Перевернул еще страничку дневничка и… дрогнуло сердце.

«22 марта. Нелепый случай. Ранен Василий Федорович Симбуховский случайным выстрелом в грудь навылет. Отправили в госпиталь в тяжелом состоянии…»

За какой населенный пункт дрался полк 22 марта, я не вспомню. Повернул страничку назад, прочитал: «18 марта. Следуем в район Подзамче…»

За три дня далеко уйти не могли, бои там были тяжелейшие.

А вот что произошло, помню хорошо. Мы с Николаем были в хате, где остановились, неподалеку от штаба полка. Через дорогу в большой хате остановился командир полка. Я сидел и что-то писал, Николай возился в сенцах, зашивал переметку на седле. Подрало седло осколком при бомбежке пару дней назад.

Я заметил, что кто-то из наших казаков, пробегая мимо, что-то крикнул Николаю. Он тут же вбежал в комнату, я поднял голову, вижу — на нем лица нет.

— Что случилось?

— Товарищ начальник… — Николай от волнения запнулся. — Убит Симбуховский! В него Лебедев стрелял!

— Что-о-о??? — только и мог я вскрикнуть. Испарина покрыла лоб.

Схватив пистолет, я выскочил из хаты. Вижу, бежит Аронов с санитарной сумкой в руках. Вбежали в хату. Симбуховский лежал на кровати. Кровь. Рядом, белый как полотно, его ординарец Лебедев.

Ефим схватил руку лежащего, — нащупывая пульс. Сим-буховский застонал, открыл глаза, сквозь стиснутые зубы тихо проговорил:

— Лебедев не виноват… Это случайность… Не давайте его в обиду…

Ефим перевернул Симбуховского, разорвал рубашку, стал перебинтовывать грудь. Пуля попала слева в грудь, вышла через лопатку. К счастью, вроде бы не задела сердце.

А произошло вот что. Лебедев, любимый ординарец и коновод Симбуховского, сибиряк, отчаянно храбрый и влюбленный в своего командира, который обычно называл его дружелюбно «чалдоном желторотым», в сенцах чистил командирский трофейный «парабеллум». Этот хороший немецкий пистолет очень ценил не только командир полка, но и многие офицеры. У командира же была привычка носить пистолет не в кобуре, а за пазухой, засунув за борт полушубка или куртки-венгерки. Но была у него и опасная привычка: патрон в пистолете всегда был в патроннике.

Лебедев, чистя пистолет, нечаянно нажал на спусковой крючок. Выстрел. Симбуховский, застонав, упал на кровать.

В том, что это была случайность, у меня ни на секунду не возникло сомнений. Но как доказать руководству дивизии, прокурору? Все это могло быть истолковано как покушение на жизнь командира полка, как террористический акт! Тогда трибунал и…

— Ефим, что будем делать? — спросил я Аронова.

— Я думаю так: сейчас отправим Василия Федоровича в медсанэскадрон. Нужна операция. Потом в госпиталь. Я считаю, что все будет в порядке. Сердце не задето, это счастье. Но легкое пробито… Д Лебедева… Как ты считаешь?

— Лебедева я арестовывать не буду. Он не виноват. Но начальство в дивизии, прокуратура… Слушай, надо сделать так, чтобы Лебедева ни в полку, ни в дивизии не было. Понял? Давай отправим его вместе с Симбуховским, как сопровождающего.

Так и сделали. Лебедев уехал вместе с командиром полка. Объяснение по этому поводу мне пришлось писать большое-большое, и слов, которые выслушать было далеко не просто от своего начальства, я выслушал немало. Начальник «Смерш» дивизии настойчиво требовал отдать Лебедева под суд. Террористический акт против командира полка — это звучало бы громко. Но разговор начальника со мной закончился без последствий для кого-либо. И я даже выговора не получил… Все обошлось. А как бы решил дело трибунал — неизвестно. Вполне могли отправить Лебедева в штрафбат.

Через день или два, проходя по улице села, я встретил того сержанта-бронебойщика, который был с нами в Дубно. Короткое подошел ко мне, лихо вскинул руку к ушанке:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

— Здравствуй, сержант, здравствуй. Как здоровье? Я слышал, тебе в Икве искупаться пришлось, а бронебойку не бросил, молодец!

— Искупался… А сколько народу пропало, какие ребята-то — орлы! А как командир полка? Говорили, что он ранен, сильно?

— В госпитале майор, с ним Лебедев…

— Вот у нас какой командир, ребята прямо говорят, другой разве так бы поступил? Засудил бы или расстрелял своей рукой. Очень казаки наши майора любят. И уважают. А я еще чего хотел, товарищ лейтенант, поговорить надо, интересную штуку слыхал…

— Ну так что же, давай поговорим. Заходи к нам в хату. Знаешь, где мы с Николаем остановились?

— Знаю.

К вечеру Короткое зашел к нам.

— Товарищ лейтенант, я вот что хотел вам рассказать. Здесь, когда развели нас по хатам, наш хозяин, пожилой мужик, русский, сказал, что зовут его Макар-драгун…

— Это почему же — «драгун»?

— А он говорит, что служил в драгунах еще в царской армии, и здесь они стояли. Он женился на дочери хозяина, у которого были на постое. Он нас хорошо принял. А вчера вот, вечером, сидели мы, покуривали, а он и говорит, что здесь, на Ровенщине, есть националистическая организация. «Просвита» называется, что ли. Она продукты заготавливает, одежду…

— Это для чего же?

— Говорит, для своего войска.

— Войска? Это что же за войско? С кем же это войско воевать собирается?

— Я спросил. Он пожал плечами и говорит: «Слышал байку, что воевать это войско будет не то с немцами, не то с Советами». А в войско то не всех принимают, а только парней из богатых семей, зажиточных. Вот в Похорельцах такое войско уже есть. Командиром местный, зовут его Гонта. Есть и в Черешнивке, там командир — Покатило.

— Это что же, фамилии или проззища?

— Да нет, он говорил, их так зовут, но то не фамилии. Фамилии он не говорил. Спросить?

— Нет, пока не надо. И старайся, сержант, об этом особенно не рассказывать. Пока не говори никому.

— А еще он говорил, что в их войске есть и роты, и взводы, и отделения. Взвод называется «чета», отделение «рой». Связники есть, девчата молодые. Завхозы тоже есть — «господарчи». Они копают под землей схроны, прячут там оружие, боеприпасы, одежду, обувь, продукты. Когда схроны роют, землю в мешках в реки, в пруды-носят, чтобы незаметно было, где копали… Ей-богу, слушал я, и не верится. Неужели все так, а? А еще… — Короткое понизил голос, — говорили наши ребята, что где-то здесь, неподалеку, какие-то бандиты нашего командующего фронтом ранили… Есть слух такой. Может, это из той армии?

На следующий день я поехал в штаб дивизии, в отдел. Все рассказал Братенкову. Он молча подошел к металлическому ящику, в котором, как мне было ведомо, возили секретные документы, достал бумагу, протянул мне. Это была только что полученная ориентировка о действиях подпольной организации украинских националистов на территории западных областей Украины.

Из справки Главного управления пограничных войск о результатах борьбы с бандитскими группами на территории Ровенской, Волынской и Тернопольской областей в марте 1944 года:

«…22марта 1944 года при ликвидации 16-м погранпол-ком войск НКВД охраны тыла бандитской группы «Олег», оперировавшей в Острогожском р-не Ровенской области, было установлено, что эта банда, совместно с бандой. «Черноморец», участвовала в нападении на командующего фронтом Ватутина. У убитого главаря банды в дневнике найдена запись такого содержания: «29 февраля… разбиты две легковых машины, из числа которых машина, в которой ехал Ватутин. Сам Ватутин ранен. Захвачены документы и карты…» Имеющиеся в нашем распоряжении материалы подтверждают обстоятельства ранения Ватутина, и, кроме того, допрошенный участник этой банды, оставшийся в живых, также подтвердил факт нападения этой банды на Ватутина…»

Николай Федорович Ватутин… 16 апреля 1944 года жители Валуек, тех самых Валуек, которые мы освобождали в январе 1943 года и где я был ранен, узнали из своей городской газеты скорбную весть. Умер от ран генерал армии Н.Ф. Ватутин. Он был родом из села Чепухинб Валуйского района, здесь учился, рос и девятнадцатилетним юношей ушел в Красную армию.

…Бои продолжались. Полк, вернее, то, что осталось от него, дрался с трудом, тяжело. Требовался отдых, да и воевать-то, в сущности, было нечем.

Об этих днях дневник сохранил такие записи:

«…26 марта. Ночной марш в район дер. Паниква. Немцы рядом. Есть пленные.

27 марта. Вели бой за Паникву. Режем шоссе Броды-Львов. У фрицев паника.

28 марта. Ведем наступление на Паникву с целью перерезать шоссе Броды — Львов и полностью окружить противника. Задачу выполнили, но вовремя нас не поддержали огнем. Меняем КП. Ранен подполковник Мельников.

2–8 апреля. Упорные, кровопролитные бои в районе Па-никва, Черница, Боратын. Соседи барахолят. Полк дерется, но маловато людей и чувствуется отсутствие В.Ф. Симбухоеского — нет той твердой руки…»

Осенью 1985 года довелось мне с еще двумя однополчанами побывать в Волынской области, проехать по местам наших боев в далеком 1944 году. Очень хотелось побывать в деревне Скрегитовке, там, где погиб Дмитрий Зенский.

Киверцовский район. Встретили нас очень тепло, особенно в Киверцовской средней школе. Я был поражен: мало того что школа прекрасная, многим городским могла сто очков вперед дать, в ней был музей боевой славы! Такой музей! И столько там было собрано исторического материала о боях в годы войны за их район, за деревни, о всех воевавших здесь частях, командирах, солдатах… Нашел я запись и о Дмитрии Зенском, о Николае Савгире, санинструкторе его эскадрона.

Удалось попасть и в Скрегитовку. Как изменилась деревня за эти годы, я не мог сказать — не видел я ее, тогда, в 1944-м, обошли мы ее стороной. Но то, что довелось увидеть, нас поразило. Небольшая деревня, именно деревня, а не село, в ней сорок домов, в колхозе коровники. Коров обслуживают десять доярок, и для них рядом, через дорогу, — прекрасная сауна и тут же комната «психологической разгрузки». Мягкая мебель, ковры, финские фотообои на стенах, тихая приятная стереомузыка…

Вспомнился Николай Савгир. В бою за Скрегитовку, на лесном перекрестке, там, где погиб Дмитрий Зенский, очень тяжело был ранен и Савгир. Установить невозможно, кто тогда хоронил убитых, но его «похоронили». На могиле в лесу на дощечке была написана и его фамилия… Но он, «воскресший», через полгода вернулся в полк. В боях под Паниквой в апреле Савгир опять был тяжело ранен в руку. Ампутация. А когда эвакуировали из госпиталя дальше в тыл, на санитарные машины, напали бан-деровцы. Всех раненых перебили. На Савгира послали вторую похоронку. Но и на этот раз случилось чудо. Он остался жив. Оказывается, их машина успела проскочить под огнем бандитов. Нескольких раненых задело, но Савгир уцелел. Вот вам и судьба! Николай Савгир выжил. После войны работал доцентом кафедры философии в Киевском политехническом институте.

В мае — июне полк формировался, отдыхал, готовился к новым боям в большом селе Шепетын, близ Кременца. Погода стояла чудная. Самое настоящее лето! Лето и… молодость. Война идет лютая по нашей земле, да и здесь-то, как оказалось, спать спокойно не придется. Но ведь не все же в западноукраинских селах были националистами. Многие с большой теплотой, сердечностью встречали, знакомились, дружили с нашими казаками.

Жизнь не убить. И чуть отдохнули парни, чуть забылась вчерашняя кровь, и вечерами, ночами из садиков, с завалинок у хат слышался смех, счастливый смех, говорок, заглушаемый поцелуем.

В этот вечер далеко за Волгой Потемнела акварель зари. Я пришел к тебе, моя любимая, О большом, о многом говорить. Посмотри, изорванные в клочья Облака за горизонт спешат, И тревогой налитые ночи Тишь страны вишневой сторожат. Может, завтра, защищая села, С казаками лихо я промчусь, Истребив фашистов злую свору, Я к тебе с победою вернусь. А может, завтра далеко в долине Разгорится небывалый бой, Потеряю я свою кубанку С молодой, удалой годовой. Но сейчас, когда я здесь с тобою, Позабудь, родимая, про грусть. Я уеду в утро голубое И к тебе с победою вернусь…

Говорили, что эту песню «Кубанка» сочинил старшина одного из наших эскадронов, ее очень любили и частенько пели на привалах…

А я сам тихонечко напевал на придуманный мотив запомнившиеся мне строки стихотворения, автора которого вспомнить не могу. А вот слова помню до сих пор, хотя и прошло уже более шестидесяти лет:

Где б ни был я: под пулеметным градом, В землянке на глубокой целине, Куда бы ни стремился я, ты рядом, О чем бы я ни думал — ты во мне. Ты на любых дорогах и тропинках, Куда ни занесет меня война. Ты загрустила, и твоя слезинка В моем глазу горька и солона. Ведь я совсем не знал тебя доселе, Но с каждым днем все ближе и милей, Ты улыбнулась, и твое веселье Становится улыбкою моей. Что б ни было, я верю в нашу встречу, Я знаю, на войне как на войне, Но, вражьему свинцу противореча, Она придет с победой наравне. Она придет, как первый день весенний Приходит стуже мартовской назло, Она придет, как наше наступленье Наперекор противнику пришло. Пускай в пути опасностей немало, Пускай еще нам долго воевать, Но сколько бы гроза ни бушевала, Настанет день, мы встретимся опять!

…В конце мая из госпиталя вернулся в полк Василий Федорович Симбуховский. Впрочем, возвращение это нельзя назвать обычным. Ничего недодумывая и не пытаясь вспомнить подробности, приведу выдержку из его письма супруге:

«27 мая J944 года. После продолжительных мытарств я снова в своем родном хозяйстве, с боевыми друзьями… Как приятна была встреча со своими соратниками, нескрываемое, искреннее, товарищеское отношение было для меня трогательным. Труды не пропали даром, товарищи отблагодарили своим вниманием, признательностью. Большего мне ничего не нужно. Это лучшая оценка моих действий… При возвращении из госпиталя попал в аварию с довольно тяжелыми последствиями, подробности описывать не буду, а результат таков: шофер в тяжелом состоянии со-слабыми признаками жизни отправлен в госпиталь, а я с рассеченной правой бровью, ушибом головы и груди был посажен на попутную машину. Рана быстро-заживает и не вызывает каких-либо опасений…»

Надо же было такому случиться! Хорошо, что еще полк был на отдыхе.

Не только с этим, но и с другими письмами и документами командира меня познакомила дочь Василия Федоровича — Инга Васильевна. Она бережно хранит все, что напоминает об отце, его жизни, судьбе. Памятью о деде она воспитывает и двух своих сыновей.

Отдых на войне — понятие относительное. Кроме занятий с пополнением, караульной службы, получения оружия, конского состава, всегда еще куча забот. В полку жил дух соревнования — кто лучше? Это непременный попутчик и в бою, и на отдыхе. А для такого соревнования в коннице широкое поле деятельности.

Вот, к примеру, упряжь. Она изнашивается. Без нее не поедешь, не повезешь. Ответственная вещь. Для упряжи нужна кожа. Где ее брать? Ждать, когда из тылов пришлют? Кожу выделывали сами в тылах дивизии. А кузнецы в эскадронах и батареях сами ковали подковы и подковные гвозди — ухнали. Даже деготь для смазки кож гнать ухитрялись. А сколько вкладывалось уменья, смекалки, когда заканчивалось лето и нужно готовить сани. Санями нас не снабжали. Это не пушки и не танки. Сани делали сами, и не простые, а боевые, особо прочные, с приспособлениями для крепления пулеметов, минометов.

По санным проблемам в полку, да, пожалуй, и во всей дивизии, первенство держала наша минометная батарея Ивана Насонова. Впрочем, не только по саням она была лучшей. Она прекрасно воевала, и об этом уже была речь.

Шепетын запомнился мне не только возвращением Симбуховского, но и наконец-то откровенным разговором с ним. Уже упоминалось, что я никак не мог понять, почему ко мне командир полка относится не так, как к другим офицерам штаба. Тот разговор надолго остался в памяти. Василий Федорович еще не оправился после дорожного происшествия. Болела грудь, и на брови еще сидела внушительная наклейка.

Должен признаться, я полюбил этого человека. Полюбил за бесстрашие, преданность боевым делам, внимательность, требовательность… Да бог знает еще за что. Порой и не скажешь, почему одного человека полюбил, а другого нет. Бывает ведь так. Но тогда меня потянуло к командиру желание выяснить, понять, почему же он относится ко мне подчеркнуто официально, сухо, сдержанно. В чем дело? Неужели виной тому моя должность? Вроде бы ничем иным я ни разу не дал не только ему, но и любому в полку повода к какому-то особому отношению. Все время вместе с полком и в походах, и в боях. Да что, собственно, значит вместе? Полк был моей родной боевой семьей.

Зашел я в сенцы его хаты, постучал в дверь.

— Заходите, не заперто.

Я зашел. Василий Федорович сидел за столом, что-то писал.

— А-а, лейтенант, заходи, заходи, гостем будешь. Помню, я удивился той первой фразе, произнесенной

им с какой-то ранее мне неведомой теплотой в голосе.

— Лебедев, согрей-ка чайку! Или чего-нибудь погорячее, а? Хотя нет, знаю. Вам по службе «горяченького» не положено? Так?

— Да, пожалуй, чайку лучше…

— Чего зашел-то, случилось что?

— Да нет, товарищ майор, просто поговорить хотел.

— Поговорить? Это можно, хотя и осторожно. Но я гляжу, лейтенант, ты — человек! А я, признаться, с давних времен недолюбливал вашего брата. Есть причина.

— Почему же, Василий Федорович? Дело-то не в должности — в человеке…

— Человеке, человеке… Много ты знаешь… Тебе сколько лет-то?

— Двадцать два…

— Вот то-то и оно, что двадцать два. Счастливый ты, не коснулась тебя лихая година… Счастливый. И — человек! Это я по Лебедеву понял, тогда, после ранения. Правильно вы с Ароновым поступили, по-человечески. Мне о том все доложили. А ведь мог ты его арестовать?

— Мог…

— А не арестовал, и не засудили. Понял, значит, что у этого человека, чалдона, умысла не было. Так что сказать-то хотел?

В тот вечер Василий Федорович рассказал мне много такого о своей жизни, чего я не знал, даже познакомившись с его личным делом в дивизии.

Родился он в Красноярске в 1908 году, в "семье столяра железнодорожных мастерских. Семья была многодетной — четверо мальчишек, четыре девчонки. Мать умерла очень рано от крупозного воспаления легких, Василию было всего восемь лет. Все заботы семейные взяла на себя старшая дочь. Понять нетрудно, как жилось семье. Василия отдали в детдом, там он рос и учился до поступления в фабрично-заводское училище при железнодорожных мастерских, а в шестнадцать лет пошел в депо слесарем.

В 1928 году ушел добровольцем в Красную армию, в кавалерию. Толкового паренька направили в полковую школу, он стал младшим командиром. Через год вступил в партию. А тут события на КВЖД. Воевал в Особой Дальневосточной армии, которой командовал В.К. Блюхер. Отличившийся в боях молодой командир Симбухов-ский заслужил орден Красного Знамени, был направлен в Борисоглебскую кавалерийскую школу.

В 1932 году стал лейтенантом и поехал на Дальний Восток в кавалерийский полк, в городок Камень-Рыболов, на озере Ханка. Назначили командиром эскадрона.

Приближалась 20-я годовщина Красной армии. За хорошие успехи эскадрона молодого командира отметили еще раз, наградили медалью «XX лет РККА».

Наступил 1938 год…

— Нашлась какая-то сволочь, состряпала донос на меня, что изменник, предатель, враг… — Василий Федорович, помню, как только заговорил об этом, в лице изменился. — Понимаешь, это я враг народа! Арестовали. Камера… Допросы. Yx-x, гады! И трибунал. Вот так, брат. А ты знал об этом? Знал, что твой командир полка был «врагом народа»? Знал? Вот потому и любовь у меня особая…

Василий Федорович взял с кровати полевую сумку, расстегнул, вынул клеенчатый пакет с какими-то бумагами, достал одну, протянул мне:

— На, прочитай. И не волнуйся. История.

С его согласия я тогда переписал себе на память эту бумагу.

«Дело № 17/580 Копия.

ПРИГОВОР № 14

Именем Союза Советских Социалистических республик

27 января 1939 года. Гор. Ворошилов.

Военный трибунал 1-й ОК армии в составе: Председательствующего интенданта 3 ранга Передреева, членов техника-интенданта 2 ранга Казачина и воентехника 2 ранга Маклакова, при секретаре технике-интенданте 2 ранга Митенко, рассмотрев в открытом судебном заседании дело по обвинению бывшего командира эскадрона 86-го кавалерийского полка — старшего лейтенанта Симбуховского Василия Федоровича, 1908 года рождения, происходящего из рабочих гор. Красноярска, по соцположению рабочего, холостого, бывшего члена ВКП(б) с 1929 года, исключенного в связи с настоящим делом, русского, с низшим образованием, ранее не судимого, в РККА с 1929 года, добровольно, в преступлении, предусмотренном ст. 193-17 п. «а» УК РСФСР, ПРИГОВОРИЛ:

Симбуховского Василия Федоровича по суду считать ОПРАВДАННЫМ. Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР в течение 72 часов с момента вручения копии его осужденному, опротестован прокурором после оглашения.

Подлинный за надлежащими подписями.

Верно: Суд. секретарь В.Т. 1-й ОКА

Техник-интендант 2 ранга (Митенко)

Кр. герб, печать».

Вот так решилась судьба нашего командира полка. И опять Камень-Рыболов, но в другом полку, опять командир, эскадрона, потом помощник начальника штаба.

— Василий Федорович, а семья у вас есть?

— Есть, конечно. Женился я поздно. Мне уже было больше тридцати. Женился на подруге юности еще по комсомольским годам, нашей же, красноярской. Сашей ее зовут. Вот сижу, письмо домой пишу. Дочь у нас растет…

В 1940 году назначили Василия Федоровича начальником школы младшего начсостава. И не ошиблись. Дела в школе шли прекрасно. О ней и ее начальнике в том же году даже писали в газете «Красная звезда».

— А вот это, смотри, жена прислала, но шума многовато.

Василий Федорович протянул мне газету. То была газета «Красноярский рабочий» от 17 мая 1944 года. Тогда я ее прочитал, но потом забыл о ней. И какова же была, моя радость, когда среди писем, которые прислала его дочь, я увидел ту самую газету. Вот только абзац из передовицы…

«УЧИТЬСЯ УМЕНИЮ РУКОВОДИТЬ ЛЮДЬМИ»

«…Симбуховский! Его хорошо знают в Красноярске. Здесь он родился, вступил в первый пионерский отряд имени Спартака, стал комсомольцем, затем коммунистом. И не беседы ли у костра на правом берегу Енисея о талантливом полководце античной древности Спартаке заронили в сердце впечатлительного мальчика стремление быть военным? В дни Великой Отечественной войны Советского народа с немецкими захватчиками Симбуховский стяжал себе славу опытного военачальника, овладевшего наукой руководить людьми в самых сложных условиях. Советское правительство отметило его заслуги перед Родиной двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова, и Богдана Хмельницкого…»

В 1943 году майор Симбуховский стал слушателем Военной академии имени М.В. Фрунзе.

* * *

Я упомянул о письмах Василия Федоровича. Счастливая случайность, что они сохранены его женой и дочерью. Позволю себе привести фрагменты нескольких писем без комментариев. Они не нужны.

Сентябрь 1941 года:

«…Разгром фашистских садистов неизбежен. Эти выродки существовать не могут, гнев русского народа велик и жесток, борьба идет беспощадная, но она будет еще ожесточеннее до полного уничтожения этой гадины…»

Ноябрь 1943 года:

«…Родная Сашенька, ты в каждом письме обращаешься ко мне с просьбой беречь себя и моих людей во имя исполнения долга перед Родиной… Сашенька, вспомни слова Долорес Ибаррури: «…Лучше быть вдовой героя, чем женой труса…» Борьба без жертв не бывает, я не хочу быть «середнячком», и честь сибиряка-дальневосточника я не опозорю…»

Февраль 1944 года:

«…Мы сейчас поистине творим чудеса во имя нашей любимой Родины и вписали в историю немало страниц подлинного героизма, доблести и отваги. Нас ставят в пример. Мое «хозяйство» представлено к ордену Красного Знамени — это весьма высокая награда и оценка нашей работы… Как видишь, твой наказ выполняю, надеюсь и впредь множить славу казаков-кубанцев, которые удостоены быть «Ровенскими». Земли русской не посрамлю, в этом можешь быть уверена».

Вот таким был наш командир полка.

* * *

О событиях второй половины 1944 года позволили вспомнить мои собственные письма и краткие записи в дневнике.

Из дневника:

«20 июля. Вечером получили приказ: «Вперед!» Марш 40 километров. Проходим через Паникву — старые места, но не узнать, все в зелени. Массированно действует наша авиация, громит окруженную группировку в районе гор. Броды.

23 июля. К 20.00 сосредоточились в 6 километрах от гор. Рава Русская. Скоро граница/

24 июля. Утром в 4.00 выступаем в марш. В 8.10 перешли границу СССР в районе погранзнака № 169. Знак цел. Получили известие о покушении на Гитлера…»

Граница! В конце 1941 года под натиском фашистских войск мы вынуждены были оставить ее, отойти, и вот в июле 1944 года вернулись. Вернулись! Три года, три долгих, тяжелых, кровавых года. Рава Русская. Здесь был штаб соседнего погранотряда. Всего в 50 километрах Михайлувка. Та деревня, где погибла застава № 9, где мог быть и я…

И опять из дневника:

«26 июля. К 7.00 сосредоточились на подступах к гор. Янув. В 9.00 артналет. Ведем наступление. К полудню го-, родом овладели, но есть потери.

28 июля. Получен приказ двигаться к Висле. В 12.00 выходим. Прошли более 5 километров, попали под артогонь. Есть потери.

1 августа. Пехота форсировала Вислу, но дальше не продвигается».

Из письма домой 31 июля:

«…Пишу, пользуясь передышкой. Сейчас сижу в шалаше в лесу. Вот уже два дня дают отдохнуть. А много ли на фронте нужно для отдыха? Чтобы смерть отодвинулась несколько дальше обычного, можно было бы спокойно скушать котелок солдатского борща, да, положив под бок сноп соломы, уснуть часов 8—10. Вот и все счастье фронтовой жизни. Да если к этому еще прибавить полученное теплое письмо, то более благ и желать грешно. Вот такова наша жизнь. Писем сейчас ни от кого не получаю, видимо, почта с темпами продвижения своих адресатов не справляется. Да и немудрено, если за сутки мы уходим на 50–60 километров…»

Листая страницы «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.», я обратил внимание на один документ и выписал его:

«…В то время как войска фронта вели бои на территории Польши, в Западных областях Украины начали проявлять активность банды вооруженных националистов. В августе они взорвали несколько железнодорожных мостов и поездов с воинскими грузами… Военный совет 1-го Украинского фронта принял решение провести операцию по ликвидации националистических банд и установить твердый порядок в тылу советских войск. В помощь войскам НКВД… выделялись один кавалерийский полк и два мотоциклетных полка… В результате операции, проведенной с 22 августа по 7 сентября, было ликвидировано 36 вооруженных банд, насчитывавших 4315 человек…»

Я не мог не обратить внимание на этот документ, ведь этим «одним кавалерийским полком» был наш полк. А случилось это так… Впрочем, лучше обратиться к дневнику.

Из дневника:

«19 августа. Вечером в 23 часа вызвали в отдел дивизии. Полк уходит на операцию по борьбе с бандитами в район Рава-Русской в Львовской области. Ехать на «студебеккерах» — 50 машин.

20 августа. Выехали в 8.00 по частично знакомой дороге через Томашув, границу, Раву-Русскую. Сосредоточились в местечке Мосты Бельке.

21 августа. Отдыхаем. Задачу еще не имеем. Вошли в прямое подчинение генерал-майора Зубарева и майора Кривенко. Операция разрабатывается.

22 августа. Проводим проческу населенных пунктов и лесных массивов в районе Мосты Бельке.

25 августа. Действую со 2-м эскадроном. Встретили вооруженное сопротивление. Имеем одного раненого.

27 августа. В ночь с 27 на 28 августа наша машина с казаками и двумя крупнокалиберными пулеметами попала в засаду. Двое погибли, семеро получили ранения. Потеряли оба пулемета и 2,5 тысячи патронов.

28 августа. Следы ведут в дер. Сеньковице. Она была уничтожена. В каждом доме при пожаре рвутся боеприпасы.

29 августа. С 8.00 до 9.00 артналет на лес севернее Забоже. Завязали бой. Два куреня «Эмма» и «Железняк» и две сотни. Наши потери: 11 убитых и 23 раненых».

Так было в августе 1944 года в тылу наших войск, почти за 300 километров от линии фронта… О тех днях, боях и потерях вспоминать неприятно. Ведь не на фронте хоронили своих казаков…

30 августа получили приказ закончить операцию и на тех же автомашинах прибыть в город Лежайск для погрузки в эшелоны. Корпус перебрасывался на новый участок фронта — в Румынию:

31 августа без особых происшествий прибыли в Лежайск, погрузились в два эшелона, и в путь. Ярослав… Родымно… Поезд прошел почти рядом с Михайлувкой. А ведь эти места знакомы еще по 1940 году. Потом Перемышль, Львов, Черновицы…