддверии испытаний, которые ждут Вавилон, путать имена защитников и покровителей, искать ссор внутри страны. Следом царя вновь посетили верховные жрецы всех главных храмов Вавилонии и в приемлемой, но ультимативной форме потребовали от Амеля-Мардука обязательства не посягать на древних отеческих богов. В тот же вечер Амель с горя напился сирийского вина и, поделившись со слепым пророком обидами, отбыл на охоту. И на этот раз по его повелению изображение бога Набу было оставлено в городе.

На следующий день слепой Седекия пригласил к себе близкого советника царя, своего соотечественника Даниила. Этот человек обладал мудростью и слыл за великого разгадывателя снов. На этом поприще он отличился еще в бытность Навуходоносора, который в последние годы приблизил к себе юношу-иври.

С момента появления в царском дворце новоявленного пророка Даниил пребывал в постоянной тревоге. Услышав о приглашении, он едва справился с испугом; жуткий страх, перемешанный с предощущением беды, напал на него, однако отказать человеку, вознесенному царем на такую высоту, царедворец не посмел.

Опасаясь подслушивания, они поднялись на крышу цитадели, разговаривали на родном языке, тем не менее не забывали время от времени переходить на арамейский и отпускать хвалы новому правителю.

Весь этот месяц, пробежавший с того момента, как из темницы, отголоском прежней, свободной – урсалиммской! – жизни, жутким, вставшим из могилы призраком, напомнившим о разрушения храма и гибели страны, возник нежданный, грозный, натянувший на себя одеяние пророка Седекия, Даниила неотрывно мучил вопрос – насколько безумен внезапно явившийся из небытия, нежданно-негаданно вошедший в силу, последний иудейский царь, чье предательство навлекло на Землю обетованную столько бед и горя?

За эти дни Седекия ни разу не обмолвился об утерянном рае, в котором его и звали по-другому – Матфанией. Ни разу, даже оставаясь один на один с Даниилом, слепец не спросил, чьих он будет, каким образом оказался в кругу ближайших советников царя. Это нелюбопытство, отсутствие всякого интереса к зачеркнутому, сожженному, разрушенному прошлому не давало Даниилу покоя.

Было ему, Даниилу (или, на вавилонский манер Балату-шариуцуру), в ту пору от роду сорок пять годков – самая зрелость, самая мудрость. Решительности в таком возрасте тоже хоть отбавляй. Все свои знания, опыт, влияние он использовал, чтобы облегчить судьбы соплеменников, поселенных на канале Хубур. Его хлопотами многие из них – особенно молодежь – сумели научиться грамоте и перебраться в городскую черту, где большинство занялись торговлей, давали деньги в рост, а кое-кто, вспомнив навыки предков, занялся ювелирным делом, ведь златокузнецы и гранильщики драгоценных камней прежнего Иерусалима славились по всей верхней земле.

Смерть Навуходоносора практически никак не отразилась на положении осевших в Вавилонии иври. С приходом к власти нового правителя наиболее горячие из общины стали настаивать, что скоро пробьет час возвращения в Землю обетованную. Даниил тоже был в числе увлеченных. Его настойчивыми усилиями, под влиянием его убеждающих речей недалекий и подверженный влияниям вавилонский царь Амель-Мардук принял решение об амнистии прежним правителям Иудеи и разрешении вернуться на родину, в долину Иордана.

Этот указ казался первой ласточкой. Даниил, всегда щепетильный, умеющий просчитывать возможное развитие событий на много шагов вперед, как-то совсем выпустил из виду – или, точнее, не придал значения тому обстоятельству, что в плену томилось два последних иудейских царя: Иехония, сын Иоакима, и младший брат Иоакима Седекия. Даниил решил сыграть на страхах Амель-Мардука, который тот испытывал перед великим городом. Править Вавилоном у густобородого, по самые глаза зараставшего щетиной, глуповатого, легко поддающегося гневу Амеля не было ни сил, ни способностей. Он отчаянно нуждался в союзниках, вот почему большинство в его окружении сразу составили чужаки. Именно Даниил убедил Амеля в необходимости создать на западе крепкий тыл из союзных государств, на которые Вавилония смогла бы опереться в войне с Мидией. Верилось, что вслед за царем на родину направится следующая партия иври. Так, караван за караваном, они вернутся на родину, восстановят столицу, возродят Храм.

Теперь же, после извлечения из тьмы застенка взбесившегося, оставленного при дворе Седекии, Даниил впервые задумался, что подгонять Бога – неблагодарное занятие. Листы со словами Иеремии, пусть даже малочисленные, неполные, переписанные, сведенные в книгу, подверстанную к книгам прежних пророков, к истории Израиля, говорили о семидесяти годах плена, а они, дерзкие, возомнившие о себе иври почему-то решили сократить срок, отмеренный Божьей десницей. Всю весну первого года царствования Амеля-Мардука Даниил терзал себя – неужели прежние грехи: гордыня, неповиновение воле Создателя, нетерпение – вновь овладели их мыслями? Неужели они вновь посмели пойти наперекор небесной силе, и наказание не заставило себя ждать?

Трепет души своей, тревогу за жизни соплеменников, страх перед новоявленным пророком Даниил захватил с собой и на беседу со вставшим из глиняного гроба мертвецом. Он так и спросил, от чьего имени вещает Седекия? Кто навевает ему дерзкие мысли? Не сатана ли?..

– Нет, Даниил, – ответил Седекия.

Бельма слепца были прикрыты черной повязкой. Мелкое круглое личико было густо покрыто морщинами, кожа на удивление темна, Даниил даже поразился – казалось, столько лет без света, а каким был смуглым, таким и остался. Слепец сидел на подушках, скрестив перед собой ноги. На нем был надет роскошный, шитый золотом, сирийский халат, костлявые ноги, прикрытые полой халата, босы. Седекия не выносил любую обувку – повсюду твердил, что должен ступнями чувствовать землю, потому что от нее, от священной почвы Вавилона, сила.

– Господь долго испытывал меня, – продолжил слепец, – долго удерживал в узилище. Его волей я был лишен зрения. Ради чего? Двадцать лет я искал ответ на этот вопрос? Наконец открылся мне божественный свет, узрел я, как могуча мышца Господа. А Господь Бог есть истина. Он есть Бог живой и Владыка вечный. От гнева его дрожит земля, и народы не могут выдержать негодования его.

– Это ты мне рассказываешь? – усмехнулся Даниил. – Я читал письма наби Иеремии. Я спрашиваю, о чем ты, вырвавшийся из тьмы, печешься? О мести, о возмещении ущерба, о насыщении утробы? Тебя обуяла жажда справедливости или ты страдаешь о бедах своего народа? Ради чего ты прославляешь в стане язычников имя Господа нашего? Кто из наших пророков и прародителей призывал нести слово Божье людям чуждых нам племен? Чей умысел ты исполняешь?

– Его, Господа! Он услышал мои молитвы, и по разумению своему наградил меня провидческим даром.

– А как быть с теми, кого смущают твои речи? У кого руки тянутся к мечам? Кто чувствует себя оскорбленным, кто собирается отомстить святотатцам, посягнувшим на их истуканов?

– Их вразумит сила царя, его гнев и повеление.

– Но, Седекия, пытаясь отомстить за разрушение Иерусалима и Храма, не слишком ли много ты берешь на себя? Разве тебе дано воздать злом на зло, кровью за кровь и плотью за плоть? Судьбы язычников во власти Божьей, не тебе судить их. Кроме того, их слишком много, чтобы пытаться образумить их силой.

– На все воля Бога нашего, Создателя и Судии.

– Вызывая гнев на головы тех, кто обидел тебя, ты вызовешь гнев и на головы своих соплеменников, прижившихся в Вавилоне, наладивших хозяйство, обросших имуществом. Вспомни, о чем предупреждал Иеремия: «Стройте дома и живите в них, и разводите сады, и ешьте плоды их. Берите жен и рожайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен и дочерей своих отдавайте в замужество, чтобы они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь. И заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу; ибо при его благосостоянии и вам будет мир. Ибо так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: да не обольщают вас пророки ваши, которые среди вас, и гадатели ваши; не слушайте снов ваших, которые вам снятся. Ложно пророчествуют они вам именем Моим; я не посылал их, говорит Господь». Что скажешь на это, Седекия?

– Что скажу, Даниил? А то и скажу, – Седекия сладостно улыбнулся, – что не ошибся в тебе. Ты истинный ученик этого бесноватого Иеремии, пусть Господь даст ему смерть легкую и быструю. Ты глуп и простодушен. Запомни, Даниил, я никогда не желал ему зла, хотя он сам напрашивался на истребление. Я сохранил его, хотя он напророчил мне жизнь хуже смерти, в которой последним зрячим воспоминанием оказалась гибель моих сыновей. Все равно я простил его. Я и тебе не желаю зла, хотя ты дерзок и строптив, если перечишь своему царю. Где бы я ни томился духом, где бы ни страдал, все равно я – царь Иудейский и, значит, твой повелитель.

– Мой повелитель – царь царей Амель-Мардук! – громко ответил Даниил.

– Да? – усмехнулся Седекия. – Об этом ты расскажешь Господу нашему, Яхве, когда он в ангельском окружении явится в долину Иософата вершить страшный суд, а ты встанешь из праха и предстанешь перед ним. Объяснишь, как осмелился перечить потомку Давидову. Нет, Даниил, тебе придется умерить свой пыл и послужить не народу Израиля, но мне, царю Иудейскому. Ты понял? Никто не избавлял тебя от клятвы на верность потомка Давида, так что слушай меня. Бог наградил меня мудростью и пронзительным зрением, а также памятью. Она кровоточит, но я не слушаю ее. Вопить я мог в темнице, а здесь, в роскоши и сытости, я должен быть кроток, осмотрителен и прозорлив. Прорезался ли в моей глотке пророческий дар или нет, не мне судить. В этом ты прав. На все воля Божья. Одно я знаю наверняка – я больше не хочу в сырую, холодную щель, в которой провел более двух десятков лет. Там все из глины: ложе, стол, сидение, ложки, миски, кувшин. Все ледяное, источающее мерзость. Заруби себе на носу, я вовсе не желаю сменить эти одежды, – слепец с несказанным удовольствием ощупал добротный, подбитый ватой, расшитый халат, – на рубища узника. Я хочу дожить свой век в достатке и тепле. Здесь, в Вавилоне, как жил все эти годы Иехония, будь он проклят! Я понимаю его, изгнанного из вавилонского рая в опустошенную, нищую Палестину, где по горам и долинам бродят дикие пастухи, где разрушен Храм и властвуют наглые. Что ему там делать с толпой домочадцев, чем жить, кто поклонится ему? Кто там теперь наместником?

– Надсмотрщиком над Иудеей был оставлен наш соотечественник Годолия, сын Ахикама, проживавший в Массифе. Его убили наши буйные, а наби Иеремия отправился в Египет, понес слово Божие. Ты прав, Седекия, страна разорена, города разрушены, восстановлен только Ашкелон и Лахиш, где стоят гарнизоны халдеев. Иерусалим лежит в развалинах, только сотая часть населения живет там. И то скорее прячется, чем плодится и размножается.

– Говоришь, буйные убили Годолию? Узнаю соплеменников. Для них нет большего наслаждения, чем пустить родную кровь. Я, Даниил, не хочу в палестины. Я хочу жить здесь, служить и наставлять Амеля-Мардука, и ты мне в этом поможешь. Как ты посмотришь на то, чтобы занять место Набонида и возглавить царскую канцелярию?

Даниил похолодел – вот оно, наказание Божие! Вот чем грозит гордыня и высокомерие! Он оцепенел, на сердце стало пусто. Седекия вырвался на волю и теперь желает стать царским наставником и прожить остаток дней царской жизнью. Он не пожалеет сил, чтобы сохранить свое положение при царе и сохранить сытую, роскошную жизнь.

– Именно! – засмеялся слепец. – Ты умный парень, Даниил, тебя не зря приблизили к царской особе. Поэтому у тебя нет выбора. Ты или будешь помогать мне или я вызову ненависть царя на весь наш многострадальный народ, прижившийся, как ты сказал, в славном и щедром Вавилоне. Иври не привыкать!.. Был плен египетский, был ассирийский, глядишь, все закончится пленом вавилонским. Ты меня понял?

Даниил промолчал.

Тогда Седекия продолжил.

– Ты свалишь Набонида, приблизишь к царю людей, на которых я тебе укажу. Ты будешь делать все, чтобы укрепить его царственность. В этом случае всем будет хорошо. Мне в первую очередь!

Даниил не ответил, не мог ответить – скулы свело. Он во все глаза уставился на ухмыляющуюся, испещренную морщинами рожу прежнего царя, на его лысый, комками под желтоватой, шелущящейся кожей череп; на повязку, за которой таились бельма. В них, оказывается, таилось столько ума, коварства и змеиной хитрости. Он невольно зажмурился – благо, слепец не мог видеть этот неподобающий жест.

Сурово наказываешь ты, Господь!

Наконец царский советник выговорил.

– Я помогу тебе, Седекия, а ты поможешь мне. Поможешь нам. Поклянись именем Божьим, что никогда не переступишь черту, за которой навлечешь на иври немилость и гонения, никогда не подвергнешь их мучениям и пыткам.

Седекия некоторое время помалкивал, что-то смутно шевельнулось в его лице, словно рвалось наружу и этого «что-то» Даниил испугался до смерти. Наконец лицо Седекии обрело спокойствие. Он кивнул.

– Клянусь именем Господа, Создателя нашего.

Эта вслух произнесенная фраза вконец добила Даниила, вызвала оторопь. Седекия легко поклялся в том, чего никогда не исполнит! Перед советником царя вавилонского открылось – если окажется выгодным, слепец не задумываясь переступит через клятву. Что ж, сказал себе советник, Бог вновь наказывает нас жестоко, треплет сильно, как нагадивших котят. По вине и расплата.

Наступила тишина. Седекия млел, согреваемый солнечными лучами, чему-то улыбался – точнее, кривил губы. Даниил долго смотрел на него, прикидывал, что и как, потом обратил очи горе и вопросил Господа – благословишь? Отпустишь грехи ради сохранения Слова Твоего, народа Твоего?

Солнце щедро дарило тепло. Кварталы Вавилона, видимые с крыши, утопали в цветах. Конец весны – самое благодатное время в Месопотамии. На небе ни единой тучки, в полях крестьяне – подошло время сева. Он вздохнул, сказал себе: поверим небу, – и обратился к слепцу.

– Как, Седекия, – спросил Даниил, – ты мыслишь свалить Набонида? Он умен и коварен, как змей, а мать его, Адда-гуппи пользуется огромным влиянием среди тех, кто правит храмами. В его руках управление государством, царская казна, он ведает сношениями с иностранными государствами. Я его знаю, он всегда держится в тени, а таких людей губить трудно. Может, лучше договориться с ним?

– С Набонидом? – засмеялся слепец. – Ты забываешь, что когда-то я владел Иудеей, и мне докладывали, что представляет собой Набонид. Да, он хитер, как змей, и с ним можно было бы договориться, если бы… Даниил, неужели тебе неизвестно, что он ненавидит иври?

– Почему только нас, – перебил слепца Даниил. – Он испытывает неприязнь ко всем чужакам.

– Ко всем да не ко всем. Ко всем остальным нохри он равнодушен. Он смотрит на них как на объект ловли и охоты. Только к нам он испытывает искреннюю ненависть. Он полагает, что мы извратили имя Бога. Знаешь ли, как он тайно называет Вездесущего?

Советник отрицательно покачал головой.

– Он называет его Син-Луна, сказал слепец. – Он верит, что все вокруг: земля, небо, рай и ад созданы по воле ночного светила. Но не будем о сложном, закончим о святотатце. Набонид – наш главный враг, с ним невозможно договориться. Теперь расскажи мне, о чем сплетничают во дворце? Кто в силе у Амеля, кто в чести? Кто впал в немилость? Расскажи все без утайки…

Даниил добросовестно поведал слепцу о тайнах вавилонского двора, описал, кто есть кто в ближайшем окружении Амеля-Мардука и с какими трудностями сталкивается новый царь. Утаивать какие-то частности было бессмысленно, этот дьявол в обличии пророка все равно все выведает. Тогда случится неизбежное – оборвется жизнь Даниилова, и некому будет оберегать тошавим. И кто окажется источником новых бедствий? Свой же царь! От семени Давидова! Чудны твои замыслы, Яхве!

Выслушав Даниила, Седекия спросил:

– Как я понял, главную опасность власти нашего повелителя представляет армия, которая, по существу, находится под контролем Нериглиссара?

– Ты правильно оцениваешь ситуацию, Седекия. Никто не может посягнуть на армию, даже правитель Вавилона.

– И вы, советники царя, бьетесь над разгадкой, как поступить, чтобы удовлетворить солдатчину и не дать Нериглиссару совершить победоносный поход?

– Да, Седекия.

Слепец усмехнулся.

– Не хочешь называть меня господином, Даниил? Может, тебя удовлетворит обращение наби?

Даниил промолчал.

– Ладно, – потер руки Седекия. – Теперь расскажи о Валтасаре, сыне Навуходоносора?

– Мальчишке шесть лет, однако он не по годам буен и строптив. Почитает только мать Нитокрис, в ее присутствии делается тихим, как мышь.

– Я так понимаю, что помимо нашего правителя только Валтасар может реально претендовать на престол?

– Да, Седекия. У прежнего царя Навуходоносора было восемь сыновей и три дочери. Среди отпрысков мужского пола только наш повелитель Амель-Мардук и Валтасар имеют права на корону, так как они являются сыновьями царских дочерей. Мать нашего повелителя – дочь царя Дамаска Бенхадада, а Валтасара – дочь египетского фараона. Остальные сыновья от наложниц. Старшая дочь Навуходоносора Кашайя замужем за полководцем Нериглиссаром. Их старший сын, племянник нашего правителя, Лабаши-Мардук. Он старше Валтасара, ему шестнадцать лет. При стечении обстоятельств Лабаши как единокровный внук Навуходоносора вполне может претендовать на трон. Это образованный, неглупый, но исключительно дерзкий мальчишка, сочиняющий гадкие стишки на всех, кто близок к трону. Особенно доставалось Набониду. Они друг друга терпеть не могут.

– По какой причине? – спросил слепец.

– Не знаю.

– Почему же наш правитель позволил Валтасару и Лабаши взрастать вдали от его очей?

– Потому что он не желает видеть египетскую блудницу Нитокрис. Как, впрочем, и Лабаши. Этот молокосос позволял себе в бытность Навуходоносора сочинять поганые стишки и на нашего повелителя.

– Это неразумно. Поскольку Создатель пока не наградил нашего повелителя наследником, Валтасар должен быть под постоянным царским приглядом.

Даниил показал язык бельмастой роже, однако логика в рассуждениях этого выжившего из ума негодяя была. Ты, оказывается, хитрец, усмехнулся советник, но и мы не из фиников появились на свет.

– Кроме того, – добавил Седекия, – необходимо полностью сменить охрану во дворце и принять все меры, чтобы обезопасить нашего царя. Ты будешь моими глазами, Даниил. Уши у меня пока свои, уши у меня очень чуткие.

* * *

Сразу после разговора с Седекией Даниил поспешил на канал Хубур, где были размещены выселенные из Иудеи пленники. За эти десятилетия болотистая местность в междуречье Тигра и Евфрата обрела райские черты, насытилась благополучием и красотами. Куда ни глянь, повсюду ровные ряды финиковых пальм, очерчивающих границы полей. Кое-где на возвышенностях густели зрелые и обильные яблоневым цветом сады.

Улицы в поселках обрели стройность, дома величественность. Все постройки были возведены из обожженного кирпича, изготовлением которого продолжали заниматься потомки переселенцев. Самому Даниилу здесь жить не пришлось. Его, как и многих других грамотных малолеток из иври, сразу отдали в специальные школы, где мальчиков обучили клинописи, делопроизводству и многим другим наукам, необходимым писцам, после чего разбросали по канцеляриям.

Конечно, чужих детей не очень-то жаловали, за каждую провинность старший брат, то есть учитель в эддубе, безжалостно лупил палкой по спине, но то была участь всех школьников. Местным тоже доставалось, и вот теперь по дороге на Хубур, ему в голову пришел простенький вопрос, а желает ли он, Даниил, называемый по-местному Балату-шариуцур, возвратиться в Землю обетованную, дарованную им Господом.

Это был трудный, неподъемный вопрос. Он, в общем-то, никогда не задумывался о том времени, когда распахнутся Небесные Врата и иври, вольные, отъевшиеся на местных хлебах, вновь отправятся в дикий край, где вновь примутся возводить Храм, резать друг друга, трястись от страха, ожидая очередного нашествия, плодиться и размножаться. Через века вновь среди них появится какой-нибудь Седекия, вновь исход, вновь долгое ожидание сбора, возвращение – и вновь служение Господу. Это был какой-то порочный круг. Нет, он не роптал – он служил своему народу, а это был нелегкий удел. Вспомнились трое друзей, отказавшиеся оскверняться пищей из мяса животных, приносимых в жертву идолам и сожженных в огненной печи. Вспомнился гнев Навуходоносора и милость его, когда Даниилу удалось разгадать сон, тревоживший царя. Вавилон катился к закату – это было ясно, стоило только взглянуть на наследников великого Кудурру. Все равно эти места были милы его сердцу. Бросить их, бежать от безумного, свихнувшегося на утерянной царственности и земных благах Седекии казалось не менее греховным поступком, чем и отказ от завета.

Трудная работа для мысли. Стоило по этому поводу посоветоваться с мудрым Иезекиилем. И, конечно, со старейшинами. Они должны знать о новой угрозе народу.

Вечером того же дня Даниил встретился со старейшинами и пересказал им разговор с Седекией.

Все долго молчали. Наконец самый древний из стариков, ученик Иеремии Иезекииль, сказал:

– Нельзя идти на уступки волку.

– Набониду?

– Нет, Седекии.

– Как это? – не понял царский советник.

– Послушай, Даниил. Набонид, может, действительно полагает, что все образовалось из Луны. Пусть он даже ненавидит нас за то, что мы храним завет и мечтаем вернуться на земли, дарованные нам Создателем, однако он никогда не смирится с падением Вавилона, а этот обезумевший Седекия всех доведет до беды. Помнишь ли ты историю Авессалома, который в буйстве своем готов был пожертвовать всем, что успел создать отец его Давид.

Один из старцев опустил голову и тихо запел траурную песню Давида.

– Сын мой, Авессалом… О кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Все притихли. Тишина стояла долго, до самой звездной ночи, накрывшей вершину холма, на котором собрались старики.

– Разве имя Бога, – нарушил молчание Иезекииль, – можно внушить силой? Амель-Мардук спрашивал нас, но понял криво. Он глуп и нетерпелив, а Седекия хитер и исполнен злобой. Этот союз дорого обойдется Вавилону. Стоит ли нам в который раз гневить Господа и спокойно взирать на гибель земли, назначенной нам для проживания? Стоит ли рваться из назначенного плена? Кровь невинных не нужна Саваофу – он ждет понимания, а не строптивости. Он дал закон, ему и следуй. А Седекия и наши буйные до сих пор не избавились от греха себялюбия. Им важно, чтобы их послушали, им повиновались. А зачем? Чтобы сытно есть и вкусно пить? – он помолчал, потом, вздев палец к темному небу, закончил: – Его рука выведет нас из плена, а до той поры исполняй завет Иеремии и береги эту землю. Поговори с Набонидом, Даниил. А нечестивцу Седекии – анафема.

И все старики в один голос подхватили.

– А-на-фе-ма!..

 

Глава 8

Через несколько дней Набонид получил от своих соглядатаев отчет о поездке Даниила к сородичам. В отчете сообщалась причина, которая сорвала Даниила с места, а также решение, вынесенное старейшинами-иври по поводу претензий отщепенца Седекия на вещий дар. Набонид несколько дней размышлял, как поступить с новоявленным пророком, затем навестил свою мать Адда-гуппи, посоветовался с ней. Женщина древняя, имевшая огромное влияние на верхушку храмовой знати, выслушав сына, с некоторых пор почувствовавшего охлаждение со стороны нового правителя, ответила коротко.

– Дерзай, Набу! Твой час пробил. Дальше тянуть нельзя.

Той же ночью Набонид, вернувшись домой в начале срединной ночной стражи, поднялся на крышу своего особняка, расположенного в квартале Бит-шар-Бабили.

Свет полной луны, стекавший с чистого, пропитанного прозрачным мраком небосвода, тончайшим, искристым покрывалом ложился на крыши и стены соседних построек, на колоннаду Северного дворца, где летом спасался от зноя и мух Навуходоносор, на дальние окрестности, исчерченные рядами финиковых пальм, обозначавшими границы наделов. Ярко серебрились пальмовые метелки, поблескивали изразцы, которыми были украшены дома богатых и родовитых горожан, кому было по карману обосноваться в Бит-шар-Бабили. В южной стороне высились громоздкие башни и крепостные укрепления Центрального дворца, возле которого проходил Священный путь и далее проспект. Единым, грозным массивом высилась цитадель, чуть в стороне посверкивали в ночи ярусы Вавилонской башни. На ее вершине, в святилище Мардука, золотился священный костер. Правее блесткой, до жути отчетливой рябью переливался Евфрат.

Диск луны был огромен и ослепителен, свет – чарующ и весом. Что в мире могло укрыться от всевидящего ока Сина, с любовью взиравшего на сотворенные им земные просторы. Семь дней ему хватило, чтобы разделить свет и тьму, соорудить небесный купол, усыпать его звездами, отмерить место суше и водам, осветить их днем солнцем, а ночью луной, засеять землю, наполнить ее зеленью и зверьем, взлелеять человека.

Сколько дел и забот!

Набонид, пронзительно ощутивший тяжесть Божьих трудов и дней, затаил дыхание. Наконец перевел дух, глянул на сияющее в небесах око и, кряхтя, опустился на колени. Мелькнула было мыслишка, что к пятидесяти и его одолело брюхо – и, омытая лунным светом, угасла.

– К тебе, Единосущному, освещающему тьму жизни, к тебе, Господин, которому ведомо все, что свершается во мраке, обращаюсь. Без тебя, Владыка, кто существует? Взгляни на князя, которого ты любишь, кто угождает тебе. Ты создал меня, дал мне надежду. Милостью твоей, о, Владыка, пекущийся о всех, побуди меня любить твою вышнюю волю. Вложи страх перед тобой в мое сердце. Даруй мне то, что ты полагаешь добром. Воистину ты творишь мне благо! О, Создатель, научи и просвети! Научи и просвети! Дай знак, в ту ли сторону направил я свои стопы, не заплутал ли при свете дня? С теми ли попутчиками вышел в дорогу? О, Создатель, просвети и научи!..

Некоторое время Набонид молча взирал на диск луны, все такой же огромный, яркий, словно вырезанный из жести. Тот все дальше и дальше уплывал к западу. Затем Набонид продолжил:

– Я знаю, твоя обитель – тишина! Молча ты надзираешь за землей, творением своим. Ты выходишь по ночам, окидываешь взором верхние земли и освещаешь путь посвященным. Помоги своему потомку. Предки мои служили тебе. Отец мой служил тебе. Я служу тебе. Я веду себя тихо, как ты учил. Я молчу, когда кто-то нелепо перевирает твое имя. Я жду!.. Открой мне тайну грядущего. Пусть будет так: если меня ждет удача, то это будет твоя удача. Если меня ждет победа, это будет твоя победа. Если меня ждет смерть, то это будет моя смерть, ведь ты, о, Владыка, не позволишь мне упасть. Поддержишь, дашь силы, укажешь путь…

Он утер слезы, встал с колен, выпрямился. Лицо его исказилось, он решительно выговорил.

– С Сином да победим!

Набонид еще долго стоял на крыше, смотрел на великий город, на стены дворца, на крыши соседних богатых особняков – ждал тайного Божьего знака. Падения звезды, неземного света, мерцания либо протяжного одобрительного гула или вскрика. Время шло, звезды сыпались с небосвода, но все время в сторону, противную загаданной. Местами в окрестностях города вспыхивали огни. Простолюдье называло их грозящими перстами Нергала, то и дело высовывавшимися из-под земли. По всей Вавилонии то там то здесь вспыхивали подобные факелы, пламя порой принимало очертания знакомых арамейских букв, находились знатоки, которые угадывали во всполохах пламени целые фразы. Таких догадливых, по приказу Закира, сразу волокли в дома стражи, где с пристрастием допытывались, кто подучил толковать огненные всполохи, с какой целью умник смущает покой добропорядочных граждан? Провидцы-любители получали свою долю плетей и отпускались на волю. Сам вид кровоточащих, исполосованных бичами плеч нагляднее всего свидетельствовал о лживости толкований.

Син, по-прежнему яркий, великолепный, безмолвно наблюдал за землей, и Набонид наконец уверился, что в этом одобрительном таинственном молчании и следовало видеть знак, посылаемый Создателем.

Между тем двор Амеля-Мардука продолжал полниться новыми и все более мрачными слухами. Придворные ждали перемен, все опасались день ото дня набиравшего силу Седекии. Каждый старался услужить новоявленному мудрецу. Тот охотно принимал гостей, их поток нарастал день ото дня. Каждого Седекия выспрашивал, обещал милость и заступничество. К Набониду же теперь шли все реже и реже, все больше с какими-то пустяками, однако «царский голова», казалось, не замечал сгущавшихся над его головой туч.

Как-то летним днем, поутру, Набонида, отсиживавшегося в канцелярии, навестил ближайший советник Амеля-Мардука иври Балату-шариуцур. Советник завел разговор о древностях, хранившихся в царском музее. Он просил разрешения Набонида осмотреть предметы, вывезенные Набузарданом из Урсалимму после разрушения Храма.

– Если уважаемый Набонид располагает временем, не составит ли он мне компанию? – в конце разговора спросил Даниил.

– Охотно, – согласился Набонид.

Они спустились в административный двор, миновали парадный зал и, пройдя висячими садами, поднялись в пристроенное к правому торцу Центрального дворца здание, где располагалось хранилище царских диковинок.

Здесь было пусто, гулко. Музей был выстроен по замыслу, составленному уману Бел-Ибни, и представлял собой трехэтажное сооружение, покоящееся на каменных столбах и разделенное на огромные залы. Освещались они с помощью широких квадратных окон, прорезанных в потолочных перекрытиях каждого этажа. Сумрачнее всего было на первом, где размещалось хранилище глиняных табличек, пергаментов и резаных каменных досок, свозимых в Вавилон со всех сторон верхней земли, а также наиболее громоздкие из экспонатов. Ярче на втором этаже и уже совсем светло на третьем. Столбы света, прорезавшие залы, придавали ограниченному выложенному глазурованными кирпичами стенами пространству, таинственный, даже жутковатый вид. Солнечный свет бродил по залам, ложился на удивительной формы сосуды, каменные вазы, древние изваяния, вывезенные из стран, чьи народы, славные в былые дни, теперь исчезли с лика земли. Возле одной из подобных скульптур стояли Нур-Син, Хашдайя и Луринду, постоянно сопровождавший племянницу при встречах с женихом.

В первые же дни правления Амель-Мардук, посетивший эти залы и не нашедший смысла в разглядывании чуждых и непонятных предметов, приказал убрать из хранилища писцов. Затем добавил – оставить одного, наиболее сведущего и скромного, способного дать ответ на любой вопрос, который может поступить к нему из других канцелярий дворца. Услышав о Нур-Сине, четвертом сыне Набузардана как наиболее достойном кандидате на эту должность, он поморщился, но спорить с «царским головой» не стал. С тех пор никто, кроме Набонида, не навещал музей, что вполне устраивало сына опального вельможи, озабоченного в то лето подготовкой к свадьбе.

К сожалению, свадьба, а также связанное с ним торжество, теперь мало интересовала сильных Вавилона. По ранее согласованному общему решению празднество было назначено на месяц улулу первого года царствования нового царя, когда вода в Евфрате упадет до самого низкого уровня. На этом сроке особенно настаивал Рахим Подставь Спину. Нериглиссар пытался отложить торжество, Набузардан, наоборот, торопил, но теперь, после отсылки из Вавилона главных устроителей и гостей намечаемого бракосочетания, все планы рухнули. Приглашенные на свадьбу понимали, что рассчитывать на скорое возвращение Набузардана и Рахима бессмысленно. Следовало искать какое-то иное решение. Беда была в том, что именно Рахим и Набузардан были готовы пойти до конца. Впереди их ждала кровь, смерть – это было ясно всякому, кто был близок ко дворцу, другие же надеялись отсидеться, пусть даже разумом понимали, что стоит Амелю покрепче вцепиться в трон, рано или поздно их песенка тоже будет спета, но заставить себя действовать, отказаться от сытой, спокойной пока жизни, доставшейся им после стольких лет трудных походов, лишений и риска, было трудновато. Руки не поднимались решительно взяться за оружие, тем более озаботиться способом, с помощью которого можно было бы тихо и бескровно разделаться с демоном. Думать об этом не хотелось, да и страшно было! Извещенные о свадьбе гости затаились, мидийское золото лежало без движения. Дальше хуже – Набонид в тайном послании Нериглиссару сообщил, что с подачи иудейского безглазого червяка бык с человечьим телом собирается полностью сменить свою и дворцовую охрану, для чего были посланы гонцы к фараону Амасису с просьбой отпустить на службу в Вавилон несколько сотен греческих наемников, квартировавших возле Пелусия. Это была сила не чета продажным и трусливым сирийцам.

Что было делать? Недовольные в Вавилоне решили, что, видно, богам оказался неугоден их замысел. Оставалось ждать, надеяться на благоприятное стечение событий, готовить новое решение. При таких обстоятельствах до счастья ли молодых было сильным в Вавилоне!

Нур-Син и Луринду не догадывались о подоплеке этого необычного бракосочетания, и каждый в своей семье настаивал на более раннем сроке обряда. Для проведения церемонии отлично бы подошел праздник покровительницы влюбленных Иштар, проходивший в конце весны, но воспротивилась Гугалла, снизошедшая наконец до того, чтобы позволить Нупте и матери Луринду посетить ее в собственном доме. С той поры Нур-Син и официально объявленная невестой Луринду встречались изредка, по большей части в царском музее, куда Хашдайя приводил племянницу.

Это были самые увлекательные экскурсии, которые когда-либо приходилось совершать девушке. Вот и теперь, когда Набонид и Даниил без сопровождающих писцов появились в Центральном дворце, молодые люди разглядывали изваяние древнего царя. Скульптура в качестве трофея была взята в Каркемише, куда по местному преданию войско древнего народа хеттов доставило ее из покоренного Вавилона. Это случилось тысячу лет назад, на заре светлого мира, но уже после потопа – так по крайней мере уверял Навуходоносора Бел-Ибни. По его мнению, легенда ошибалась, и вырезанная из камня фигура изображала хеттского бога, однако Нур-Син, более тщательно изучивший скульптуру, а также сумевший прочитать выбитые на камне надписи, пришел к выводу, что в руки вавилонян действительно попало изображение легендарного царя Нарам-Сина, объявленного Навуходоносором своим предком. У центральной, в полтора человеческих роста фигуры на голове возвышалась двурогая тиара в виде серпа луны (один рог был отломлен), борода была завита в кольца, что свидетельствовало о месопотамском происхождении изваяния, руки едва выступали из гранитной глыбы. У ног – наряженное в воинский хитон человеческое существо с головой орла, оно держало на поводках двух неуклюжих львов. Звери, словно издавая грозный рык, широко разинули пасти.

Заметив сановников, молодые люди поклонились. На вопрос начальника, в должном ли порядке хранятся сосуды и ритуальная утварь, доставленные из Урсалимму, Нур-Син предложил представить опись и лично продемонстрировать седмисвечные светильники, лампады, чаши, лопатки, вилки для вынимания жертвенного мяса, сами жертвенники. По описи их было две штуки: древний, употребляемый во времена скинии, и тот, который был сооружен в храме Соломона.

Даниил с нескрываемым удивлением глянул на писца-хранителя. Молодой человек, оказывается, слышал о скинии, с которой его народ столько лет путешествовал по пустыне, пока не добрался до Земли обетованной, не завоевал ее, не построил храм.

– Оба в наличии, – продолжал отчитываться Нур-Син. – Также в зале хранятся одеяния священников: ефод, наперсник судный с уримом и туммимом, украшенный драгоценными камнями – все в полном порядке. Есть также море – великолепный сосуд из меди, установленный на двенадцати медных волах…

Даниил схватился за сердце.

– Неужели это все в целости и сохранности?

– Непременно, господин, – поклонился Нур-Син. – Так мне было приказано самим Навуходоносором. Даже списки, составленные рукой наби Иеремии, пересчитаны и должным образом оформлены.

При упоминании имени Иеремии Даниил потерял дар речи, а Набонид поморщился.

Наступила тишина.

– Все на прежних местах? – спросил Набонид.

– Да, господин. Я могу проводить, – предложил Нур-Син.

– Не трудись, – заявил Набонид. – Оставайся с невестой. Это твоя невеста? Луринду? – смягчился «царский голова». – Хорошенькая… Что слышно от Рахима, Луринду?

– Дед доблестно несет службу в далеких краях, – ответила девица и склонила голову.

– Это радует, – ответил Набонид.

Затем он обратился к Даниилу, все еще удивленно взиравшему на хранителя.

– Прошу.

Они удалились. Боковой лестницей спустились на первый этаж, где в середине одного из залов, в столбе солнечного света искрился, сиял золотистой медью огромный сосуд, называемый морем.

Огромная округлая ванна напоминала шестилиственную лилию, установленную на спинах двенадцати, также отлитых из меди волов. Высота моря превышала два человеческих роста, от одного края до другого было не менее десяти локтей, длина окружности более тридцати локтей.

Даниил не мог удержаться и поклонился в пояс священному сосуду, в котором священники перед тем, как войти в святилище и подняться к алтарю, омывали руки и ноги. Затем обошел его – Набонид последовал за ним. Когда они оказались на другой его стороне, подальше от входа, Даниил завел разговор о новоявленном «пророке».

Начальник царской канцелярии вовсе не удивился.

Все время, пока Даниил, подбирая выражения, объяснял свое отношение к речам Седекии, сводившееся к тому, что он, Балату-шариуцур, не желает иметь ничего общего с проходимцем, пусть даже он и является его соплеменником. Он, Балату, до конца верен Вавилону, его новой родине. Набонид слушал его молча, вздыбив брови. Когда же иври намекнул на замысел Седекии свалить начальника царской канцелярии, Набонид словно проснулся и неожиданно спросил:

– Ну и что? – и после недолгой паузы добавил: – Что ты хочешь от меня?

Даниил опешил, удивленно глянул на главу царской канцелярии.

– Не понял? – спросил он.

Набонид усмехнулся.

– Что же здесь непонятно. Ты пытаешься добиться от меня осуждения отмеченного Божьим даром человека?

– Седекии?!

– Именно. Ты ждешь услышать от меня хулы и брань в адрес нашего правителя? Ты хитер, Балату, и со свойственной вашему племени изворотливостью методом от противного пытаешься исполнить слово, данное Седекии, и погубить меня.

– У меня и в мыслях ничего подобного не было! – воскликнул Даниил. – Моя преданность государю известна. Мой народ молится о его здоровье, просит у Яхве удачи в делах страны.

Набонид не ответил и пытливо, можно сказать, бесцеремонно разглядывал Даниила. Тот, осознавший наконец, что вляпался в неприятную, грозящую самыми страшными последствиями ситуацию, решил идти до конца.

– Почему ты, Набонид, так ненавидишь наш народ? Почему ты не можешь поверить, что я искренне озабочен судьбой государства…

– Точнее, своего народа, присосавшегося к этому государству, – поправил его Набонид.

– И да и нет, – ответил Даниил. – Мой народ не отрывает себя от жителей Вавилона, и ты знаешь об этом лучше многих других. Тебе ли прикидываться невеждой! Тебе ли упрекать нас за то, что мы честно исполняем Моисеев завет.

– Не надо про народ, Балату, – усмехнулся Набонид. – Сейчас ты спасаешь себя. Свою шкуру… Ты считаешь меня за простачка, неспособного сделать выводы из анафемы, которой вы предали Седекию. Неужели ты полагал, что это событие пройдет мимо моих ушей? Отщепенец он или нет, я не знаю, но стоит ему пронюхать об этом проклятии, и твоя песенка спета. Вот ты и отрабатываешь обещание, данное Седекии. Теперь у тебя с ним одна дорожка. Вы решили добить меня. Не выйдет!

– Послушай, Набонид. Твой вывод, сделанный из того факта, что наши старики лишили Седекию земли и воды, имеет место быть только в том случае, если ты докажешь, что я в своей деятельности руководствовался какими-то иными интересами, чем интересы Вавилона. Приведи пример, и я удалюсь.

Теперь задумался Набонид.

– Ладно, и что из этого следует?

– А то, что наше проклятие можно истолковать и по-другому. Вспомни замученных в твоих застенках моих соплеменников, у которых ты пытался выпытать имя Бога. Помнишь старика, выказавшего слабость. Ты выпустил его, и он убил себя, отказавшись принимать пищу. Никто не пришел его уговаривать, никто не пытался его накормить. Даже дети и внуки отвернулись от него. Тебе этот случай ни о чем не говорит?

Лицо Набонида приобрело неприятное выражение. Уголки рта опустились, лицо застыло.

– Как видишь, мы многое знаем друг о друге. Тебе должно быть известно, что значит проклятие, наложенное стариками.

Набонид замедленно кивнул.

– Может, Иезекииль, – продолжил Даниил, – потому и произнес анафему, чтобы тебе и сильным в Вавилоне стало ясно – у нас обратного хода нет. Мой народ лучше, чем кто бы то ни было, знает, чем грозят прихоти недалекого, отягощенного грехами, озабоченного лишь сохранением собственной власти правителя. Мы сделали выбор. Разве не так? Ты ненавидишь нас – за что? За то, что молимся своему Богу? Но каждый народ имеет своих богов, и ты не испытываешь к ним ненависти. Тебя раздражает, что наш Бог – един? Но и для тебя это не тайна. Мне ли напоминать тебе, что в окружении Навуходоносора все было пропитано предощущением Бога? Мне ли указывать тебе на Бел-Ибни, чьим учеником ты считаешь себя? Вспомни составленную им молитву, которую хотели утвердить как государственную:

Нинурта – это Мардук мотыги;

Забаба – это Мардук рукопашной схватки;

Эллиль – это Мардук царственности и света;

Набу – это Мардук счета;

Шамаш – это Мардук справедливости;

Адад – Мардук дождей… [47]Это подлинная молитва эпохи Навуходоносора (см. Якобсен Т. Сокровища тьмы. С. 263). Вавилония времен Навуходоносора и Набонида полным ходом шла к осознанию единобожия. Другими словами, с исторической точки зрения понимание единого Бога, отраженное в Библии, есть богодухновенное слово, которое могло бы быть дано не только иудеям. Хотя переписывание, а тем более замена фактов догадками – самое неблагодарное дело в познании, все равно здесь есть, о чем задуматься даже верующему человеку. Как совместить эти разнополярные взгляды в едином душевном настрое – не знаю, но пытаюсь догадаться.

Он замолчал. Набонид пристально, с нескрываемой издевкой глянул на него.

– Что же ты не договариваешь? Почему умолчал о Сине – Мардуке, осветителе ночи?

– Не хотел тревожить тебя, гневить тебя.

Вновь наступила тишина.

– Ладно, – наконец выговорил Набонид. – Седекия действительно опасен. Не мне, – он вальяжно отмахнулся. – Против меня у него руки коротки, однако государству он может причинить немало бед.

– Может, тебе самому поговорить с ним? – предложил Даниил.

– Тщетные потуги, – откликнулся Набонид. – Он никогда мне не поверит. Он знает, что именно я настоял на том, чтобы ослепить его и лишить потомков мужского пола. Набузардан лишь исполнял приказ. Тебе, впрочем, он тоже не доверяет, но послужить ему некоторое время полезно. Что он говорил насчет царевича Валтасара?

– Его следует приблизить к трону и воспитывать под приглядом царя.

– Ты тоже так считаешь?

– Я не знаю. Поступки Валтасара меня смущают. Он дерзкий, не по годам буйный мальчишка. У него горячая кровь, так ли он послушен, как мерещится Седекии, не могу сказать.

– Хорошо, я сам займусь Валтасаром. Навещу Нитокрис, но это после того, как ты подкинешь нашему великому государю мысль о том, что лучший способ добиться расположения Амасиса – это осыпать милостями дочь египетского фараона и вести переписку от ее имени. Может быть, это единственный способ завязать отношения с этим мужланом на древнем троне царства Мусри. Пусть Седекия напророчествует, что это – мудрое решение. А войну мы начнем и, скорее всего, это будет война с Мидией.

– Но это самоубийство! – воскликнул Даниил.

– Хорошо организованное самоубийство подобно пиявкам. От него только поправляешься. Тем более что война начнется только после того, как будет раскрыт заговор на жизнь нашего великого государя, пусть его царственность будет вечна.

Даниил опешил и спросил.

– Ты мне не доверяешь. Кто-то задумал злое против нашего господина? Эти сведения точны?

– Не важно, точны они или нет. В любом случае раскрытие козней поможет решить главную политическую задачу момента – укрепление власти царя. Вот ты, Балату, и предложишь господину подумать о том, не будет ли уместно организовать заговор против его царственности? Злоумышленников, решивших покуситься на жизнь повелителя, мы подыщем. Они будут выловлены в самый последний момент и сурово наказаны. Тогда можно будет привлечь к ответственности и тех, кто оказывал им помощь. В чем выгода подобного плана? Мы перехватываем инициативу у недовольных в городе. После жесткого наказания вряд ли кто посмеет противостоять воле Амеля-Мардука, и после начала войны с Мидией мы получим возможность выдергивать из армии, из храмов всякого, кто выскажет недовольство. Теперь понятно?

Даниил кивнул, затем, словно опасаясь собеседника, отступил на шаг, с опаской глянул на «царского голову».

* * *

Через несколько дней после этого разговора Седекия, с вечера напарившийся в горячей хеттской бане, в начале сумеречной стражи прогнал наложницу.

– Ты слишком холодна, чтобы расшевелить мою одряхлевшую плоть, – завил он и ударами ноги сбросил женщину с широкого ложа. – Прикажи, чтобы мне прислали кого-нибудь помоложе. И не какую-нибудь завалявшуюся дурнушку вроде тебя, а соскучившуюся по ласкам красавицу.

Женщина резво скатилась на покрытый ковром пол и, скрывая радость, что так легко отделалась от этого выжившего из ума развратника, покорно, чуть всхлипывая, ответила:

– Слушаюсь, господин, – и показала ему язык.

Она поспешила к дверям, удивляясь наглости вчерашнего узника. Красавицу ему подавай! А она кто? Если бы он мог увидеть ее, ни за что не отпустил бы! Как же, пришлют тебе красавицу, огрызок Нергала!

Прошло несколько минут прежде, чем в комнату ворвался шелест тончайших тканей, следом до ноздрей Седекии долетел аромат увлажненного благовониями женского тела, послышалась легкая поступь.

– Я пришла, господин, – раздался тончайший, звонкий голосок.

Слепец затрепетал, сел на ложе. О таком голосе он мечтал все те годы, что сидел в глиняном мешке – грезил им во сне и наяву. В первые месяцы заключения он, не выдержав искушения, начал требовать женщину. Вошедший, топающий и чуть пришаркивающий на правую ногу страж ударил его в лицо. Потом поднес густо ощетинившийся, противно воняющий волосками кулак к носу и предложил понюхать. Спросил, чем пахнет? Седекия растерялся. Тогда халдейский воин подсказал:

– Смертью, понял? Больше не ори, понял?

Велика милость Господа, чудо свершилось, она пришла. Наверное, красавица из красавиц, подобная сказочной пери. Округлое личико, губки пахнут персиками. Спустилась с горних высот в его скромную обитель…

– Иди ко мне, – позвал старик и протянул руки. Затем внезапно встрепенулся. – А ты красива?

– Как утренняя заря, господин. Меня сравнивают с цветущим лотосом. Я очень свежа.

– Ну-ну, – проворчал довольный Седекия, – так уж и заря. Сейчас проверим.

Вновь послышался шорох, к голове прихлынул аромат нежнейших притираний. Густо запахло персиками. Седекия коснулся пальцами лба наложницы. Удивленно отдернул руку – что-то больно широк и грубоват. Морщинист. Ладно, посмотрим, на какие штучки способна эта «зоренька». Он вновь коснулся лица женщины, повел рукой по щеке, ощутил шероховатость щетины.

Седекия замер, затем услышал насмешливое:

– Что же ты остановился? Действуй, приласкай милашку.

– Кто здесь? Стража, – слепец попытался крикнуть, но голос сорвался. Закончил он противным, жалким шепотком: – Ко мне!..

– Ну, зови, зови, – вздохнул незнакомец. – О страже вспомнил! Мало тебе в доме скорби от этих мужланов доставалось. Опять захотел в темницу? На этот раз тебя упрячут в подземную яму, дырку на волю уже не проделаешь. Знаешь, как оно в яме? Сыро, мерзко. Бог не слышит. Или, может, кончить тебя здесь. Чуешь?

Седекия почувствовал, как что-то острое, холодное, как лед, коснулось горла. Тут же воображение окатило памятной сценой, когда после убиения его детей перед зрящими еще очами блеснуло длинное тонкое лезвие, и острие кинжала неторопливо, бесцеремонно проникло в плоть пониже глазного яблока.

Картина была до жути ясная. Голова закружилась, сознание начало меркнуть, однако спастись в обмороке ему не позволили. Принялись шлепать по щекам, затем сунули в ноздрю что-то угловатое, щекотливое, дурно пахнущее. От этого зловония голова вмиг просветлилась.

Некоторое время Седекия молчал, неподвижно, с горечью осознавая, что сидит в луже, натекшей из него.

Затем старик заплакал.

Тот же голос поинтересовался, очухался ли он? Голос был знаком, однако вспомнить, кому принадлежал этот уверенный в себе, чуть сглатывающий окончания слов баритон, не было сил. А надо вспомнить! Потом ярко, с новым приступом мочеиспускания возникло имя – Набонид.

Он вышептал его. Незнакомец подтвердил.

– Да, это я. Вспомнил наконец. Стражу звать будешь, ублюдок?

– Не-е…

– Тогда слушай внимательно. Ты понял, урсалиммский выродок, кто здесь хозяин?

– Да-а…

– Вот и делай выводы. Ишь ты, вздумал свалить меня! А шейка у тебя тоненькая, – чьи-то толстые горячие пальцы взяли его шею в кольцо, – горлышко хлипкое. Стоит дернуть за адамово яблочко, – те же пальцы цепко и крепко ухватили слепца за кадык, – и все! Запомни, тебя во дворце в любом закоулке достанут. Как тебе в голову пришло пытаться наводить здесь свои порядки?! Тебя в твоем поганом Урсалимму никто не сумел защитить, неужели здесь, в пределах, где властвовал бич Божий, ты надеялся вершить свою волю? Глуп человек, истинно говорю, глуп безмерно. Не по твоему уму завет. Что сказано в Моисеевом законе? Не убий, не возжелай ничего, что есть у ближнего твоего. И кумира не создавай. Но самое главное, не произноси имени Господа понапрасну.

Набонид замолчал и после долгой, мучительной для слепца паузы неожиданно спросил:

– Хочешь женщину?

– Хочу-у… – плаксиво ответил Седекия.

– Вот и договорились. Слушай, что я тебе скажу. Государь наш ждет добрых советов, а ты что надумал – меня из дворца выгнать? Так вот, при ближайшей встрече подскажешь царю, что тебе было видение – следует, мол, поскорее начать войну с Мидией. В этом спасение династии.

– Но и я о том же… – начал было Седекия. Он позволил себе выпрямиться, чуть распрямить плечи, попытался сдвинуться с влажного пятна. В следующее мгновение тот же голос вновь пригвоздил его к месту. Прежняя жуть сковала Седекию, оледенила сердце.

– О чем пророчествуешь ты, – заявил Набонид, – меня не интересует. Теперь ты будешь озвучивать то, что я тебе скажу. Запомни, война с Мидией неизбежна, но к ней следует хорошенько подготовиться…

– Да, конечно.

– Не перебивай, иначе лишишься языка. Запоминай, в чем замысел. Война предстоит долгая, трудная, и это в те дни, когда внутренний враг не дремлет. Решение такое – прежде всего необходимо вывести заразу, угнездившуюся в сердце Вавилона, уничтожить тех, кто творит злое против государя.

– Неужели такие есть? – Седекия не смог скрыть любопытства.

– Как не быть. Вот и надо вывести их на чистую воду.

– Я понял тебя, Набонид, и преклоняюсь перед тобой. Ты имеешь в виду, что даже если заговора нет, его следует выдумать?

– Ты узрел суть. Врагов надо вылавливать поодиночке, причем все должно быть взаправду. В таком деле безответственность неуместна. Прежде всего, необходимо разделаться с Набузарданом и Рахимом Подставь Спину. Они слишком много знают.

– Но они сосланы!

– Объясни господину, что их надо вернуть. Далее подскажи, чтобы он приказал крепко насесть на Рахима. Надо добиться, чтобы именно Подставь Спину дал согласие организовать заговор, то есть нашел среди ветеранов тех, кто безоглядно пойдет за ним. Мы их переловим и отыщем того, кто прячется в тени.

– Ты имеешь в виду Нериглиссара?

– Да-а… – Набонид запнулся, потом решительно подтвердил: – Именно его.

– Послушай, Набонид, – уже совсем спокойным тоном, переборов страх, спросил Седекия, – твоя хитрость граничит с властью судьбы. Общаясь с тобой, никогда не знаешь, что ждет тебя завтра. Тебе не жаль давних соратников?

– Ты хочешь женщину?

– Да.

– А я хочу блага Вавилону. В этом разница между нами. Ты, в бытность правителем Палестины, думал о том, как сохранить свою власть, я же служу городу. Если сейчас не проявить твердость, в государстве начнется смута. Известно ли тебе какое-либо иное, более страшное наказание для страны, чем братоубийственная война? Амель-Мардук – законный властелин. Все остальные незаконные. Если кто-то из незаконных придет к власти, другой спросит – почему не я? Ты все понял, что я сказал тебе, Седекия?

Слепец кивнул.

– Запомни, – продолжил Набонид, – я буду выступать против войны с Мидией, но ты настаивай на своем. Когда господин склонится к твоему мнению, объясни ему весь замысел. Только не спеши. Ему трудно уловить все сразу. Так что постепенно, шаг за шагом. На сегодня это все. Теперь можешь позвать слуг, пусть они обмоют тебя, сменят одежду. А затем получишь наложницу, – Набонид засмеялся. – Мой совет, тебе сейчас не женщина нужна, а хороший отдых. Усердно размышляй над моими словами. Доставить Валтасара во дворец господин должен поручить мне. Ты поддержишь меня, тогда будешь сыт и доволен, а красавицы будут почесывать тебе яички. Ведь ни на что другое ты не способен, верно?

– Да-а… – после короткой паузы подтвердил старик.

Наступила тишина, в которой отчетливо, невыносимо громко для слепца, зашелестели легкие ткани, затем послышались шаги, на этот раз, не таясь, отчетливо грузные, увесистые. Затем неожиданно две мягкие руки обвились вокруг его шеи. Он вздрогнул, разорвал объятия, столкнул женщину с ложа, упал ничком и зарыдал. Проклинал слепоту, Набузардана, Набонида – вопил молча. Жаловался Господу, взывал, требовал наградить его зрением, но даже в самую жалостливую минуту бывший иудейский царь ясно сознавал, что зрение в борьбе с такими, как Набонид, не поможет.

* * *

Через несколько дней Амель-Мардук внезапно вызвал к себе начальника своей канцелярии. Царь был недоволен и в присутствии Даниила и Седекии устроил Набониду выволочку за то, что тот до сих пор не известил его, что царевич Валтасар бездельничает, а его уже пора отдать в обучение, как и подобает царскому сыну.

– Позволит ли господин своему слуге добавить к сказанному? – спросил всем своим видом выражавший понимание своей вины Набонид. – Дело не только в молодом царевиче, но и в его матери тоже.

– Ты о ком? – сразу озлобился Амель-Мардук. – Об этой египетской суке? О дерзкой развратнице, перебравшей всех молодцов из своей стражи?

– Эти слухи преувеличены, господин. Я бы даже назвал их сплетнями. Да, царица порой позволяет себе недостойные ее титула утехи. Да, начальника ее охраны порой видали входящим в ее спальню, но это и хорошо. Это хорошая управа на нее. Но я о другом, великий царь. Не пора ли подготовку к войне поставить на более серьезную основу, чем беседы за пиршественным столом?

– Что ты хочешь этим сказать? – насупился Амель.

– Нитокрис – дочь прежнего фараона Априя, то есть особа царского рода. Нынешний узурпатор трона страны Мусри крайне озабочен установлением родства с царской семьей, поэтому он обязательно откликнется на приветственное письмо царской дочери, когда-то отданной в жены правителю Вавилона. Возможно, с помощью этой переписки нам будет легче договориться с птицеголовыми. Царь Лидии Крез ждет, когда же Вавилон очнется, поднимет голову, расправит плечи и перейдет от слов к делу.

Амель задумался.

– Ты предлагаешь посвятить нильскую крокодилицу в наши планы?

– У нас нет выбора, господин.

– Значит, ты предлагаешь переселить ее в Вавилон? В мой дворец?

– В Вавилон – да, господин. Пусть она поселится в летнем дворце.

– А что! – вскинул брови царь. – Это мне нравится. Мне не придется с ней встречаться, и она всегда будет поблизости, а ее щенок постоянно будет под надзором.

– Господин, вам придется проявить милость к Нитокрис и выказать ей свое уважение.

– То есть посетить ее после переезда в летний дворец.

– Ваша мысль, господин, опережает мои слова.

– Ха! – хохотнул Амель-Мардук, потом внезапно осекся и, бросив взгляд на слепого Седекию, строго добавил:

– Хорошо, я подумаю. Но в любом случае не будем спешить с переездом этого ублюдка Валтасара во дворец.

 

Глава 9

В Борсиппу Набонид отправился в пятнадцатый день месяца абу. В попутчики взял с собой Нур-Сина. Выехали утром и после полудня, следуя вдоль канала Нар, добрались до города, где обитал бог Набу, чье святилище, именуемое Эзидой, всю дорогу смутно вырисовывалось на горизонте. Сначала расплывчатым, опаленным солнечным светом, огромным бугром; затем, когда повозка одолела половину пути и солнце, накатисто одолев склон небосвода, переместилось к полудню, – ступени башни очертились ясно, насытились цветами, совпадающими с порядком ярусов Этеменанки. В конце пути, в самую жару, когда Набонид, всю дорогу расспрашивавший Нур-Сина об отце и Рахиме – какие весточки от них доходят, где квартируют, как ведут себя предатели-иври? – перешел к разговору о величии Вавилона, Эзида засияла величественно, в тон так и не потерявшей своих очертаний, оставшейся позади вавилонской башни.

Величие Вавилона, в чем оно заключалось? Нур-Син, к своим годам, в общем-то, никогда с дотошностью не размышлял на эту тему. Случалось, конечно, грохать глиняными кружками о столешницу в забегаловке в такт боевой песне, которую распевали старые солдаты: «Эллиль дал тебе величье – что ж, кого ты ждешь?..» Эта мелодия и слова наполняли душу привычным восторгом. Нур-Син, как и его сверстники и товарищи, полагал, что величие Вавилона – данность, охраняемая богами.

Не так выходило, если послушать Набонида. Он рассказывал о славе, осенявшей Вавилон, используя странные обороты, такие, как: «в прежние дни…», «в годы царственности Набополасара…», «в пятый год царствования Навуходоносора…», словно все уже было в прошлом. Словно глава царской канцелярии зачитывал летопись о делах давно минувших дней. Это было удивительно для Нур-Сина, никогда, в общем-то, не интересовавшегося сиюминутной политикой, любившего копаться в исторических документах, разгадывать старинные надписи, сделанные на полузабытых языках.

Величие Вавилона казалось незыблемым. Все, что знали и умели жители страны двух рек, виделось огромной глыбой, по сравнению с которой знания и умения других народов выглядели жалкими крохами. Весь мир считал месяцы и годы на вавилонский манер, ведь именно уману Бел-Ибни сумел связать ход Солнца и Луны в единый 19-летний цикл. Врачи Вавилона ценились повсюду, и каждый правитель считал за счастье иметь при своем дворе целителя, выучившегося в Небесных Вратах. Что уж говорить о наблюдениях за небесами. Местоположения звезд, ход планет, предвычисления будущих солнечных и лунных затмений, астрологические прогнозы рассылались отсюда во все концы обитаемого мира. Было много других областей, в которых Вавилон казался недосягаемым. Удивительно, но в словах Набонида все эти достижения, нависавшие над иными племенами, описывались в формах, свойственных прошедшим дням.

Нур-Син считал Набонида своим покровителем, поэтому не видел смысла что-либо скрывать от него. Он так и спросил – почему «царский голова» с помощью таких странных грамматических оборотов рассуждает о величии Вавилона.

Тот охотно объяснил.

– Слава, добытая Набополасаром и Навуходоносором, уже в прошлом. Ее запасы иссякают. И ладно бы, если нищала страна. Но Вавилон крепнет год от года, я ответственно заявляю об этом. У нас крепкая армия, много серебра и золота, чтобы докупить необходимое число наемников и оружие. У нас множество умелых и трудолюбивых ремесленников, способных изготовить самые лучшие в мире колесницы. В городе не счесть грамотных строителей, умеющих возводить неприступные оборонительные сооружения и создавать машины, способные одолеть любые стены. У нас есть все, чтобы владеть миром, но мы не можем им овладеть.

– То есть, – не понял Нур-Син.

– У нас нет главного – понимания, зачем нам нужна власть над всем верхним миром?

– А она нам нужна?

– Вот видишь, – усмехнулся Набонид, – ты тоже не понимаешь. Чтобы сохранить славу Вавилона, мы должны держать под контролем все страны и народы. Только в этом случае появится возможность загодя отражать нарождающиеся угрозы. Мы должны обеспечить нашим купцам наилучшие условия для продвижения наших товаров. Все должно свозиться в Вавилон и вывозиться из него.

– Это невыполнимая задача.

– При нынешнем положении вещей, конечно.

Он замолчал, и Нур-Син отчетливо осознал, что сейчас Набонид ждет от него вопроса. Единственного вопроса, который способен определить его судьбу, а также судьбу Луринду, от которой в последнее время молодой человек уже не мог отделить себя. Чем дальше, тем больше эта девица поглощала его мысли. Не только ее тело, красивое лицо, свежесть и приятный голосок донимали Нур-Сина. Будоражили и радовали ее вопросы, ее интерес, который она проявляла к тем древностям, которыми заведовал жених. Подобное любопытство охочей до знаний девушки придавало жизни неведомый ранее привкус, добавляло энергию, рождало жажду бегать, смеяться, дерзить и дерзать.

Нур-Син был рассудочного ума человек, еще ребенком сумевший отыскать верную линию поведения между грозным, недоступным для четвертого сына отцом и жалевшей, пытавшейся оградить сыночка от всяких невзгод, старавшейся все решить за него матерью. Стойкостью к побоям и разумным упрямством он в конце концов завоевал уважение отца. Жаром детских ласк и дерзким неповиновением сумел отстраниться от матери. Это была трудная наука, он сжился с ней, потому, может, и смог удержаться при дворе, в то время как карьера его старших братьев рухнула сразу после смены власти и сокрушения отца. Братьев разослали по дальним гарнизонам.

Удивительным было другое – познакомившись с Луринду, Нур-Син неожиданно обнаружил нищету освоенной им науки лукавого приспособленчества. Ничего из умения гнуть спину и, конечно, сопряженного с этим хамства, наглости по отношению к низшим, ему не понадобилось, чтобы установить добрые отношения с нежданно-негаданно свалившейся на него невестой. Не так было с другими девицами, даже с теми, кто отдавался за деньги. Нур-Син обычно ставил цель – что именно он хотел добиться от женщины! – и шел к ней непреклонно. Эта игра, скотская настойчивость не доставляли ему особой радости. В таких делах вовсе не хотелось хитрить, выгадывать, рассчитывать, но с детства вбитая рассудочность подсказывала – иначе не выжить. Иначе накажут, дадут плетей, лишат наследства, отрубят голову.

Хотелось простоты, свободы, легкости, чтобы слова шли из сердца, чтобы руки сами искали то, что милее всего на теле любимой, чтобы беседы были интересны, чтобы молчание доставляло наслаждение, так как более всего на свете Нур-Син любил тишину. Прежде всего, Луринду понравилась ему тем, что, пытаясь прочитать древний пергамент, не приставала к нему каждый раз, когда они встречались, с очередной трудностью при переводе, а собирала их в список и только потом, когда кончался лист пергамента, начинала расспрашивать жениха. Удивительно, но при такой манере общения уже давным-давно прочитанные тексты вдруг обретали новый смысл, открывался смысл прежних загадок, рождались неожиданные вопросы.

Что касается свадьбы, он решил сыграть ее как можно скорее, выпросить назначенное у отца и матери, отделиться и, наконец, зажить своим домом. Как-то, когда Хашдайя, сопровождавший девушку, отошел в сторону, он спросил у Луринду, что она думает насчет него. Не против ли воли выходит замуж? По нраву ли он ей?

Девица потупила голову и ответила совершенно поразительной фразой.

– Вы мне не противны.

Нур-Син тогда, помнится, рот открыл от изумления. Только ночью, завалившись спать на крыше, он вдруг осознал, что более желанного ответа ему не приходилось слышать от девицы. Сюсюкающие требования ласк, капризы, выклянчивание подарков, упреки в том, что он «противный», выколачивание признаний, что он тоже «лю…», порядком надоели ему.

Луринду как бы исподволь намекнула, что с ним можно начать. Она не против подать ему руку и отправиться в далекий путь, именуемый путем Набу или жизненной дорогой, и от этой малости, наивного и несколько странного признания молоденькой девицы он вдруг испытал необыкновенный прилив счастья. Хотелось взлететь над крышей, немедленно добраться до Луринду, обнять ее, трясти за плечи и кричать, что он все понял. Он рад, что не противен ей и все только начинается.

Они у порога.

Вдвоем!..

Утром он вволю посмеялся над своим порывом. Девка глупа, не более того. Согласна-то она согласна, но о какой страсти здесь можно вести речь. Впрочем, и того, что она способна дать, ему казалось вполне достаточным. В случае чего найдет утеху на стороне. Бесстыдство, с каким он рассуждал на эту тему, ничего, кроме улыбки, у него не вызвало. Бесстыдство выглянуло из прошлого, а ныне в груди теплился свет, озаривший его в ночи. Он не расстанется с ним.

Посчитав, что они с Луринду объяснились, Нур-Син при следующей встрече сразу заговорил о свадьбе. Девушка не стала жеманиться, уходить от разговора, ответила согласием на то, чтобы попытаться приблизить срок бракосочетания.

Сказала просто.

– Дед обещал после свадьбы выделить мне дом в квартале Шушан. Мне бы хотелось поскорее войти туда хозяйкой.

Нур-Син обещал преломить сопротивление матери и подготовить все к ближайшему празднику.

Теперь, жарким солнечным днем, в коляске, бок о бок с начальником, от него ждали вопроса. Не ответа – это было слишком просто, но проявления интереса к тому, что было сейчас самым важным для Набонида. Угадай – и ты в фаворе. Промахнешься – и сгниешь в забвении. Здесь простота, рожденная общением с Луринду, не спасет.

Он попытался восстановить ход мысли, отвлечься от приятных воспоминаний о невесте. О чем Набонид вел речь? О величии, которое недостижимо при нынешнем положении вещей. Почему оно недостижимо? Не то. Следует перескочить через несколько ступенек и спросить так, чтобы в самом вопросе уже читался ответ.

Неужели?.. Но это подсудное дело?!

Промолчать?

Рискнуть?

– Вы имеете в виду, господин, что все дело в кормчем, управляющем государственным кораблем? – выговорил Нур-Син и невольно покосился на скакавших сзади охранников-сирийцев, сопровождавших их в поездке.

Набонид не ответил. Смотрел перед собой, играл бровями – видно, хотел помучить писца. Наконец ответил.

– Ты правильно сформулировал проблему, Нур-Син. Это радует. Теперь весь вопрос в том, достанет ли у тебя мужества хранить тайну.

– Прошу простить, господин, но зачем мне о чем-то умалчивать? Тем более, пользуясь при этом таким бесценным даром как мужество.

– Еще один хороший вопрос, – кивнул Набонид. – Ты все больше радуешь меня, Нур-Син. Выходит, мой выбор оказался правильным, и ты воспитаешь царевича так, как этого требуют обязанности государя.

– Вы хотите сказать?..

– Да-да. Тебя назначили учителем к маленькому Валтасару. Это очень высокая должность, Нур-Син.

– Но причем здесь мужество?

– Оно понадобится тебе при общении с Валтасаром. Царевич дик и порой жесток, его надо воспитать. Но это не все. В этом деле тебе наряду с мужеством потребуется терпение. Много терпения… А мужество, много мужества, тебе будет необходимо при выполнении особого задания, которое я хочу поручить тебе. И конечно, умение держать язык за зубами. Вот это второе задание напрямую связано с твоим будущим: прозябать ли тебе в доме стражи, ходить в нижнем мире с отрубленной головой, или стать могучим и сильным, как и подобает сыну Набузардана. Но об этом после. Запомни, после этого разговора я не оставляю тебе выбора. Ты не можешь сказать «да» или «нет». Твое «да» уже внесено в мои планы. Ты меня понял, Нур-Син? Ты правильно задал вопрос, и обратного хода у тебя уже нет. Вот почему я приказываю тебе, как можно скорее сыграть свадьбу с Луринду.

Нур-Син не удержался и, не скрывая недоумения, пожал плечами.

– Причем здесь моя свадьба?

– Этого желают боги, – не поворачивая головы, подтвердил Набонид.

Впереди обозначились плывущие в жарком мареве крепостные башни Борсиппы, и разговор увял.

Городские стены были невысоки, однако система оборонительных сооружений, основу которых составляла сеть оросительных каналов и арыков, делала Борсиппу практически неприступной.

Собственно, вся Вавилония в фортификационном отношении считалась практически непреодолимой местностью. Этот тезис тогдашнего военного искусства, который казался очевидным всем правителям верхнего мира. С северо-восточного направления, со стороны Мидии, страну защищала возведенная Навуходоносором гигантская стена – она перекрывала прямой путь в глубь страны. С востока Вавилонию прикрывали крепости по западному берегу Тигра. Юг представлял собой болотистую, непроходимую низменность, с запада к Двуречью примыкали пустынные, жаркие, безводные земли, где жили дикие кочевники-арабы. В пределах страны семи городов противнику тоже негде было развернуться: все стратегические дороги пересекались каналами и оросительными арыками, мосты через которые можно было легко обрушить или сжечь. Сам характер местности до предела ограничивал возможность использовать конницу. Если прибавить бесчисленные трудности с подвозом штурмовых орудий и нехватку строительных материалов, вынуждавших врага все припасы тащить с собой, а это предполагало огромную, недостижимую численность войска, покорить Вавилонию было делом неисполнимым.

И, конечно, овеянная славой непобедимости армия, утвердившая свою мощь под стенами Каркемиша, Иерусалима, Тира и Суз, на полях Синая и Палестины, в горах Тавра, в долине Тигра, Нила и Керхе.

Вавилония была ухоженная страна. Земля размечена, опоясана хорошими дорогами, население многочисленно. Было ранее утро, и на полях уже трудились крестьяне. Вращались огромные колеса-нории, поднимавшие воду из каналов в арыки, вверх-вниз ходили деревянные журавли, бурдюками черпавшие воду. Вода струилась по канавам, ощутимый ветерок разгонял зной. Год обещал быть урожайным, значит, и детишек в стране прибавится.

Дворец, где помещалась попавшая в опалу царица и ее сын Валтасар, располагался в цитадели, треугольным уступом выдававшейся из линии городских стен. Крепость была сооружена на скалистом мыске. С двух сторон ее оберегали оросительные каналы, а со стороны города был прокопан сухой сейчас ров. Через него перекинут подвесной мост, который с обеих сторон охранялся крепостными башнями.

На крепостном дворе, выложенном плитами, было выстроено трехэтажное здание с глухими стенами, которое именовалось дворцом, хотя оно ничем не отличалось от городских домов в Вавилоне принадлежавших средним по уровню доходов сословиям.

Нитокрис, высоченная, заметно постаревшая, но все еще привлекательная и ухоженная, все с той же гривой прекрасных черных волос до пят, встретила гостей неприветливо. Ничего хорошего от этого посещения она не ждала. Царский голова, как утверждали слухи, являлся верным псом ненавистного Амеля. Правда, в прежние времена Нитокрис всегда была с ним в терпимых отношениях, может, потому, что Набонид никогда не позволял себе передавать царице обижавшие ее распоряжения, исходившие от Навуходоносора или Амеля-Мардука. Он всегда находил для этого второстепенных лиц. Набонид всегда держался с египетской царевной доброжелательно и ответственно. Правда, он со всеми вел себя подобным образом.

Навуходоносор очень быстро отставил от себя «египетскую кошку», как называли при дворе третью жену правителя. Всем во дворце пришлось испытать на себе ее несносный характер. Быстро забеременев, она первым делом попыталась полностью оттеснить Амтиду от царской спальни. Мидийская царевна в ту пору совсем исхудала, начала кашлять кровью. Навуходоносор недолго терпел выходки Нитокрис и приказал Рахиму не пускать ее в свои апартаменты. Это распоряжение, высказанное в форме пожелания, египетская кошка проигнорировала и продолжала рваться в покои царя. Тогда царь предупредил ее, что в случае неповиновения он прикажет остричь ее наголо. Нитокрис смирилась, организовала вокруг себя собственный кружок приближенных и слуг, с которыми после прихода к власти Амеля-Мардука и удалилась во вторую ссылку в Борсиппу.

– Мир вам, – приветствовала она «царского голову» и прибывшего с ним молодого чернявого, крупного телом писца, который, как ей помнилось, был приставлен к царскому музею.

Она пригласила гостей в дом. Все прошли через прихожую, из нее выбрались во внутренний дворик, где был разбит цветник и брызгал небольшой фонтан. Здесь было много зелени: по стенам вился плющ, в горшках цвели розы самых удивительных оттенков, в водоеме плавали лилии. Тут же гостей встретил маленький Валтасар. Глаза у него пронзительно-черные, непомерно крупные, указательный палец он держал во рту. Был он тих, что немало удивило Набонида, имевшего опыт общения с этим не по годам шумным буяном.

Нитокрис, Набонид и Нур-Син прошли в маленькую беседку, накрытую в это время дня тенью здания. Здесь было прохладно, тихо. Валтасар, последовавший за матерью, устроился рядом с ней – присел на корточки. Эта поза, отметил про себя Нур-Син, вряд ли допустима для царского сына.

Между тем Набонид объявил цель приезда, передал царице распоряжение правителя перебраться в Летний дворец, где он вскоре намерен посетить ее с выражением самых добрых чувств.

Нитокрис ничем не выразила удивления, вежливо поблагодарила за оказанную честь и поинтересовалась, когда ей позволят переехать. При этом она, томно изогнувшись, перебросила на сторону свои чудесные волосы, принялась перебирать их. Набонид ответил, что этот вопрос решается, затем представил Нур-Сина, назначенного в воспитатели царевича, которого поселят в царских апартаментах и где ему будут оказаны приличествующие его сану почести.

– Понятно, – кивнула царица, – Амель-Мардук решил отобрать у меня сына.

– Вовсе нет, благородная госпожа, – возразил Набонид. – Ему будет позволено в любой день и час, исключая время занятий, посещать вас. Вам также будет позволено в любое время навещать его. Если вы решите задержаться, вам будут предоставлены покои.

На этот раз Нитокрис не смогла скрыть удивления.

– С какой стати такие милости? В Амеле проснулись родственные чувства?

– И да и нет, госпожа, – ответил Набонид. – Государственные интересы требуют объединения царствующей семьи и установления добрых уважительных отношений. Нас ждут трудные времена…

Царица перебила.

– И Лабаши-Мардук будет переведен в царский дворец?

Набонид вздохнул.

– С этим юнцом дело обстоит сложнее. Во-первых, он не царский сын, хотя и член семьи; во-вторых, вам известно отношение нашего владыки к его непристойным выходкам…

– Да уж!.. – Нитокрис не смогла сдержать негодования. Ей тоже частенько доставалось от острого языка Лабаши. Именно он сравнил ее с «необузданной египетской кошкой, почуявшей запах царского мяса».

Царский голова развел руками.

– Ему будет предложено поселиться во дворце при условии, что он будет вести себя достойно и не нарушать семейных традиций. При первом же проступке он будет удален из дворца.

Нитокрис хмыкнула, погладила Валтасара по голове и указала на Нур-Сина.

– Это твой новый учитель, Вали. Слушайся его.

Валтасар громко спросил у писца:

– Ты умеешь стрелять из лука?

Нур-Син растерялся, хотел было напомнить, что его приставили учить царевича наукам: математике, письму, хождению звезд по небосводу, государственному делопроизводству, деяниям царей прошлых дней, но вовремя сдержался. Мальчишка был дерзок, невоспитан, может, лучше для начала подружиться с ним?

– Умею.

– Тогда айда стрелять уток.

Взрослые рассмеялись, после чего Набонид рассудил:

– Неплохая идея!

Нур-Син и Валтасар покинули беседку.

Когда Нитокрис и Набонид остались вдвоем, царица спросила.

– Что там насчет государственных интересов?

– Речь идет о союзе с Египтом. Нам необходимо наладить отношения с Амасисом!

– С этим подонком, захватившим трон?! – воскликнула царица.

– Те же самые слова сказал на днях наш владыка, – ответил Набонид. – Тем не менее мы вынуждены искать с ним дружбу. В этом деле твоя помощь, Нитокрис, будет неоценима. Что собой представляет Амасис, нам неизвестно. Знаем только, что он очень милостиво обошелся с твоим отцом Априем и, если бы не его окружение, которое потребовало выдать его разнузданной черни, Априй был бы жив. Далее, Амасис сейчас крайне озабочен установлением родства с членами предыдущего царского дома. Мы не можем упустить такую возможность. Тебе придется написать ему письмо, родственное по духу и богатое по содержанию. Сам Амель считает ниже своего достоинства связываться с узурпатором. Так что это твой шанс, Нитокрис.

– Вступить в переписку с убийцей отца и такой ценой купить милость того, кто оскорбил меня, сослав в эту дыру? Неужели ты полагаешь, что я соглашусь склонить голову перед сыном этой помешанной?

Набонид тяжело вздохнул, долго молчал.

Нитокрис вела себя спокойно. В ожидании ответа она начала неторопливо перебирать волосы, ловкими движениями изящных тонких пальчиков с длинными ноготками сплетать и расплетать их. Наконец царский голова очень тихо выговорил:

– Ты все о том же. И так громко. Зачем, Нитокрис? Мне бы не хотелось рассуждать на эту тему здесь, на виду у слуг. Я знаю в этом доме место, где нас никто не сможет подслушать. Там мы смогли бы спокойно обсудить, кто перед кем и зачем должен склонить голову и что из этого может выйти.

– Где же это место, Набонид?

– Твоя спальня, царица, – тем же тихим голосом ответил он.

– Ты с ума сошел? – царица тоже невольно понизила голос.

– А что, похоже?

– Ты – единственный известный мне человек, который, как мне казалось, никогда не свихнется в этом гадюшнике. Выходит, я ошиблась. Ты жаждешь меня?

– И это тоже. Но это не главное. Больше всего меня волнует судьба Валтасара – быть ему на царстве или нет.

– Ты хочешь предупредить меня, чтобы я не соглашалась переезжать в Летний дворец?

– Нет, царица, Летний дворец, это тоже моя задумка. Я желаю быть поближе к тебе. Но прежде хочу объяснить, что я силен. Ты же слаба. Но вместе мы можем стать неодолимы и сокрушить тех, кто встанет у нас на пути. Следовательно, судьба Валтасара – моя судьба.

– Твои рассуждения туманны, но что-то убеждает меня, что тебе можно верить. По крайней мере в этом вопросе… Меня хотят многие, – намекнула она, – и что из того? Может, ты отправился в путь, чтобы спровоцировать меня? Всем известно мое отношение к этому ублюдку. Ты приехал для этого, Набонид, или у тебя есть свой интерес?

– У меня есть свой интерес, прекрасная, но об этом в твоей спальне.

– Это обязательное условие?

– Да, желанная.

– Что-то по голосу я не чувствую, чтобы я была уж так желанна тебе.

– Я выучился скрывать страсти.

– Я не говорю – да. Но я и не говорю нет. Подождем до вечера.

– Хорошо. Теперь мне надо срочно увидеть Рибата, сына Рахима Подставь Спину.

– Этого мужлана? Его прощает только то, что он почтителен и учит царевича стрелять из лука и владеть копьем.

Набонид не ответил, долго смотрел на Нитокрис, взгляд его был изучающ, дерзок, однако в нем не было и намека на похоть. Царица оставила в покое волосы, неторопливо, изящно, пальчиком придерживая крышку, налила гостю и себе прохлаждающий напиток. При этом решила, что, должно быть, именно так крокодил выбирает крокодилицу, чтобы вместе выйти на охоту на крупного зверя.

– Как тебе нравится титул «главная царица»! Полновластная повелительница!.. Грозная, указующая!.. – с неожиданной выразительностью выговорил Набонид. – Какое звучное, возвышающее сочетание слов! Его пристало употреблять только по отношению к выдающейся женщине, способной настоять на своих правах.

Нитокрис усмехнулась, глянула прямо в глаза гостю.

– Как тебе слово «царь»? Оно короче и звучнее.

Набонид ответил не сразу, только после короткой паузы подал голос. Сказал тихо, как бы размышляя.

– Я всегда верил, что найду в тебе, Нитокрис, надежную помощницу. Я долго ждал. Вполне могло случиться, что ни тебе, ни мне не дано было дождаться исполнения заветного желания. Но раз уж богам угодно!.. Если создатель Син повернул ход судьбы в нашу сторону, мы не вправе противиться. Что мы теряем и что можем найти? Несоизмеримо…

Он вновь замолчал. Долго разглядывал брызжущую струйку фонтана. Струйка была тоненькая, всего на несколько пальцев врезавшаяся в небо. В верхней точке влага на мгновение замирала, затем распадалась на несколько капелек, но это были именно те капельки, которые камень точат.

– У меня нет выбора, как только пустить тебя в свою спальню, – ответила царица. – Но зачем, если ты не относишься к членам семьи? Если не испытываешь страсть?

– Как знать. Да, я не отношусь к членам семьи. Пока! Как раз в этом ты и можешь мне помочь. О чем собственно мы здесь толкуем? О величии слова «шар Бабили». И что? К тому же, признаюсь, я знаю, что такое страсть, пусть не любовная, но не менее увлекающая, всеохватная, которая все эти годы терзала и тебя. Так что, как ни крути, а мы с тобой в каком-то смысле давным-давно стали любовниками. Я знаю, Нитокрис, ты вправе не верить ни единому моему слову, но если отмести поэтическую шелуху, жалобы по поводу неутоленной страсти, отделить зерно от плевел, окажется, что я нужен тебе не менее, чем ты мне. Смысл моего предложения насчет спальни в том, что я должен иметь гарантии, я должен увидать твое тело. Я должен обладать им!

– Ты полагаешь мое тело самой надежной гарантией? – спросила царица.

– Да, Нитокрис. Это придаст мне уверенность. В чем здесь хитрость, я объясню тебе позже. Когда мы останемся вдвоем. А сейчас прикажи позвать Рибата, сына Рахима Подставь Спину. Нет, лучше поставь его на ночь возле своей спальни. Скажи, кому из слуг ты полностью доверяешь? Только не называй мне имя этого хлыща из городского гарнизона, изредка навещающего тебя по ночам.

– Моя служанка Манофре и евнух Пенамун.

– Прикажи служанке охранять вход в коридор, ведущей к твоей комнате. Но это после того, как она проводит меня к тебе и я поговорю с Рибатом. А евнух пусть выпустит Рибата из цитадели. Ему следует обернуться за ночь.

* * *

Как только в доме с наступлением темноты все утихло, Манофре провела Набонида в спальню госпожи. Рибат уже находился на посту.

Сановник на ходу кивнул ему, вошел в комнату и обнаружил Нитокрис возле широкого бронзового зеркала. Тусклый светильник освещал небольшую, бедно убранную комнату. Сановник приблизился к женщине, поцеловал ей руку повыше локтя, затем приложил палец к губам и вновь вышел в коридор.

Рибат вытянулся. Набонид жестом показал, чтобы тот держал себя вольно, похлопал воина по плечу и указал рукой на дальний глухой конец коридора. Здесь в стену была встроена глубокая ниша, в которой была выставлена резная деревянная фигура бога Набу. Возле скульптуры тоже чадил светильник.

– Рибат, у тебя есть вести от отца? – спросил Набонид.

– Нет, господин.

– Я верю тебе. Теперь слушай внимательно. Сейчас тебя выведут из цитадели. У ближайшего перекрестка в зарослях тебя ждет конь. Ты поскачешь на нем в Сиппар. Езжай в обход Вавилона и Куты, по окружным дорогам. Доберешься до западных ворот Сиппара, там назовешь пароль «Айбур». Кто бы из стражей ни встретил тебя, он проводит тебя, куда следует. Там к тебе выйдет человек и отзовется «Шабу». Передашь ему на словах: «Жду завтра после полудня, в крепости». Спросит, откуда ты прискакал, ответишь из Борсиппы. Потребуй, чтобы тебе сменили коня, и до утра ты должен вернуться. Коня требуй той же масти. Ты все понял? Выполнишь?

– Господин, ты вернул меня к жизни, дал мне службу по чину, приставил к маленькому Валтасару. Я выполню все, что ты прикажешь.

– Привет тебе от дочери. Видал Нур-Сина? Он тоже приехал со мной. Вы с ним поговорили?

– С ним трудно разговаривать шушану. Он из знатной семьи.

– Ты тоже не собачий выблядок. Ничего, породнитесь, найдете общий язык. С Хашдайей они подружились.

– Хашдайя – молокосос, – мрачно усмехнулся Рибат.

– Ладно, ступай. Ты все понял? – спросил Набонид.

– Да, господин.

«Царский голова» вернулся в спальню. Нитокрис все также с потерянным видом обреченно смотрела в металлическое зеркало.

Набонид подошел ближе, робея, положил руки ей на плечи. Женщина не пошевелилась.

– Я должен был увлечь тебя разговорами, – начал Набонид, – осыпать подарками, возбудить огнем страсти. Я же пришел к тебе как к деловой партнерше с предложением расширить дело, как ни скучно это звучит.

Голос его дрогнул. Набонид кашлянул.

– Не буду убеждать тебя в том, что с первого же взгляда был сражен твоей красотой, хотя так оно и было. Тогда ты была моложе, ослепительнее… Все только и говорили, что покрывалом своих волос ты можешь прикрыть наготу, – он осторожно коснулся ее головы, позволил себе провести рукой.

Волосы у царицы действительно были сказочной красоты – иссиня-черные, жесткие, обильные; их масса дерзко пружинила под рукой.

– Я старался держаться подальше от тебя, старался посылать к тебе с приказами других людей. Прошло много лет, я уже поверить не мог, что когда-нибудь мне достанутся твои плечи, будет позволено коснуться твоей груди, войти в тебя. Увидеть тебя всю, владеть тобой. Я бы никогда не посмел оскорбить Кудурру. Но в той грязи, в которой мы начали барахтаться с того самого дня, как этот ублюдок взял власть, я вдруг обнаружил и светлые моменты. Это была мечта о тебе. Я вдруг узрел путь, ведущий в твое лоно. Теперь я здесь, я дошел. Хвала тебе, Син, ты велик и мудр! Ты одариваешь главным, что необходимо человеку – терпением.

– Зови меня Нети, – откликнулась египтянка. Она заметно расслабилась, взяла в свои руки пальцы Набонида. – Даже если это все вранье, все равно звучит обнадеживающе, – добавила она. – И интригующе… Пока мне нравится твое деловое предложение, Набонид.

– Он звал тебя Нети? – неожиданно спросил мужчина.

– Ты имеешь в виду моего мужа? Он вообще никак не звал меня. Разве что египетской кошкой…

– Я думал, ты не знала.

– Я знала все, иначе мне бы не выжить в этом гадюшнике, не вырастить Валтасара. Ты ревнуешь к нему?

– Что ты, Нети! – воскликнул Набонид. – Он – великий человек. Как я могу ревновать! – он неожиданно запнулся. – Это – бремя власти. Оно по плечам великим, оно неподъемно для окружающих. Он обязан был тебя взять, и с этим ничего не поделаешь. Но я никогда не мог понять, почему именно тебя! Ведь я просил тебя в жены у твоего отца, но он отказал мне. Мне! Второму человеку в Вавилоне. Я был готов на всю жизнь остаться вторым человеком, лишь бы ты была со мной.

– Я верю тебе, Набонид! Вот теперь я верю тебе! … – голос царицы дрогнул. Она заплакала. – Это я отказала тебе. Я упросила отца отдать меня за Навуходоносора, ведь сначала он после поражения моего отца выбрал мою сестру из дурнушек. Я решила, что это чары Амтиду, и я решила перебороть их. Я надеялась стать женой первого человека в Вавилоне, не второго – нет. Когда мне передали о твоем сватовстве, я только рассмеялась. Я была молода и глупа, Набонид.

Она поднялась в полный рост, чуть склонилась и сама поцеловала Набонида.

Тот тяжело вздохнул, впился губами в полные, теплые губы царицы, легко подхватил ее, донес до ложа, нежно опустил на простынь.

– Подожди! – шепнула Нети. – Я сама. Я отказала тебе, и я сама же должна загладить вину.

Она скинула с себя одежды, обнажила мужчину, распустила волосы, черным непроницаемым облаком окутавшие ее тело, и овладела им сверху.

Потом уже, после ласки, вряд ли удачной и долгой, но насытившей их обоих, Набонид, поглаживая ее свежую, прохладную грудь, спросил.

– Ты и сейчас решила быть сверху.

– Это только здесь, в спальне. Теперь я знаю, Набонид, с кем имею дело. Я знаю, ты прикажешь выбросить меня в сорную яму сразу, как только перестанешь нуждаться во мне. Я готова к тому, но сейчас ты мой, и я буду сверху, потому что я – царского рода, а ты, задумавший жениться на мне, всего лишь из знатных.

Набонид с необыкновенной нежностью поцеловал ее, при этом испытал такое возбуждение, что озадачил Нитокрис, заставил ее несколько раз взлететь, вцепиться в него, потребовать еще и еще…

Уже после отдыха, отдышавшись, Набонид искренне признался.

– Ты обо всем догадалась сама. Тем самым надежно застраховала себя от всякой опалы с моей стороны. Но разглядела ли ты самое ядрышко моего замысла?

– Женившись на мне и усыновив Валтасара, ты становишься членом семьи и можешь реально претендовать на корону.

– Так-то оно так, только задумалась ли ты над тем, позволят ли мне взять тебя в жены. Амель-Мардук, тем более Нериглиссар сразу почуют, куда ветер дует. Амелю подскажут доброхоты, а Нериглиссар способен сам обо всем догадаться.

– Это верно, – задумчиво выговорила женщина. – Что же делать?

Набонид ответил не сразу.

– Если все сложится удачно, я могу потребовать тебя в награду, – сказал «царский голова». – После того как случится неотвратимое, Нериглиссар станет главой семьи. Его слово будет решающим. Да, – утвердительно добавил он, – я потребую тебя в награду, и он согласится, если только я скажу, что ухожу в отставку. При этом тебе придется решительно возражать против подобного брака.

– Но разве в этом случае он не откажет тебе?

– Не откажет. Ты потребуешь взять с меня слово, что я никогда не буду пытаться усыновить Валтасара. И сама заявишь, что никогда не допустишь этого.

– Тогда в чем смысл?

– Ах, Нети, Нериглиссар доверяет словам. Мы с тобой должны найти такую форму клятвы, чтобы боги потом не обиделись на нас. Согласись, мог ли я решить этот вопрос, минуя твою спальню? Теперь мы нужны друг другу не только в государственном, но и в личном смысле. Если бы ты знала, какой восторг я, прожженный мошенник, коварный интриган, испытал с тобою. Знаешь, это приятно, когда вдруг осуществляются мечты молодости и вдруг оказывается, что в них ничего не поблекло.

Нитокрис ответила не сразу, тоже долго молчала, потом неожиданно погладила мужчину, несколькими движениями возбудила в нем мужество. Наконец жарко выдохнула:

– Дерзай, Набонид, я верю в тебя.

 

Глава 10

Рибат вернулся точно в срок. Пенамун встретил его у перекидного моста, который на ту ночь в цитадели не поднимался. Провел на конюшню, где воина уже поджидал Набонид.

«Царский голова» вопросительно взглянул на Рибата.

Тот кивнул.

– Все исполнил, как приказано.

– Молодец! – отозвался Набонид. – Заслужил награду. Получишь, когда придет срок. Запомни, если кто-то спросит тебя, куда ты скакал ночью, ответишь, в Куту. Это по пути. Нур-Син просил тебя доставить документы к судебному процессу в царском суде. Спросят, с кем встречался в Куте, ответишь, что это вас не касается. Если будут настаивать или грозить, назовешь имя декума Бел-Усата. Знаешь его?

– Видал, когда тот заходил к отцу.

– Вот и славно. Он предупрежден о твоем посещении. О Сиппаре ни слова, если даже будут пытать.

Рибат изумился.

– Пытать?

– Не исключено. Запомни, от одного твоего слова зависит судьба отца, твоя собственная. А также имущество семьи. Надеюсь, осознал?

– Да уж… – Рибат все еще не мог справиться с оторопью.

– Тогда замкни уста.

Весь день Рибат ходил хмурый. Сон не брал его, даже Валтасар не смог расшевелить солдата. Мальчик, с утра собравшийся с Нур-Сином стрелять уток на расположенном неподалеку небольшом, заросшем тростником озерке, бесцеремонно растолкал Рибата, приказал собираться и двигать вместе с ними.

Рибату пришлось тащить на себе снаряжение, а также снедь, которой по приказу Нитокрис снабдили сына в дорогу на кухне.

Отправились пешком с двумя собаками. По дороге Нур-Син попытался привлечь внимание царевича к растениям, которые произрастали на полях, по обочинам профилированной дороги с твердым битым покрытием, обратить его внимание на плодовые деревья в садах. Валтасар вовсе не слушал его. Тогда Нур-Син завел речь о ходе Солнца-Шамаша и годовом сельскохозяйственном цикле, составлявшим основу экономической жизни Вавилонии.

– Заткнись, а? – попросил мальчик и изобразил на лице плаксивую мину. – Лучше расскажи, как мой отец брал штурмом Каркемиш.

– Можно и о Каркемише, однако, царевич, мне кажется, тебе лучше поберечь спину от розог, которыми тебя наградят за нежелание слушать старших и осваивать науки, необходимые для управления государством.

– Кого? Меня? – изумился мальчишка. – Кто посмеет тронуть царского сына?

– Другой царский сын, нынешний царь Вавилона Амель-Мардук.

– Если он посмеет, я прикажу отрубить ему голову.

Нур-Син и Рибат застыли на месте, удивленно переглянулись.

– Ну что, встали? Пошли дальше, – заявил Валтасар.

– Нет уж! – решительно заявил Нур-Син. – Что-то мне расхотелось идти на охоту. Ты мал и глуп, по тебе плачет палка. Мы с Рибатом возвращаемся в замок. Когда нас спросят, почему мы вернулись так рано, почему бросили тебя одного, мы передадим твои слова. После чего тебя жестоко накажут. Запомни, Валтасар, только дурак может полагать, что весь мир вращается вокруг него. За тобой наблюдают боги. Если они отвернуться от тебя, попадешь в дом стражи, там отрубят голову не только тебе, но и твоей матери, а также всем, кто был рядом. Мне моя голова дорога.

Валтасар насупился.

– Не врешь?

Нур-Син ответил.

– Ручаюсь!

Мальчик вопросительно глянул на Рибата. Тот подтвердил.

– Точно, господин.

– Хорошо, я буду слушаться. Тогда, Нур-Син, скажи, что я должен усвоить в первую очередь, чтобы меня не наказывали?

– Это просто, царевич. Тот, кто хочет научиться управлять, должен уметь подчиняться. Никто никогда не мог стать великим властителем, пока на своей шкуре не испытал, что такое солдатская лямка, длинный переход, голодное брюхо, опасный враг. Правильно, Рибат?

– Это уж как водится, – согласился воин. – В походе всякое бывает.

– И под Каркемишем тоже? – поинтересовался мальчик.

– И под Каркемишем, – кивнул Рибат. – Там мой отец попал в плен, сумел сбежать и заслужить награду от самого Набополасара, твоего деда.

– Расскажите! – страстно потребовал ребенок.

– Обязательно, как только подобьем пару уток и устроим привал.

К сожалению, скоро их разыскал конный вестовой и приказал «писцу-хранителю» немедленно прибыть в цитадель.

Нур-Син попрощался с Валтасаром, протянул руку Рибату. Тот пожал ее, глянул в глаза будущему родственнику. Они впервые открыто посмотрели друг на друга. Писец подсказал:

– Называй меня Нур-Син.

– До свидания, Нур-Син.

– До свидания, Рибат. Об имуществе мы поговорим в Вавилоне. Я хотел бы как можно скорее сыграть свадьбу.

– Я не буду возражать.

– Я не буду обижать твою дочь.

– Надеюсь, благо… Нур-Син.

– Поверь, она пришлась мне по сердцу.

– Рад слышать. Ты снял камень с моей печени. Луринду у меня одна.

– Не беспокойся. Я сумею защитить ее.

– Надеюсь. По крайней мере из лука ты стрелять умеешь.

С тем Нур-Син и уехал.

К назначенному месту – небольшому укрепленному форпосту, защищавшему широкий мост, переброшенный через оросительный канал на границе с землями, принадлежащими общине Сиппара, Набонид и Нур-Син добрались после полудня.

Царский голова приказал сирийцам, плохо понимавшим по-аккадски, спешиться и отдохнуть в конюшне до вечерних сумерек. Там их накормят. Сам он тоже отдохнет, так как дальше из-за жары ехать не было сил.

Сирийцы не смогли скрыть радости. Молчаливые бородатые халдейские воины, стоявшие на посту, или, точнее, виснувшие на копьях, дремавшие с полуоткрытыми глазами, встрепенулись и принялись удивленно разглядывать чужаков, разодетых пестро, странно, с тюрбанами на головах. Набонид и Нур-Син прошли в дом. Здесь знатных гостей встретил начальник крепости. Он проводил их в расположенный в полуподвале прохладный просторный зал, где был устроен небольшой бассейн. Гости искупались, отобедали, затем разошлись по комнатам. Набонид откровенно зевал, тем самым вызывая нескончаемый приступ зевоты у Нур-Сина. Начальник предупредил писца, что на отдых отводится одна стража. В начале следующей они отправятся в Вавилон.

Нур-Син кивнул и, оказавшись в своей комнате, не медля рухнул на узкую лежанку, на которой были уложены бурдюки с холодной водой, покрытые войлочной подстилкой. Заснул сразу, также сразу проснулся. Оказалось, весь в поту, словно мышь. Сердце исступленно билось, видно, приснилось чт