Проект «Сфинкс»

Ивасенко Андрей

Осень 1946 года. Фашистская Германия давно подписала капитуляцию, Адольф Гитлер мертв, а по всему миру идет охота за последними нацистами. В далеком антарктическом бункере ученые Третьего рейха готовят новое «оружие возмездия». Сыворотка, созданная ими на основе ДНК инопланетного существа, найденного во льдах, способна изменить не только ход истории, но и самих людей. Однако генетический эксперимент выходит из-под контроля. И нечто кошмарное вырывается на свободу, грозя уничтожить человечество как вид. Схватка заканчивается не в пользу людей, но некоторым из них все-таки удается выжить и покинуть базу «Черное Солнце», «закупорив» взрывами все входы-выходы из подземелья, наполненного жуткими мутантами. Проходят годы, а мир по-прежнему не догадывается, что был на грани полного биологического коллапса. В наши дни внук одного из уцелевших немецких ученых попадает в экспедицию, созданную для окончательной «зачистки» секретной базы, и вместе с остальными ее участниками бросает вызов затаившемуся злу. Удастся ли им предотвратить катастрофу? Столкновение неизбежно…

 

Андрей ИВАСЕНКО

ПРОЕКТ «СФИНКС»

Текст предоставлен правообладателем

«Проект «Сфинкс»»: Крылов; Санкт-Петербург; 2014

ISBN 978-5-4226-0243-8

© Ивасенко А., 2013

© ИК «Крылов», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

 

1. Пробуждение зверя

Октябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Бункер промерз насквозь. Скорее, это был даже не бункер, а огромная холодильная камера — двадцать метров в длину, восемнадцать в ширину, пять в высоту; со всех сторон покрытая панцирем двенадцатимиллиметровой листовой брони поверх каменных стен, пола и потолка; ни одного окна, лишь проем тоннеля, ведущий к мощной стальной двери.

Система охлаждения нагнетала ледяное дыхание в помещение, покрывая его мерцающими кристаллами инея. Ее монотонный гул глушил подобно колокольному звону и отдавался эхом в съеденном темнотой тоннеле.

«Какая глупость! — думал Ганс Вайгель, поеживаясь и поглядывая по сторонам. — Что я здесь делаю, черт меня подери…»

Изо рта солдата шел пар. Он чувствовал себя так, словно на него надели смирительную рубашку и уложили в ванну, наполненную талой водой вперемешку со льдом. Холод, острым ножом, медленно проникал через одежду, пробирая до костей, вонзаясь иглами все глубже и глубже в каждую клетку онемевшего мозга. Постепенно сознание заволакивала пелена, и оно начинало отказываться воспринимать окружающую реальность.

Мысли шли отрывками.

Время то сжималось, то тянулось, как резина.

У Вайгеля возникало ощущение, как будто он попал в странный, чужой сон. Знакомый его подсознанию мир словно перенесло в совершенно иную реальность — неизведанный темный дом с множеством закрытых дверей и сторонних звуков.

Солдат не стоял на месте, а постоянно передвигался возле невысокой железнодорожной платформы с открытыми бортами. При каждом шаге сапоги издавали противный скрип, подошвы прилипали к полу. Разминая пальцы рук через трехпалые дубленые рукавицы, периодически похлопывая себя по груди и плечам, Вайгель пытался немного разогнать кровь и согреться. Но спустя некоторое время сознание опять-таки утрачивало ясность в мягкой волне полудремы — мысли словно тонули, растворялись. Бодрая поступь вновь превращалась в вялое шарканье ног.

Вайгель старался не смотреть на то, что находилось внутри большой кубической емкости, стоящей на платформе. Покрытый изморозью, почти доверху заполненный льдом, саркофаг поблескивал гранями толстых бронированных стекол, точно гигантский бриллиант. Но вопросы, время от времени, сами по себе будоражили разум Ганса.

Что, черт возьми, взбрело ему в голову и пригнало сюда?

Что он, в самом деле, здесь делает?

Что заставило его приблизиться к этому странному месту, в котором волей-неволей ощущался необъяснимый страх, от которого замирало и холодело сердце?

Вайгель вспомнил, как Гюнтер Зуфферт смаковал невероятную историю об ожившем монстре. Глядя на него, честно говоря, можно было решить, что человек страдает расстройством психики, находясь за последней чертой алкоголизма. Да и кто бы поверил в ТАКОЕ?

В казарме люди делились разными былями и небылицами — годилось все что угодно, лишь бы скоротать свободное время и забыть о тяготах жизни в этом отдаленном от цивилизации месте, успевшем всем порядком надоесть из-за своего унылого однообразия. Каждый из них лишь изредка мог увидеть клочок полярного неба и бескрайнюю снежную пустыню — на поверхность разрешали выходить раз в месяц, да и то ненадолго. А Гюнтер Зуфферт всегда был кладезем всяких веселых и пикантных историй, развеивал скуку. Но в тот день его рассказ никого не позабавил, а скорее озадачил большинство присутствующих. Говорящее чудовище? От такого могла бы удивиться даже рыба. В нелепую страшилку никто не поверил. Над Зуффертом посмеялись и, дружески похлопав по плечу, разошлись, оставив того в полном смятении. Он кричал им вслед: «Вы все очень скоро об этом пожалеете! Слышите?!» Но на его слова уже никто не обращал внимания — кроме Ганса, решившего поставить выдумщика на место.

«За кого он нас принимает? Неужели этот распустивший нюни идиот действительно возомнил, что перед ним находятся не солдаты из отборной части СС, а трусливые мальчишки, готовые от любого шороха наложить в штаны?» — подумал тогда Ганс. И рассмеялся прямо ему в лицо, будто кошмары Гюнтера были самой смешной вещью, которую он когда-либо слышал.

Гюнтер вскочил — лицо вспыхнуло от негодования, глаза буравили ухмыляющегося Вайгеля. Короткая словесная перепалка закончилась тем, что Зуфферт предложил насмешнику пари: сходить самому полюбоваться на жуткую тварь и побыть рядом с ней хоть пару часов наедине. Выставив на кон бутылку ямайского рома, он потребовал у своего оппонента губную гармонику, с которой последний не расставался на протяжении пяти лет. Гармоника, подаренная Гансу отцом перед началом русской компании, была для него своеобразным талисманом. Об этом знали все, кто служил в роте охраны. А Гюнтер, разумеется, полагал, что Ганс непременно пойдет на попятную, не желая лишиться родительского подарка в случае неудачи. И, по мнению Вайгеля, тут же раскусившего хитрый замысел Гюнтера, пытался выиграть спор на его привязанности к этой, казалось бы, обыкновенной среди солдат вещице.

Однако Ганс проявил твердость характера, изобразив на лице нарочитое безразличие. Он не отступился от своих слов и решил отстоять собственное мнение, не желая выглядеть в глазах товарищей пустословом, а тем более жалким трусом. С неподдельным азартом он согласился на все условия — ударили по рукам, скрепив соглашение…

Изначально, там, в казарме, глупый спор показался Гансу сущим пустяком, но все же, прежде чем заступить в караул на этот пост, ему довелось провести долгую и беспокойную ночь. А теперь, очутившись в адской морозилке, солдат понимал: поступок был слишком опрометчив. Пыл азарта от, казалось бы, легкого пари почти сразу покинул его, едва он переступил порог бункера. Волна тревоги, возникшая где-то в подсознании, тут же смыла спокойствие и всякое желание здесь находиться. Вайгеля переполняло непонятное ощущение, расходившееся по телу, как круги по воде, становясь нестерпимым. Что-то должно было случиться — в этом он не сомневался. И это «что-то» должно произойти именно сегодня, с ним, именно сейчас.

«Чертов Гюнтер! Во что он меня втянул?! Бутылка рома — неплохо, да. А если кто шепнет о нашем пари Штольцу? Доносчиков везде хватает. Что тогда? Хотя, вероятнее всего, вся рота уже успела сделать на нас с Зуффертом ставки и теперь им не выгодно развязывать языки», — в который раз раздраженно думал Ганс, пытаясь успокоиться. Однако невольное сравнение своего положения с положением подопытной крысы, посаженной в крутящийся барабан с лотерейными билетами, крепко засело в его мозгах. Оно не отпускало, не покидало ни на минуту, накатывая, как приступы тошноты.

Комендант базы обладал суровым характером и наказывал за малейшие нарушения дисциплины. Без его личного присутствия никто не имел права заходить внутрь бункера. Вайгель прекрасно это знал. И понимал: затеянная авантюра, в лучшем случае, могла обернуться длительным заключением в карцер, в котором частыми гостями были вездесущие крысы. Одна мысль об этих мерзких, копошащихся и повизгивающих тварях вызывала у Ганса отвращение.

Солдат остановился, поежился, приподнял меховой воротник куртки и посмотрел на саркофаг.

Сквозь бронестекла, покрытые наледью, едва просматривались неясные, расплывчатые очертания, в которых с трудом угадывалось какое-то растекшееся зеленое существо, схожее с кляксой.

— Ты давно уже сдохло, мать твою, — зло процедил сквозь зубы Вайгель, делая ударение на каждом слове. «А твой дружок Гюнтер не получит мою гармонику, пусть даже не надеется», — мысленно завершил фразу солдат, и по его лицу расползлась злорадная ухмылка.

Ганс попытался направить течение мыслей на что-нибудь более приятное, взять себя в руки. Рассудок и здравый смысл подсказывали ему, что никаких говорящих монстров не должно существовать, но леденящая уверенность приближающейся опасности почему-то не оставляла, перерастая из смутного беспокойства в бесформенный страх.

Вайгель достал из кармана часы «Минерва», открыл на «луковице» крышку и посмотрел на циферблат: до окончания оговоренного при заключении пари времени оставалось пятнадцать минут.

«Скоро очередная смена караула, осталось чуть больше часа. Нужно вовремя успеть покинуть бункер, чтобы этого не заметил офицер. Потом — теплая казарма и бутылка душистого рома. Зуфферт проиграл. Определенно проиграл», — подогрел себя радужной мыслью Ганс, но облегчения не почувствовал. Тряхнул головой, спрятал часы в карман и принял решение: «Зачем откладывать то, что давно ищет выход и становится вопросом самоуважения? Стоит ли бояться этого замороженного дерьма? Надо сделать всего лишь один шаг — раз и навсегда разрушить притаившуюся в подсознании боязнь!»

Он решительно подошел к саркофагу, протер рукавицей обледенелую поверхность стекла. Прильнул к нему лицом и тут же резко отшатнулся. Изо рта Ганса вырвался низкий захлебывающий звук. Шершавый язык страха облизал его внутренности.

На него смотрели два выпуклых желтых глаза с продолговатыми черными зрачками и зияющая бездна хищного оскала — пасть, покрытая рядами острых клыков, готовая разорвать и поглотить любого, кто окажется на пути.

— Что за… — голос солдата заметно дрогнул, лицо сковала маска отвращения и ужаса, будто оживший мертвец схватил его за голову обеими руками. — Ну и уродина…

Отблески разума в глазах существа имели мало общего с его явно звериной природой. Ганс мог поклясться на чем угодно — в этих глазах что-то жило, что-то таилось.

Сердце Ганса несколько раз скакнуло, как необъезженный жеребец, едва не вырвавшись из грудной клетки. Спина и руки покрылись гусиными пупырышками, а кожа на затылке натянулась, как на барабане.

Чертыхнувшись, Ганс резко отвернулся. И тут сердце так сильно сжалось, что он даже испугался — как бы не умереть. Закрыв глаза и тяжело дыша, он немного постоял, пытаясь изгнать из себя накативший страх.

Солдат тряхнул головой. Открыв глаза, он с удивлением осознал: панический страх немного отступил. И почувствовал неожиданный прилив сил и странную безмятежность. Как будто мантия ледяного спокойствия окутала его.

Ганс обернулся и протянул непослушную руку к саркофагу — к страшным выпученным глазам, к страшным клыкам. Коснулся ледяной поверхности стекла, почувствовав костяшками пальцев исходящий от него холод даже через кожу и мех рукавицы. И стукнул.

Сначала один раз.

Осторожно. Негромко.

Затем постучал сильнее, будто отбивал какой-то условный сигнал.

Мгновение — и глаза существа ожили: узкие зрачки неожиданно начали расширяться, словно попав в темноту, и в их зеркально-черной бездне вспыхнул огонь лютой ненависти.

Вайгель не успел отвести взгляд в сторону.

Слишком поздно.

Мир превратился в расплывчатую, туманную карусель: перед его глазами все поплыло, завертелось, закружилось. Потерялось чувство ориентации, словно он попал в какой-то водоворот необъяснимого хаоса, из которого нет выхода. Потом голову пронзила адская боль, сковавшая тело дрожащей судорогой. Казалось, в мозги насыпали дюжину острых гвоздей и хорошенько встряхнули — фееричный коктейль нечеловеческих страданий. В желудке появилась тяжесть, и кишки скрутило тугим узлом. Скорчившись, солдат упал на колени и выронил маузеровский карабин. Его тут же стошнило на пол.

Проблевавшись, Вайгель с трудом поднялся на ноги, снял перчатки, и, словно в замедленном сне, неуверенно поднес руки к лицу, не понимая, что с ним происходит. Даже не заметил, как обмочился.

Им овладело ощущение какой-то нереальности происходящего, всей этой липкой необъяснимой жути, в существование которой сознание отказывалось верить. Время словно замерло и остановилось. Как будто реалии двух разделенных миров, наделенные безграничной силой, сошлись вместе, коснулись его и открыли перед ним неизвестный проход.

Ганс поднял оружие и, пошатываясь, попятился к выходу, пытаясь на ходу передернуть затвор карабина. Мозг продолжал колотить по стенкам черепа, словно взбесившийся молоток. Ноги едва держали, став ватными.

— Убью, тебя, сука! — отчаянно запричитал он дрожащим голосом. Страх разбавился беспомощной злостью. — Убью, тварь! Убью! Убью! Убью!

Наконец рукоять затвора заняла нужное положение. Солдат остановился, прицелился и нажал на спусковой крючок.

Острый боек пробил капсюль патрона, воспламенив заряд, и пуля, пройдя спиральную нарезку ствола, с грохотом вырвалась наружу. Она с жадностью вонзилась в цель, но бронестекло оказалось ей не по зубам — на поверхности осталось лишь жалкое белое пятнышко. Вайгель будто не заметил этого. Передергивая затворную рукоятку, произвел еще несколько выстрелов, пока из ствольной коробки не выскочил опустевший магазин.

Выбоины от пуль расползлись по стеклу как маленькие насекомые, но в целом саркофаг остался невредим.

Когда сизый туман пороховых газов рассеялся, Ганс ощутил, что пульсирующая боль почти прекратилась, оставив легкое головокружение, тошноту и неясную пустоту. Окутала слабость — мягкая, как утренний сон.

Солдат глухо застонал и снова упал на колени. Силы покидали его.

Наступила тишина. Гнетущая, давящая, словно неподъемный груз, она с каждым ударом пульса погружала мир окружающих звуков в нечто чуждое и странное. Сквозь эту пелену Ганс отчетливо услышал неразборчивое и отрывистое бормотание, будто какой-то заика поселился в голове. Какофония, как эхо, прозвучала в глубине его подсознания и поглотила разум, становясь все незаметней и незаметней. Чужая воля растекалась по ровной глади человеческого сознания…

* * *

Лаборатория была оборудована по последним прогрессивным технологиям. На многочисленных столах находились различные микроскопы, анализаторы, спектрометры и прочие замысловатые приборы, в назначении которых мог разобраться только посвященный. Возле столов стояли небольшие стульчики с подвижными сидениями и телескопическими подъемными механизмами. Полки алюминиевых стеллажей были густо заставлены разнообразными сосудами: пробирками, ретортами, колбами — пустыми и чем-то наполненными, с наглухо закупоренными пробками. Везде царила стерильная чистота, освещенная множеством лампочек, свет которых отражался от водянисто-зеленой кафельной плитки стен и полов. И лишь красно-белый флаг с черной свастикой по центру, свисавший от потолка до пола, нарушал гармонию этого храма науки.

Над экспериментальным столом склонились двое мужчин в белых халатах и шапочках.

Один из них был брюнетом с небольшой проседью на висках. Высокого роста, с широкими плечами и крепкими руками. На первый взгляд определить его возраст было сложно — сорок, может, чуть больше; правильные черты лица, нос с небольшой горбинкой. В его серо-голубых глазах светилась смелость и сила характера, и лишь глубокая складка между бровей выдавала испытываемое на данный момент волнение.

Другой — пожилой толстяк маленького роста с короткой стриженой бородой, выглядывавшей из-под марлевой повязки — неподвижно сидел на стуле. Его лукавые глаза, почти скрывавшиеся под тяжелыми веками, были одновременно и проницательны и бесстрастны. Этакая помесь хорька и греющейся на солнце ящерицы. Минуту назад он капнул какую-то мутную жидкость из мензурки на стеклышко, сунул в микроскоп, подкрутил кремальеру и теперь наблюдал за происходящим через окуляр.

Толстяк оторвал взгляд от микроскопа, снял повязку с лица и трясущимся пальцем поправил очки в золотой оправе.

— Это… это просто поразительно, Эрих… — медленно, запинаясь на каждом слове, проговорил он. Приподняв шапочку и вытерев тыльной стороной ладони испарину на лбу, толстяк продолжил с нескрываемым восторгом: — Я, честно говоря, и не надеялся, что нам удастся сделать это. Сплошная полоса неудач меня чуть с ума не свела… Но я верил! — Он поднял руку и пророчески потряс указательным пальцем в воздухе. — Всегда верил, что наши усилия не пропадут даром!

— Я тоже в это верил, господин профессор, — скромно ответил брюнет. — Но, к сожалению, все долгие годы наших исследований, заводившие в тупик проект «Сфинкс», мы заблуждались. Я перечеркнул почти все сделанное ранее, и пошел иным путем. Прошу прощения за соблюдение инкогнито в моей работе, но я должен был все тщательно проверить, прежде чем показать вам результаты своих опытов. К счастью, удача мне улыбнулась, и они оказались положительными.

Профессор Майер нахмурился и демонстративно почесал подбородок. Он всегда так делал, выражая недовольство. После недолгого молчания, слегка хлопнув ладонью по столу, он сказал:

— Ладно! Никто не застрахован от ошибок! К чертям ваши извинения, доктор, и инкогнито — к чертям! У каждого творца свои инструменты: у дьявола — огонь, у бога — свет. Но, в общем — это одни и те же сгустки энергии… Когда началась активация молекул? Аберрация от норм не наблюдалась?

— Уже пятые сутки, — немного смущенно ответил доктор Фогель. Ему почему-то стало стыдно за свою неоправданную скрытность и недоверие к коллеге и наставнику. — О каких-либо отклонениях в их развитии пока рано судить…

— Так-так, — сказал с потерянным видом Майер и подпер голову руками. — Пять дней как мир изменился, а я узнаю об этом только сейчас. Это непозволительный поступок для ученого, Эрих. Согласны?

Доктор виновато опустил голову, вздохнул, хотел что-то сказать, но профессор опередил:

— Непозволительный для хорошего ученого, но допустимый для гения, каковым вы и являетесь! — По лицу толстяка расползлась благодушная улыбка. — Молодые всегда смотрят на мир с вершины холодного утеса, на который они вскарабкиваются без устали, не то, что мы, старики, привыкшие греться дома у камина, рассуждая о материи издали.

У Фогеля от сердца отлегло — похвала означала примирение: когда дело касалось работы, Майер крайне редко рассыпался в любезностях. Сейчас Эрих, наверно, стал похож на воспарившего духом мальчика, которому отец нежданно-негаданно дал деньги на мороженое.

— Ну, а теперь, — продолжил Майер, — объясните, как вам удалось добиться синтеза?

— Мы с вами уже давно изучаем молекулярную биологию… — степенно ответил доктор и медленно, со значением добавил: — Однако профессор Гольд еще в двадцатых годах заострял больше внимания на защитных функциях организма, а не на строении его двойной спирали телесной мельницы.

— Эрих, я и слышать не хочу о негодяе Гольде! — воскликнул профессор, будто отмахнувшись от назойливой мухи. Брови ученого нахмурились. — И причем здесь иммунология и его исследования? Мы с вами настоящие ученые, а он — предатель и выскочка! Евреи всегда тянут на себя одеяло.

— Тем не менее, именно они сейчас обеспечивают прогресс цивилизации. — Фогель слегка улыбнулся. — Да и вы, профессор, когда-то дружили с Гольдом и не уделяли особого внимания к его национальной принадлежности.

— Замолчите, Эрих… — Майер нервно закусил губу. — Я не нацист, если вы имеете в виду этот аспект моих убеждений. Давайте говорить по делу. В образцах, которые мы извлекали из существа, не было обнаружено никаких генетических расстройств, опухолей и вирусов. Оно идеально! Достаточно было выделить из клеточного ядра определенные хромосомы, соединить их с хромосомами человека и получить совершенно новый вид. Зачем, скажите, ему потом понадобится его прежний убогий иммунитет, если с таким хромосомным набором он победит все болезни, преждевременную старость и станет сверхсильным, сверхвыносливым?! Люди уподобятся древним богам!

— Сейчас, профессор, вы рассуждаете, как Штольц, — почесав кончик носа, добродушно заметил Фогель.

Лицо профессора скривилось при упоминании о коменданте базы.

Доктор порылся в лежащих на соседнем столе бумагах и протянул один из листов Майеру:

— Вот, ознакомьтесь еще раз с копией отчета исследований месячной давности. Здесь указано: клетка из образца существа стала оживать даже после ее частичного размораживания, и начинала интенсивно делиться. И это не смотря на то, что организм пролежал во льдах с доисторических времен.

— Я знаком с этим документом. — Майер отложил в сторону лист бумаги.

— Но ведь раньше это происходило лишь после полного размораживания и не так быстро! — воскликнул Фогель, прищурив глаза. — На меня посыпались вопросы: «Почему это происходит? Почему мы не наблюдали этого ранее? Что произошло с организмом и заставило его так резко ускорить регенерацию?» Ответ один: организм существа обладает способностью обучаться и постоянно совершенствует свою иммунную систему.

— Теория неплохая, Эрих, но слишком уж притянутая за уши, — недоверчиво заметил профессор. — Почему же в таком случае не происходил синтез? Разве чужеродному организму не интересно устройство нашего организма? Да и само существо в саркофаге абсолютно не изменилось…

— Да, так и есть. Но организм существа, словно губка, впитывает лишь нужную информацию, способную повысить его биологический уровень. При введении его хромосом в ядро клетки человека, ничего подобного не происходило — деление прекращалось и все инородное обоюдно отторгалось. Согласитесь, ситуация патовая, как в шахматах. Клетка не хотела подставлять своего «ферзя» под удар. Это и заводило нас в тупик. Да, мы пытались уменьшить эту реакцию клеток при помощи рентгеновского облучения и химии. Но тогда они мутировали в хаотическом порядке и после непродолжительной трансформации погибали, генетически не воспринимая чужеродную информацию и борясь с ней всеми доступными методами. Тогда я и понял, что нельзя уничтожать реакции иммунитета на посторонние тела — они просто не должны быть распознаны и признаны чужеродными и вредными. Для этого они хотя бы частично должны быть построены из эволюционно знакомых для иммунных механизмов молекул и признаки чужеродности должны быть записаны, так сказать, земным шрифтом. Представьте, профессор, если бы вместо знакомого латинского шрифта нам подсунули китайские иероглифы? Мы не смогли бы прочитать текст и выбросили бы его в мусорную корзину. Но, если нас обучить этому, то текст будет нам понятен, и мы его прочитаем. То же самое должно происходить и с клеткой!

— Я не совсем понимаю вас, Эрих… — стушевался Майер.

Фогель замолчал, посмотрел прямо в глаза профессора и, словно боялся, что кто-то еще может его услышать, спросил тихим вкрадчивым голосом:

— Скажите, профессор, а вы уверенны, что существо не попало на нашу планету извне?

По лицу Майера пробежала тень недоумения. Он заморгал глазами, сглотнул слюну.

— Простите… откуда… извне?.. Инопланетянин?.. Неужели вы думаете, что оно попало к нам с Марса? Я, честно говоря, удивлен вашим фантазиям. Нам ведь ясно объяснили, что это доисторический ящер. Разве не так?

— Это не фантазия, господин профессор, — твердо ответил Фогель. — Я провел еще кое-какие исследования.

— Ох уж эта ваша самостоятельность, — с обидой проговорил профессор, снова почесав подбородок. — Ладно, придется привыкать к этому. Я слушаю вас.

— Комендант явно что-то скрыл от нас, — тихо произнес доктор, бросив мимолетный взгляд на дверь. — Я сделал анализ льда, и он показал, что ему не больше трех лет. Трех! А ведь оно, как нам сказали, было найдено в глыбе льда, находившейся на глубине более десятка метров. Это сотни тысяч лет! А то и больше. Как и когда, думаете, существо поместили в саркофаг? Я — знаю. Его разморозили, не полностью, а затем и уложили в саркофаг, залив водой и снова заморозив. Вот как! Невольно возникают вопросы: почему, с какой целью это сделали?

— Это техническая сторона вопроса, Эрих. И с этим фактом я столкнулся раньше вас, однако решил не заострять на нем внимания. Как его поместили в ледяной кубик, меня мало интересует. Давайте лучше поговорим о внеземном происхождении существа. Почему вы думаете, что это марсианин?

— Профессор, отчего вы так зациклились на Марсе?! Вселенная огромна, и подозреваю, что существо даже не из Солнечной системы! Думаю, оно попало к нам с какой-нибудь очень-очень далекой планеты. В этом и заключались неудачи всех наших предыдущих исследований. Разница в структурах ДНК не играла серьезной роли для синтеза белков, так как молекулы имеют очень похожее химическое строение. Дело в том, что любой земной организм построен на основе левовращающих соединений белковых аминокислот, а у этого организма они правовращающие. Это я и обнаружил.

Густые брови Майера, как две букашки-альбиноса, поползли вверх.

— Да! Да! — продолжал доктор. — Чужая жизнь, разнящаяся от нашей всего лишь вращением плоскости поляризованного света. Всего лишь! Это и вызывало отторжение — чужеродный организм не принимал информацию. Его эволюция совершенней, чем наша. Оно биологически не могло утрачивать свою индивидуальность, смешиваясь с более отсталым видом! Для него это означало бы стерилизацию собственной генетической памяти. Мы многократно пытались изменить кое-что в этом организме, а затем связать некоторые пары его хромосом с хромосомами человека, ожидая фантастических результатов. Но у нас ничего не выходило… И я понял причину. Нужен был всего лишь связующий компонент.

— И вы создали его? — поинтересовался Майер. В его голосе вновь проскользнула тень сомнения вперемешку с нескрываемым интересом. — Вы разработали новую методику отделения хроматина от ДНК без его повреждения и создали специальный раствор для реакции белков человека с ДНК существа? Да?

— Да. Я создал буфер, который «обманывает» белки человеческого хроматина: они начинают распознавать чужую ДНК, как свою, и связываются с ней, образуя хромосомы, абсолютно неотличимые от человеческих для клеточных систем синтеза. Биологический барьер разрушился. Теперь человеческий организм не может отвергать информацию чужеродной ДНК. Клетка читает ее, и геном существа делится своими знаниями. Результат очевиден. Вы сами только что в этом убедились.

Профессор встал и крепко стиснул руками плечи доктора.

— Поздравляю, коллега! — воскликнул он и, после короткой паузы, продолжил: — Ваше гениальное открытие приведет к значительному сдвигу во всей теории эволюции! Предоставит человечеству новый выбор, укажет путь к неограниченным возможностям! — Ученый лукаво подмигнул доктору. — Думаю, благодаря вашей научной хватке и моему зрелому опыту вскоре появятся совершенно новые люди! Вы создали эликсир бессмертия, Эрих! Нужно немедленно доложить об успехе Штольцу и начинать опыты над животными в инкубаторе питомника.

— С этим не стоит торопиться, — задумчиво произнес Фогель. — Сейчас мы видим лишь вершину айсберга, но ничего не знаем о его основании. Это опасно. Генетический код существа — это тот же ящик Пандоры, открыв его, мы, возможно, выпустим на волю демонов, с которыми потом не сможем совладать.

Майер отпустил плечи доктора и скорчил нарочито-горестную гримасу:

— О чем вы, Эрих?..

— Боюсь, комендант Штольц не будет ждать окончания наших долгих и скрупулезных исследований, а также пытаться анализировать их возможные отрицательные последствия для организма человека. Вероятнее всего, он начнет эксперименты не с крыс, да и не с вашего примата-любимца…

На лице Майера застыл вопрос:

— Простите, коллега, неужели вы думаете, что…

— Да, — подтвердил Фогель. — Уверен. На почетную роль подопытных кроликов он выберет своих головорезов… Интересы рейха направлены не на сотворение добра, а на создание «оружия возмездия». Представьте себе солдата, обладающего подобными способностями! С ним не сравнится ни один танк! Ведь речь идет о таких способностях, владение которыми сделает человека совершенно иным существом — внешне, возможно, оно и будет выглядеть, как человек, но, по сути, им уже не будет…

— К чему вы клоните, Эрих?

— Знаете, лучше подальше убирать спички от детей, пока они не наделали беды. Огонь должен давать тепло и свет, а не сжигать и уничтожать тех, кто у него греется. Своей неосторожностью мы можем ввергнуть мир в хаос.

— Но детей можно научить обращаться со спичками, — выразил свое мнение Майер. — Или сделать так, чтобы они боялись к ним прикасаться до поры до времени, выработав в них новый стереотип поведения. Покажите ребенку зажженную спичку и скажите, что он ослепнет, если, допустим, будет смотреть на нее. Или же сера может пропитать кожу и отравить его, если он хотя бы прикоснется к спичке. И, поверьте, ребенок больше никогда не возьмет ее в руки, пока не подрастет и осознает, что его обманули ради его же блага.

— Ваш новый стереотип поведения — это страх, — возразил Фогель. — А это, поверьте, не самое лучшее чувство, которое должны испытывать дети при знакомстве с окружающим миром. Страх — не панацея от плохих поступков, а та же боль, которая со временем ожесточает. Лучше уж осторожность и своевременность, чем беспечность и страх.

Профессор Майер прокашлялся в кулак, но ничего не ответил. Это не понравилось Фогелю. Он заметил, что эйфория профессора куда-то улетучилась и сменилась замешательством. Так обычно выглядят люди, которые скрывают свои замыслы и не знают, с чего начать их воплощение.

Майер потер пальцами виски и, вздохнув, сказал:

— Ваши доводы меня не слишком убедили, Эрих. Ну да ладно. Если б так думали наши далекие предки, то мы до сих пор бы носили грузы на плечах, а не пользовались таким прекрасным изобретением как колесо. Человечество оценивает результаты, но не сам процесс. Даже нравственный фактор может привести к безнравственному результату. Но это — тоже прогресс.

Фогель хмыкнул.

В воздухе повисла тишина.

— Я мог бы ознакомиться с вашими последними исследованиями? — неожиданно задал вопрос Майер.

— Нет, — немного резко ответил Фогель. — Документально я ничего не сохранял. Вся информация здесь. — Ученый легонько постучал двумя пальцами возле виска. — Кстати, мне понадобятся еще образцы существа, желательно из его головного мозга. Это ускорит нашу работу.

— Хорошо, Эрих, — согласился профессор. — Правда, сделать такое будет непросто. Я уже пытался просверлить черепную коробку, но структура костной ткани оказалась крепче любой стали. Сверла от трения сгорали и лопались. Хотя… У меня есть одна идея, только она вряд ли понравиться Штольцу.

— Плевать на Штольца — что за идея? — резко спросил доктор.

— Через глазное яблоко или же пасть к мозгу никак не добраться — мешают кости и многорядные клыки. Можно воспользоваться старым и проверенным методом, который применяли древние египтяне при мумифицировании: они вытягивали мозги животных и людей через носовое отверстие. Вот только не знаю, как это объяснить коменданту. Прежде к телу существа я добирался сверху через откидную крышку саркофага, а теперь придется нарушить его целостность, демонтировав одно из боковых стекол, на что он вряд ли согласится.

— Варианты?

Майер пожал плечами.

— Над этим нужно подумать. Ну а пока, действительно, проведем опыты над животными и, если трансформация пойдет ненормально, то понадобится вакцина, способная устранить мутацию. Доложить наверх всегда успеем.

Профессор тяжело вздохнул, усмехнулся:

— Да уж. Наверх… разве что богу.

— Я не Бога имел в виду. Он явно будет не на нашей стороне.

— Я уже два года нахожусь в этом подземелье, Эрих. Так и одичать недолго… Как бы я хотел каждый день видеть солнце, встречать его восход и провожать закат, походить босыми ногами по росистой траве… Я ведь родом из Баварии, Эрих. Вы были когда-нибудь в тех краях? Нет? Это самое прекрасное место на свете! Стоит выйти, втянуть носом воздух, особенно перед летней грозой, и все вокруг тебя оживает.

Майер мечтательно прикрыл глаза.

— Не переживайте, профессор, увидите вы и солнце, и зеленую травку, — успокоил его Фогель. — И пиво с колбасой. Если все сложится удачно, то мое открытие поможет нам вернуться домой. А пока лучше держать язык за зубами и продолжать усердно работать.

— Что вы задумали, Эрих? — не на шутку обеспокоился профессор.

Доктор заговорщицки подмигнул.

— Не тревожьтесь, господин профессор. Вы все узнаете. Всему свое время, — уклончиво ответил он. — Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу поддержку и помощь?

Ученый не успел ответить — в этот момент послышался вой сирены, приглушенный толстой бронированной дверью.

* * *

Гюнтер Зуфферт прохаживался около входа в бункер. Периодически подходил к воротам, останавливался и прислушивался. Бесполезное занятие! Даже если б там, внутри, взорвался паровой котел, то здесь это прозвучало бы как хлопок лампочки, не выдержавшей скачка напряжения: шумоизоляция гасила практически все звуки.

Тишина, окружавшая Гюнтера, противно звенела в ушах, действуя на нервы.

Постояв очередной раз возле массивных ворот, он засучил край рукава куртки и посмотрел на циферблат часов. Светящаяся стрелка «Фесты» почти вплотную приблизилась к арабской «десятке», минутная — нетерпеливо поспевала за ней.

— Вот дерьмо! — проворчал Гюнтер и со злостью сплюнул на бетонный пол. Сомнения уступили место раздражению.

«Неужели Ганс до сих пор ничего не услышал, не ощутил? Монстр уснул там что ли? Почему тварь не реагирует на него? Неужели я действительно свихнулся и не заметил этого?» — эти мысли непрестанно пережевывались его мозгом.

После событий, случившихся с Зуффертом неделю назад, Гюнтер снова и снова прокручивал все в голове, мысленно возвращаясь к ним и лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации.

Да, над ним посмеялись и приняли за чокнутого (прочитал на их лицах), но он-то знал, что это — правда. «Пусть так, — думал Гюнтер, — лишь бы поскорей оказаться подальше от мерзкой твари. Если Вайгель подтвердит мои слова, то, скорее всего, меня комиссуют по душевной болезни и переведут на какую-нибудь хозяйственную службу. Оно и к лучшему».

Чтобы хоть как-то отвлечься, эсэсовец мысленно расчертил пол на клетки и стал ходить по ним как по шахматной доске, переступая через рельсы узкоколейки. Бестолковое занятие, но почему-то успокаивало и помогало коротать время…

Шаг… еще шаг… поворот налево…

Минутная стрелка дрогнула — еще один маленький шаг вперед.

Шаг… поворот направо…

Гюнтеру вдруг стало нехорошо: мозг начал учащенно биться, странные болевые импульсы распространялись по всему телу. Попытался осмыслить происходящее, но что-то мешало ему это сделать.

Неужели?.. — хотелось кричать, но что-то останавливало.

От ужаса перехватило дыхание, и слюна застряла в горле.

Боль… Она хорошо запомнилась ему еще с прошлого раза, когда он самовольно проник внутрь бункера.

Стрелка замерла на цифре «10», слегка дрогнула и перешагнула ее.

— О Боже! О-о-о. Нет!.. Только не это… — прохрипел солдат.

Он сбросил каску, сорвал шерстяной подшлемник и, зажав голову обеими руками, начал ее массировать, будто пытаясь убаюкать.

Боль мерно нарастала и становилась просто нестерпимой. Словно зубья циркулярной пилы, она въедалась все глубже и глубже.

Зуфферт снова захотел закричать что было силы, но звук увяз где-то в диафрагме.

Раздался прерывистый рев сирены, от которого волосы зашевелились и встали дыбом.

Солдат обреченно замычал, мотая головой. Его сознание будто разорвало надвое.

Под сводом тоннеля красными гирляндами замигали плафоны аварийного освещения.

Крик отчаяния и безумного ужаса прорвался неожиданно, но Гюнтеру показалось, что кричал не он, а кто-то другой.

Ища путь к спасению, солдат в два прыжка достиг стальной решетки, отделявшей тоннель от бункера, и попробовал открыть замок. Однако ключ выпал из непослушной руки, звякнул обо что-то металлическое и отлетел в сторону. Он попытался его найти, но окружавшие Гюнтера предметы начали троиться в глазах, возвращаясь на свое место и снова распадаясь на фрагменты, как в калейдоскопе. Сознание шло ко дну, точно тонущий в пучине корабль…

…Когда Зуфферт очнулся, в барабанных перепонках раздавались странные булькающие хлопки.

Сирена молчала.

Освещения практически не было — спирали ламп накаливания едва тлели.

Где-то вдалеке слышались чьи-то торопливые шаги.

Он поднялся, оперся руками на решетку и замер, всматриваясь в темное чрево туннеля. Из его глубины к солдату приближались какие-то неясные тени.

Гюнтер облизнул пересохшие губы, передернул затвор «шмайссера» и прицелился. Палец резко надавил на спусковую скобу — полосы трассеров веером рассыпались по туннелю. От грохота выстрелов заложило в ушах. Где-то заискрились поврежденные пулями электрокабели.

Один из призрачных силуэтов остановился, как будто наткнувшись на невидимую преграду, и, взмахнув руками, упал.

В ответ хлестнули выстрелы сразу из нескольких оружейных стволов. Вспышки ослепили Зуфферта. В его глаза словно вонзились тысячи маленьких иголок. Он зажмурился и почувствовал как раскаленный свинец, разрывая в клочья одежду, проникает в его грудную клетку и брюшную полость, ломая ребра и кроша позвонки. Лоб обожгло, и кровь обильно залила левый глаз.

Пронзила боль одновременно все тело. По нему растекалось что-то теплое, липкое и пахучее.

Гюнтер знал этот запах.

Так пахла кровь. Его кровь.

Захрипев, Зуфферт уткнулся головой в решетку и, судорожно цепляясь за нее руками, сполз на пол. Там и остался лежать в луже собственной крови, струившейся из многочисленных ран и выходившей изо рта, точно пузырящаяся красная жвачка.

* * *

Вой сирены захлебнулся столь же неожиданно, как и начался.

Ученые облегченно выдохнули.

— Безобразие! — возмутился Майер, немного придя в себя. — Если у них снова учебная тревога, то я отказываюсь работать в таких невыносимых условиях! У меня слабое сердце и очень чувствительный слух. Пусть тогда сами изучают молекулярную биологию и проводят сложные опыты, а я возьму в руки оружие и буду бегать с ним взад-вперед, как оголтелый солдафон! Я буду жаловаться!

— Кому? — без тени иронии спросил Эрих. — Для Штольца любая жалоба, касающаяся его военных развлечений, как конфета в обертке. Он призовет вас проявить стойкость духа истинного арийца, а то и просто проигнорирует.

Майер досадливо хмыкнул и покачал головой, но с таким доводом согласился.

Фогель подошел к двери, ведущей в коридор третьего уровня, и посмотрел в специальный глазок с широкоугольным объективом. Коридор был пуст. Значит, решил Эрих, действительно что-то случилось: охрана могла покидать пост лишь в случае угрозы нападения, занимая оборону возле шахты лифта и межуровнего лестничного марша.

Доктор прокрутил колесо, похожее на штурвал, и вручную приоткрыл дверь.

— Эй! — позвал он.

Никто не ответил.

— Охрана!

Снова тишина.

Фогель закрыл дверь и вернулся к профессору.

— Странно… — задумчиво проговорил он. — Охрана не на месте, да и сирена звучала слишком долго — не похоже на учебную тревогу. Что-то все-таки произошло…

Доктор не успел закончить фразу — на коммутаторе внутренней связи замигала лампочка, и раздался зуммер звонка.

Майер подошел к телефонному аппарату, щелкнул тумблером на панели коммутатора и снял трубку с рычага.

— Что у вас там происходит? Вы мешаете работать! — с негодованием начал он и тут же умолк — в трубке зашуршало: кто-то на другом конце провода ему что-то пояснил. Лицо профессора приобрело заинтересованный вид. Свободной рукой он почесал бороду. После короткой паузы положил трубку и, наморщив лоб, поправил рукой сползшие с носа очки.

— Штольц? — поинтересовался Фогель.

— Да, — кисло ответил Майер. — Я им кто — целитель душ?.. У них там люди с ума сходят, но чем я-то могу помочь?.. Сказал, чтоб мы тепло оделись и ждали — за нами скоро зайдут.

* * *

Ученые переодевались в молчании. Они знали, куда им надлежало идти, и это их сильно беспокоило. К чему такая спешка? Что могло произойти в бункере?

Едва облачившись в теплые свитера, шубы, штаны и шапки, они почувствовали, что вспотели. Лаборатория отапливалась круглосуточно — в отличие от других помещений базы здесь было жарко даже в медицинском халате.

Профессор Майер пыхтел и кряхтел, натягивая фетровые сапоги — в такие моменты избыточный вес и вредные привычки давали о себе знать. Фогелю пришлось ему помочь.

— Спасибо, — скупо поблагодарил Майер и покосился на входную дверь.

Загудел электропривод. Дверь, дрогнув, со скрипом и скрежетом откатилась по направляющим в сторону.

В лабораторию вошли трое: человек в волчьей шубе, накинутой поверх черного мундира, и два эсэсовца в зимней униформе.

Человека в шубе звали Отто Йоганн Штольц. Он был комендантом базы в чине штандартенфюрера СС, что соответствовало званию полковника в сухопутных войсках Вермахта. На вид ему было не больше шестидесяти. Совершенно седой, с короткими фюрерскими усиками на смуглом широконосом лице — он никак не соответствовал эталону «истинного арийца». Орденов Штольц не носил, довольствуясь лишь одним Рыцарским крестом на подвязке, когда-то врученным ему самим Гитлером. Слегка кривоногий, с короткими руками, медлительный, тучный, он производил впечатление добряка, но взгляд его серых стальных глаз говорил об ином. На одном из его пальцев всегда красовалось кольцо «Мертвая голова».

Солдаты встали по сторонам возле входа, а комендант подошел к ученым.

Сейчас, в шубах, они напоминали двух котов, замерших перед хозяином: сытых, вымытых, причесанных и поглядывающих умными глазами.

— Следуйте за нами, господа, — без прелюдий произнес Штольц и, заметив, что профессор хочет задать вопрос, добавил: — Узнаете все на месте — это нужно видеть своими глазами. Надеюсь, вам удастся прояснить сложившуюся ситуацию.

Ученые молча направились к выходу из лаборатории.

Дверь медленно закрылась за их спинами.

* * *

Грузовая клеть, будто тяжелая птица, медленно опускалась на четвертый уровень. Перед глазами находящихся в ней людей проплывала железобетонная обрешетка шахтного ствола, напоминавшая внутренности огромного червя.

Профессор Майер не любил замкнутых пространств, вызывающих у него приступы клаустрофобии, и с облегчением выдохнул, когда клеть коснулась пружинных амортизаторов и, покачавшись, остановилась.

Один из сопровождавших эсэсовцев открыл засов и, распахнув двухстворчатые дверцы, выпустил остальных людей из клети.

Они прошли в просторное помещение с высоким сводом, похожее на ремонтный узел железнодорожной станции, в котором находились несколько вагонеток, два электровоза, лебедки, дрезина и козловой подъемный кран. Здесь же располагался и пост охраны в составе восьми солдат и офицера, укрывшихся за грудой сложенных друг на друга камней. Из одной бойницы этого оборонительного сооружения выглядывал ствол крупнокалиберного станкового пулемета.

Заметив коменданта, молодцеватый унтер-штурмфюрер спешно подбежал к нему. Звонко щелкнув каблуками, он вскинул вверх правую руку, поприветствовав Штольца на древнеримский манер. «Хайль Гитлер!» здесь почти никогда произносили, разве что в тех случаях, когда на базу прибывал кто-нибудь из бонз Третьего рейха, а после смерти самого фюрера подобное приветствие вообще стало архаизмом.

— Зиг хайль! — звонко выкрикнул унтер-штурмфюрер и отчеканил доклад: — Господин штандартенфюрер, электрики прибыли и уже приступили к работе!

Комендант поморщился, небрежно махнув рукой, и хмуро приказал:

— Готовьте дрезину.

— Яволь! — Офицер козырнул и побежал исполнять приказ, позвав на помощь одного из своих солдат.

Через минуту дизельный двигатель зафыркал и протяжно загудел. Дрезина, груженная людьми, плавно тронулась с места и въехала в основной тоннель, раздвигая мглу лучом прожектора.

Тоннель встретил их затхлым воздухом и гулкой пустотой. Через сто метров дрезина свернула в тупиковый отвод, осветив перепугано-возмущенные лица прижавшихся к стене электромонтеров, и остановилась неподалеку от массивной металлической решетки.

Один из эсэсовцев соскочил с дрезины и откинул от борта лесенку, по которой спустились комендант и ученые.

Едва ступив на бетонный пол, они почувствовали едкую смесь запахов: переработанного дизтоплива, паленой резины и чего-то еще. Под ногами попадались стреляные гильзы. Доктор Фогель с недвусмысленным вопросом на лице посмотрел на профессора, но тот лишь растерянно поднял брови и пожал плечами.

Что-то нагнетало уныние и тревогу в этом месте, будто они стояли на краю свежевырытой могилы. И эта мрачная интуиция их не обманула.

Рядом с решеткой лежали два неподвижных тела в камуфляжной униформе, прикрытые брезентом. Перепачканная кровью прорезиненная ткань уже успела стать коричневой. От трупов исходил приторно-сладкий запах крови и тошнотворная вонь — как на скотобойне возле свежевыпотрошенных животных.

Фогель отвернулся, сглотнув кислый комок отвращения, а профессор Майер с приоткрытым ртом попятился назад — один из эсэсовцев тут же взял его под руку и вернул на место.

Комендант, бросив беглый взгляд на мертвые тела, прошел вперед и остановился возле часового, о чем-то его спросив. Заметив замешкавшихся у решетки ученых, Штольц жестом пригласил их войти внутрь бункера, приказав охране остаться у входа.

— Не бойтесь, профессор, — сказал комендант, когда Майер проходил мимо него. — Мертвецы не кусаются и не причиняют никому вреда… Как, впрочем, и пользы… Прошу, господа, прошу…

Если б тогда он мог знать, что подобное легкомысленное убеждение по поводу мертвецов окажется ошибочным, то никогда не произнес бы этих слов.

* * *

Бункер встретил людей сонной тишиной.

Аварийное освещение слабо рассеивало полумрак.

Стены и пол, укрепленные изнутри стальными листами, отражали и усиливали все звуки, искажая их почти до неузнаваемости.

«Почему так тихо?» — одновременно подумали ученые и переглянулись.

Никто не произнес ни слова. Шаги звучали, как удары колокола. В воздухе стоял кислый запах пороховых газов, горелой электропроводки и чего-то еще не менее отвратительного. Бункер был просторный, но создавалось впечатление, что они попали в тесный могильный склеп.

Профессор вступил во что-то мерзкое и вязкое.

— Что за… — пробормотал он, пытаясь рассмотреть прилипшее к сапогу вещество.

Комендант достал из кармана фонарик — луч света скользнул по полу и остановился на саркофаге.

По вяло поблескивавшей поверхности стекла стекали тонкие ручейки талой воды.

Такая мелочь.

Такого огромного значения.

Присмотревшись, Майер содрогнулся — заметил выбоины от пуль, и его накрыла волна негодования.

— Да что здесь происходит?! — голос профессора едва не сорвался на крик. — Зачем вы размораживаете лед?! Кто стрелял по саркофагу? Вы что тут, все с ума сошли?!

Последняя фраза, обращенная напрямую к Штольцу, коменданту не понравилось. Тот пробуравил профессора тяжелым взглядом, от которого у Майера похолодело в затылке. У многих от такого взгляда крепкие колени превращались в мягкую глину.

— Спросите у него, — сквозь зубы процедил комендант, едва сдерживая раздражение, и указал рукой в сторону.

В дальнем углу звякнул металл.

Свет фонаря запрыгал по стене и застыл возле холодильного агрегата с развороченными от взрыва внутренностями.

Там сидел человек, пристегнутый наручниками к одной из труб решетки конденсатора. Он был одет в теплое обмундирование охранника, но без оружия. Яркий свет ослепил его — эсэсовец опустил голову и нервно заерзал.

— Говорите с ним громче. По-видимому, контужен, — предупредил комендант. — И слишком близко тоже не подходите. Он не в себе, может быть опасен.

Ученые приблизились к солдату. Профессор Майер присел на корточки и спросил громко, с расстановкой:

— Вы меня слышите?.. Расскажите, что здесь произошло. Я хочу вам помочь.

Эсэсовец медленно поднял голову, и профессор увидел его глаза, блестевшие в странном непонятном возбуждении: зрачки залили чернотой почти всю радужную оболочку. Такой взгляд ученый встречал и раньше — у людей после неудачного сеанса гипноза. Но в глазах этого человека поселился животный страх.

— Она живая… живая, — бесцветным голосом ответил солдат, с опаской покосившись на саркофаг. — И вы ничем мне не поможете… и себе тоже. Она всех нас сожрет.

— Что вы имеете в виду? Кто желает нас… съесть?

Солдат горько усмехнулся.

— Тварь, которую вы раскопали… Она разговаривала со мной и Гюнтером.

— Как рептилия могла с вами разговаривать, если она заморожена? Она неживая, понимаете?

— Зачем же вы ее тут держите?

Вопрос смутил профессора. А охранник продолжил:

— Я не знаю… Оно было в моей голове. Эти звуки… Я думал, что спятил… А может и действительно свихнулся, но не заметил этого…. Почему я не верил Зуфферту? Почему? Ведь он меня предупреждал, предупреждал…

— Вы помните, что с вами произошло дальше?

— Не помню… — Охранник будто прятал взгляд. — Я слышал только голос этой твари.

— Голос?..

— Да.

— Вы и сейчас слышите этот голос?

— Нет. Он умолк. Не знаю, почему и каким образом, но умолк. Может быть навсегда, а может, и нет. Не знаю. Мне страшно…

— Вы помните свое имя? Как долго вы здесь находились?

Солдат затравленно посмотрел на Майера, попытался что-то вспомнить, словно искал в глазах профессора подсказку.

— Я… не помню, — обреченно выдавил он и совсем сник, снова опустив голову.

Профессор поднялся и подошел к коменданту.

— Думаю, здесь все ясно, господин комендант. У вашего солдата явное психосоматическое расстройство.

— Что? — не понял Штольц.

— Самовнушение, — деловым тоном сказал Майер и, вспомнив учебник по психиатрии, добавил: — Плюс аменция.

Штольц нахмурился. Мудреное слово профессора было ему незнакомо и потому вызвало раздражение. Посчитай штандартенфюрера кто-либо неучем, могла пострадать его репутация всезнающего человека. А она была особым даром людей его должности, престиж которой следовало поддерживать. Но в бункере кроме него, ученых и проштрафившегося охранника никого не было.

— Выражайтесь яснее, профессор, — недовольно буркнул Штольц.

— Расстройство сознания, — пояснил Майер, — характеризующееся бессвязностью мышления, растерянностью и нарушением ориентации в окружающем пространстве. Он перевозбужден, даже имени своего не помнит. И это не удивительно. Такое часто происходит с людьми, которые долго находятся в таком замкнутом пространстве, как эта база.

Профессор развел руки и сделал движение, будто хотел охватить весь мир.

— Он окончательно потерял рассудок? — поинтересовался комендант, не выказав при этом никакого сочувствия в тоне.

— Нет, что вы! Его нужно поместить в лазарет, сделать несколько инъекций успокоительного и позволить хорошенько выспаться. Через недельку-другую все как рукой снимет. С контузией, вероятно, дела обстоят иначе — я не врач, в конце концов. Да, и еще: предоставить побольше общения — это ему не навредит.

— Столько времени у него не будет, — строгим тоном сказал комендант. — У нас не санаторий.

Доктор Фогель в это время думал о другом факте: «На массовый психоз не похоже. Почему Штольц умалчивает о том, что произошло с теми двумя охранниками у входа? Ведь они убиты явно не в бункере — на решетке я видел кровь и возле нее тоже. Много крови. Такие вопросы ему задавать, конечно, бесполезно, он не ответит, но прояснить не мешало бы. Это должно быть как-то связано».

— Это существо может ожить в замороженном состоянии? — осторожно, словно не желая сболтнуть лишнего, спросил комендант, указав рукой на саркофаг.

«То, что надо! Значит, это все-таки связано с существом! По-видимому, солдат не лгал». — Уголок губ Эриха едва заметно приподнялся в усмешке.

— Теоретически, да, — ответил профессор. — Но это пока лишь домыслы. Я регулярно брал пробы клеток и, не помещая их в питательную среду, фиксировал при помощи химреагентов в стадии клеточного роста. Однако в микроскоп деления клеток не наблюдал. Опять же, они были заморожены… А существо, если его полностью разморозить, кто знает… У некоторых видов земноводных на Аляске и в Исландии есть такая способность — гены резистентности к замерзанию. Это своеобразная форма защиты от холода. При глубоком замораживании в их клетки из печени выделяется большое количество глюкозы и глицерина, что не дает им при размораживании лопаться и организм постепенно оживает после спячки во льду. Но к нашему случаю, я уверен, это не относится.

— Мне нужно, чтобы проект «Сфинкс» как можно скорее дал положительные результаты. Лягушки рейху не нужны, пусть их французы дегустируют, пока они у них из ушей не полезут. Нужны — солдаты! Понимаете? Бесстрашные, неуязвимые, бессмертные! Ясно? Из ваших отчетов, профессор, следует, что и клетки этого существа оживают после разморозки. Как вы это объясните? С какой целью вы затягиваете исследования? Решили устроить саботаж?

— У нас одна цель, господин комендант, — стал оправдываться Майер, — но мы не хотим наделать беды из-за чрезмерной спешки. Видите ли, у этого существа в отличие от нас не двадцать три пары хромосом в ядре клетки, а двадцать пять. Его клетки должны делиться во много раз быстрее, чем у нас. А значит, и раны заживали бы почти мгновенно, а этого не происходит… Конечно, если его не… Скажите, а что произошло с системой охлаждения? Ее что — взорвали?

Штольц слегка скрипнул зубами. Его желваки зашевелились.

«Молодец профессор! Попал в самую точку». — Фогель опять незаметно улыбнулся. Он наблюдал за лицом коменданта, пытаясь увидеть то, что говорили его глаза, а не то, что говорил язык. Но глаза Штольца «молчали».

— Этим уже занимаются, — Штольц спокойно отреагировал на провокационный вопрос. Невозмутимое выражение лица. Держался, как скала. — Следуйте за мной.

Комендант неторопливо направился к выходу.

— Ну, так что, господин профессор, вы все еще желаете рассказать коменданту о сыворотке? — почти не размыкая губ, проговорил Фогель — грузная фигура штандартенфюрера успела отдалиться на достаточное для безопасного разговора расстояние.

— Рановато, Эрих, — почти шепотом ответил Майер и печально улыбнулся. — Вы были правы.

— Зато Штольц уже вместо спичек выдает своим деткам гранаты, — добавил доктор, бросив напоследок взгляд на солдата и уничтоженный им холодильный агрегат. — А потом запирает в железные клетки вместо того, чтобы поставить в угол.

— Грустная аллегория, коллега, — констатировал Майер.

 

2. Воронов

Сентябрь 2010 года. Россия. Москва.

Кафе «Меридиан» располагалось на первом этаже одного из типовых девятиэтажных домов, во множестве построенных в девяностые годы.

Николай Воронов сидел на высоком стуле у стойки бара и неспешно пил коньяк, разбавленный прохладой пузырящегося «пепси».

Ему нравилось это уютное заведение с тихой ненавязчивой музыкой. Динамики стереосистемы, как всегда, мурлыкали очередной попсовый хит, делая короткие паузы для рекламы.

По вечерам здесь жизнь бурлила, но сейчас, в полдень, посетителей собиралось мало.

Николай знал, что первые клиенты появлялись сразу, как только кафе открывалось — в восемь утра. Одни шли с какой-нибудь ночной работы, прямо у стойки бара перехватывали глоток спиртного и тут же уходили домой отсыпаться. Другие останавливались выпить разливного пива и просто посидеть, уставившись в широкий экран телевизора.

Воронов заходил в «Меридиан» довольно часто: заведение располагалось поблизости от его жилья, а приемлемые цены и сносная кухня не допускали лишних трат и расстройства желудка. Место у стойки бара считал наилучшим: отсюда можно без помех изучать посетителей — это всегда занимало Николая. Он любил понаблюдать за людьми, оценивая по каким-либо признакам их статус в обществе и делая выводы о них.

— Что-нибудь еще будете? — спросила у Николая грудастая барменша, подвесив протертый бокал на сушилку для посуды.

Стекло мелодично зазвенело.

— Сегодня только это, — ответил Воронов, указав на бутылку с коньяком. — Плесни еще грамм двести, не ошибешься.

Взгляд Николая задержался на пышных формах девушки и, что греха таить, в этот момент его посетила волнующая мысль о том, как было бы замечательно пообщаться с ней наедине в интимных условиях и часик-другой «потереться пупками».

— Что-то случилось? — пытаясь заглянуть в глаза, поинтересовалась барменша, поставив перед ним бокал.

Николай вздохнул, промолчал. Да и что говорить? Сейчас у него, наверно, проступило на лице такое же выражение, как у кота, подавившегося старой и костлявой мышью.

Время будто оцепенело. И мысли, одна за другой, побежали по лабиринту воспоминаний…

Жизнь Николая Воронова сложилась вроде бы и неплохо. Крепкое здоровье в почти сорокалетнем возрасте дается далеко не каждому, да и держал он его всегда на должном уровне, благодаря ежедневной утренней зарядке и периодическим посещениям спортзала, а в последнее время — плавательного бассейна. Работа, никогда не нравившаяся его гражданской жене из-за частых командировок, хоть и не давала больших материальных благ и перспектив, но была интересной, по душе.

Когда Николай познакомился с Оксаной Севериной, она показалась ему светлым бескорыстным ангелом: блондинка, красивые чувственные губы, изумрудно-зеленые глаза с карими вкраплениями, отличная фигура. Ему часто вспоминался тот поток чувств, когда он впервые ее увидел, — что-то совсем необычное, девушка, с которой хотелось быть всегда рядом, просыпаться по утрам из года в год, видеть на подушке ее волнистые локоны, слышать тихое дыхание и вдыхать запах ее тела… Но вскоре миловидный «ангелочек» скинула маску и показала настоящее лицо, оказавшись стервозным существом с грязно-серой аурой, по которой бегала стая диких тараканов, часто впадавших в болезненную истерику. Казалось, ее голова была заполнена черным дымчатым порохом, и что она даже чихнуть не могла без взрывчатого капсюля. Язык Оксаны стал чужим, путанным, а взгляд скосился к носу от постоянного вранья.

На разгадку истинной сущности сожительницы у Николая ушли пять долгих лет, оставивших тяжелый осадок в душе. Сморозил глупость, совершил необдуманный поступок — получай и улыбайся, потому как жизнь рано или поздно прощает веселых дураков. Однако и жизнью назвать это было весьма трудно. Скорее — выживанием в зоне отчуждения, испытанием собственного терпения, которое из твердого состояния превращалось в разогретую ртуть, готовую вот-вот закипеть и выплеснуться во что-нибудь ужасное, о чем даже подумать было страшно.

После рождения ребенка Воронов летал в облаках от счастья. А Оксана продолжала в своем духе: часто вынуждала Николая ревновать ее к другим мужчинам. Да, он пытался не замечать очередного рыженького «одноклассника» или «просто друга», ее непомерной «общительности», однако не всегда удерживался от резких высказываний. Серьезно намеревался на ней жениться — официально, чтобы узаконить статус отца ребенка и скрепить этим союз. Для него перестали существовать все женщины на свете кроме нее и малышки. Он любил их всем сердцем, и невзгоды принимал за обыкновенные житейские перекрестки, которые каждая семья когда-нибудь да переходит. Постепенно, как тогда показалось, семейная жизнь стала налаживаться. Но длилось это недолго.

Начались бесконечные ссоры, возникавшие, как говорится, из воздуха, и из уст сожительницы посыпались упреки, зачастую несправедливые, высасываемые из пальца. Они сменялись эпизодами наигранной любви — с виду ласковой и убаюкивающей — на фоне виртуозной лживой корысти. Для правды уже не оставалось места. Примитивная театральная фальшь, пустившая корни во всех направлениях, поставила жирную точку в нормальных семейных отношениях.

Некогда горевший в сердце Николая огонек все угасал под толстым слоем грязи. Дремучий лес лицемерия и лжи становился непроходимым, его удушливым воздухом становилось трудно дышать. Рождалось чувство обреченности. Это понуждало Николая чаще заглядывать в бутылку — и только усугубляло создавшееся положение.

Оксана неоднократно уходила вместе с дочкой — то к маме, то на съемную квартиру. Месяцами не разрешала видеться с ребенком, прекрасно зная, что терзает этим Николая. Он никак не мог понять: к чему такая подлость? чем заслужил такое отношение? Но, когда финансовые проблемы Оксаны не находили другого решения, ее бодливая натура и беспредельное упрямство смягчались, и она возвращалась к Николаю… ненадолго. А спустя некоторое время взаимоотношения вновь болтались из стороны в сторону, точно голова китайского болванчика. И все повторялось заново.

Воронов старался почаще сбегать в очередную экспедицию, где полностью отдавался любимой работе, а скучать приходилось лишь по дочери.

Сегодня же, вернувшись с раскопок скифских курганов, где ничего толкового так и не нашли, Николай обнаружил дома записку, наклеенную на зеркало, в которой корявыми прописными буквами сообщалось: Оксана встретила очередную «вторую половинку» и убралась восвояси, обретя «долгожданное счастье». Ник, как звали его друзья и знакомые, предвидел подобное развитие событий и, казалось, был готов, но сердце все одно словно обожгло серной кислотой. Что ответить, когда спрашивают «что-нибудь случилось»? Это «что» произошло с ним уже давно, когда впервые узнав об измене… простил. А стоило ли?

Для любого нормального мужчины не важно, что «было» у женщины до него, гораздо важней — что «было» после встречи с ним. А у Оксаны и «после» скопилось немало, с избытком.

Тогда и произошло первое замыкание в голове Воронова, будто перегорели предохранители. Что-то сломалось у него внутри. Раз и навсегда. Никогда вызванная обидой злость не проникала так глубоко в сознание. Он словно стоял на развалинах ушедших дней. И уже ни во что не верил. Никому. Даже себе.

Вот такой вот фокус-покус.

…Николай встрепенулся от очередного вопроса, выскользнувшего словно из ниоткуда:

— С вами все в порядке? — Барменша поставила перед ним бокал с коричневатой жидкостью.

Эта фраза вырвала Ника из блужданий по задворкам памяти и вернула в реальный мир.

— Да… Все хорошо, но могло быть и лучше, — задумчиво ответил Николай, глотнул из бокала и поморщился. — Добавь еще «пепси», пожалуйста.

И решил: «Пожалуй, сегодня не стоит напиваться. Лучше пойду в клуб, сниму девицу и вышибу «клин клином» все печали. Хорошо, Ксюха не успела «форматировать» мою заначку. На номер в гостинице и шампанское вполне хватит».

Николай залпом допил коньяк, поднялся, молча расплатился и направился к выходу.

Пышнотелая барменша проводила тоскливым взглядом мужчину. Она и сама сейчас была бы не против развлечений, флирта или чего-то более приятного — пусть даже это дойдет до постели в недорогой придорожной гостинице. Но долг перед постылой работой не давал такой возможности. Вздохнув, девушка пососала через трубочку слабоалкогольный суррогат из красивой жестяной банки и продолжила натирать посуду.

* * *

Домой Воронов вернулся на следующий день. Помятый, усталый, с пустотой в области паха и насквозь пропитанный женским запахом — приятным, но его почему-то хотелось поскорее смыть с тела.

В прихожей он едва не споткнулся о дорожные чемоданы, которые так и не успел разложить, и задержал взгляд на зеркале. Приклеенный листок с каракулями Оксаны и отпечаток прощального помадного поцелуя на его поверхности уже не оживили никаких чувств. Все слова были сказаны, и нужных больше не найти, и быть их не может.

— Верны мужьям шалуньи и насмешницы, а в маске благочестья ходят грешницы… — процитировал Шекспира Николай. Вздохнул, почувствовав даже какое-то непонятное облегчение.

Ночное рандеву что-то изменило в нем, где-то внутри. Действительно, «клин клином вышибают». Только сейчас, сам того не осознавая, он задал себе давно зревший вопрос: а любил ли он ее на самом деле? Или же все душевные страдания и радости были напрасны и обманчивы? Порою в жизни и такое случается. И то, что ранее выглядело истинными чувствами, в которых он был твердо убежден, на поверку оказалось лишь источником плотских утех, мимолетных радостей, пустых тревог и печалей. А может, он любил ее как собственность, всеми силами отвергая то, что чувства никогда и не были настоящими?

«Пусть теперь потирает пальчиком чью-нибудь другую ладонь и крякает о своей любви, как утенок Дональд. Плевать! Нужно довольствоваться случившимся и искать в этом свои плюсы. В следующий раз пошлю ее подальше прямо с порога, чтобы катилась ко всем чертям! — твердо решил Ник, выгоняя из себя накатившую от обиды хандру. — А если не представится такой возможности, то оно еще лучше — нервы целее будут».

От этих мыслей ему стало даже как-то легко, воздушно. Сейчас он готов был сыграть ноктюрн на флейте из водопроводных труб. Свобода, пусть и с привкусом горечи, слегка опьяняла.

Отражение его лица не вызвало симпатии: опухшее, глаза с красными прожилками, волосы с уже хорошо заметной сединой на висках. А ведь каких-то шесть лет назад, до того как он познакомился с Ксюшей, его шевелюра выглядела иначе — нервотрепки и постоянное напряжение в отношениях дело сделали.

Почему момент озарения приходит так поздно?

Он прошел в гостиную и бросил безнадежный взгляд на царящий вокруг беспорядок, который с маниакальным энтузиазмом поддерживала бывшая «хозяйка». В душе Николай никогда не мог с этим смириться, но ради спасения семьи был вынужден терпеть постоянно разбросанные вещи и горы немытой посуды.

В квартире было тихо и безысходно, как в судный день.

Фотокарточки в рамках стояли на своих прежних местах. На них был изображен Николай рядом с разными чудовищными штуковинами: костями огромных ящериц, выкопанными из земли, саркофагами египетских фараонов, полуистлевших мумий и тому подобного.

Под журнальным столиком лежал плюшевый слоненок с вывалившимся красным языком — одна из любимых игрушек дочки. Может, Надюшка специально оставила его для папы, как какое-то зашифрованное детское послание? Дети сейчас умные не по годам и многие их поступки невозможно осмыслить, но можно почувствовать.

Николай поднял слоненка, поднес к лицу и ощутил запах ребенка, от которого внутри что-то заскребло и задрожало. Потом плюхнулся в кресло, поставил игрушку на стол и, закинув руки за голову, какое-то время меланхолично созерцал. Закрыл глаза. Его мысли, беспорядочные от набегающей дремы, пронеслись воспоминаниями через минувшие годы, а затем, замедлив свой бег, глубоко ушли в темные лабиринты сна, словно сбегая из жестокого мира реальности.

* * *

Телефонная трель звонка раздалась неожиданно.

«Кто бы это мог быть? В такую рань?» — Николай открыл глаза, поморгал и посмотрел на наручные часы.

Половина седьмого. Воскресенье.

Телефон не умолкал, продолжая настойчиво трезвонить.

«Тьфу ты черт! Кому там не спится? — с раздражением подумал Ник. — Что за люди! Вздремнуть не дают. Чужой отдых для них гроша ломаного не стоит!»

Пришлось встать и идти в прихожую.

Ник снял трубку с аппарата, поднес к уху и несколько секунд внимательно прислушивался, все больше хмурясь. Коротко ответил: «Я скоро буду». Затем наспех принял душ, переоделся, выскочил на лестничную площадку, захлопнул за собой дверь и побежал вниз по ступенькам.

Оказавшись на улице, Воронов поймал частника на старой иномарке — «бомбилу», как некоторые люди называют подобных любителей подзаработать. Договорившись о цене за проезд с недоверчивым усатым таксистом, он с трудом втиснулся в низкий салон автомобиля и захлопнул дверцу.

Круто развернувшись, машина взвизгнула покрышками и устремилась в автомобильный поток…

* * *

Водитель такси выжимал последние соки из своей старенькой иномарки: коробка передач судорожно скрежетала, а двигатель издавал звуки кипящего электрочайника. «Тойота» прогнила не только снаружи, но и изнутри. Воронов даже приподнял носком ботинка резиновый коврик, чтобы убедиться, что в днище кузова нет дырки, куда бы могла провалиться нога.

Водитель включил радиоприемник и, постукивая пальцами по спортивному рулю, что-то насвистывал себе под нос. «Раммштайн» — самое оно, особенно если ты за рулем и тебе нужно подстегнуть нервные окончания, дабы не уснуть на дорожном повороте.

«Бомбила» проявлял чудеса виртуозного вождения. Преодолевая бесконечные заторы на дороге, он часто не пренебрегал и встречной полосой, из-за чего из других машин в адрес водителя неслись недвусмысленные угрозы с сексуальным подтекстом.

Воронов всю дорогу молчал.

Машина сбросила скорость перед самым въездом в арку старого четырехэтажного дома, окрашенного в грязно-желтый цвет.

— Мы там проедем? — поинтересовался водитель. — А то, знаете ли, сейчас люди в привычку взяли ставить бетонные блоки и вкапывать рельсы.

Неразговорчивый пассажир лишь кивнул головой.

«Тойота», поскрипев кузовом на ухабах мостовой, свернула направо, проехала арку, спугнув стаю диких голубей, и остановилась возле подъезда с давно некрашеной, покосившейся дверью.

— Вас подождать? — спросил водитель, взяв из руки клиента зеленую американскую банкноту. Осматривая ее на свет и потирая пальцем воротник на камзоле президента, он был похож на недоверчивого ежика, который обнюхивает найденное яблоко и не может поверить своей удаче.

— Я думаю, нет, — ответил Воронов, с трудом выбираясь из низкой иномарки. Он был высокого роста и не страдал избыточным весом, но поездки в таких моделях авто не доставляли ему удовольствия.

— Если что, звоните! — весело подмигнув, сказал таксист и протянул визитку. — Постоянным клиентам — скидка!

Ник молча сунул карточку в карман и осмотрелся по сторонам.

Возле подъезда стояла машина «Скорой помощи». Пожилой водитель реанимобиля безмятежно покуривал, выпуская дым из-под пышных усов в приоткрытую дверцу. Во дворе тихо и безлюдно. Лишь две старушки, подложив под себя цветные стеганые одеяльца, сидели на лавочке у входа в дом, беседуя о взрывающихся банках с огурцами.

Ник торопливо прошел мимо умолкших старушек, вежливо кивнув им, и скрылся за скрипучей дверью.

* * *

Забежав по ступенькам на третий этаж, Николай остановился у двери с цифрой «9». Хотел позвонить, но дверь оказалась приоткрытой.

Оказавшись внутри квартиры, он услышал шум льющейся воды и тихие голоса, раздававшиеся из кухни.

Ник прошел на кухню. Там он увидел пожилого доктора, моющего руки, и молодую медсестру, аккуратно складывавшую какие-то ампулы и прочий мединвентарь в саквояж и хромированную коробку.

— Здравствуйте. Я — Николай Воронов, — представился он врачам. — Внук. Вы мне звонили. Что с дедушкой? Он в порядке?

Доктор пожал плечами и развел в стороны руки:

— Извините, но возраст, изношенное сердце. В больницу он ложиться не желает. Мы сделали все, что было в наших возможностях.

— Все так плохо? — голос Николая дрогнул.

— А чего вы ожидали, молодой человек? — Доктор тщательно вытирал руки о полотенце. — Приступ мы купировали, опасность миновала, но… В больничку ему нужно и чем скорей, тем лучше… Он очень просил позвонить вам и настоять на вашем немедленном визите. Мы сделали необходимые уколы. Сейчас он спит.

Николай поблагодарил врачей и незаметно сунул в руку медсестры денежную купюру, чтобы соблюсти «тайные правила» бесплатной медицины. Затем провел их к выходу из квартиры, и, еще раз поблагодарив, закрыл дверь.

* * *

Старик не спал. Он лежал на диване с приоткрытыми глазами.

Из-под густых седых бровей на Николая смотрели живые серо-голубые глаза, которые хоть и потускнели за прожитые годы, но не утратили своей пронзающей остроты.

— Здравствуй, дедушка, — поздоровался Николай, протягивая руку для рукопожатия.

— Здравствуй, Коля.

Рукопожатие было крепким. Ник с удовлетворением это отметил.

— Ты как?

— Уже получше. Какое здоровье может быть в моем возрасте?.. Одни воспоминания. — Дед усмехнулся. — Вот и сердце снова шалить начало. Да ты не стой, присаживайся. Нам нужно кое о чем с тобой поговорить.

Николай присел на стул у изголовья старика.

— Возьми вот этот приборчик и включи в розетку, — попросил дед, протянув внуку маленькую коробочку с вмонтированной в нее штепсельной вилкой. — Не люблю комаров. Что-то их слишком много развелось. Да такие настырные!

Ник взял прибор, повертел в руках и всунул в розетку.

* * *

Долговязый парень с длинными волосами цвета соломы снял с головы наушники и выругался:

— Шайзэ! Этот чертов старик, видимо, «глушилку» включил! Ни черта теперь не услышишь! Нужно было давно наведаться к нему в гости, сломать ему пальцы один за другим и узнать все необходимое. На крайний случай вколоть ему пентотал натрия, чтоб язык развязался.

В салоне микроавтобуса находились трое: длинноволосый блондин, коренастый крепыш с короткой стрижкой под «ежика» и невзрачный взъерошенный брюнет.

— Не суетись, Курт! — процедил сквозь зубы крепыш. — И перестань употреблять немецкие слова! Мы в России. Когда-нибудь это вызовет подозрение у какой-нибудь бабушки, и из-за подобного пустяка мы загремим в Сибирь чистить снег. Спецслужб и рядовых уличных доносчиков везде хватает.

— У меня не было русской бабушки, — тихо огрызнулся долговязый блондин. — Говорю, как могу. Кстати, курсы русского языка я окончил с отличием, а после два года стажировался в Калининграде.

— Ага, и тебя там все принимали за выходца из Эстонии! — ехидно заметил брюнет.

— Да иди ты! — огрызнулся на иронию Курт. — Я здесь один настоящий немец!

Крепыш протянул руку, достал дорожную сумку и вытащил из нее одежду и бутылку водки. Одежду бросил на сиденье, а бутылку протянул брюнету:

— Пей и переодевайся. Для тебя появилась работа. Все должно выглядеть натурально.

— Но зачем, Бруно? — удивился брюнет, поняв замысел крепыша. — Мне ведь потом за руль садиться!

— Ничего, — с довольным смешком сказал крепыш. — Машину, если понадобится, поведет Курт, а ты потом примешь таблетку из спецаптечки. Будешь выглядеть лучше, чем сейчас. Пей-пей! От тебя должен исходить свежий перегар.

— Это точно, Бруно, — подхватил Курт, хохотнув. — После вчерашнего свидания с русской фройляйн он выглядит неважно.

— Заткнись! — рыкнул Бруно на долговязого и продолжил инструктаж брюнета: — Когда объект будет выходить, подкинешь ему «маячок», мы подключимся к спутнику, и никуда он от нас не денется. Дед наверняка расскажет внуку все без утайки, а тот приведет нас куда надо, даже не подозревая об этом. Экспериментировать же с сывороткой правды над столетним стариком — пустое занятие. Здоровье у него ни к черту — сердце не выдержит.

— Русские девушки слишком много пьют, — хмуро сказал брюнет, подумав о чем-то своем.

Он с тяжелым вздохом откупорил бутылку и, поморщившись, начал пить прямо из горла.

Курт, усмехнувшись, отвернулся к своей аппаратуре и снова надел на голову наушники. Пробормотав что-то по-немецки, он покрутил ручку настройки частот.

 

3. Крысы

Ноябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Острое лезвие вонзилось в брюшко крысы, окрасив серый мех кровью.

Доктор Фогель аккуратно вскрыл брюшную полость, отложил скальпель, взял пинцет, лупу — и вытянул из желеобразной жижи внутренности.

Профессор Майер брезгливо поморщился. Он провел тысячи подобных опытов, но так и не смог избавиться от отвращения к окровавленным слизистым потрохам.

— Так-так… — задумчиво произнес доктор, поковырялся в кишках, осматривая их через увеличительную линзу. — Вроде все в норме… Хорошая работа, господин профессор. Она превзошла наши ожидания. Когда начнется регенерация?

— Как только закончится действие наркоза, — ответил Майер. — Ваша сыворотка творит чудеса! С каждым разом процесс ускоряется…

Фогель отложил в сторону инструмент и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— Смотрите! — воскликнул Майер.

Эрих не поверил своим глазам: крыса зашевелила лапками и ее внутренности втянулись обратно, словно попав в водоворот; рана стремительно заживала.

— Вот это да! — воскликнул доктор и улыбнулся. — Малышка торопится воскреснуть!

— Это самец, дорогой Эрих, — поправил профессор. Его глаза сияли. — Но есть и самка. Я усовершенствовал больше дюжины тварей.

Крыса жалобно пискнула — доктор взял ее за хвост и опустил в один из террариумов, в которых находились другие подопытные грызуны. Она поднялась на задние лапки и как-то пристально посмотрела на ученого. Эриху даже показалось, что крыса искривила мордочку в легкой, но, несомненно, недоброй улыбке.

Доктор отвернулся, но ощущение, что крыса наблюдает за ним и ухмыляется — осталось: оно ползало по спине, словно слепые муравьи.

— Пойдемте ко мне, профессор, — предложил он. — У меня в комнате припрятан «Мартель». Пропустим по рюмашке хорошего французского коньяка. Вы не против?

— Не откажусь, Эрих, — согласился Майер. — И даже не по рюмашке. Мы это заслужили. А опыты отложим на завтра.

Профессор посмотрел на прыгающего в клетке и скалящего зубы шимпанзе:

— Успокойся, Клаус, за тебя я тоже не забуду. Всему свое время, приятель.

Ученые направились к выходу.

Шимпанзе Клаус смотрел то на удаляющихся людей, то на замерших крыс. От невинности во взглядах грызунов не осталось и следа. Ее сменила злоба и неприязнь.

* * *

Карцер располагался на втором уровне базы и напоминал большой поломанный холодильник.

Ганс Вайгель сидел здесь уже пятые сутки и понимал, что мысли скоро начнут путаться, и он потеряет счет времени. После взрыва в бункере карманные часы перестали идти, и их пришлось выбросить.

Было холодно и темно: температура не поднималась выше десяти градусов Цельсия, а свет пыльными полосами проникал только через щель между створками двери и вентиляционные отверстия.

Единственным предметом мебели в карцере были двухъярусные нары, а единственным развлечением — старый французский журнал с полуголыми девицами, который кто-то умудрился пронести и спрятать под тощим прелым матрасом.

Кормили арестанта плохо. Скудный паек выдавался один раз в день. И вскоре от этой пищи голова Ганса стала невероятно тяжелой и кружилась, точно он стоял над пропастью.

Вокруг копошились крысы, поблескивая в темноте глазками, будто маленькими фонариками. Их дерьмо невыносимо воняло. Грызуны постоянно пищали, точно что-то не могли поделить между собой, и этот писк становился похожим на хихиканье, словно смех демонов, преследовавший арестанта все эти дни.

«Ночь» в карцере наступала внезапно — молчаливый надсмотрщик выключал освещение и уходил в дежурное помещение, насвистывая незатейливую мелодию. Крысы подозрительно затихали, лишь изредка попискивая. И Вайгель побаивался, что хитрые твари в темноте подкрадываются к нему, дабы отгрызть уши.

Первые две ночи, показавшиеся бесконечно долгими, Ганс почти не спал. А «утром» смыкал глаза и ждал хотя бы минутного забвения во сне, но получалась лишь лихорадочная дрема, полная кошмаров. Когда вскакивал, жадно хватая ртом воздух, то не мог ничего вспомнить — только то, что мерещились какие-то клыкастые морды с желтыми глазами и крысы, готовые вцепиться ему в горло… кругом одни крысы… много крыс… казалось, они забирались даже в глотку, вызывая омерзительное удушье.

Но этой ночью, изнемогая от усталости, Ганс уснул. И вместе с ним уснули страх и голод.

* * *

На следующее «утро» Вайгель проснулся от странной тишины.

Шестеренки мозга крутились медленнее, чем обычно, но Ганс отчетливо осознал: что-то изменилось в существующем порядке вещей. Какое-то седьмое чувство подсказывало: что-то не так — совсем не так.

Ганс встал и осмотрелся по сторонам: ни писка, ни копошащихся серых теней.

Крыс не было.

Ни одной.

Освещение работало.

Он подошел к двери и прислушался.

Ни звука.

«Интересно, который сейчас час? — подумал он. — Когда пожрать-то принесут?»

Мысль о еде инстинктивно разбавила слюной сухость в горле.

— Э-эй! — крикнул Ганс что было силы через дверную щель. — Крюгер! Где ты, мать твою, подевался?! Когда кормить будешь? — и прислушался к гаснущему гулкому эху.

Тишина.

На лице Ганса отразилась беспомощность.

— Э-эй! — попытался еще раз докричаться до вечно хмурого соглядатая и уже собирался отойти от двери, как услышал какой-то странный нарастающий шум.

Что-то приближалось.

Что-то очень быстро приближалось.

Словно какая-то тысяченожка стремилась попасть домой до захода солнца.

Дверь дрогнула. В щель просунулась усатая крысиная морда, обнюхивая и оценивая обстановку. Когда ее маленькие глазки уставились на Ганса, тот ударил ногой по двери, и крыса лопнула, словно сырое яйцо: мозги и внутренности выдавились наружу, как клубничный джем из тюбика. Вайгель удивился живучести твари — та успела истошно завизжать, прежде чем сдохла и застряла в дверных створках, словно кусочек мяса между зубами.

И что самое удивительное: раздавленная крыса продолжала трепыхаться!

Ганс брезгливо поморщился и отошел от двери на два шага назад.

Снаружи что-то ожило и зашевелилось. Дверь задрожала в конвульсиях от бесчисленных ударов. Казалось, будто десятки теннисистов отрабатывают подачу мяча. Створка отошла, и в карцер, огибая ноги Ганса, хлынул поток крыс.

Вайгель отступил еще на шаг, поскользнулся на чем-то мягком и упал. Под локтем что-то хрустнуло, завизжало и отскочило в сторону. Перед глазами суетливо скользили серые расплывчатые тени, накладываясь друг на друга и заполняя пространство с невиданной быстротой. Он вскочил, смахнул с себя двух вцепившихся в одежду крыс и с обезьяньей ловкостью запрыгнул на самый верх двухъярусных нар.

Он думал, что повидал в жизни все, но ничего подобного и представить не мог.

«Господи! — кричал его рассудок. — В чем я провинился перед тобой? — Сердце стучало так, что становилось трудно дышать. — Сколько их? Сотни? Тысяча? О Боже!»

Ганс смотрел на парад обезумевших крыс и плакал…

А потом засмеялся — нет! — захохотал.

Громко и безудержно. Как полоумный кретин.

* * *

Франц Крюгер отщипнул кусочек хлеба, макнул в жирную свиную тушенку и положил под стол.

Из-под скамьи вылезла большая крыса с пышными усами и жадно набросилась на угощение.

— Кушай, Сталин, кушай, — одобрительно сказал надзиратель, любуясь, на шевелящиеся усы своего питомца, которого он из-за этих самых усов и прозвал партийным именем русского Вождя. — Кто еще кроме дядюшки Франца даст тебе такое лакомство? А? Никто мой друг. Никто. Ха-ха! Какой же ты ненажорливый сукин сын! Что, еще хочешь? Держи!

Крыса на лету схватила добавку и продолжила трапезу.

— Ловкач, — ухмыльнулся Франц, — так ты у меня всю тушенку выманишь. Твои друзья на складе уже две дюжины сапог сожрали и три ящика мыла, а вот ты, друг мой, свининкой балуешься. Чего смотришь? Я не ругаюсь. Кушай, кушай.

Малообщительный от природы Крюгер вел весьма замкнутый образ жизни и почти не отлучался из пятого сектора второго уровня, в котором находился карцер и вещевой склад. Он редко появлялся на других уровнях базы и не любил гостей. Комендант лично назначил его охранять этот сектор и, по просьбе Франца, не присылал никого на смену, зная его нетерпимый к людям характер и непогрешимую ответственность в работе. Крюгер принадлежал к той породе людей, на которых можно положиться: молчалив, педантичен и безжалостен — то, что и требовалось от надзирателя.

Крюгер облысел еще в двадцать пять лет. Невзрачный лысый парень девушкам не нравился, и потому Франц озлобился на весь мир. А теперь, когда стукнуло сорок восемь, он и сам походил на своего грызуна-любимца. Низкорослый, тучный, с большим толстым носом на хитрой физиономии и вкрадчивым взглядом всегда полузакрытых глаз, за которыми скрывались все мысли, надзиратель вызывал доверие лишь у коменданта и прирученной им крысы. Остальные считали его пройдохой и лицемером. Каковым, в сущности, он и являлся.

— К нам опять подсунули очередного недоумка, — продолжал Франц монолог с крысой. — Я-то уж позабочусь, чтобы сбить с него спесь. — Крюгер подбросил Сталину сухарь. — Господин штандартенфюрер лично просил вправить новенькому мозги. Сегодня на всю ночь свет оставил — пусть помучается.

Крыса похрустывала сухим хлебом и внимательно поглядывала на кормильца умными глазками. Надзирателю казалось, что она слушает его, и это доставляло ему удовольствие.

— Ничего, скоро и из его башки вся дурь выйдет! — В животе у Франца что-то забурлило, и он протяжно и громко выпустил газы. — Фу-ты черт! Проклятая фасоль! У меня от нее просто революция в животе… Не бойся, Сталин, это не отравляющие газы.

Но крыса видимо считала иначе: ей не понравился вонючий мотив звучащего зада кормильца. Она не доела сухарь и, принюхиваясь, подняла мордочку.

— Да, мой друг, — согласился надзиратель, поморщившись от собственной «газовой атаки». — Это неприятно, но держать газы в себе очень вредно для здоровья. Вот Германия, к примеру, что сделала? У нас было достаточно иприта и прочего ядовитого дерьма, чтобы залить им всю Россию! А что сделали мы? Кого боялись? Пожирателей пудингов или этих долбаных янки, воюющих только ради какой-нибудь выгоды?.. Чего ждали? Профукали момент и проиграли войну! Проиграли из-за кучки трусливых идиотов! Это правда — голая, жестокая, дружище. Эти трусливые америкашки и воевать-то не умеют как настоящие мужики. Все норовят исподтишка, сзади пристроиться… Если б не русский «Иван» — вот бы где у нас сидели! — Франц сжал мясистый кулак.

Крыса пристально смотрела на человека.

— А в Дрездене что натворили? Жуть! Не пожалели ни стариков, ни детей, проклятые убийцы! Немецкий народ им на колени не поставить! Мы не сдрейфим! Никогда! Ведь не зря же нас тут всех держат? Мы еще подсыплем им перцу в рождественскую индейку и гребаные пудинги! — Франц хлопнул ладонью по столу. — Ты чего не ешь, приятель?

Крыса повела себя как-то странно: засуетилась, покрутилась вокруг стола и выскользнула за дверь.

— Ты куда, Сталин?! — крикнул ей вдогонку Крюгер и подумал: «Наверное, «по-большому» приспичило. Ну и правильно, в дежурке гадить запрещено. До чего же умная бестия! Не зря тушенкой пузо набивает».

Надзиратель подошел к двери и выглянул в коридор.

Сталин куда-то убежал. Исчез.

«Как его позвать? Кис-кис? Звучит бредово и на редкость глупо. Как вообще можно позвать крысу?.. — Франц не нашел ответ на этот вопрос, в расстроенных чувствах захлопнул дверь, улегся на койку. — Нужно поспать. Второй час ночи, а я все еще на ногах. А Сталин вернется, обязательно вернется. Ему со мной хорошо и сытно…»

…Но этой ночью его усатый любимец не вернулся.

Когда Крюгер проснулся, то почувствовал неприятную тяжесть на груди и чье-то зловонное дыхание.

— Сталин, где тебя носило, приятель? От тебя жутко воня… — в полудреме пробормотал Франц, открыл глаза и запнулся на полуслове, когда увидел ЧТО сидит на его груди.

Больше надзиратель не успел сказать ни слова — острые клыки красноглазой твари сомкнулись на его шее, разорвали в клочья и превратили в булькающее кровавое месиво.

* * *

Ганс дрожал всем телом. Не от страха — от отчаяния.

Почему крысы затихли? Почему они здесь? Их так много… Чего ждут? Где этот чертов молчаливый ублюдок Франц?

Желудок напомнил о себе, противно заурчав.

Нужно как-то выбираться отсюда… звать на помощь… или хотя бы избавиться от мерзких тварей. Чего они могут бояться?..

Вайгель напряг память и его осенило: «Точно! Нужен огонь! Как же я раньше об этом не догадался!»

Ганс судорожно сунул руку в карман и нащупал небольшой металлический цилиндр «IMCO». Курить он бросил полгода назад, а зажигалка просто провалилась через дырявый карман под подкладку форменной куртки. При осмотре ленивый надзиратель лишь вывернул карманы, не заметив дырки, хорошенько тряхнул одежду и брезгливо отдал арестованному. Куртка была в пятнах неприятного вида — это и спасло зажигалку от реквизиции. Зато губную гармонику «Хонер» жадный Франц очень долго разглядывал и крутил в руках, перебирая в голове причины, чтобы не возвращать обратно владельцу.

«Зачем ему эта вещь? — недоумевал Вайгель. Неужели будет развлекать свою жирную крысу?»

О дружбе надсмотрщика с хвостатым Сталиным знали все, и по базе ходило с десяток анекдотов самых разных трактовок, порой очень обидных. Но открыто надсмехаться над ним никто не рисковал: видимо, опасаясь мести — в том случае, если окажется клиентом его «заведения».

«Хоть бы бензин не выветрился!.. Нет, не должен». — Ноздри Ганса раздувались, будто ноздри коня, почуявшего запах голодного волка. Губы были поджаты. Пальцы разорвали карман и извлекли зажигалку. Большой палец откинул крышку и крутанул колесико.

Чирк!

Искры разлетелись в стороны.

Внизу закопошились крысы.

Чирк!

То же.

— Проклятье! — взволнованно воскликнул Ганс. — Ну, давай же! Давай!

Чирк! Чирк! Чирк!

Без результата.

«Может, фитиль высох? Нужно хорошенько встряхнуть».

Ганс сглотнул липкую слюну, потряс зажигалку. Его охватило отчаяние. Мысленно перекрестившись, снова крутанул черное колесико.

Чирк! Чирк!

Огонек заплясал на фитиле зажигалки, осветив потолок, стены и прижавшихся к полу крыс.

Ганс облегченно выдохнул.

«Так. Теперь нужно сделать факел».

Он разулся, выдернул две дощечки из настила нар, разорвал полусгнившую ткань матраса и набил ватой шерстяные носки. Скрутив жгуты из шнурков кальсон, Ганс прочно стянул ими носки вокруг рукояток факелов.

«Готово!» — обрадовался он и посмотрел вниз.

Крысы обеспокоено зашевелились, предвкушая что-то нехорошее.

Вайгель побоялся спускаться в копошащееся скопление грызунов. Поджег оба факела и один бросил вниз. Помещение заполнил смрадный и удушливый запах паленой шерсти и ваты. Крысы волной откатились к стенам, приникли и смотрели на Ганса, словно спрашивая: «Ты куда собрался, приятель? Сидел бы с нами и не дергался! Оно тебе надо?»

Но Ганс не разделял крысиного мнения — слез с нар и, опасливо озираясь на притаившихся крыс, подошел к двери. Из коридора, освещенного одинокой лампочкой, через дверную щель пробивался луч света, наполненный пылью.

Что-то шустро прошмыгнуло.

Что-то размером с таксу.

Ганс замер, озадачился: «Откуда взялась собака?.. Или все-таки крыса?.. Такого размера?.. Нет. Звук намного громче, чем могла бы создать эта тварь».

Он просунул кисть руки между створок, схватил цепь, скованную замком, и громко потряс.

— Э-э-эй! Франц! Грязная свинья! — заорал Вайгель. — Где ты, кусок дерьма! Тащи сюда свою жирную задницу, пока я тебе ее не оторвал!

Холодный, сырой воздух ударил в нос и горло.

Ганс затих.

Рядом послышалось чье-то глубокое дыхание.

Показалось?

Звук повторился. Уже ближе.

Нет, это было не дыхание. Нюхали дверь. А затем — затихло.

— Эй, кто здесь?.. — слабым голосом окликнул он неизвестно кого или что.

Снаружи не донеслось ни звука. Затухающий факел и тишина усугубили впечатление.

Неужели померещилось?

Ноги вросли в пол.

Тело дрожало.

Ганс стоял, вцепившись пальцами в цепь, и ждал, когда дыхание повторится.

В следующую секунду в руку вонзились острые клыки — хрустнули сломанные суставы пальцев, брызнула кровь. Ганс взвыл от боли и ткнул факелом в лохматую морду существа с красными глазами, отдернув руку.

За дверью раздался пронзительный визг и звук бегущих по тоннелю лап.

Рука представляла жалкое зрелище: два пальца тварь успела отхватить до основания, а остальные сильно кровоточили, беспомощно свисая на разорванной коже.

— Мать твою! О Боже! — Ганс осматривал свою искалеченную руку. Он никогда не чувствовал себя таким несчастным. И неожиданная боль сковала на миг все тело. — Что за… Господи!.. Моя рука…

Факел догорел и зачадил.

Ганс будто очнулся, расторопно отступил назад и обернулся.

И тут его сердце едва не остановилось.

Крысы молча смотрели на кровоточащую руку и медленно надвигались. Вайгель отчетливо прочитал в их злобных светящихся глазках свой смертный приговор.

Карцер был полон резкого, удушливого животного запаха.

Кровь капала на пол, и человеку показалось, что некоторые крысы жадно облизывались.

Огонь факела лежащего возле нар задрожал, вот-вот готовый угаснуть.

Ганс бросил в крыс тлеющую рукоятку факела, отступил назад и судорожно вжался спиной в дверь.

Крысы приближались, быстро сокращая расстояние.

Их дыхание смердело смертью.

Ганс заслонил лицо руками, чтобы не видеть своих убийц.

«Господи! Мне все это снится! Этого не может происходить со мной! Это сон! Сумасшедший сон! Меня нет здесь! Наверняка, мне вкололи что-нибудь, и я вижу галлюцинацию одурманенного каким-нибудь лекарством мозга… Я в лазарете! Я сплю! Должна же зайти медсестра Хельга и разбудить меня?! Должна же?..»

Крысы набросились на Ганса одновременно и опутали его словно липкие нити паутины. Острые зубы, как бритвы, разрезали тело несчастного узника.

Из карцера долго раздавался оглушительный, душераздирающий крик.

* * *

Едва ученые подошли к питомнику — остолбенели.

Во входной двери зияла огромная рваная дыра, точно выгрызенная острыми зубами.

Прошли внутрь помещения.

Там не осталось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало царивший когда-то порядок.

Профессор Майер и доктор Фогель медленно продвигались среди хаоса и не верили глазам. Под ногами лопались стеклянные осколки. Половина террариумов лежали разбитыми на полу, в других — высохшие бурые пятна и какая-то слизь; перевернутые стулья и экспериментальный стол были словно изрублены топором.

В полном молчании они подошли к клетке, где должен был находиться шимпанзе Клаус — любимец профессора, всегда весело выплясывавший при его появлении.

Майер глухо застонал, словно зубы заболели.

В клетке лежала бесформенная масса всклоченной шерсти, слипшейся от крови, вывернутого мяса и торчащих обломков костей. Вокруг — многочисленные следы крысиных лап, размазанные в засохшем кровавом месиве.

— И это все, что осталось от Клауса… — хмуро констатировал Майер, осматривая останки своего любимца. — Поверить не могу. Неужели крысы способны на подобное? Они ведь крохотные… совсем…

— Клаус был неплохим парнем, — проявил сочувствие Фогель. — Но насчет крохотных крыс вы заблуждаетесь. Посмотрите на отпечатки лап. У моего дога были и то поменьше.

— Бедный, бедный Клаус, — растянуто произнес Майер. — Вспомните только, как он танцевал… Но как крысы могли дорасти до таких размеров за одну ночь? Это биологически невозможно.

— Я бы не был так уверен в этом. Вы забываете, что крысы участвовали в нашем эксперименте и подверглись воздействию сыворотки.

— Да, но тогда это значит, что процесс трансформации пошел ненормально… снова эта проклятая мутация…

— Мы рано обрадовались, профессор…

Майер сглотнул слюну. Ему захотелось плюнуть на все и бежать… бежать без оглядки… бежать подальше от всего этого кошмара… от этой клетки… от растерзанного Клауса… от всей этой крови… подальше от спятивших крыс… К горлу подступила тошнота.

— Нужно сворачивать проект, Эрих. — Майер осматривал разгромленное помещение. — И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Исследования вышли из-под контроля.

Фогель смотрел куда-то в сторону. Замер. Глаза сузились.

— Эрих…

Доктор приложил палец к губам:

— Тихо… Слышите? — и указал на дренажную решетку. — Там что-то есть.

Ученые приблизились к решетке. Остановились. Прислушались.

Из дренажа раздавался тихий шорох и царапанье.

Эрих склонился над решеткой и протянул руку.

— Осторожно, Эрих, — обеспокоено сказал Майер. — Вдруг там одна из этих тварей? Это опасно.

— Куда подевался ваш неизменный оптимизм, профессор? — Фогель поднял решетку и достал из сточной ямы небольшую белую крысу, держа ее пальцами за хвост. — Видите кольцо на лапке? Эта особь не мутировала как остальные, хотя и поучаствовала в опытах.

Крыса жалобно пискнула.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Проведу исследования. — Фогель подошел к стеллажу, взял с полки металлический контейнер и положил в него крысу. — Думаю, эта малышка поможет нам создать вакцину против мутации.

Профессор недоверчиво смотрел на контейнер.

— Крысу нужно уничтожить, — предложил он. — Прямо сейчас… Пока не поздно.

— Нет, — отрезал Фогель. — Возможно, это наш единственный шанс исправить то, что произошло. А сейчас нам лучше убираться отсюда и как можно скорей. Крыс пока нет, но они не замедлят сюда вернуться — питомник когда-то был их домом. Доложите Штольцу о происшествии, он сможет организовать поисковую команду для уничтожения сбежавших крыс, пока они не успели размножиться.

— Да, Эрих, здесь действительно опасно, — согласился Майер и поспешил за доктором к двери, озираясь по сторонам.

Когда ученые вышли, растерзанный труп обезьяны едва заметно вздрогнул…

* * *

Трое эсэсовцев подошли к карцеру. Ржавый контейнер напоминал огромный металлический гроб, примостившийся в притоптанной пыли тоннеля.

— Тьфу ты! Воняет-то как! — поморщился эсэсовец с огнеметом на спине. — Запах, как в свинарнике. Грязнуля Франц здесь сто лет не убирал, наверно. Старый лентяй!

— Да, — согласился с ним другой солдат. — Он всегда был неравнодушен к крысиному дерьму. Наверное, и сам ходил сюда по нужде вместе со своим усатым другом.

— Плохое место. Плохие запахи, — философски пробормотал третий эсэсовец.

Первые два солдата дружно рассмеялись.

— Я когда увидел, что осталось от Франца, так сам чуть в штаны не наложил, — брезгливо скривил рот один из них. — Ну и гадость! Неужели это сделали крысы? До сих пор не могу поверить!

— Не просто крысы, Краузэ… А гигантские, кровожадные крысы! — стараясь придать значение своим словам, сказал огнеметчик. — Слышал, что говорил господин штандартенфюрер? Ничему удивляться не надо! Просто уничтожать и все.

Солдаты подошли к двери. Один из них заглянул внутрь контейнера.

— Хорьх, подсвети-ка сюда, — попросил он рыжеволосого здоровяка с огнеметом. — Ни черта не вижу… но здесь, кажется, что-то есть.

Хорьх достал из кармана фонарик и тоже прильнул к дверной щели.

Пятно света медленно задвигалось по полу и стенам.

— О мой Бог! — словно простонал рыжеволосый Хорьх. — Курт, ты видишь то же, что и я? Их тут сотни. Глазам своим не верю!

Карцер просто кишел крысами. Они попискивали и старались удалиться в темноту.

Свет фонарика переместился дальше и застыл на лежащем человеке.

Остекленевшие глаза мертвеца смотрели прямо на них.

Человек лежал на животе, и, казалось, хотел доползти или хотя бы дотянуться до двери скрюченными пальцами вытянутой руки. На окровавленном лице (на том, что от него осталось) застыла страшная зубастая усмешка, которая из-за обгрызенных крысами губ казалась еще более зловещей.

Сверху на трупе сидели две крысы и жадно вырывали куски мяса из его шеи.

Курт стиснул зубы.

— Это Вайгель… Я знал его… Может, еще жив? — потусторонним голосом проговорил Хорьх, который и сам не верил в то, что сказал. — Давай откроем дверь… нужно же убедиться…

— С ума сошел? — прошипел Курт. — Включай свою адскую горелку и сожги здесь все к чертовой матери!

— Но…

— Ты не слышал приказ? — Рука Курта потянулась к кобуре.

— …нужно…

— В нашей группе я назначен старшим! — Пальцы расстегнули кобуру.

— …проверить…

— Выполняй приказ!

— …что он действительно мертв.

— Немедленно! — В живот Хорьха уперся ствол пистолета. Глаза Курта горели.

Хорьх спрятал в карман фонарь, поджег горелку и вставил трубу огнемета в дверную щель.

— Отойдите подальше, — проговорил он и, о чем-то подумав, добавил: — Прости, Ганс.

Краузэ передернул затвор автомата и отошел на пять шагов назад. Курт последовал за ним, держа на мушке Хорьха.

— Зажигай, черт возьми! Жги их!

В трубе огнемета что-то зашипело и затем громко ухнуло.

Хорьх резко отскочил в сторону.

Из дверной щели вихрем вырвались языки пламени.

Внутри карцера раздались душераздирающий визг крыс, от которого сердце уходило в пятки.

Из контейнера выскочила дюжина горящих тварей и бросилась в глубину тоннеля. Краузэ и Курт выстрелили им вслед, но промазали.

— Добавь! Добавь им еще! — заорал бешеным голосом Курт. Огонь в его глазах еще больше распалялся. — Жги их, мать твою! Жги! Скорее!

Хорьх подошел к двери, наполнил карцер огненным потоком и снова отскочил.

Раздался нечеловеческий крик.

У Хорьха отвисла челюсть.

Или этот крик ему послышался?

Может, этот звук издал вырвавшийся из двери огонь?

Больше никто не выбегал.

И не кричал.

Жуткий визг затих.

«Показалось или нет?» — встревожился Хорьх. Широко расставив ноги, он стоял напротив двери. Уголки губ нервно подергивались. Руки дрожали. Лицо осунулось.

«Мы все окажемся в страшной беде, если будем вот так уничтожать друг друга, — думал он, смотря на пламя. — Нужно было проверить… я ведь чувствовал, что Вайгель жив».

Нагреваясь, металлическая обшивка контейнера начала покрываться радужными разводами.

* * *

После нападения крыс Ганс Вайгель не умер.

Изуродованное тело лежало на полу и истекало кровью.

Он не чувствовал больше ни боли ни страха.

Что-то изменилось в нем. Где-то внутри.

Вайгель не мог пошевелиться. Не мог моргнуть. Не мог крикнуть. Но он жив… реально жив… мог думать и видеть… и чувствовать запахи. Из их множества обоняние выделяло лишь два: зловоние грязных крыс и приторно-сладкий запах собственной крови.

Крысы кружились вокруг, неспешно доедая плоть человека. Но это обстоятельство уже мало беспокоило Ганса. Почему-то он был уверен: ему ничто уже не навредит.

«Почему я ничего не чувствую? Может, в меня вселился сам дьявол? Или крысы впрыснули в меня своими клыками какой-то яд?» — думал Вайгель.

Раньше все походило на страшный сон: крысы пугали, темнота и спертый могильный воздух душили и, казалось, что весь мир спрятался за темными очками, чтобы не видеть его мучений. Когда-то это был кромешный ад среди расплывчатых теней с горящими глазами. Но теперь характер сна полностью изменился. Начались другие видения — полные утробного спокойствия и какой-то новой жизненной силы. Время как будто переместилось в другое измерение. Оно растягивалось до неузнаваемости: минута казалась часом, а час — вечностью. Ганс словно бы летел по бесконечному, глубокому туннелю, проваливаясь в бездну…

Внезапно Вайгель услышал чьи-то быстрые приближающиеся шаги. Послышались голоса и смех. Кто-то подошел к двери карцера. Свет фонаря ослепил его, но зажмуриться он не смог. Услышал тихий шепот и угрозы, от которых ему стало жутко, но и губами пошевелить не удалось.

«Конец… Сейчас я буду умирать в мучительных агониях. Наступит смерть — быстрая и яркая… Ради Бога, не делайте этого! Вытащите меня отсюда! Я жив! Слышите?! ЖИВ!» — взмолился мысленно Вайгель.

В промежуток между створок двери просунулась черная трубка с подрагивающим пламенем на конце. Кто-то настойчиво приказал: «Зажигай, черт возьми! Жги их!»

«НЕТ! ПРЕКРАТИТЕ ЭТО! ПОЖАЛУЙСТА!» — молил их Ганс.

Труба зашипела как разъяренный дракон и выплеснула струю беспощадного пламени.

«СВОЛОЧИ! ГОРЕТЬ ВАМ ВСЕМ В АДУ!»

Крысы моментально вспыхнули как пересушенный хворост и, подхваченные огненным вихрем, разлетелись по сторонам, кружась в пылающем фейерверке. От их визга заложило уши.

Глаза Ганса лопнули как рыбьи пузыри и свернулись сморщенной пленкой. Нестерпимая адская боль медленно вонзалась в тело, будто тысячи маленьких иголок. Кожа горела, лопалась и темнела, превращаясь в черный пергамент. Его кожа!..

Огненная волна снова накрыла Ганса…

* * *

Брезентовый мешок с телом Франца Крюгера покачивался в движущейся тележке.

— Куда мы его везем, господин обер-шарфюрер? — спросил молодой прыщавый солдат у высокого тощего человека.

— Скоро увидишь, — ответил Карл Хольман. — Об этом тоннеле знают только двое: я и господин комендант… А теперь узнаешь и ты… Смотри не проболтайся никому! Иначе окажешься в таком же мешке. — Он ткнул пальцем на труп и покосился на солдата. — Думаю, скоро у нас работы прибавится. На базе происходит что-то странное, но об этом умалчивают.

— Почему? Разве это должно быть тайной? Ведь люди гибнут!

— Эта тайна не для простых смертных, Зигфрид, — сказал Хольман и мелко рассмеялся. — Но меня им не перехитрить! Раньше — что? Один-два покойника в год, да и то по собственной глупости гибли — все из обслуживающего персонала: кого током шарадахнуло, кого вагонеткой раздавило. А теперь — солдаты! Третий за месяц. Каково, а?.. Поворачивай направо.

Тележка свернула в узкий проход. Воздух здесь был просто ледяным. Огонь горящих факелов неровно задрожал. Зигфрид поежился и осмотрелся. По обеим сторонам арочного тоннеля выступали железные каркасные ребра, которые в отблесках факелов вырастали в размерах, вытягивались, а потом словно сжимались. Казалось, в этом месте, наполненном качающимися тенями, все лишено надежности и опоры.

— Знаешь, Вайс, а ведь тебе чертовски повезло! — продолжал Хольман. — Кем ты был раньше? Охранником топливного склада, который днями напролет нюхал всю эту горюче-смазочную отраву. А теперь? Теперь ты официальный помощник проводника в Царство мертвых! Ха-ха-ха! — Смех эхом раскатился по тоннелю. — Звучит зловеще, но я этой должностью горжусь. Поначалу и мне было неприютно, но ничего — привык, как видишь. Многие думают, что я полностью свихнулся. Но мне среди покойников спокойнее… Все. Тормози. Приехали.

Вайс всмотрелся в глубину тоннеля. Пламя факела неожиданно поднялось, разогнало окружавший мрак и тут же опало. Но он успел различить будку блокпоста и расположенную чуть дальше деревянную дверь, забитую досками крест-накрест и запертую на висячий замок. Сверху на двери был приколочен кусок жести с изображением черепа с оскаленными зубами и двумя скрещенными мослами.

— А там что? — спросил Вайс. — Что за той дверью?

— Лучше тебе об этом не знать и навсегда забыть о ее существовании, — нехотя ответил Хольман и задумчиво добавил: — Ад там… самый настоящий… Давай-ка, помоги. — Он стащил мешок с тележки. — Дальше придется тащить это дерьмо на себе.

Хольман приподнял мешок:

— Чего стоишь? Хватай с другой стороны!

— А разве о покойниках можно плохо говорить? — суеверно осведомился Зигфрид.

— О-о-о! — протянул с ухмылкой Карл. — Вот ты о чем! О таких — можно! Редкий был засранец. Думаю, что и душа его после смерти вышла не через рот, как у благородных людей, а через задний проход — прямиком к дьяволу. Я как-то попал к нему в его железный ящик, именуемый карцером, и до сих пор вспоминаю те дни с глубоким отвращением. А теперь, волею судьбы, надсмотрщик оказался в моих владениях, и я отдам должные почести засранцу согласно своим правилам. Добро пожаловать в похоронную команду, Зигфрид!.. Нам налево — там есть еще одна дверь.

Вайс схватился за мешок, но тут же его бросил, словно коснулся прокаженного:

— Господи! Он пошевелился!

— Не валяй дурака, Зигфрид!

— Я клянусь! Он шевельнулся!

— Бери мешок! — ледяным голосом произнес Карл и, чуть смягчившись, по-отечески добавил: — Выдохни свой страх и принимайся за работу, парень. В таком месте еще и не такое померещиться может. Ничего, привыкнешь со временем.

Хольман на секунду замолчал и тут же спросил:

— Как ты думаешь, кем я был до войны?

— Откуда же мне знать? Работали в сфере ритуальных услуг? Верно?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Карл. — А вот и не угадал! Я работал клоуном в провинциальном цирке.

— Кем? — удивился Зигфрид. Чего-чего, а такого он и предполагать не мог.

— Примечаю, ты мне не веришь? Ну и не надо.

— Просто… странно как-то.

Хольман сложил губы бантиком и, задорно мотнув головой, свистнул:

— Фью-ю-ю-ть!

А затем:

— Дамы и господа! А вот и я! Ваш Коротышка Шульц! — заорал дурашливым голосом. — Во как! Каково, а?.. Нынче такое время, что ничто не следует принимать за чистую монету, но мне верить можешь. Ну да ладно. Что там наш покойничек — успокоился? Если боишься, что он тебя покусает, то можно ему кирпич в пасть забить. Таким способом в средневековье всяких там вампиров усмиряли, чтоб не шастали темными призраками по Европе.

Вайс, не отрывая взгляда от мешка, смущенно пробормотал:

— Простите, господин обер-шарфюрер, мне показалось, — и поднял мешок.

Похоронная команда растворилась в стенном проеме и, пройдя через узкий коридор, оказалась перед овальной железной дверью. Слышался пронзительный свист: откуда-то снаружи через щели поступал свежий холодный воздух. Хольман бросил мешок, подошел к двери и, повозившись с замком, распахнул ее внутрь.

— Тащи туда! — приказал Хольман, указав факелом в темноту. И отошел в сторону.

Вайс отдал свой факел Хольману, приподнял тяжелый мешок — так, чтобы он оказался у него под мышкой — и волоком потащил в темный проем. Молчаливый Хольман шел вслед за ним, освещая путь.

Они оказались на дне небольшой круглой шахты метров пяти в диаметре. Бетонное дно потрескалось, сквозь трещины просвечивался лед. Здесь лежала дюжина таких же брезентовых мешков, сваленных в кучу. Вайс положил труп Крюгера рядом, разогнулся и осмотрелся.

Стены, вырубленные в горной породе, были скреплены металлической каркасной конструкцией и уходили высоту метров на сорок. Сверху через стальную решетку просачивался бледный, голубоватый свет.

— Где мы? — спросил Вайс, задрав голову вверх и близоруко морщась. На его лицо падали осколки маленьких снежинок и тут же таяли.

— В заброшенной вентиляционной шахте номер три. — При свете факелов лицо Хольмана выглядело как маска смерти в сюрреалистическом кошмаре. — В этом месте дьявол пожирает грешников, вбирая их в свое огромное чрево! Добро пожаловать в Вальхаллу, парень!

И демонически рассмеялся, щерясь блестящими железными зубами…

 

4. Исповедь барона

Сентябрь 2010 года. Россия. Москва.

Старик смотрел куда-то вдаль: сквозь стену… сквозь время… сквозь реальность. Он что-то вспоминал… или просто не знал с чего начать разговор.

Напольные часы отбили восемь раз. Звук был громкий, как удары гонга.

Старик вздрогнул, моргнул глазами — взгляд замер на Николае.

Они смотрели друг на друга.

— Ты хотел мне что-то рассказать… — напомнил Ник. — Я тебя слушаю, дедушка.

В воздухе повисла тяжелая пауза.

— Николай, — медленно произнес старик, — я не хочу, чтоб ты подумал, что твой дед утратил рассудок и впал в маразм… Я столько раз все прокручивал в своей голове, а теперь не знаю с чего и начать…

— Начни с главного, — понимающим тоном сказал Ник. — Обещаю: смеяться не буду.

Дед очень долго смотрел на внука. Потом — со вздохом выдавил:

— Ладно… Ситуация сложилась так, что я вынужден все тебе рассказать. Надеюсь, ты поверишь мне и прислушаешься к моим словам сердцем, а не только рассудком…

В первый раз Николай слышал в голосе деда дрожащую рассеянность и колебание. Блеск в глазах старика угасал. Он лежал на диване, подремывая: видимо, лекарство, введенное врачами, начинало действовать.

Старик секунду помолчал. А потом сказал такое, и сказал так небрежно, что на какое-то мгновенье у оторопевшего Ника просто отнялся язык:

— Скажи, Коля, как меня зовут?

— Да… Но… — в голосе Николая сквозило замешательство. Слова камнем застревали в горле. — Но зачем ты это у меня спрашиваешь?

— Назови мое полное имя и фамилию! — непоколебимым тоном потребовал дед.

— Эдуард Федорович Воронов, — ответил Николай и подумал: «Что вколол ему чертов Айболит, отчего деда так понесло? Зря я ему деньги дал. Старик и имя свое забыл… да и бледный какой-то. Не дай бог сознание потеряет. Что потом делать?»

— Нет. — По лицу старика расползлась странноватая и немного отстраненная улыбка, которая тут же исчезла. — Я барон Эрих фон Фогель.

— С тобой все в нормально? — встревожился Ник. — Может, врачей вызвать?

Дед снова долго и проницательно смотрел на внука.

— Да-а-а! — наконец протянул он, усмехнулся. — Похоже на безумие, не правда ли? Я ожидал подобной реакции. Спасибо, что хоть сдержал обещание — не смеяться. А теперь слушай и не перебивай.

Ник не знал, что и ответить.

— Я родился в тысяча девятьсот восьмом году в Германии, — начал старик. — И являюсь потомком древнего рода баронов фон Фогелей, берущего свое начало с четырнадцатого века. Не буду в подробностях посвящать тебя в далекое прошлое наших славных предков — это сейчас не главное…

Старик закашлялся и попросил воды.

— Ты уверен, что с тобой все нормально? — настойчиво переспросил Николай, подав деду стакан с водой.

Старик сделал большой глоток, обтер губы рукой и, глубоко вдохнув, продолжил длинный рассказ, смотря в окно, за которым колыхалась листва старого дерева.

Николай слушал его, не перебивая, пока старик снова не закашлялся и попросил воды.

— Дедушка, как же ты выбрался из Антарктиды? — спросил Николай, подавая стакан. У него в голове скопился целый вагон вопросов, ему не терпелось их задать, но с дедом этот номер не прошел: тот любил порядок во всем, а в изложении мыслей — тем более.

Старик приподнялся на локте, обхватил своей ладонью руку Ника и сделал большой глоток из стакана.

Мозг Ника в это время собирал в кучу всю полученную информацию, от которой ему становилось не по себе. Мысли налетали одна на другую и не собирались выстраиваться в ряд.

— Не знаю, что произошло в дальнейшем с остальными людьми, но я выжил благодаря воле провидения. Мы попали в снежную бурю, я отделился от группы и потерялся. Благодаря тому, что не поддался панике в тот момент, я смог трезво оценить ситуацию и решил переждать непогоду, вырыв нору в снегу и укрывшись в ней. Скудного провианта хватило ненадолго. Я решил, что вот-вот умру от голода и холода, но потом меня подобрали русские.

— Русские?..

— Да. Первая научно-исследовательская экспедиция Академии наук СССР. Но я сразу понял, что половина «полярников» были с Лубянки, и выложил все карты на стол. Зачем им было уничтожать лояльного «языка», владеющего полезной информацией, к тому же еще и неплохого ученого, биохимика, каковым я им представился? Они переправили меня на какой-то корабль, закамуфлированный под сухогруз, который направлялся в Севастополь. Так их ценный «трофей» попал в Советский Союз. Конечно, русские огорчились, узнав о гибели интересующих их объектов, но мои научные познания снова спасли мою жизнь.

— И ты работал все эти годы на КГБ?

— Я точно не знаю, на какую именно организацию мне приходилось работать, Коля, — ответил дед, акцентировав на слове «именно». — Лишние вопросы в подобной среде всегда приносят лишь вред. И я старался их поменьше задавать, как себе, так и окружающим. После гибели моей первой семьи в Германии, я думал, что навсегда останусь один на один со страшными кошмарами, которые мне снились почти каждую ночь. Но потом я встретил твою бабушку, и жизнь дала мне еще один шанс. Я не имел права рисковать дорогими мне людьми из-за своих нравственных убеждений. Болтунам быстро укорачивали язык: отправляли в психиатрические клиники или уничтожали — такие случаи имели место.

— Но, если ты рассказал сотрудникам спецслужбы про базу, неужели ее никто не пытался найти?

— Почему же? — искали. Очень долго искали. — Дед слабо улыбнулся, но улыбка получилась какой-то презрительно-кислой. — Но не ту, что требовалось. Я рассказал им о базе «Двести одиннадцать», на которой пробыл всего неделю. Я не знал ее точных координат, и эти поиски закончились полной неудачей. Да и что там можно было найти кроме смерти от гамма-излучения, в те годы практически неизученного?

— Значит, база «Черное Солнце» до сих пор существует? — негромко спросил Ник, как будто боялся, что его кто-то подслушивает.

— В этом и беда — существует. Ее нужно уничтожить, и чем скорей, тем лучше. Когда ты был совсем маленьким, это должен был сделать твой отец, но он погиб в Женеве… при очень странных обстоятельствах. Скорее всего — убили…

Слепое чувство потери близкого человека словно вернулось из детских воспоминаний, окатив сердце Ника горькой волной.

— Когда я узнал подробности гибели сына, — продолжал дед, — то понял: группа фашистов выжила и смога выбраться из Антарктиды, а теперь кто-то из них пытается добраться и до похороненных на базе секретов. Этот «кто-то» ищет меня. Год назад я заметил за собой слежку.

— Но почему эти люди следят за тобой? Ты ведь не знаешь точных координат базы! Что им нужно?

— На базе осталась сыворотка. С помощью того препарата можно привить любому организму уникальные сверхспособности. Понимаешь? Власть над миром! Бессмертие богов! Но безумцы не понимают, что при этом они утратят свое природное обличье.

— Почему ты не уничтожил сыворотку?

— Не успел, оставил в сейфе лаборатории.

— Может, не захотел?

Дед промолчал.

— А вакцина? Ты ведь создал и ее? — поинтересовался Ник.

— Да. Создал — и уничтожил. Но боюсь, при современном развитии науки ее можно воссоздать гораздо быстрее, чем это получилось тогда у меня. Насчет координат все гораздо проще. Однажды, когда мы с комендантом остались наедине, я снял с его шеи странной формы медальон. Он был тяжело ранен, находился без сознания. Я не мог упустить такой шанс. Медальон — ключ к базе.

— Так значит…

— Да. Меня, по сути, до сих пор преследует хозяин медальона — штандартенфюрер Отто Штольц. Комендант базы «Черное Солнце». Тогда ему было под шестьдесят лет, и он вряд ли дожил до сего времени, но он мог передать информацию кому-то другому — американцам или недобитым фашистам в Аргентине. Штольц был плохим человеком, но воякой — честным. А это, знаешь ли, не всегда обеспечивает старость. И если созданный мною препарат попадет к ним в руки, то гибель человечества будет неизбежна. Теперь вся надежда на тебя. Я уже слишком стар и немощен.

— Но зачем им нужна сыворотка? Это ведь ужасно! Они могут погубить человечество как вид!

— В том-то и дело, Коля. Как сказал Марк Твен: «Если бы человека можно было скрестить с котом, это улучшило бы человека, но ухудшило бы кота». А здесь все получается наоборот. Человека невозможно улучшить чужой эволюцией, а лишь дать возможность этому «коту» полностью его съесть — как мышку.

— Но как я доберусь в Антарктиду? Для экспедиции нужны колоссальные средства, а их у меня нет. А в помощники потребуются опытные полярники, да и военные специалисты тоже…

— За финансы не беспокойся. В дневнике ты найдешь нужную информацию. Это деньги нашей семьи. Надеюсь, за долгие годы там набежали неплохие проценты, должно хватить.

— В дневнике? Ты никогда не говорил, что ведешь дневник.

— Об этом позже. Человек, у которого хранится одна полезная вещичка, поможет тебе. А в остальном — полагайся на себя. Не у всех людей в груди бьется злое сердце. Если ты внимательно присмотришься к своим друзьям и знакомым, то найдешь достойных помощников.

— А монстр… существо… оно живо? Живо до сих пор?

— Не знаю, Коля. Мы еле ноги унесли из тех адских подземелий. Комендант послал отряд для уничтожения базы. Солдаты справились с поставленной задачей, но никто из них, до того как прогремели взрывы, на поверхность уже не выбрался…

— Господи, господи… — прошептал Николай, потерев пальцами лоб. — Ну зачем, зачем делать такое? В этом Аненэрбе работали сплошь одни психопаты?

— Да, Коля, — услышал его дед, — в большинстве своем. Понимаешь ли, многие данные о сверхсекретных исследованиях этой организации до сих пор не подлежат рассекречиванию, оставаясь тайной за семью печатями, но тогда спецслужбы так и не обнаружили основную угрозу. Слава Богу…

— Слава Богу?.. — опешил Ник.

— Да. Иначе уже давно бы наступил конец света.

На лбу у Николая выступил мелкий пот. Сердце почему-то аритмично затрепыхалось, словно он услышал протяжный собачий вой — звук незримого предвестника беды.

* * *

Ник ходил из угла в угол по гостиной. Его мысли ушли на самое дно сознания и не хотели подниматься на поверхность. Старик, прищурив глаза, молча наблюдал за ним: внуку нужно было время, чтобы прийти в себя после всего услышанного. Ведь не каждый день обычному человеку предлагают надеть доспехи, взять в руки меч и сразить инопланетного дракона, которого тот и в глаза не видел.

Ветер снаружи усилился, став порывистым. И теперь ветви старой акации мерно ударялись о стекла. Солнце то загоралось, то потухало, прячась за синюшными облаками. Иногда срывался мелкий дождь, оседавший на оконный отлив скребущейся барабанной дробью, но он так же быстро исчезал при очередном порыве ветра, а затем снова возвращался. Погода портилась окончательно, и это не добавляло Нику настроения. На роль Мессии он явно не подходил. Но другого кандидата, видимо, просто не было. И он это прекрасно понимал. Что он мог — один?

Николай остановился возле окна и оперся руками о подоконник. По его телу пробегала неприятная, знобящая дрожь.

— Николай! — окликнул его дед. — Подойди.

Ник повернул голову, тяжело вздохнул. Подошел к деду, сел рядом и взял его за руку.

Лицо старика прорезали морщины волнения и усталости.

— Ты принял решение? — строго спросил барон, пристально всматриваясь в лицо внука.

Николай смотрел на деда, не отводя глаз.

Тот понял все без слов.

— Ты сделал правильный выбор, Коля. Сходи в кабинет. На столе стоит небольшой бюст Ленина. Принеси его сюда и возьми в кухонном шкафу топор для разделки мяса — понадобится.

— Конечно, конечно, — язык плохо слушался Ника. И снова оторопел от очередной просьбы деда. «Зачем ему топор-то сдался?» — но сказал:

— Сейчас принесу.

Николай прошел на кухню, порылся в ящиках шкафа и с трудом отыскал небольшой топорик. Покрутил в руке — им явно давно не пользовались: топорище было в засохшем жире и пыли, а лезвие заросло ржавым налетом.

«Да-а-а, грязноват!» — подумал Ник, брезгливо разглядывая топор. Сложил обратно в ящик ненужные вещи, вынутые во время поиска топора, и проследовал через гостиную в кабинет.

Погода за стенами дома портилась окончательно, вступая в темную фазу. Когда Николай проходил мимо окна — по небу полоснули разряды молний. Громыхнуло так, что заложило уши и задребезжали стекла в рамах. Комната, наполненная полумраком и вспышками, напомнила Нику какой-то кинофильм с готическими кошмарами. Да и сам он, крадущийся словно тень с топором в руке, походил на маньяка из второсортного фильма ужасов.

В кабинете Ник включил свет и осмотрелся.

Все как всегда. Вещи и мебель находились на своих местах: бесчисленное количество книг — на полках; монументальных размеров глобус — в углу, рядом — две дубовые кадки с огромными фикусами и софа; массивный стол, обитый зеленым сукном, стоял напротив окна; вдоль одной из стен висели портреты выдающихся ученых и мыслителей разных эпох.

Ник подошел к столу. На нем стоял старый телефон, похожий на деформированную гирю циркового силача, лампа времен сталинизма, гипсовый бюст вождя пролетариата и ноутбук последней модели.

Ник взял подмышку скульптурку и вернулся в гостиную.

Дед сидел на диване, сцепив руки перед собой, и ловил каждое движение Николая.

— Поставь на журнальный столик, — приказал он. — Аккуратно. Не спеши.

Ник выполнил волю деда.

— А теперь, — продолжил старик, — расколи топором голову этому душегубу! Бей не сильно, но точно по центру.

Ник развернул бюст (затылком к себе), отступил на шаг и, охватив рукоятку топора обеими руками, прицелился.

Только сейчас Николай понял, зачем дед все эти годы хранил никчемный атрибут прошлого в исполнении неизвестного скульптора: внутри плешивой гипсовой головы с клинообразной бородкой находилось что-то очень важное.

Короткий удар расколол бюст напополам — куски гипса рассыпались по столу. Среди обломков Ник заметил небольшой сверток из пропитанной асбестом ткани.

— Давно мечтал попотчевать Ильича подобным образом, — раздался голос старика. — Все только Сталина привыкли осуждать, а ведь этот нелюдь за три года своей диктатуры загубил невинных душ больше, чем Иосиф Виссарионович за все годы своего правления. А его — в мавзолей! За какие заслуги, скажите!

Как ни странно, но насчет «небес» дед угадал: гром прекратился, и комната озарилась лучами света. Ветер стих.

Мистика какая-то — да и только!

Николай взял в руки сверток и развернул. Внутри оказался металлический футляр цилиндрической формы.

— Открывай осторожно! — предостерег дед. — Это не совсем обычный футляр. Прижми сначала крышку до щелчка, а уж потом выкручивай пробку по часовой стрелке.

«Понятно. Обратная резьба…» — Ник нажал ладонью. Раздался щелчок, будто кто-то взвел курок охотничьего ружья.

Старик внимательно наблюдал за ним.

— Выкручивай по часовой стрелке! — строго напомнил тот.

Ник открутил пробку и высыпал содержимое футляра на стол: небольшой странной формы диск и свернутый трубкой лист бумаги, запаянный в плотный полиэтилен.

— Что это?.. Это и есть амулет коменданта базы? — поинтересовался он, рассматривая необычный диск размером с советский рубль. Одна сторона была плоской с неглубокими зигзагообразными прорезями и изображением какой-то странной крутящейся свастики, другая — с выпуклыми бороздками такой же конфигурации и какими-то цифрами, по центру — небольшое зубчатое отверстие. По ободку диска шли рунические символы, но Ник не стал расшифровывать их смысл, зная, что нацисты использовали эти знаки больше для значительного вида. Скорее всего, это был очередной бред Карла Вилигута.

— Этот диск, Коля, и есть тот самый ключ к базе, — пояснил дед. — По виду необычная безделушка, похожая на медальон свихнувшегося на эзотерике нациста, но это не совсем так. Подойди к часам и приложи его к маятнику.

Ник подошел к часам и исполнил указание деда.

Диск моментально прилип к маятнику. Часовая и минутная стрелки дрогнули, остановились и через секунду задергались, как паралитики, двигаясь в обратном направлении.

Николай с трудом оторвал намагниченный диск от маятникового механизма и качнул его рукой.

Часы заработали: стрелки вновь мерно отшагивали свой маршрут в правильном направлении.

— Интересный приборчик, не правда ли? — заметил дед. — Я провел кое-какие исследования, случайно обнаружив эти необычные свойства. Медальон сделан из особого металлического сплава и поляризовано намагничен. Изучив его внимательней, я понял, что диск является чем-то вроде вспомогательного устройства для компаса-радиомаяка. И что самое интересное — не обычного магнитного компаса, а самоориентирующегося по положению солнца. Думаю, при помощи этого компаса ты без труда найдешь точные координаты базы. Не зря же за этим диском охотятся нацисты! Дряхлый старик их вряд ли интересует.

— Но…

— Ты хочешь спросить: а где взять такой компас? — перебил Ника дед, словно угадав его мысли. — Он имеется и у тех людей, кто разыскивает базу. Но они вряд ли станут тебе хорошими компаньонами. Да и не нужны они нам вовсе. Один из моих друзей сумел воссоздать подобное устройство. Как найти этого человека? Очень просто. В запаянном пакетике лежит схема, на которой указано место, где спрятан мой дневник. Там есть нужный адрес. Кроме тебя вряд ли кто сможет прочитать записи.

— Почему?

— Ты помнишь нашу считалку, которой я тебя обучил в детстве?

Ник подумал и кивнул. Хотя детская считалка была и не совсем детской — в ней присутствовали некоторые слова, которые многие взрослые люди запрещали детям произносить вслух. Но именно такие слова дети чаще всего запоминают быстро и надолго. Запретный плод всегда сладок.

— Считалка — ключ к шифру, — продолжал дед. — Это своеобразный Кубик-рубик. В детстве я научил тебя собирать эту игрушку-головоломку по специальной схеме. Вставь тот же порядок сборки цветов в считалку и прокрути слова. У тебя получится алфавит, с помощью которого ты сможешь прочесть дневник и узнаешь много полезной информации, в том числе, где искать компас. Поедешь на нашу старую дачу. Тайник находится там. Инструменты найдешь в сарае. Но этого будет недостаточно. В моем кабинете в нижнем ящике стола лежат аэрозольный баллончик, фонарь с ультрафиолетовой подсветкой и конверт. Возьми их — пригодятся.

В голове у Николая творилось неладное: неприятное чувство тревоги опять лениво зашевелилось и поползло по цепенеющему телу вниз — словно спускаясь по огромному дереву к корням, цепляясь и застревая в его сучках.

— Да, кстати, ты правильно сделал, что отвинтил пробку так, как я тебе сказал, — продолжил дед. — Это ведь не совсем простой футляр — у него есть свои секреты. Пробка могла выкрутиться и в обратном направлении, но тогда моим правнукам не с кого будет брать пример. Я работал с одним инженером, который создавал подобные штуки.

— И что это за штука? — спросил Ник, настороженно покосившись на поблескивающий цилиндр.

— Мина-ловушка, — как-то буднично ответил дед.

Ник поежился. Холодок пробежал по спине.

— А раньше, дедушка, ты не мог об этом сказать?

— Я ведь предупредил тебя…

— Она мощная?

— Ее заряда вполне достаточно чтобы в радиусе пяти метров все превратилось в черную пыль, — пояснил старик.

— Термический заряд?

Дед кивнул:

— Возьми футляр.

Ник с опаской взял цилиндр и выжидающе посмотрел на деда.

— Вставь пробку, сделай пол-оборота вправо, прижми и закрути против часовой стрелки. — Ник в точности исполнял все указания деда. — Слышишь щелчок? Все. Теперь футляр можно свободно вскрыть обычным способом. Поставь на стол.

Николай осторожно поставил цилиндр и вытер со лба выступившую от волнения испарину.

— Сейчас взрывное устройство безопасно?

— Для нас с тобой, да, — уклончиво ответил дед и покосился на воткнутый в розетку «фумигатор» — на приборчике рядом с мигающим красным светодиодом появился зеленый огонек. — Теперь иди. Никогда не бойся делать выбор, если на карту поставлена жизнь людей. С тобой ничего плохого не произойдет.

— А с тобой?

— Со мной тоже все будет хорошо. Удачи тебе, Коля, и береги себя до того времени, когда настанет момент и ты сделаешь свой выбор.

— Выбор чего? — спросил Николай, не поняв до конца смысл этих слов.

Старик ничего не ответил, лег на диван и закрыл глаза.

Николай вернулся в кабинет и забрал из стола все необходимое. Когда проходил через гостиную к выходу, он мельком бросил взгляд на деда.

Барон Эрих фон Фогель, посапывая, безмятежно почивал.

Ник разорвал упаковку, достал вчетверо сложенный листок, развернул и внимательно изучил нарисованную на нем схему. После чего скомкал бумагу и сжег в пепельнице. Память у него была фотографической, и на запоминание всех мелочей ушло всего несколько секунд. Мысленно перекрестив деда, Воронов вышел из квартиры, тихонько прикрыв за собой дверь.

* * *

Когда Воронов выходил из подъезда, то столкнулся с каким-то крепко подвыпившим мужиком, одетым в заношенные лохмотья китайского производства. Тот дохнул в лицо Нику омерзительным запахом перегара и упал к его ногам с таким видом, будто на него наехал грузовик. Видя, как пьяница беспомощно сучит ногами и перекатывается на спине, Ник помог ему подняться. Мужик не извинился, но, что-то невнятно бормоча, дружески облапил Николая грязными руками и, шатаясь, вошел в подъезд, употребив напоследок несколько слов из личного запаса ненормативной лексики.

Ник брезгливо отряхнул куртку и на всякий случай проверил содержимое своих карманов — разные ловкачи попадаются. Все оказалось в целости и на своих местах. Пальцы нащупали визитку таксиста. То, что надо! Он достал ламинированную карточку. На ней был номер мобильного телефона и имя «Василий».

Воронов достал из кармана сотовый телефон и набрал номер, указанный на визитной карточке. После непродолжительных гудков — связался с абонентом.

Машина подъехала на удивление быстро — Ник и сигарету не успел докурить.

— К вашим услугам! — весело отсалютовал Василий и с хитринкой в тоне добавил: — А я знал, что вы позвоните. Поэтому и стоял неподалеку — в соседнем квартале. Куда на этот раз? И как быстро?

Николай назвал адрес.

Василий, словно в его голове находился навигатор, быстро определил в уме маршрут и расстояние до конечной точки, назвал цену и открыл скрипучую дверцу. Николай, не торгуясь, сел в машину.

«Тойота» круто развернулась и, взвизгнув протекторами шин, резво сорвалась с места. Очевидно, Василий по-другому ездить просто не умел. Воронов тяжело вздохнул и вжался спиной в сиденье.

Минуту спустя из арки медленно выехал микроавтобус.

* * *

В дверном замке что-то заскреблось, клацнуло.

Дверь приоткрылась, пропустив снаружи полосу света. В просвет просунулась чья-то голова, прислушалась и тут же исчезла. Затем в полутьму скользнула озирающаяся по сторонам тень, держащая в руке странный продолговатый предмет. Она прошла по коридору и свернула в гостиную, залитую солнечным светом.

Человек взглянул на спящего старика и неспешно обошел комнату, не забыв заглянуть в кабинет и спальню.

— Решил на себя шкуру вора примерить? — раздался за его спиной старческий голос.

Человек вздрогнул и резко обернулся.

Старик проснулся и, щурясь, с недоброй улыбкой на лице рассматривал непрошеного гостя — небритого черноглазого мужчину с лохматыми волосами цвета вороньего крыла, стоявшего вполоборота к нему.

— Спокойно, старый, не дергайся! — грубо процедил брюнет. Ствол пистолета с глушителем нацелился на старика. — Медленно вытащи руки из-под одеяла и покажи их мне.

Дед вытянул руки вперед, растопырил пальцы и пошевелил ими.

— Спасибо за понятливость, — стеклянным голосом проговорил неизвестный, не сводя с него глаз.

— Спасибо на пузо не намажешь! С чем пожаловал, сынок? Неужто решил у старика забрать пенсию?

— Не паясничайте, барон, — хмуро пробурчал брюнет и добавил по-немецки: — Барон Эрих фон Фогель, если не ошибаюсь? Вы все рассказали внуку? Отвечайте!

Барон промолчал.

— Молчишь?.. — перешел на «ты» брюнет и приблизился к старику. — Представляться не буду. Ты и сам уже обо всем догадался: кто я, кто меня прислал и для какой цели. — Его взгляд упал на гипсовые осколки и металлический цилиндр: — Эта штуковина из тайника?

Брюнет склонился, взял в руку футляр. Старик почувствовал разящую от него смесь запахов перегара и табака.

«Чего тут гадать? Убийца он и есть убийца! — мысленно вынес вердикт барон. — Докатились киллеры — уже и на дело с похмелья ходят! Что, рожа, пальнуть не можешь без поднятия своего мерзкого духа? Ты не отвлекайся, милок, крути крышечку, крути…»

— Вы зря, барон, продались этим коммунистическим свиньям, — начал разглагольствовать брюнет, снова «выкая», медленно выкручивая пробку из цилиндра. — У нас вы бы и жили по-другому, совсем по-другому… Но вы предали свою родину и должны будете понести наказание…

Старик его не слушал. Слова убийцы растворились в какой-то пелене, окутавшей сознание барона. Он бросил последний взгляд на безмолвные стены, которые словно немые свидетели склонились над ним, на дерево за окном, сквозь листву которого проникали солнечные лучи, и закрыл глаза. Раздался гулкий набатный звон напольных часов, будто подводивший итог времени… минувшим годам… итог всей жизни, прожитой в сомнениях и восторгах, в страданиях и любви, в отчаянии и надеждах…

— …Вальхалла открыта лишь тем, кто хранит верность нашим идеям, барон, а ваша душа обречена на вечные скитания… — надменно говорил брюнет.

— Позаботься лучше о своей душе, — прошептал дед.

— Что?.. — не понял брюнет.

В цилиндре что-то сухо щелкнуло.

* * *

Приземистая «тойота» выскочила на автотрассу Москва — Санкт-Петербург, добавила скорости и начала пожирать дорогу огромными кусками. Воронов не переставал удивляться живучести автомобиля, который, словно борясь за продление своей жизни, играл железными мускулами поршневой системы и пытался доказать владельцу свою собачью преданность. Николай уныло всматривался в асфальтированную поверхность и пунктирную разметку дороги, исчезавшую под брюхом машины, и о чем-то напряженно думал.

Воронов чувствовал себя не совсем уверенно перед лицом неизвестности. Так же, наверное, в старину волновался капитан парусника, затерявшегося в ночном штормящем море, если не видел спасительный огонь маяка. В душу снова закрались сомнения и страхи. Оставалась лишь одна надежда — что дед выдумал ужасную историю. Но зачем?..

 

5. Мертвецы

Ноябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Обугленный кусок кожи вздулся, растрескался и отвалился. Обнажилась влажная плоть нежно-розового цвета, покрытая желтоватой сукровицей. Вслед за этим, будто по цепной реакции, все тело покрылось сухими черными волдырями, которые лопались и осыпались грязной шелухой, смешиваясь со склизкой кровянистой поверхностью. Сморщенная пленка в темной глазнице надулась белесым пузырем и, приобретая эластичность, выпучилась мутной линзой наружу. В ее глубине происходил странный процесс: по центру вновь образовавшегося глазного яблока расплылось темное пятно, а затем словно какой-то живописец добавил красок с палитры и смешал их кисточкой. Черно-желто-зеленая цветовая гамма обретала форму, превращаясь в кошачий глаз…

* * *

Заставленный черной старинной мебелью кабинет коменданта Штольца был достаточно просторным, но в то же время напоминал антикварную лавку: всюду стояли бронзовые бюсты, статуэтки обнаженных женщин, в тяжелых рамах на стенах висели картины. На огромном инкрустированном по обводу столе красовались фигурки хорошеньких наяд с трезубцами и кувшинами. Одна из стен была задрапирована тяжелыми шторами и тюлевыми гардинами, что создавало эффект занавешенного окна. Весь интерьер комнаты говорил о больших возможностях его хозяина, однако домашнего уюта не создавал.

Штольц дремал в глубоком кожаном кресле. Свет ближайшего электрического канделябра горел над ним, рассеивая полумрак и отражаясь от полированных поверхностей мебели. Когда зазвонил телефон, комендант неспешно приподнялся, протер глаза и поднес к уху трубку:

— Слушаю.

— Господин штандартенфюрер! — послышался взволнованный голос его личного секретаря Хельмута Берга. — Получена радиограмма… — говоривший человек затих, как будто не мог подобрать нужные слова.

— Ну же, Хельмут, не молчите.

— База «Двести одиннадцать» уничтожена…

— Что?! — Штольц мгновенно отошел ото сна, вскочил с кресла. — Вы что несете, Хельмут?! Кем уничтожена? Бэрд добрался до нее?

— Так и есть, господин штандартенфюрер, — извиняющимся тоном затараторил секретарь. — Американцы обнаружили их и провели газовую атаку. Руководство Новой Швабии отдало приказ о самоликвидации базы. Атомные котлы взорваны… все погибли.

— Вы пытались восстановить радиосвязь с «Двести одиннадцатой»?

— Так точно. Но нам никто не ответил.

— Слушайте мой приказ…. — Рука коменданта невольно потянулась к затылку. — Во-первых, привести базу в полную боевую готовность, но информацию об уничтожении «Двести одиннадцатой» во избежание паники не разглашать. Вам ясно?

— Яволь! — ретиво ответил секретарь. — Но как мы это объясним людям?

— Во-вторых, — продолжал Штольц, пропустив мимо ушей вопрос секретаря, — радиостанцию нужно уничтожить. Нам нельзя ни в коем случае выходить на связь — американские самолеты-разведчики в два счета запеленгуют. В-третьих, срочно доставьте ко мне профессора Майера и доктора Фогеля. Об исполнении немедленно доложить.

— Есть, господин штандартенфюрер!

— Кстати, Хельмут, — вспомнил комендант, — а что там с уничтожением крыс и… трупом обезьяны?

— Двух тварей убили, а остальные как сквозь землю провалились. Труп обезьяны тоже не могут найти. Есть потери среди личного состава — пять человек из роты охраны и еще трое из обслуживающего персонала.

— Крысы?

— Так точно.

— Усилить поисковые группы и уничтожить всех этих тварей. Даю двадцать четыре часа на проведение операции, вам ясно?

— Так точно, господин штандартенфюрер!

Штольц положил трубку на рычаг и поморщился, словно от зубной боли. Какая-то черная тяжесть появилась у него в груди, а в руках и ногах прошел неприятный холодок. Он впервые в жизни растерялся.

Конечно, на базе довольно большой запас продуктов питания и топлива, не считая готовых к запуску атомных котлов, которые можно было бы использовать как энергетические источники в течение нескольких десятилетий — этого хватило бы на долгое автономное существование. Но, если американцы не остановятся на достигнутом и будут продолжать поиски, то, вполне вероятно, вскоре смогут обнаружить следы и этой подземной базы. Грядущие события невозможно было спрогнозировать. От этих мыслей Штольцу вдруг стало немного боязно. Еще и эти проклятые крысы!

Через двадцать минут в дверь постучали и в кабинет вошли трое: Майер, Фогель и Берг. Они остановились в центре комнаты — на мозаичном полу с изображением оккультного символа «Черного Солнца»: трех концентрических кругов и крутящихся в них двенадцати молний.

Хельмут Берг молодцевато щелкнул каблуками и вскинул в приветствии руку.

— Ваше приказание выполнено, господин штандартенфюрер! — доложил он.

Штольц отмахнулся рукой, и устало сказал:

— Спасибо, Хельмут. Вы свободны.

Секретарь удалился.

— А вы, господа ученые, проходите и присаживайтесь. У нас будет долгий разговор.

Ученые слегка замешкались, но вскоре устроились на предложенных им стульях. Комендант окинул их тяжелым взглядом.

— Итак! — начал он. — Доложите о результатах ваших исследований в краткой и доступной для понимания военного человека форме.

Ученые переглянулись.

— Работа по созданию вакцины против внешней мутации нами практически завершена, — сказал профессор Майер. — Но провести опыты с геномом человека мы пока не решаемся из-за случая, произошедшего с крысами. — Профессор мелком взглянул на Фогеля, и тот кивнул в знак солидарности. — Мы приостановили дальнейшие исследования. Сорняк, как говорится, уничтожен, но семена проросли на чужой грядке…

— Не говорите загадками, профессор, — потребовал Штольц. — Я всегда полагался на вашу компетентность, господа, но чем же вызвано столь единодушное решение приостановить опыты?

— Дело в том, господин комендант, что мы сделали вывод: момент качественного преображения генома невозможен из-за ряда причин. Во-первых, опытные образцы — крысы — не имели морально-нравственного носителя, потому и превратились в монстров. Во-вторых, мы не уверены, что и люди идеальны в этом отношении. А в-третьих…

— Стоп! — резко перебил Майера комендант. На его лице заиграли желваки. — Это что — саботаж? Да?! Я сыт по горло вашей нравственностью! Если вы так боитесь этих крыс, которых сами же создали и позволили им разгуливать по всей базе, то можете не беспокоиться — их уничтожат в ближайшее время мои люди. Это я вам обещаю! Но, если вы решили морочить мне голову… — Штольц не договорил и сжал кулак с такой силой, что хрустнули суставы пальцев. — Кстати, двух тварей мои солдаты уже сожгли и с остальными управятся, не сомневайтесь… А лично вам я бы не советовал испытывать мое терпение — оно не безгранично.

Профессор поник и отвернулся, но доктор взгляда не отвел, хотя и его храбрость держалась на честном слове.

— Их невозможно убить подобным образом, — проговорил Фогель, смотря в глаза Штольца. — Вчера мы были в том месте, где ваши солдаты сожгли крыс, но их трупов мы не обнаружили.

— И?..

— Они полностью регенерировали за одну лишь ночь и сбежали.

— Не говорите ерунды, доктор, — комендант криво усмехнулся, но его толстые пальцы нервно застучали по столу. — В таком пламени еще никто и ничто не выживало…

Майер и Фогель промолчали.

Штольц хмыкнул, поднял с рычага телефонную трубку и набрал номер.

— Хельмут, — после длинных гудков распорядился он. — Срочно проверьте, где сейчас находятся останки сожженных крыс… Что? Хельмут, вы стали обсуждать мои приказы?.. Исполнять!

Комендант повесил трубку и потер кончик своего мясистого носа.

— В общем, так, дорогие мои эскулапы, — бескомпромиссно произнес он, задумчиво разглядывая невозмутимые лица ученых. — Ваш отказ выполнять свою работу я не принимаю. Приказываю ускорить работу и в кратчайшие сроки создать новый биологический вид любыми способами. Сама судьба ставит нас на грань выживания. Полчаса назад мне доложили, что база «Двести одиннадцать» уничтожена американским десантом.

Лица ученых накрыла маска изумления.

— Удивлены? Янки долго не церемонились: залили отравляющими газами не только военных, но и гражданских — вместе с их женщинами и детьми. Не сегодня-завтра может настать и наш черед. Нам их не сдержать — силы слишком уж неравны. Базу придется уничтожить в ближайшее время, а личному составу эвакуироваться. В трехстах километрах от нас есть запасная гавань с тремя подлодками — до Южной Америки доберемся без проблем…

Телефонный звонок прервал Штольца. Он поднял трубку, послушал, и что-то в его лице тут же изменилось. Теперь на ученых смотрели совершенно другие глаза: наполненные тревогой и словно перешагивающие через невидимые преграды.

— Ваша информация подтвердилась, — сухо проговорил комендант и положил трубку. — Этих тварей можно уничтожить каким-либо другим способом?.. Взрывчатка подойдет?

— Не уверен, — ответил доктор Фогель. — Регенерация все равно будет происходить.

— Хотите сказать, что они сами себя по кусочкам соберут? — не поверил Штольц.

— Так и будет, — убежденно ответил Фогель. — Но регенерацию можно замедлить, если подвергнуть клетки организма резкому охлаждению или нагреву, а затем отсечь мутанту голову и сразу же унести ее как можно дальше от тела. Единственное, что теоретически может уничтожить инородный организм — это емкость с серной кислотой либо плавильная печь с очень высокими температурами.

— Мы можем произвести достаточное количество серной кислоты?

— Да. Но на это уйдет слишком много времени.

— А жидкий азот?

— Задержит регенерацию на продолжительный срок, но до конца организм не убьет. Кстати, господин штандартенфюрер, а что вы собираетесь делать с существом, находящимся в саркофаге?

— Уничтожить, — коротко ответил Штольц. — Но после того как вы закончите исследования.

— Каким образом? — поинтересовался Фогель.

— Вы только что говорили о плавильной печи. Изнутри бункер обшит металлическими листами — идеальное место, где можно поджарить эту тварь.

— Как нехорошо, — прошептал Майер. Он был явно расстроен.

— Что — нехорошо? — удивился Штольц. — Вы же сами недавно хотели этого!

— Нехорошо… и глупо, — одними губами шевелил профессор. — Может, есть возможность взять существо с собой?.. Все-таки оно…

— Все! — воскликнул комендант и хлопнул по столу. — Вопрос снят с обсуждения! Я закрываю проект «Сфинкс». Хватит с меня и крыс! Я отдам приказ демонтировать саркофаг и уничтожить существо. Вы, кажется, просили образцы его мозга? Пожалуйста — берите! Можете вообще разрубать его на части и перекрутить в мясорубке на фарш. Мне нужны положительные результаты в кратчайшие сроки! Приступайте к работе! Немедленно!

— Господин комендант, — осторожно начал Фогель, — мы могли бы ознакомиться с архивными материалами? У вас ведь имеется архив, верно? Нас интересует информация о месте, где обнаружили неизвестный организм — это поможет нам скорее справиться с поставленной задачей.

Штольц подался вперед, его глаза хитро прищурились.

— Значит, все-таки догадались?

Глаза Фогеля ясно говорили: «Вы долго пытались водить нас за нос и лгали, но мы и так кое-что знаем». Он кивнул.

— Ну что ж, — Штольц достал из ящика стола связку ключей и медленно встал. Его голос был подчеркнуто-вежливым и в то же время холодным: — Пройдемте в другую комнату. У меня есть то, чем вы так интересуетесь.

Ученые поднялись и направились вслед за комендантом.

Они спустились вниз по спиральной лестнице в темное помещение.

Клацнул выключатель.

Гирлянда светильников моргнула и осветила длинный узкий коридор с множеством дверей. Комендант подошел к одной из них, открыл, обернулся к ученым и жестом пригласил их пройти внутрь.

Комната была оборудована под небольшой кинозал. В дальней стене было вделано большое матово-белое квадратное полотно; перед ним стояла дюжина кожаных кресел с высокими спинками; за ними — небольшой стол с кинопроектором. Вдоль боковых стен стояли шкафы и тянулись полки с дискообразными блестящими коробками.

— Устраивайтесь поудобней, — сказал Штольц.

Ученые плюхнулись в мягкие кресла с деревянными подлокотниками и стали озираться по сторонам.

Комендант подошел к одной из полок, пробежал взглядом по надписям на коробках и взял одну из них. Затем он снял с коробки крышку, достал бобину с намотанной кинопленкой и закрепил в проекторе. В аппарате загорелась лампочка, что-то загудело. Сухой треск наполнил комнату.

Ученые переглянулись и замерли, смотря на экран.

Полотно озарилось, появились уступчатые очертания ледяных скал, заснеженная антарктическая пустыня и нависшее над горизонтом солнце. Узкие вереницы обледенелых сопок, похожих на верблюжьи горбы. Вдалеке — большой поселок неприхотливой архитектуры с плоскими крышами и дымящимися трубами. Чуть ближе — несколько брезентовых палаток, мачты радиостанций, топливные цистерны; извилистая дорога, уходящая вправо, почти параллельно ледяному обрыву берега. Темнота. Затем какие-то люди в теплой меховой одежде и солнцезащитных очках махали руками невидимому оператору и что-то кричали; возле них развевалось на ветру полотнище с черной свастикой. Опять темнота. Через секунду на экране снова появилось изображение: поползла вереница тяжелых машин на гусеничном ходу с прицепленными к ним гружеными санями и в объектив попала высокая коническая гора, сверкающая закатным солнцем. Два человека разматывали катушку с кабелем, другие люди бежали, падали, вставали и снова бежали… Всплыло, заслоняя все, бородатое улыбающееся лицо… чья-то рука, вжимающая и прокручивающая рукоятку «адской машинки» взрывников… Изображение вздрогнуло… Снова лицо бородача, загоревшее до черноты. Камера оператора ушла в сторону и вверх. Ледяная гора, окутанная туманом клубящейся снежной пыли. Вновь темнота. — Профессор Майер сцепил пальцы рук и хрустнул суставами. — На экране появились люди в затасканных кожаных куртках, таких же штанах и собачьих шапках (в одном из них ученые узнали Отто Штольца), стоящие возле большой глыбы льда, в которой просматривался какой-то мутный силуэт. Люди улыбались, о чем-то разговаривали и жестикулировали. Один из них обернулся и указал рукой куда-то вверх. Камера моргнула, скользнула по ледяным обломкам, устремилась снизу вверх по очертаниям горы и застыла на огромном дискообразном стальном аппарате, покрытом коркой нагара и наполовину торчащем из отвесной толщи льда. Экран погас.

Комната окуталась полумраком.

Майер медленно обернул голову к Штольцу и спросил:

— Это был инопланетный летательный аппарат?

— Да. — Комендант скрутил пленку на бобину и уложил ее обратно в коробку. — Наши ракеты по сравнению с этой технологией — детский фейерверк.

— А дисколеты Шаубергера? — задал вопрос Фогель.

— Жалкое подобие этого летательного аппарата, созданное инженером-неудачником, — ответил Штольц.

— И что стало с инопланетным кораблем? — после непродолжительной паузы спросил доктор.

— Его разобрали по частям и переправили на базу «Двести одиннадцать». Теперь он покоится под обломками Новой Швабии…

Повисла тяжелая тишина. Штольц спокойно ждал дальнейших вопросов, но их не последовало. Ученые молчали: Фогель задумчиво смотрел перед собой, а Майер жевал нижнюю губу.

Комендант приблизился к двери.

— Следуйте на выход, господа. Вы уже увидели все, что хотели знать. И выбросьте из головы сомнения. Займитесь работой. Вы должны создать новую расу, которая перерастет человека. С этим бесполезно сражаться. Новое не уничтожит старое, оно добавится к нему, для того чтобы править над более слабыми видами. Это неизбежно. Ведь обезьяны не вымерли, когда появился человек? Все старое станет корневищем для новых ростков.

— И пищей для них, — с горечью добавил Фогель, поднимаясь с кресла.

— Но зачем же так категорично, господин доктор? — Штольц натянуто улыбнулся. — Это естественный побочный эффект прогресса.

* * *

Сильный и чувствительный пинок в подошву сапога заставил Зигфрида Вайса проснуться. Он заморгал, протер глаза и увидел перед собой узкое сердитое лицо Хольмана с погнутой сигаретой в зубах. На плече у него висел автомат, на поясе — подсумок с запасными обоймами.

— Вставай, лентяй! У нас появилась работа. — Хольман усмехнулся уголком рта.

— Простите, господин обер-шарфюрер, — пролепетал Вайс. — Сморило. Что за работа?

— Будем сопровождать заблудшие души умерших к их правильному месту в загробной жизни. — Хольман затушил окурок о стену, сплюнул пропитанную никотином желтую слюну и хмуро взглянул на моргающего Зигфрида. — Сегодня утором крысы порвали трех работяг, нам предстоит вывезти их тела в шахту номер три… вернее — то дерьмо, что от них осталось.

— Но… на дне колодца шахты уже почти нет места, — неуверенно произнес Вайс. — Куда мы будем складывать тела?

— Для этих — места хватит! — Карл ощерил стальные зубы. — Пойдем, парень, сам увидишь.

Хольман осмотрел огрызок сигареты и отшвырнул его в сторону:

— Проклятые турки! Истинные шарлатаны! Табак с травой мешают! Не успел затянуться — зола одна осталась. Фокусники хреновы. Только они могут из камней воду добывать и сало топить из блох. Ладно, пошли.

Они вышли из дежурного помещения и направились к грузовому лифту.

На площадке перед клетью стояла тележка, на которой лежал брезентовый мешок.

— Это все? — спросил Вайс странным, заторможенным голосом, уставившись на мешок с открытым ртом. — Три человека… в одном мешке? — Что-то судорожно сжалось у него внутри.

Зигфрид обернулся и увидел цинично-притворное лицо Хольмана, который вот-вот готов был разразиться смехом или мрачно пошутить. Это было в его духе.

— Готов биться об заклад, что так оно и есть! — ответил Карл, усмехнувшись. — Советую поменьше принюхиваться. Крысы проголодались и оставили для похорон не самые лакомые кусочки.

— Прекрати! — перешел на «ты» Зигфрид, нарушив субординацию. — У нас неприятности! У всех нас — неприятности! Большие, чертовски огромные неприятности! А ты скалишься и делаешь вид, что ничего не происходит! Что ты за человек?!

Хольман как-то странно посмотрел на Вайса, на мешок, затем обратно на Вайса. Водянистые глаза Хольмана просветлели, и на какое-то мгновенье он стал похож на нормального человека, не лишенного чувства сострадания.

«Интересно, — подумал Вайс, — каким он был клоуном: добрым или злым?»

— Ладно, — пробурчал Карл, — вези тележку. Я хочу иметь свободные руки чтоб, если что, прикрыть наши задницы от твоих «больших неприятностей». — Он похлопал рукой по ствольной коробке автомата и добавил без тени юмора: — Крысы и впрямь обнаглели. Но мы пока еще ходим по земле своими ногами, и не нас везут вот в этой тележке. Хотя наша жизнь и гроша ломаного не стоит. Если сидеть, сложа руки, так оно и будет. Все несчастье заключается в том, что люди размножаются быстрее, чем позволяют им средства к существованию. И с крысами происходит то же. Я говорю о пропитании. Все воюют только ради того, чтоб поплотней набить свое брюхо. Это называется войной за существование, мой друг. Выживут лишь те, кто сумеет быстро приспособиться. Ты думаешь, кому-нибудь удастся вот так — раз-два! — и все это исправить?

— Нет, не думаю, — ответил Вайс, — но я не могу слушать, как вы лицемерите о погибших.

— Ничего я не лицемерю. Но одно знаю точно: никому из нас не удастся избежать смерти… Рано или поздно мы все переваримся в крысиных желудках.

— Хотите напугать?

— Нет, парень. Просто кому суждено утонуть, того не повесят. Зачем же морочить себе голову над этим и задаваться идиотскими вопросами?

Хольман подошел поближе к Зигфриду и неожиданно — коротко и резко — ударил его под ребра. Молодой солдат сдавлено хрипнул, согнулся пополам и осел. Чем-чем, а уровнем физической подготовки клоуны не уступают цирковым силачам. И Зигфрид это почувствовал на своей печени. Бывший клоун явно не был добрым.

— Ха! — усмехнулся Карл. — Ну что, не ожидал, раззява? Это тебе за фамильярность и несоблюдение субординации, сукин сын. Не будешь развязывать язык. Разве так разговаривают с начальством? Еще раз услышу такие разговорчики, то так обработаю, что и крысы тобой позавтракать побрезгуют.

— Не думай, что это сойдет тебе с рук! — зло процедил сквозь зубы Вайс, морщась от боли. — Я тебя еще достану, клоун задрипанный.

— Что-о-о?! — прорычал Хольман и пнул Вайса ногой в плечо, от чего тот упал навзничь. — Тогда я тебя прямо сейчас пристрелю.

Он направил на Вайса автомат, передернул затворную рукоять и произнес выпученными губами:

— Пуф-пуф-пуф! — Автомат затрясся в его руках, имитируя выстрелы.

Хольман захлебнулся хрюкающим смехом.

— А знаешь, — самодовольно заявил он, с трудом переводя дыхание. — Когда я выступал в цирке, то частенько колотил напарника на арене — это вызывало у зрителей гораздо больше восторга, чем все идиотские шутки, которые мы отпускали. Видел бы ты глаза детишек! Маленькие садисты от удовольствия мочились в свои короткие штанишки!

Зигфрид стиснул зубы от злости. Его глаза разрывали обер-шарфюрера на клочки.

— А вот это мне нравится. — Хольман улыбнулся сжатыми губами. — Вставай! Хватит корчить из себя обиженную девочку. Нужно топать в страну мертвых и доставить туда новых постояльцев, которым не терпится услышать голоса ангелов.

Вайс медленно поднялся.

— Ты готов выполнять приказы и быть послушным мальчиком?

— Да! — неохотно, но вызывающе ответил Зигфрид, потирая бок.

— Да, господин обер-шарфюрер! — строгим тоном напомнил Хольман.

— Да, господин обер-шарфюрер! — повторил солдат.

— Ты понял, что может случиться, если ты не сделаешь этого?

— Да… господин обер-шарфюрер.

— Так-то лучше. Нам нужно выполнять свою работу. Языком землю не вспашешь. Это только у лентяев дорога под ногами растет.

«А твой язык длиннее любой дороги, — подумал Зигфрид. — Ничего, скотина, я с тобой еще поквитаюсь».

Не сводя глаз с Хольмана, Вайс взялся за ручки тележки и толкнул ее вперед.

* * *

Существо, отдаленно напоминавшее человека, поднялось во весь рост, прогнулось назад и, разводя в сторону руки, расправило плечи. Хрустнули позвонки. Оно поднесло кисти рук к глазам и осмотрело их — четырехпалые конечности, неестественно вытянутые, с длинными пальцами и острыми когтями. Своего лица оно видеть не могло, но и вид рук привел его в неописуемый ужас и неистовство. Разъяренное утробное рычание вырвалось из клыкастого рта. Когтистая лапа рассекла воздух и, врезавшись в стальную обшивку стены, вспорола ее словно бумажный лист.

Сквозь рваные прорези ворвались пыльные полосы света и на мгновенье ослепили желтые глаза монстра.

Существо мотнуло головой, поморщилось, и, недовольно заурчав, подошло к двери. Бугристый гофрированный нос с широкими ноздрями прильнул к дверной щели и шумно втянул воздух. Кулак слегка стукнул по металлической поверхности — на ней образовалась глубокая вмятина. Звякнула цепь, скованная навесным замком. Второй удар был чуть посильней — дверь согнулась, едва не слетев с петель. Два пальца схватили железную цепь и рванули ее внутрь. Цепь разорвалась.

Монстр распахнул створки двери и вышел наружу…

* * *

Зигфрид Вайс положил мешок, разогнулся, снял шапку и отер со лба крупные капли пота. Обернулся и увидел Хольмана, озирающегося по сторонам. У обер-шарфюрера была барабанная шкура и крепкие нервы, но сейчас он явно опешил и молчал, как рыба. Он словно искал взглядом кого-то или что-то.

На бетонном полу валялись вповалку мешки с трупами. Некоторые были открыты и из них торчали обглоданные конечности.

— Господин обер-шарфюрер, — растерянно обратился к нему Зигфрид. — Вчера этого не было…

— Ш-ш-ш! — Хольман приложил палец к губам, снял с плеча автомат, и протянул Вайсу факел. — Держи, сынок.

Вайс забрал факел и отошел в сторону, больше ни о чем не спрашивая. Но в глазах у него застыл вопрос: «Что дальше?» — и Хольман успел это прочитать. Обер-шарфюрер задрал голову вверх и направил туда же ствол оружия. Зигфрид понял его и поднял повыше факел.

Металлический каркас, наполовину обшитый досками, но так и не залитый бетоном, уходил ввысь шахтного ствола. Он был пуст, но Вайсу показалось, что чьи-то глаза, словно отодвинув невидимый занавес, следят за ними откуда-то сверху. По телу пробежала знобящая дрожь. Во рту пересохло, голова кружилась. В замкнутом пространстве всегда что-нибудь мерещится. Он посмотрел на Хольмана: тот плотно прижал приклад автомата к плечу и шумно, как пес, втягивал носом воздух; от напряжения на лоб набежала глубокая складка, а глаза навыкате начали сверкать какими-то зелеными огоньками. Зигфрид впервые видел Хольмана таким.

— Глянь-ка, — почти прошептал обер-шарфюрер, — там, у решетки, вроде что-то шевельнулось…

Напряженная тишина вокруг начинала гудеть.

— Там ничего нет, — тихо ответил солдат и удивился: забыл добавить «господин обер-шарфюрер», но Хольман пропустил это мимо ушей. — Пойдемте отсюда… не нравится мне здесь.

Вайс попятился к выходу.

— Стоять! — прохрипел Хольман и протянул сжатый кулак к носу Зигфрида. — Пристрелю!

Вайс замер.

Карл осторожно приблизился к одному из вскрытых мешков.

— Поди-ка сюда, — подозвал он Вайса.

Солдат подошел и осветил труп.

— Как думаешь, кто это мог сделать?.. Крысы?

Вайс взглянул на покойника: посиневшее лицо, приоткрытые глаза и рот — как у человека, который вот-вот заснет и захрапит, но кто-то или что-то отгрызло ему уши и часть лица. Жуткое зрелище. По шее пробежали мурашки ужаса, а ладонь сжала рукоятку факела. Потом начала дергаться правая щека и глаз. Он отвернулся.

— Не знаю, — неуверенно проговорил солдат. — Не похоже.

— Что — «не похоже»? — Рука Хольмана потянулась к старому шраму на щеке и принялась его тереть. Он явно нервничал.

— Не похоже, что это сделали крысы, — тихо ответил Вайс.

Сзади раздался шорох и хруст, будто кто-то наступил на сухой сук дерева.

— А ведь парень — прав, — произнес за их спинами чей-то хриплый голос.

От этой фразы на миг у них все застыло внутри: мозг, желудок, мускулы, сжались гениталии, и даже кровообращение приостановилось.

Они резко обернулись, но ничего не увидели.

— Кто здесь? — нервно вскрикнул Хольман, водя по сторонам автоматом.

Ему никто не ответил.

Вайс сглотнул каменный комок в горле. От страха он присел, ошалело озираясь по сторонам.

— Кто здесь, черт возьми?! — истошно заорал фельдфебель, потрясая оружием.

Снова молчание.

— Ты слышал то же, что и я? — неуверенно спросил он у Вайса. Голос Хольмана снова упал до шепота. Глаза нервно бегали.

Вайс кивнул.

— Не нравится мне все это. Уходим.

Карл Хольман схватил Вайса за воротник, поднял и подтолкнул к выходу. И заметил, что в этот момент из-за деревянной обрешетки выскользнула тень и остановилась за спиной солдата. На мгновение он успел рассмотреть лицо той тени, и его мозги промыло волной ужаса. Он узнал его! Это был Франц Крюгер… МЕРТВЕЦ! Иссиня-черное лицо с жуткими впавшими глазницами злорадно ухмылялось. Гнилые зубы во рту Крюгера торчали как ржавые гвозди из оторванного каблука. У Хольмана едва не стало плохо с сердцем. Слова застряли в горле. Он просто не успел отреагировать на опасность, чтобы предупредить Зигфрида.

Мертвец обхватил левой рукой солдата за шею, и притянул к себе. Глаза несчастного вылезли из орбит, парень захрипел и выронил факел. Правая рука мертвеца поднялась вверх и два длинных пальца, словно две железных арматуры, вонзились в глазные яблоки Вайса — тот коротко вскрикнул и обмяк, из носа, глаз и рта потекла густая кровь.

— Что за… хрень! — Карла прошиб холодный пот. Рука безвольно повисла возле рукоятки автомата. И он застыл как вкопанный в двух шагах от Крюгера и Вайса, не понимая, что происходит. Челюсть отвисла.

— Что, не ожидали меня увидеть, господин обер-шарфюрер? — спросил Крюгер и высунул извивающийся черный язык из оскаленного рта. Пальцы, вогнанные в глаза Вайса, напряглись и сомкнулись. Карл услышал сочный хруст ломающихся костей.

Крюгер легко приподнял одной рукой бесчувственное тело солдата с болтающимися ногами и, словно тряпичную куклу, отшвырнул в сторону.

— По-мо-ги-те… — дрожащим голосом прошептал Карл.

Крюгер мелко рассмеялся.

— А ну, прекрати! — заорал Карл чуть не плача от отчаяния. — Ты сдох, поганец! Сдох! Сдох! Ты не мог ожить! Не мог!

— Да! — рявкнул бывший надзиратель. — Я умер. Но дьявол дал мне вторую жизнь. И теперь я вынужден поедать трупы и облизывать эти сырые и холодные стены, потому что вы притащили меня сюда и бросили без еды и питья!

Крюгер медленно приближался к Хольману.

— Не подходи, я буду стрелять, — хрипло предупредил Карл. Слова, как острые камни, раздирали горло.

Ствол автомата уперся в живот мертвеца.

— Давай, приятель, — буднично произнес Крюгер. Его кисть обхватила руку Карла и крепко сжала.

Хольман стоял не чувствуя своих ног, будто из них исчезли все нервные окончания. Он смотрел прямо в глаза этому мертвецу, который не должен был ожить, а теперь словно ночной кошмар не желал и исчезать.

— Давай же! Чего ждешь? — повторил мертвец, ехидно ухмыляясь. — Бог трусов не любит!

Самым страшным в этой ситуации была усмешка монстра, которая давала ясно понять: ловушка захлопнулась для Карла навсегда.

Палец нащупал спусковую скобу и резко надавил на нее.

Автомат задрожал, выплевывая всю обойму в толстое брюхо Крюгера. Тело Крюгера задергалось. На руки Хольмана брызнула какая-то клейкая и отвратительная субстанция.

— Сдохни сволочь! — заорал он. — Сдохни! Сдохни! Сдохни!..

Автомат сухо щелкнул. Кончились патроны.

Мертвец продолжал ухмыляться.

Карл почувствовал, как холодок страха пополз по самой середине спины к затылку.

— Ну что, отстрелялся? — поинтересовался равнодушным голосом Крюгер. Куртка на животе монстра была разорвана в клочья, окрасилась какой-то черной жидкостью, обуглилась и слегка дымила. — Теперь моя очередь. Все по-честному, приятель. — Его усмешка сменилась гримасой ненависти.

— Пожалуйста, не надо, — произнес Карл таким слабым голосом, словно из легких выпустили весь воздух.

Хольман выронил автомат. Его мозг сжалился над ним и накинул на его сознание плотную занавесу…

* * *

— Где мы, Курт? — спросил рыжеволосый Хорьх. — Может это не тот тоннель?

Курт достал из кармана фонарик, включил и развернул бумажный лист.

Это была карта — набор линий, крестиков, окружностей и цифр.

Сверился, взглянув на указатель на стене с цифрой «7»:

— Нет. Все правильно. Тоннель номер семь. Через сорок метров свернем направо. Эти твари должны быть где-то здесь. Больше ни слова. Соблюдаем тишину.

Команда из пяти человек практически бесшумно растворилась в полумраке. Замыкающим шел огромный человек с большим мясницким топором. Возле указателя он приостановился, засунул руку за пазуху и нащупал на груди маленький крестик-распятие.

— Фриц! — тихо окрикнули его из темноты. — Не отставай.

Он мрачно улыбнулся и зашагал дальше.

* * *

Очнулся Хольман от боли — острой и очень сильной, похожей на крепко стянутый узел на горле. Карл ощупал рукой шею, протянул руку вперед, открыл глаза. В догорающем свете факела он увидел свои растопыренные пальцы, окрашенные бурой кровью.

— Очнулся? — послышался откуда-то сбоку знакомый хриплый голос.

Карл повернул голову и, словно через красный светофильтр или еще какую-то пленку, увидел Франца Крюгера… или вернее… то, что раньше было Францем Крюгером.

Мертвец сидел возле безжизненного тела Вайса и, словно заправский мясник, вырезал ножом кусок плоти из бедра парня. В стиснутых зубах монстра дымилась сигарета.

— Что удивлен, что я курю? — поинтересовался оживший мертвец. — Самое жуткое во всей этой истории, что я не чувствую себя мертвым и хочу курить, пить и… от женщины бы тоже не отказался. Сейчас бы хорошенькую польку или грудастенькую белоруску. Ты когда-нибудь видел вот такие сиськи? — Крюгер дугообразным движением руки показал размер. — Да куда тебе! Ты ведь не был на Восточном фронте и пороху не нюхал!

Карл сунул руку в карман.

Пачка американских сигарет и складной швейцарский нож бесследно исчезли.

«Сволочь! Сигареты забрал! — подумал раздраженно Хольман. — А я ведь за них немало отдал. Пороху я не нюхал! Да я на Восточном фронте с июля сорок первого по февраль сорок третьего отвоевал! А твои сисястые варварки мне никогда и не нравились».

— Да. Я позаимствовал твои сигареты и нож, приятель, — словно угадав его мысли, произнес Крюгер. — Я ведь имею право на трофей, верно?

— Что… что ты со мной сделал? — произнес Хольман, приподнимаясь.

— Что-о ты-ы со-о мно-о-ой сде-е-е-лал? — нараспев повторил мертвец, передразнивая Карла. — Ничегошеньки! Я не тронул твоей никчемной жизни, а лишь слегка тебя надкусил. Теперь ты станешь таким же, как я. В глазах появилась краснота?.. Добро пожаловать в Вальхаллу! Так ты, кажется, говорил этому парню? — Нож указал на мертвого Вайса.

Дразнящий тон Крюгера прозвучал каким-то опереточным кошмаром, от которого не было спасения. Карл почувствовал, как нутро похолодело от ужаса. «Господи! — подумал он. — Мое сознание заклинило в каком-то страшном сне. Нужно ударить себя, чтобы проснуться!»

Карл изо всей силы два раза ударил себя кулаком в челюсть и зубы, но почувствовал лишь тупую боль и привкус крови во рту.

— Не валяй дурака! — вздохнув, произнес Крюгер. Сейчас в его тоне не было издевки, но на левой стороне рта снова появилась гнилая, замороженная усмешка. — Для твоей же пользы рекомендую вести себя более благоразумно и не калечиться попусту. Ты еще не успел стать таким, как я, но вскоре станешь… обязательно станешь. Оно понятно, что чувствуешь себя не в своей тарелке…

У Хольмана потемнело в глазах от злости. Ему безумно захотелось сомкнуть пальцы на проклятой шее этого мертвого ублюдка и давить до тех пор, пока пальцы не пройдут сквозь кожу, мышцы и не вонзятся в позвоночные диски. Голос Крюгера куда-то отдалялся и пропадал.

Хольман встал и подошел к Крюгеру. Протянул руки к его глотке и тут же почувствовал, что правую ладонь словно обожгло. Карл отдернул пораненную руку и издал короткий и высокий вопль — на ладони появился глубокий разрез, из которого тут же хлынула кровь.

Лезвие снова вспороло воздух, и боль пронзила левую ногу Карла. Штанина моментально окрасилась кровью.

Хольман дико заорал, отскочил в сторону и с грохотом врезался в деревянную обрешетку, разбив в кровь лицо. В воздух поднялась туча гнилых щепок и пыли. Упал, подскочил и выбежал через дверь.

Сзади послышался сиплый злой смех. Затем — хриплый голос:

— До встречи, приятель!

Когда Хольман бежал по тоннелю, его преследовал скребущийся в воздухе звук губной гармоники.

* * *

— Они там, — хрипловато, с натугой прошептал Хорьх, указывая рукой в темноту.

Курт всмотрелся, заметил два круглых отверстия в стене.

Крысиные норы.

«Удивительно, — подумал Курт (в прошлом он работал егерем в охотничьих угодьях). — У этого крестьянина, не видевшего ни разу настоящего леса и не бывавшего на охоте, какой-то природный нюх, как у породистого фокстерьера».

И поднял правую руку вверх — сигнал означал «внимание».

Идущие сзади люди рассредоточились и прижались к стенам.

Курт поднял большой палец вверх.

Фриц Бергман крепко сжал в волосатых руках рукоять топора. Остальные — передернули затворы автоматов. Палец Хорьха замер на спусковом крючке огнемета — кисти рук в кожаных перчатках в один миг вспотели.

Курт осторожно приблизился к норе. Достал из-за пояса ручную гранату. Прислушался. Открутил колпачок на торце деревянной ручки «колотушки», выдернул вытяжной шнур терочного воспламенителя и, бросив гранату в нору, отбежал в сторону.

Через пять секунд тишину разорвал оглушительный взрыв. В ушах заложило. Пол под ногами вздрогнул. Со стен и потолка посыпалась пыль и мелкие кусочки горной породы. Из отверстия норы, словно из пасти дракона, вырвалось облако огня и дыма.

Люди замерли и стиснули в руках оружие.

Нервы дрожали, как электрические провода под высоким напряжением.

Крысы не заставили себя долго ждать. Из норы показалась голова с округлыми ушами и большие розовые лапы с изогнутыми когтями. Глаза хищной твари злобно сверкнули из темноты. Из норы послышался жуткий визг. На острой, жадной морде обнажились длинные передние зубы. Крыса выползла наружу и вслед за ней крадущимися тенями выползли еще две твари. Их размеры поражали: эти чудовища раз в десять превосходили своих обычных сородичей.

— Ого-о-нь! — истошно заорал Курт.

Хлопнул патрон воспламенителя горючей жидкости, и волна пламени накрыла изогнутые крысиные силуэты. Затрещали сухие автоматные выстрелы.

Крысы вспыхнули, завизжали и кинулись на людей.

Все, что происходило дальше, выглядело как сон сумасшедшего. Все проносилось с головокружительной быстротой: крики, выстрелы, визг, шлепанье крысиных лап… Страшный, неузнаваемый, кошмарный сон.

Курт не успел прицелиться в прыгающую крысу — не хватило времени. Он инстинктивно пригнулся, увертываясь, и, развернувшись, обрушил на ее голову удар прикладом. Тварь подскочила, перевернулась и снова набросилась на него. Острые зубы полоснули его плечо, словно две спаренные опасные бритвы. Но он не заметил этого в пылу битвы и, когда пылающая крыса снова попыталась наброситься на него, выстрелил ей прямо между глаз. Крыса рухнула наземь и больше не шевелилась. За какие-то пять-семь секунд боя он исчерпал все свои силы и устало бухнулся на колени. Тело дрожало. Мысли путались. Он осмотрелся по сторонам.

Краузе был мертв: крыса, оторвавшая ему голову, лежала рядом с остекленевшими глазами, пегая шерсть дымилась. Хорьх полз на четвереньках с окровавленным лицом, на спине болтался ранец с баллонами, а трубка сифона огнемета волочилась за ним. Курт заметил, что кожаный костюм Хорьха весь разорван и в районе живота свисают вывороченные кишки. Фриц невозмутимо отсекал голову третьей твари. Пятый член команды сидел у стены и перетягивал ремнем раненую ногу, обводя задумчивым взглядом место жестокой схватки.

— Руби им скорее головы! — приказал Курт Фрицу.

Фриц Бергман подошел ближе, заметил глубокие раны на плече Курта, и спросил:

— Как вы себя чувствуете, командир? Вас нужно перевязать. Вы ранены.

— Что? — не понял Курт. Он был контужен после взрыва гранаты — уши словно заткнуло огромными кусками ваты. — Говори громче. Я плохо слышу.

— Вам помощь нужна? — прокричал Фриц.

— Потерплю! — ответил Курт и мотнул головой на труп крысы. — Всех уничтожили?

— Нет, — с досадой признался Фриц. — Когда начался бой, из норы выскочили еще две твари. Одна из них чуть с ног меня не сбила. Я успел ранить ее топором, но не убил. Ушли сволочи… Всыпали они нам, командир! Газами их нужно травить, а не людей на убой посылать против таких страшилищ.

Курт попытался встать, но потерял равновесие и завалился на бок. В голове закружилось. На глаза надвигалась пелена. Он увидел крысиную морду с острыми зубами, алчно торчащими из нижней челюсти, и передние лапы со скрюченными фалангами когтистых пальцев. Между глаз виднелись три круглые дырки с обожженными краями. Крыса уже не казалась такой страшной и свирепой. Она была мертва… Кто-то тряс его за плечи и что-то говорил…

— Отруби им головы, — из последних сил выговорил Курт и потерял сознание.

— Пауль! — позвал Фриц раненого в ногу солдата. — Перевяжи командира и Хорьха.

Он поднял топор и одним махом отрубил крысе голову. Затем подошел к другой крысе и проделал то же самое.

— С этим делом покончено, — отчитался он сам себе, шмыгнул носом, провел по нему тыльной стороной ладони и сплюнул. — Воняет-то как! Жуть.

Фриц хотел еще что-то сказать, но в этот момент ощутил чей-то ползущий по спине взгляд. Он обернулся и увидел в глубине тоннеля нечто, от чего у него похолодело в затылке.

В бледном свете, словно сказочный гриб, выросла призрачная тень, рассматривавшая непрошеных гостей светящимися желтыми глазами.

Фриц зажмурился и тряхнул головой, пытаясь прогнать из сознания страшное наваждение. А когда открыл глаза — дьявольский образ бесследно исчез.

 

6. Тайник

Сентябрь 2010 года. Россия. Подмосковье.

Дачный поселок «Сосновка».

«Тойота» свернула на грунтовую дорогу и медленно поползла по рытвинам и ухабам, понуждая водителя чертыхаться через каждые пять метров.

Вдалеке виднелись сосновый бор, изгиб безымянной речушки и небольшой дачный поселок с одноэтажными домиками, расположенными в квадратно-гнездовом порядке.

— Блин, вот для кого эти карты делали? — ворчал Василий. — Для русских людей или для шпионов с оккупантами? С такой картографией без колес останешься! Черт!

Машину сильно качнуло, и она ударилась днищем о слежавшийся выступ колеи.

— Я ведь говорил тебе, что нужно было раньше свернуть, — оправдывался Ник, незаметно перейдя на «ты» с Василием. — Там и дорога получше была.

— Да при чем тут та дорога? Я по карте сверился — она идет к гостиничному комплексу. Ты вообще давно здесь был?

— Лет десять назад… я ж тебе говорил. У тебя карта новая — по ней и Джеймс Бонд поворот клювом прощелкает. Раньше та дорога не была заасфальтирована — я ее и не узнал.

— Ладно, проехали… — вздохнул Василий. — Я смотрю «новые дворяне» сюда еще не добрались — асфальтом и не пахнет. А то б уже давно камушек поставили с указаниями для любителей экстремального туризма: «Направо пойдешь — колеса потеряешь! Налево — готовь бабки на капремонт! А прямо — самый короткий путь на автосвалку!»

— У московской элиты своя «Сосновка» имеется, а здесь люди больше огурчики с помидорчиками выращивают. Откуда у них возьмутся средства на хорошую асфальтированную дорогу?

Василий промолчал, сосредоточившись на дороге.

«Тойоту» еще долго кидало из стороны в сторону, пока она не добралась до развилистого участка дороги с более ровной поверхностью. Асфальтом здесь тоже не пахло.

— Теперь куда? — спросил Василий, вконец сбитый с толку. Его лицо стало похоже на снаряд, начиненный раскаленной картечью, готовый взорваться в любую минуту.

— Сворачивай влево.

— Если ошибся — с тебя ремонт, Сусанин, — буркнул Василий и вдавил ногой педаль газа.

Машина выскочила на развилку и свернула налево.

Через пять минут «тойота», дрожа от счастья, остановилась в полуметре от ручного полосатого шлагбаума.

Из невысокой сторожки с полуразвалившейся печной трубой выскочил тощий старик в черной униформе и кепи. Сзади него бесновался огромный пес на цепи, вот-вот готовый наброситься на непрошеных гостей. Сторож замахал руками и крикнул:

— Стойте! Вы что не видите — закрыто! Шлагбаум сшибете! Кто потом чинить будет?!

— А это что за Робинзон Крузо из Бастилии? — поинтересовался Василий, рассматривая злобного старика в униформе охранника, который таращил на машину глаза, как будто к нему прилетел Змей Горыныч.

— Акакий Иванович! — По лицу Николая расползлась улыбка. — Живой, старый чертяка!

Но Василий его не услышал. Тот высунулся в приоткрытое окно и выпалил:

— Ты чего на порядочных людей бросаешься? Тебе что, вожжа под хвост попала?! Открывай свой шлюз, да побыстрее!

— Ща! Разбежался! — раздался насмешливый старческий голос. — Много вас тут порядочных ездит, а потом с дач холодильники пропадают! Поворачивай оглобли, шустрик! Проезда нету!

— Да лучше ты свою оглоблю подними и дай проехать, сухарь старый! — гаркнул Василий.

— Акакий Иванович, да свои мы, свои! — вмешался в перепалку Николай, быстро просчитав дальнейшее развитие событий, зная неуступчивый характер сторожа. Он не ожидал увидеть в живых этого старика, которому уже перевалило за семьдесят, и искренне был рад встрече с ним.

Акакий Иванович пригнул голову и увидел Воронова. Лицо хмурого старика изменилось, будто осененное крестным знамением:

— Николай! Коля Воронов? — он быстро пришел в себя. — Глазам не верю! Как там Эдуард Федорович? Жив, здоров?

Бодрый старик ловко оббежал вокруг машины и пожал руку Николая, протянутую в приоткрытое окошко.

— Приболел дед, но обещал поправиться, — ответил Ник. — Нам на дачу нужно попасть. Порядок навести обещал деду…

— А-а-а! — понятливо протянул Акакий Иванович. — Это мы враз, это мы мигом.

Старик бодро подскочил к шлагбауму, отвязал веревку от вкопанного столбика и приподнял вверх полосатый кривой брус.

— Спасибо, Иваныч! — поблагодарил Николай.

— Эдуарду Федоровичу — салют! Пусть выздоравливает! — приветливо пожелал сторож и услужливо замер у подъемного устройства, как швейцар у входа в пятизвездочный отель. На его лице застыла наклеенно-понятливая улыбочка.

Машина сытно заурчала двигателем и медленно проехала через «цитадель» бдительного Акакия Ивановича.

— Ты бы ему еще на чай дал, этому Церберу, — проворчал Василий, покосившись на сухонького старичка, похожего на бобовый стручок, из которого вынули все горошины. — Пердун старый!

— Да ладно тебе, нормальный дед, — ответил Николай. — Почто старика обижать? Просто засиделся от скуки, зачаевничался. Вот и бунтует ветхая душа.

— На цепь такого нормального сажать нужно, — остался при своем мнении Василий. — Чтоб людей не покусал.

Немного поблуждав по извилистым узким улочкам, они подъехали к нужному дому.

— Останови здесь, — попросил Ник, заметив знакомую калитку и забор, за которым находились небольшая бревенчатая изба и сарай. Окна сруба были закрыты ставнями. — Приехали.

Василий притормозил и заглушил двигатель.

— Я тебя здесь подожду, — не вставая, сказал он, достав из вещевого автомобильного ящичка какой-то цветастый журнал. — Если что — зови на помощь.

Николай вылез из неуютного нутра «тойоты», открыл калитку и вошел во двор.

Бегло осмотрев территорию и мысленно сопоставив координаты тайника относительно существующих построек, Воронов быстро определил место, указанное на уничтоженной им карте.

Но там его ждало разочарование.

К стене сарая была привалена огромная куча дров.

«Да-а, — с досадой подумал Николай. — Здесь без помощника не обойтись. Нужно было взять что-нибудь переодеться… измажешься, как черт, а одежда на даче, наверно, по размеру не подойдет».

Он вернулся к машине и все объяснил Василию.

— Нет проблем! — ответ не заставил себя долго ждать. — Чай не чужие! Только — уговор: если там лежит клад, то третья часть от найденного будет моей. Идет? Это нормальная цена. У меня и комбинезон есть.

— Пойдем, крохобор несчастный!

— Так все-таки клад? — заинтересованно переспросил Василий. — Я-то всю дорогу думаю: чего тебя к земле потянуло? На любителя поковыряться в огороде ты явно не похож.

— Хватит умничать и много думать. Переодевайся. Нет здесь никакого клада. Просто семейная реликвия, материально не представляющая никакой ценности.

Уверенный тон Воронова и упоминание о низкой стоимости клада слегка разочаровали Василия. Тот постоял, почесал затылок и сказал:

— Эх, не хочешь говорить — не надо! Но мое законное требование остается в силе. — И достал из багажника синий рабочий комбинезон и рукавицы. — Я с детства, вообще-то, мечтал найти что-нибудь этакое… Слушай, а если там икона какая-нибудь старинная? Они сейчас в цене! У меня есть знакомый антиквар — поможет реализовать, если что, да и с реставрацией подсобит.

— Василий, ты как флибустьер рассуждаешь. Здесь нет ни золота инков, ни Библии от Иуды. Дед оставил документы, свой дневник. Это — память. Понимаешь?

— Ага! Только «память» так не прячут, — не сдавался Василий. — Я тебе точно говорю: там будут сюрпризы и поприятней! У тебя дед с фрицами воевал? Может трофейное золотишко сховал или награды немецкие?

— Откуда у него… немецкие? — насторожился Ник. — Он в Красной Армии служил… как все. И мародером никогда не был.

— А кем служил?

— Военврач…

— А-а, — понятливо протянул Василий. — Тогда — да.

Они подошли к сараю. На дверном засове висел замок, на поверхности которого поселилась бурая ржавчина. Николай помнил: в сарае хранились лопаты, топор, лом, пилы и еще много всякого хозяйского инвентаря.

— Ну, как теперь мы поступим с таким форс-мажором? — озадаченно осведомился Василий, уставившись на ржавый, но могучий на вид замок и крепкую дубовую дверь. — Тротил я собой прихватить забыл, тарана у нас тоже нет, а монтировка здесь явно не поможет. Ключ-то хоть есть?

— Сейчас гляну. Должен быть на месте.

Николай подошел к двери, пошарил рукой за притолокой и достал ключ, больше напоминавший маленькую зубатую кочергу.

— Мдя, на такой ключик и Буратино бы не позарился, — пошутил Василий, рассматривая неказистый ключ.

— Какой есть, — сказал Ник. — Модель непрезентабельная, зато подходит ко всем замкам на даче. Ключ от всех дверей! Дед не любил носить в карманах связки ключей, поэтому ему и изготовили на заказ абсолютно идентичные замки.

— Мудро, — похвалил Василий. — Деду — респект. Давай, вскрывай скорее свою сокровищницу.

Воронов вставил ключ в замочную скважину и провернул. Старый замок, которым уже давно не пользовались, поддался на удивление легко, с первой попытки.

Ник распахнул скрипучую дверь и вошел в сарай.

* * *

Работая вдвоем, Николай с Василием довольно быстро управились с дровяной кучей. Но под ней, кроме прелой листвы и древесной коры ничего не оказалось.

— Что теперь? — озадаченно спросил Василий. Его лицо было покрыто сверкающими бисеринками пота. Синий комбинезон — весь в черной дровяной пыли.

— Будем копать, — тяжело дыша, ответил Ник, который выглядел не лучше. Куртку и рубашку он снял, но белая футболка и голубые джинсы покрылись грязными пятнами — от пота и грязи. Мышцы от непривычной работы наполнились тупой тянущей болью.

Николай поднял с земли лопату, но Василий забрал инструмент из его рук и спокойно сказал:

— Знаешь, Николай, ты славный парень, но позволь, я этим займусь сам. Ты к такой работе мало приучен, а я родился в деревне и с лопатой получше управлюсь, чем ты.

— К твоему сведению сообщаю: я пять лет провел на археологических раскопках в разных странах мира и знаком не только с лопатой! — возмутился Николай.

— Охотно верю. Но сейчас ты больше похож на бледную поганку, у которой забрали портфельчик.

— Ты куда клонишь? За хилого меня держишь? — обиделся Ник. — Я и тебе фору дам!

— Ну, как знаешь. Хочешь, бери совковую лопату и выгребай за мной оставшуюся землю… Кстати, где копать-то будем?

Воронов почесал мочку уха и, осмотревшись, предложил:

— Давай здесь. Начнем рыть траншею от угла до угла сарая. Если наткнемся на что-нибудь интересное — будем углубляться.

— Рациональный подход. Согласен!

Василий мысленно поплевал на руки и лихо вонзил лопату в землю. Надавил ногой, выковырнул большой ком земли и отбросил его в сторону. Следом за ним — другой, третий, четвертый. Николай заметил, как под клетчатой рубахой задвигались крепкие мускулы.

Сил у него хоть отбавляй, отметил Ник.

Спустя полчаса острие штыковой лопаты ударило обо что-то металлическое.

— А вот и сундук мертвеца! — радостно воскликнул Василий. — Тащи лом.

— Вообще-то мой дед живой, — недовольным тоном заметил Ник. Пот заливал ему лицо — жирный и липкий. Сердце бешено стучало, выгоняя недавно принятый алкоголь. Все-таки Василий оказался прав — за этим деревенским «трактором» он угнаться был не в силах. Да и на ладонях уже успела лопнуть пара водянок, натертых о рукоятку лопаты.

— Да ладно! Не придирайся к словам! — воскликнул Василий, немного смутившись, и по-дружески хлопнул Ника по плечу. — Я просто рад за результат наших стараний.

Но «результат» не обрадовал.

В земле лежали большие пятимиллиметровые металлические листы, сложенные стопкой, которые пришлось полностью откапывать, дабы потом извлечь при помощи лома и монтировки.

На что ушло немало времени и сил.

Начинало вечереть, когда Ник с Василием отбросили последний лист ржавого металла.

Слышался собачий лай.

Откуда-то издалека доносилось хриплое карканье вороны…

* * *

Воронов и Василий стояли у края глубокого колодца, выложенного из дикого камня.

Очевидно, Эдуард Федорович не случайно использовал это место для тайника. Когда грунтовые воды отошли на нижний почвенный слой, то колодец высох. Минимум физических затрат — природа сама все сделала своими руками.

Василий взглянул на ржавые скобы, вмонтированные в стены колодца, и сказал:

— Не-е-е! Я туда не полезу. Все, умываю руки. И не смотри на меня так! Я с детства темноты и замкнутых пространств боюсь. К тому же и ступени наверняка сгнили. Я на такое не подписывался.

— А почему ты думаешь, что сгнили? С виду они нормальные…

— Та где ж они будут нормальными! Ведь в воде раньше находились… Точно тебе говорю — сгнили.

— Не полезешь?

— Не-а!

Николай вздохнул.

— А упаду, расшибусь? — канючил в свое оправдание Василий. — Тут метров восемь, не меньше…

Пришлось Николаю спускаться самому.

Скобы оказались прочными — ни одна из них даже не шевельнулась под весом Ника. Фонарик деда тоже пригодился, хоть и освещение давал не совсем привычное для глаза. Воздух в колодце был затхлым, но сухим. Странно, но здесь даже пыли не было. Если не считать той, что насыпалась сверху, когда отодвигали последний лист металла.

Достигнув дна, Ник осмотрелся вокруг и, не обнаружив ничего примечательного, вспомнил об аэрозоле.

Достав из-за пазухи баллончик, выпустил во все стороны струю сизого вещества, которое окутало Воронова облаком с ног до головы. От едкого запаха запершило в горле и воспалились слизистые оболочки глаз. Ник вновь огляделся по сторонам.

Ничего не изменилось.

Облако начало быстро подниматься вверх и вскоре Ник услышал встревоженный голос Василия:

— Николай, у тебя все нормально?! Мы что — пробили газовую магистраль?! Воняет — жуть!

— Это не тот газ, не беспокойся! — крикнул Николай, задрав голову вверх, и тут же увидел в пяти метрах над собой светящееся пятно на стене. — Ура! Я, кажется, нашел то, что искал!

Ник ловко вскарабкался чуть выше по скобам.

Пятно оказалось не совсем обычным и напоминало отпечаток ладони.

Николай протянул руку и нажал на камень со светящимся отпечатком.

Камень подался вперед и утонул в стене.

Что-то зашевелилось рядом, и он заметил, что один из соседних булыжников резво выскочил из кладки и с грохотом упал вниз.

В образовавшейся полости Николай увидел сверток, запаянный в плотный полиэтилен.

Воронов выбросил баллончик, взял в руку сверток и довольно быстро выбрался из колодца.

Едва голова Ника показалась над краем колодца, ему в лоб уперся холодный металлический цилиндр, навинченный на ствол пистолета. О предназначении этого «цилиндра» тот догадался сразу. В глаза ударил яркий свет и на какой-то миг ослепил его.

— Давай, вылезай, и без глупостей! — с усмешкой произнесла наглая физиономия с длинными светлыми волосами. — А это дай сюда! — Нервная рука вырвала сверток. — Дернешься, я тебе для начала колено прострелю, а следующая пуля — в живот. Уяснил?

Перспектива остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь была не из приятных, и Воронов выполнил то, что от него потребовал человек с оружием. Когда вылез из ямы, окружавшей колодец, то увидел и Василия.

Тот лежал на животе, руки скованы за спиной наручниками, а из разбитого носа текла густая кровь. В затылок перепуганному Василию упирался ствол пистолета с глушителем, который держал коренастый крепыш, навалившийся коленом на спину несчастного таксиста.

— Ты во что меня втянул?! — возмущенно завопил Василий, увидев, как осунулось лицо Ника. — Ты тут клады ищешь, а мне сдыхать вместе с тобой? У меня невеста беременная! — соврал и смалодушничал он. — Попроси их, чтоб отпустили! Я ведь не при делах…

Докричаться до голоса жалости к своей необычайно невинной персоне он так и не смог. Крепыш профессионально стукнул рукоятью пистолета ему по затылку, и голова Василия уткнулась в землю.

Крепыш поднялся, подошел к длинноволосому блондину и забрал у него сверток.

— Ну-ка посмотрим…

Небрежно разорвал упаковку — в руках оказалась толстая тетрадь.

— И это все, что вы нашли? — спросил крепыш у Николая.

— Да, — честно ответил Ник. — Можете сами спуститься в колодец и проверить.

— Ну уж нет, спасибо, — зло процедил сквозь зубы крепыш. — Один из моих людей уже проявил подобное любопытство и сгорел живьем вместе с бароном.

«Взрывное устройство!.. Ах вы, сволочи!» — сообразил Ник и ужаснулся: «Дед погиб!»

Волна ненависти накатила на рассудок Николая. Он бросился на крепыша, готовый удавить того голыми руками. Но почувствовал, как от чьего-то удара по его голове расплескалась резкая боль, погрузившая сознание в кромешную тьму.

Курт прицелился из пистолета в сердце Николая:

— Что будем делать с этими русскими свиньями, Бруно? Ликвидируем? После предлагаю их сжечь вместе с избой — и концы в воду.

— Подожди. — Бруно перелистывал страницы дневника. — Тут не все так просто. Текст зашифрован. Я думаю, этот умник знает ключ к шифру. Надеюсь, ты не перестарался с ударом? Мозги у него на месте останутся?

— Обижаешь, — пробурчал Курт. — Я же профессионал. Минут через двадцать-тридцать придет в себя. Что со вторым?..

— Обыщи этого, — крепыш кивнул на Николая. — У него должен быть ключ от домика. И тащи их обоих туда. А я пока загоню их машину в сарай.

Курт обшарил карманы Ника, нашел ключ и открыл им дверь избы. Затем он взял под мышки Николая и перенес его в дом. То же он проделал и с бесчувственным телом Василия.

Микроавтобус немцы спрятали в сосновом бору, замаскировав ветками. В это время дачи пустовали, так что можно было не опасаться, что машину кто-то случайно обнаружит и сообщит «куда следует».

 

7. Перевоплощение Хольмана

Ноябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Боль судорогой расползалась по телу и иногда превращалась в гортанный крик. Она рвала нутро, словно колючая проволока, и напитывала сознание самыми мрачными, ядовитыми чувствами. От нее не было освобождения, она не собиралась уходить прочь и вертелась, юлила и ползала, как огромный кошмарный червяк, покрытый толченым стеклом. Мозг превращался в жидкий тошнотворный кисель.

Хольман не спал уже третьи сутки, не ел, никуда не выходил и беспробудно пил. Когда алкоголь расходился по телу Карла приятной теплой волной, боль слегка отступала и он чувствовал, как жирный мерзкий червь зарывался в его мягком мозговом мясе и засыпал, чуть слышно похлопывая по нервным окончаниям колючим кончиком хвостика. Но ненадолго. «Червь» набирался сил, чтобы затем вновь напасть: стремительно, безжалостно, пронзительно, вызывая стоны и крики. Эта боль могла множиться, расширяться, сливаться и просто сводила Карла с ума, съедая заживо.

Карл жадно приложился к горлышку бутылки, сделал несколько глотков и поставил бутылку на полку возле умывальника. Рука сильно дрожала и немела. Поморщился. И секунд тридцать смотрел на свое отражение в зеркале.

Лицо, покрытое темными пятнами, выглядело чужим и каким-то новым, будто свежий ярлык на уцененном товаре. Черты практически не изменились, но ничего привычного и родного в них не наблюдалось. Кожу словно обильно присыпали белой пудрой, а губы окрасились насыщенной синевой, как у покойника. Глаза тоже видоизменились: белки заплыли фиолетово-пурпурной пленкой, радужная оболочка наполнилась огненным светом, а зрачки — какой-то бездонной, мертвой пустотой. Лишь железные коронки на зубах блистали все тем же стальным глянцем.

Хольман дернулся всем телом, чтобы вернуться к реальности и не впасть в гипнотический транс. Разглядывание собственного лица ему и раньше не нравилось, а теперь — тем более. Снова свинтил с бутылки пробку и сделал пару глотков. Спирт обжег пищевод, резко упал в желудок и наполнил его приятным теплом. Потом Карл вылил еще немного алкоголя на ладонь и продезинфицировал рану на шее.

Эта рана его очень беспокоила. Вначале она была небольшим пятнышком с рваными краями и запекшейся кровью, но вскоре начала разрастаться и жутко чесаться где-то глубоко внутри. По краям раны, напоминавшей застывший кратер вулкана, плоть почернела, а в центре стала багрово-красной с желтыми прожилками гноя. От нее исходил неприятный запах, будто от протухшего мяса, весь день пролежавшего на солнце.

Карл поставил бутылку, дотронулся до темного дугообразного мешка под правым глазом, а потом провел пальцем по щеке до мочки уха. «Это какая-то инфекция, — подумал он, — какое-то бактерицидное заражение. Может, к доктору сходить? Но вдруг это опасно? Вдруг они меня посадят в клетку, как зверя, или того хуже — уничтожат? Я ведь могу оказаться заразным. Что делать? Что, черт возьми, теперь делать?! Проклятый Крюгер оказался неуязвим, почему же я мучаюсь от боли, и мои ткани не регенерируют? Этот любитель крыс обещал, что я стану таким же, как он! Обещал!.. Когда?.. Когда уйдет боль? Когда?..»

Хольман грустно вздохнул, достал из ящичка шкафа бинт и намотал вокруг шеи, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание. Затем взял с полки опасную бритву и положил в карман. «На крайний случай может пригодиться», — подумал он, прислушиваясь к внутренним чувствам.

«Червь», который мучил его все эти дни, спал в тесной утробе черепа и даже не шевелился.

Нужно идти к доктору, решил Карл. В конце концов, он пока еще не утратил человеческого обличья и есть надежда, что врач сможет ему хотя бы чем-то помочь. Может, кошмарный процесс еще удастся повернуть вспять? Сидеть сложа руки ни в коем случае нельзя.

Хольман нашел флакончик одеколона и побрызгался. Нужно было убить запах разлагающейся плоти, исходящий от него. Окинув напоследок комнату быстрым взглядом, Карл вышел в коридор, пересекающий главный тоннель, и неторопливо направился к лестнице.

* * *

— Не смотри так на меня! — игривым тоном воскликнула Хельга и медленно, словно в подводном балете, поправила медицинский халат.

— Как — так? — со смешком спросил доктор Штрекер, рассматривая ее наполненные молодостью груди, которые никак не желали прятаться под узкой одеждой.

— Глазами блудливого старого котяры! — сказала медсестра, грациозно вытянула ножку и рассмеялась.

— Это я-то — старый котяра?! — шутливо осведомился доктор, приближаясь к ней. — Да у меня от одного твоего голоса по утрам на двадцать сантиметров одеяло поднимается!

— Что-что? — тихо спросила Хельга и снова засмеялась. Ее глаза излучали влажное сияние. — Ты себе льстишь, Вальтер. Ну, восемнадцать еще куда ни шло…

— А мы сейчас запросто это проверим, — заверил доктор. — Я просто умираю от желания.

— Не подходи… — все тем же игривым тоном предупредила медсестра. — Я очень больно кусаюсь. Р-р-р-р! — она рыкнула и обвела кончиком языка пухлые губы.

— Я знаю. — Доктор приблизился вплотную к Хельге. — Давай-ка проверим.

Правой рукой он скользнул ей между ног и нажал на чувствительный бугорок.

— Вальтер, что ты-ы дела… ах! ах! — Она обвила его шею руками, сунула свой язык ему в ушную раковину, провела по ней, а затем томно прошептала: — Отпусти меня, развратник!

— И не подумаю.

— Сюда может кто-нибудь зайти — дверь не закрыта. — Ее язык вновь начал вращательные движения, от которых доктор Штрекер замычал, как племенной бык.

Доктор поднял Хельгу на руках, закинул ее ноги себе на плечи и прижал медсестру спиной к стене.

Медсестра откинула голову набок, и почувствовала, как рука доктора оттянула в сторону трусики и что-то твердое, горячее вошло в нее и стало в нарастающем темпе двигаться. Ногти Хельги вонзились в плечи доктора. От возбуждения она закрыла глаза, дрожа всем телом. Дышать стало трудно. Сердце подпрыгнуло несколько раз и мелко-мелко завибрировало.

— Да! Да! Накажи, накажи дрянную девчонку! — попросила она, едва сдерживаясь от крика. Сейчас она ощутила себя маленькой девочкой, раскачивающейся вперед-назад, вверх-вниз, на длинной палке с лошадиной головой. — Ах! Вальтер! Ах!..

Головокружительная волна наслаждения подхватила ее на этих удивительных качелях и понесла в мир животных страстей, захлестнув сладкой жаждой каждую клетку извивающегося тела.

* * *

Крик вырвался из ее горла, словно сирена пожарной машины, неожиданно появившейся из-за поворота. Длилось это всего несколько секунд, но паника успела так прочно зажать в тиски Вальтера Штрекера, что он не мог ни пошевелиться, ни в состоянии был даже дышать. Хельга обмякла и потеряла сознание.

— Какого черта… — пробормотал доктор и, держа на руках медсестру, медленно обернулся. В горле застрял тугой комок, который тот не мог протолкнуть ни назад, ни вперед. Вся нервная система на какой-то миг застопорилась.

Перед ним стоял Карл Хольман. Вернее то, что раньше было Хольманом. Сейчас он был больше похож на пугало с городского кладбища с головой, напоминавшей гипсовый слепок с лица умершего.

— Развлекаетесь, господин доктор? — каким-то странным спокойным голосом произнес Хольман, не отрывая взгляд от Хельги.

— Что вы здесь делаете… и что у вас лицом? Ваши глаза… они… — спросил Штрекер и услышал собственный голос, как какой-то чужой, словно тот доносился издалека. Его глаза раскрывались все шире и шире. Застывшее сердце пару раз стукнуло в груди, а затем перешло на свой обычный ритм… Но слишком уж учащенный. Очень учащенный.

Хольман бросил взгляд на спущенные штаны доктора, на его болтающийся член и скорчил мерзкую, нарочито-презрительную ухмылку:

— Вы бы хоть штаны надели, доктор. А то, как же вы меня лечить собираетесь?

— Какого черта вам надо, Хольман?! — доктор почувствовал, что его начало трясти от раздражения. — Какое вам дело до моих штанов? Вас в детстве учили стучаться в двери? Что у вас с лицом? Вы заразны? Отвечайте или выходите вон!

Хольман приблизился, бесцеремонно уселся в кресло и закинул ногу на ногу.

— Вы бы дамочку положили на стол, а то неудобно как-то. Мне нужно с вами серьезно поговорить, доктор. Дело в том, что со мной начала происходить какая-то гадкая штука. А вы, вместо того чтобы заниматься делом, пялитесь тут всласть и вдобавок ко всему пытаетесь меня прогнать. Кстати — как она? — Карл кивнул на медсестру и мерзко ухмыльнулся. — Ничего?.. Я давно мечтал о такой цыпочке. Хотелось бы зарыться лицом между ее роскошных шариков… Может, поделитесь своей радостью со стариной Хольманом, пока она в отключке, а?

Доктор аккуратно положил Хельгу на стол, подтянул трусы со штанами и, посмотрев в упор на наглеца, сказал:

— Сарказм и ваши больные сексуальные желания не помогут нашему разговору. Убирайтесь вон, Хольман! Немедленно! Я буду обязан доложить о вашем поведении коменданту.

Хольман хрипло рассмеялся, поднял ладони вверх, а затем хлопнул по коленям.

— Так вы, доктор, в таком случае доложите и о ваших плотских утехах с медсестрой! Ха! Штандартенфюрер и сам, как я однажды заметил, неровно дышит к Хельге, только вот… — Карл сделал непристойный жест обеими руками и хохотнул. — Не работает, наверно, у него прибор, да стар к тому же. Так что никому ничего вы не расскажете. Желаете возразить?

— Прекратите этот сарказм и проваливайте! — выпалил Штрекер.

— Это не сарказм, доктор. Вы просто напуганы, я — тоже. Пытаюсь вот вам словесно объяснить весь ужас и безумие своего положения, а вы принимаете меня за невменяемого извращенца. Вы спросили: что у меня с лицом? Отвечаю: меня укусил один гад, теперь же я гнию заживо и испытываю ужасные боли.

— Это была крыса?.. — насторожился доктор и сделал шаг назад.

— Почему крыса? — удивился обер-шарфюрер. — Это был человек. Я лично его хоронил несколько дней назад.

— Хоронили?! — Штрекер не верил своим ушам.

— Так точно. Вот этими самыми руками. — Хольман вытянул две руки с почерневшими ногтями. — А эта сволочь — возьми да оживи. Подчиненного моего сожрал в сыром виде…

— Сожрал?.. В каком смысле?..

— Да в самом прямом! Разрезал на кусочки и слопал. Я, правда, этого не видел собственными глазами, но полагаю, что все так и было.

— Значит, вы утверждаете, что были покусаны ожившим мертвецом? — деловым тоном произнес доктор, и на его лице скользнула тень недоверия. — Но, чем вы можете это подтвердить? Это невозможно! Вы явно перевозбуждены, к тому же изрядно пьяны…

Хольман вскочил.

— Вы, доктор, меня за психа держите?! — почти закричал он. — А как вам такое психическое дерьмо? — Карл размотал повязку на шее и показал свою ужасную рану. — Доказательств — хватает?

Комнату наполнил отвратительный запах гниющей плоти.

Штрекер поморщился от резкого зловония и задумчиво сказал:

— Сочувствую, но мне кажется, что я вам ничем не смогу помочь. У вас начался сепсис и гангрена. Удивительно, как вы вообще до сих пор живы, можете передвигаться, да и говорить…

У Хольмана пульс застучал молотком в горле. Свежий приступ злости поднялся из груди и испарился в его мозг свирепой яростью.

— Ты врешь, мать твою! — закричал он. — Врешь, сукин сын! Гребаный докторишка! Меня еще можно вылечить!

Доктор подскочил на месте так, словно его ущипнули.

— Я сказал вам правду… — пролепетал он. В его голосе одновременно зазвучали обида и нотки страха.

— Правду? — Хольман схватил доктора за грудки. — Ты, кажется, так ничего и не понял, занюханная крыса! Мне не нужна твоя сраная правда! Мне нужны лекарства!

— Но это не поможет, — прохрипел доктор, пытаясь высвободиться от сильных рук Хольмана, — вам нужны обезболивающие средства… Мы могли бы обсудить наши проблемы более мирным образом? Вы меня задушите… У меня есть весомые аргументы, чтобы доказать вам свой диагноз.

— Перестань врать, мать твою! — снова заорал Карл и, криво усмехнувшись, добавил с нажимом: — Проблемы сейчас начнутся у тебя. Что бы ты ни болтал, это теперь не имеет значения. Потому что всему этому пришел конец, дружок. — Его правая рука потянулась к карману.

Штрекер открыл рот, попытался что-то проговорить, но не сумел, потому что увидел возле своего носа раскрытое лезвие опасной бритвы, отливающее серебром. В какой-то миг он даже заметил на нем искаженное отражение своих перепуганных глаз. Доктору стало по-настоящему жутко.

— Вот, — сказал Хольман. — Это мой весомый аргумент. И сейчас я сделаю лично тебе один неприятный диагноз, а ты мне очень поможешь, если не будешь дергаться.

Доктор не успел даже отреагировать на жуткую сцену с бритвой и угрозу. Зло всегда находит верный способ в таких делах. В этом и заключается его коварная красота.

Хольман опустил руку и резко махнул бритвой снизу вверх, распоров ремень, ткань ширинки и перерезав резинку трусов. Брюки и нижнее белье сползли вниз к лодыжкам, сковав ноги. По паху потекло что-то теплое и липкое.

— Что… в-вы… д-делаете? — заикаясь от испуга, выдавил из себя доктор. Голос стал похож на мычание мышонка, пойманного кровожадным котом.

И тут же лезвие бритвы вонзилось глубоко в его гениталии — секунда! — и начисто срезало их. Доктор даже услышал, как они шлепнулись на пол возле ног. Кровь мгновенно залила область паха и ноги. В какой-то миг Штрекеру показалось, что к тому месту, где находился его детородный орган, приложили пакет со льдом… Но через секунду резко ударила раздирающая на части жгучая боль.

Доктор взвыл, схватился руками за кровоточащую рану и рухнул на колени, проорав что-то неразборчивое и дикое.

Хольман отпустил его шею, схватил за волосы, оттянул голову назад и одним движением перерезал горло от уха до уха. Темная кровь хлестнула фонтаном из глубокой раны.

— Передавай пламенный привет и наилучшие пожелания всей своей ученой братии! — зло процедил Хольман и отбросил тело доктора так, как разбалованные излишней заботой дети бросают надоевшую им игрушку. — А я займусь твоей красавицей. Нужно ее попотчевать своим очаровательным дружком.

Через пять секунд на лице Вальтера Штрекера застыла маска смерти и остекленевшие от ужаса глаза безучастно взирали на окружающий мир, словно две окаменевшие безжизненные капли.

Взломав замок шкафа, Хольман достал из него все содержимое и разложил прямо на полу. Бинты, хромированную коробку со шприцами и ампулы с морфием он тут же разместил по своим карманам. Среди множества упаковок с медикаментами обнаружился пакетик со знакомыми таблетками — первинтин. С этим чудодейственным «снадобьем» Карл успел познакомиться еще на фронте и знал о его действии на организм не понаслышке: наркотическое средство прекрасно обезболивало, давало дополнительные силы, разрушало сон и убивало чувство голода. То, что нужно, решил Карл, разорвал пакет и кинул в рот сразу три таблетки.

Через две минуты по телу прошла мягкая волна эйфории: мышцы натянулись, как струны, а мозг превратился в машину, не знающую ни страха, ни сомнений, ни боли.

* * *

Штандартенфюрер Штольц пересек порог санчасти и застыл на месте. Брови сдвинулись. В уголку рта пролегла глубокая складка.

— Когда это произошло, Хельмут? — спросил он, осматривая помещение и стараясь не задерживать взгляд на трупах. Он не был трусом, но ему почему-то захотелось поскорее покинуть это ужасное место.

На полу, свернувшись калачиком, лежал мертвый доктор Штрекер, на столе — медсестра Хельга Штауб. Ее неестественно вывернутая вбок голова безвольно свисала и смотрела на коменданта красивыми голубыми глазами, но этот взгляд был безжизненным и пронизывающим, как будто он проходил сквозь все препятствия на своем пути и исчезал в бесконечности. Красивая рука девушки будто тянулась к кому-то, словно прося о помощи. Штольц уловил себя на мысли, что не может оторвать взгляд от ее чудесных чуть заостренных пальчиков, которые он неоднократно целовал, и которые ему всегда хотелось засунуть себе в рот. И ему стало немного не по себе от воспоминаний, да и от подобных мыслей.

— Их обнаружили двадцать минут назад, — доложил секретарь. — Убиты предположительно недавно. Кровь на трупах и полу не успела высохнуть. Думаю, прошло не более часа с того момента как их убили. Доктору отрезали гениталии, а затем перерезали трахею вместе с артерией. Медсестру жестоко изнасиловали, а после полового акта свернули шею.

Комендант почесал нос и поморщился. В воздухе стоял тяжелый, приторный запах крови.

— Кто совершил эти убийства, узнали? — хмуро осведомился он.

— Есть одна догадка, господин штандартенфюрер, — ответил секретарь. На его щеках от волнения выступил предательский румянец, окрасив их в цвет старого кирпича. — Мы нашли на полу одну безделушку, и один из солдат опознал в этой вещи свою ставку на кон, которую он две недели назад проиграл в карты обер-шарфюреру Хольману.

— Могильщику Карлу? — удивился комендант. — Хольману?.. Хм… Что за вещь?

— Складной финский нож. Хольман коллекционирует подобные вещи. Он сломал ножом замок шкафа и похитил хранившиеся в нем наркотики.

— Карл — наркоман?! Никогда бы не подумал… Хотя с его работой… Он арестован?

— Нет.

— Значит, сбежал и скрывается…

— Я послал две группы людей на его поиски, но в жилой комнате его не оказалось. Сейчас команда прочесывает все уровни базы — сверху донизу. Найдем непременно, господин штандартенфюрер.

— Что он еще взял из сейфа? — сказал Штольц ровно.

— Бинты…

— Бинты? — искренне удивился комендант. — Они-то зачем ему понадобились? Он что — ранен?

— Не могу знать, господин штандартенфюрер.

— Ну, так узнайте! — гневно произнес Штольц. — И доложите! — Он достал из бокового кармана платок и громко высморкался. — По базе разгуливает убийца и насильник, а вы, Берг, даже не в курсе: ранен он или нет! Я уже и сам не знаю, что во мне вызывает большее раздражение и неприязнь — плачущая женщина или тупой помощник, который ничего не знает. Найдите Хольмана и возьмите его живьем, если удастся. Я лично шкуру с него спущу. А здесь все хорошенько приберите. Исполнять!

— Хайль Гитлер! — Вскинув правую руку вверх, Берг звонко щелкнул каблуками.

Комендант как-то по-особенному взглянул на секретаря и сказал:

— Мне нравится твоя отвратительная преданность фюреру, Хельмут. Но она попахивает ржавчиной. Неужели тебе не осточертело очарование тех дней, когда параноик парил всей нации мозги?.. Единственное, что мне нравится в людях — это их отвратительная собачья преданность к мертвецам.

— Простите, я не понимаю значения ваших слов… — нервно пробормотал Берг. — Вы мне как-то говорили, что фюрер остался жив, что он в Аргентине, что…

— Придержи язык, Берг! — рявкнул Штольц, бросив короткий взгляд на одного из сопровождавших его эсэсовцев, у которого от такой новости отвисла челюсть. — Тебе и не нужно ничего понимать! Ты обязан лишь исполнять! Ступай.

Штольц повернулся и пристально посмотрел на красивые, слегка заостренные к ногтям пальцы мертвой Хельги. Мертвые пальцы. К этой девушке комендант всегда испытывал симпатию, но роман завести не мог из-за своей мужской неполноценности. Затем прочитал надпись, выведенную кровью на одной из стен:

Меня поднимут ото сна

Из мрачных недр земли

Твои влюбленные уста

И память о любви.

Чтоб я стоял у этих стен

Нарушив смерти тяжкий плен,

Как в прошлом ты, Лили Марлен.

— Совсем свихнулся… — прошептал он, резко отвернулся и произнес, обращаясь в воздух: — Ты у меня другие песни петь будешь, когда тебя разыщут… С базы тебе не сбежать…

* * *

Хольман осторожно подошел к стальной двери вентиляционной шахты № 3 и надавил на ручку — та даже не шевельнулась. Внезапно его охватила паника. Он поворачивал ручку во всех возможных направлениях — тщетно. Ничего не получалось.

Ключи от двери Франц Крюгер забрал у него вместе с ножом и сигаретами в тот день, когда жестоко убил беднягу Вайса, а его самого превратил в монстра, поэтому извне попасть в шахту было невозможно.

Карл уже хотел развернуться и уйти, как услышал тихий щелчок в замке. Дверь приоткрылась и в проеме показалась отвратительная физиономия бывшего надзирателя. У него был вид, как у человека, которого неожиданно разбудили посреди ночи и заставляют выйти на работу — не хватало только домашних тапочек и махрового халата. А также тривиального вопроса: «Кто там?»

— А, это опять ты? — недовольно произнес Крюгер. — Проходи, раз пришел. Надеюсь, ты один?..

У Хольмана вновь проснулось ощущение того кошмара, когда он впервые встретился с этим ожившим мертвецом.

«Крюгер как-то удивительно спокойно меня встретил, — подумал Карл. — Он ждал меня! Определенно ждал. Может, даст ответы на мои вопросы?»

Они прошли на бетонированную площадку дна вентколодца. Здесь, как и раньше, дул холодный ветер. Мешки с трупами лежали у одной из стен, их заметно поубавилось.

— Зачем пожаловал? — с ленцой в голосе поинтересовался Крюгер и кивнул на мешки. — Уж не за едой ли? Я по пятницам не подаю!

— Я не знаю, что со мною происходит… — начал Хольман. — Я гнию заживо, мне больно, но не умираю, а наоборот…

Крюгер расхохотался. Это был густой, сочный от злости смех, в котором потонули все слова Карла.

Хольман молчал — ждал, когда закончится смех. В глазах обер-шарфюрера горела злоба.

— А ты не такой уж неудачник, как думаешь, — наконец проговорил надзиратель. — Тебе больно? Плохо себя чувствуешь? Гниешь заживо? Но ведь ты — поверь моему слову! — даже не представляешь, и не понимаешь, насколько тебе повезло!

— Чем же? — раздраженно сказал Хольман. — Тем, что я разлагаюсь?

Крюгер снова рассмеялся.

— Глупости! Глупости! — воскликнул он. — Ты получил очень неплохое место в жизни! Ты обзавелся бессмертием! А то, что от тебя дурно пахнет — побочный эффект твоего перерождения. Сыр тоже покрывается плесенью и грибком, но от этого лишь дорожает для истинных гурманов. Чем же ты недоволен, а?

— Мне было очень больно…

— Конечно. Было. Я ведь не убивал тебя, а всего лишь надкусил и одарил той силой, о которой многие лишь мечтают. Но ты умер, уверяю. Ты — мертв! Разве ты до сих пор не почувствовал это?

— Умер? — голос Карла предательски дрогнул. Он внезапно почувствовал себя ужасно усталым и несчастным.

— Конечно, — с удовлетворением сказал Крюгер. — Этой ночью или прошлой, точно не знаю, но ты определенно умер. Период твоей прошлой жизни закончился. То, что попало в твою кровь, сделало генеральную уборку в организме, привело его в порядок и выбросило все ненужное дерьмо. Вскоре боли прекратятся, дай время. И тебе станет неприятно даже воспоминание о своей былой слабости и ничтожном существовании.

— Я не верю тебе! — заявил Хольман. — Я жив! Жив! Я дышу, мыслю, я хожу, в конце концов! Как такое может быть? Как?

— Неужели? — Крюгер подошел вплотную к нему. На его лице играла сардоническая ухмылка. — Ты ошибаешься, дружок. Дай руку.

Карл протянул руку. Она дрожала. По телу тоже бежала знобящая дрожь. Не от страха, а скорее — от неизвестности и неуверенности.

Пальцы надзирателя сжались на его запястье и развернули кисть ладонью вверх.

— Смотри, — твердым голосом сказал Крюгер, достав нож. — Просто смотри и ничего не бойся. Я не собираюсь тебя убивать, старина.

Крюгер сильнее сжал запястье Карла и одним резким ударом пронзил ножом его ладонь насквозь, тут же выдернув лезвие обратно.

Лицо Хольмана перекосилось до неузнаваемости. Рука стала горячей, а из раны на бетонный пол полилась густая кровь. Но боли, как ни странно, он не почувствовал. Ощущалось, что это была вовсе не его рука, а просто кусок мяса, в которое мясник вонзил нож, чтобы проверить его плотность.

Крюгер все с той же ухмылкой наблюдал за ним, держа руку так, чтобы Карл мог ее видеть. А затем разжал пальцы.

— Смотри, — сказал он. — Внимательно смотри.

Хольман не поверил глазам. Поднял левую руку с растопыренными пальцами и неотрывно смотрел на нее. Рана стремительно затягивалась, и через пять-семь секунд от нее не осталось и следа. Лицо Карла окаменело. Он не мог отвести глаз от произошедшего чуда. Глаза не могли двинуться ни вправо, ни влево. Они превращались в большие, светящиеся изнутри шары. Мысли разлетались в разные стороны и не желали собираться воедино. Ноги Карла подогнулись, и он едва не потерял сознание от шока.

— Святой Боже! — пробормотал Хольман и облизал пересохшие губы. Он отпрянул от Крюгера и попятился назад. На лице Карла застыло искреннее изумление от увиденного. — Этого не может быть… Не может… Это правда?!

Крюгер ехидно ухмыльнулся.

— О Боже! — простонал Карл.

— Что случилось? — спросил бывший надзиратель, сумев-таки подавить свою мерзкую улыбку. — Ты не веришь тому, что увидел собственными глазами? Советую побыстрее привыкать к своему новому дару и свыкаться с мыслью, что ты — живой труп. Да-да, именно — живой! И — неуязвимый. На самом деле, приятель, смерть, как оказалось, не столь ужасна, как мы ее представляли ранее. Ее неизбежный финал пугал нас и заставлял жить слишком поспешно и глупо. А теперь перед нами раскрылась вечность. И море наших желаний могут реализоваться в полной мере без всякой излишней суеты. Мы вытянули счастливый билет. Что бы ты хотел в новой жизни?

— Не знаю, — упавшим голосом проговорил Хольман. Слова Крюгера задели именно те струны, которые тот боялся задевать. — Я действительно не знаю, что мне дальше делать. Я думал, как-то смогу излечиться от этого, надеялся, а оно вон как вышло. Ты говоришь — дар?

— Конечно! А как же иначе это можно назвать! Я бы на твоем месте вознес благодарственную молитву.

— Аминь, — отозвался на кощунство Хольман. — Только кому? Мы навсегда потеряли свои души. Мы превратимся в животных. Это обратный процесс эволюции.

— Как ты умно заговорил? Прямо как господа ученые! Хе! Какие души? — удивился Франц. — О чем ты говоришь! Когда ты лицемерил над трупами и занимался развратом с несовершеннолетними мальчиками, ты думал об этом? Думаешь, я о тебе ничего не знаю?

— Откуда ты… Откуда тебе это известно? — гневно спросил Крюгер. Его глаза сверкнули.

— Интересует?.. Правда, интересует?

— Да. Потому что это очень личное…

— Мой двоюродный брат был владельцем цирка, в котором ты выступал, грязный клоун! — отыгрался Франц. — Он многое мне поведал.

— Господин Кранце?.. Твой дядя? — Хольман скривился, как будто в рот попала горькая пилюля.

— Да, черт возьми! А теперь ты тут стоишь передо мной и прикидываешься невинной овечкой! Посмотри на свои руки — они в крови, чужой крови! Кого ты уже успел пришить, а?.. Поздно чистить перышки, приятель! Поздно!

— Да я никогда и не притворялся святым. И что?

— А то! Нельзя уйти от того, что тебе предначертано судьбой. Если ты был грязным извращенцем, садистом и патологически жадная сволочь, то ты неизменно превратился и в убийцу… Как и я, впрочем… Одного поля ягоды. Мы в этом схожи, но я в отличие от тебя не устраиваю сцен на тему морали. Ясно?

Хольман понял, что в нем закипает злость, грозя перехлестнуть через край. Злость — это как наркотик. Гадкие мысли уже начали ковырять его череп, впиваясь когтями в мозг. Он осторожно приблизился к бывшему надзирателю.

На лице Крюгера будто застыла наклейка с улыбающейся рожицей.

— Хотите съездить мне по физиономии? — поинтересовался тот, перейдя на «вы». — Откуда у вас такие помыслы, Карл? Не желаете ли отобедать вместе со мною? — В руке Крюгера щелкнуло выкидное лезвие ножа.

Хольман интуитивно попятился назад.

Крюгер подошел к одному из мешков, стянул из общей кучи на пол и раскрыл.

В мешке лежало тело Вайса, лицо было наполовину объеденное.

Карл поморщился от отвращения.

— Господи, благослови еду, которую нам предстоит съесть… — цинично начал Крюгер. А когда заметил, что Хольман вышел, покачал головой и заметил: — Как глупо испытывать голод, когда хочется есть… До встречи, приятель! — крикнул он ему вдогонку.

Хольман ушел, и в стволе шахты сразу наступила тишина. Завывания холодного ветра лишь подчеркивали ее и наполняли это место мрачным унынием. Холода Франц Крюгер не ощущал. Также он не испытывал больше ни сострадания, ни боли. Было лишь чувство вечного голода и злости.

 

8. Побег

Сентябрь 2010 года. Россия. Подмосковье.

Дачный поселок «Сосновка».

Очнулся Воронов от сильной боли, которая расползалась от затылка по всей голове. Хотел дотронуться до того места, откуда поступали болевые импульсы, но руки оказались скованные за спиной наручниками.

В доме царила затхлость, пахло плесенью и чем-то еще — сладковатым и приторным, вызывающим тошноту. Запах был знаком Николаю, но он не сразу понял, что это был запах крови. Ник с тоской глянул по сторонам.

Рядом сидел Василий, уставившийся в пол оцепеневшим взглядом, будто отрешившись от окружающего мира в безмолвной молитве. На его лбу, подбородке и под носом засохли тонкие струйки запекшейся крови, схожие на потеки малинового сиропа. Он слабо стонал.

«Вот так угораздило…» — с досадой подумал Воронов.

— А, очнулся! — послышался откуда-то сверху неприятный голос долговязого блондина.

Курт подошел к Николаю, присел.

Воронов медленно поднял голову, поморщился от боли, и спросил:

— Кто вы? Что вам надо?

Долговязый бесцеремонно схватил его за шиворот, приподнял и прислонил к стене.

— Давай, умник, быстрее приходи в себя, — сказал он, поигрывая пистолетом у лица Николая. — У нас много вопросов накопилось. Если ты на них правильно ответишь, то у тебя появится шанс дожить до утра и умереть на рассвете тихо, без мучений.

Воронов промолчал и снова осмотрелся, морщась от головной боли, которая словно паровой молот колотила по черепной коробке.

Крепыш сидел за столом и нервно перелистывал страницы дневника. По его хмурому, сосредоточенному лицу Ник понял: с шифром тот так и не разобрался.

— Чего молчишь? — прервал ход мыслей Ника долговязый и легонько пнул его носком ботинка в бок. — Отвечай!

После этого удара Николаю стало еще хуже. Удар пришелся в область печени. Мир вначале потемнел, а потом перед глазами поплыли концентрические цветные круги. Он глухо застонал и снова завалился на бок.

— Эй! Тише, Курт! — окликнул блондина крепыш. — Смотри не убей его раньше времени! А то у меня создается такое впечатление, что ты одним махом весь мир собрался уничтожить. Сторож — ладно. Ты собаку-то зачем укокошил, ответь, пожалуйста. Чем она тебе помешала?! Это, поверь, уже смахивает на безумие.

Курт досадливо закусил нижнюю губу и, бросив недоброжелательный взгляд на скорчившегося Николая, ответил:

— А чего? Какая от этих псов польза? Я с детства собак не люблю. Моя сестра как-то завела французского бульдога, так эта псина мне в доме всю атмосферу испортила. В прямом смысле слова.

— Чем же, Курт, могла тебе навредить милая собачка?

— Милая?!.. Ты знаешь, Бруно, как пердят эти долбаные собаки? Жуть!

— Как же ты потом поступил с бульдогом?

— Когда сестра лежала в больнице, я выловил того смердящего говнюка, усыпил хлороформом и закопал живьем на лужайке перед домом. А сестре сказал, что бульдог сбежал.

— Однако!.. Твое милосердие не знает границ… — Бруно подошел к Николаю, присел на корточки и, приподняв рукой его подбородок, спросил:

— Как вы себя чувствуете, господин Воронов?

— Да что с ним разговаривать, Бруно?! — встрял блондин. — Дай мне его на пять минут — соловьем запоет!

— Я думаю, что господин Воронов и без применения силовых методов дознания выдаст нам ключ к шифру, — почти ласково сказал Бруно. Но голос звучал так же приятно, как погремушка на хвосте у гремучей змеи. — Ведь скажете?.. Если, допустим, я вам пообещаю сохранить жизнь, а вы дадите слово, что далее не будете совать нос в чужие дела, а поедете куда-нибудь в Египет раскапывать своих мумий? Как вам такое предложение?

— Мумии меня мало интересуют в настоящий момент, — медленно проговорил Ник (на лице крепыша расплылась улыбка: «клиент» заговорил, а это означало, что он будет говорить и дальше). — Где гарантии, что вы не передумаете и не нарушите данное слово? Вам ведь не составит особого труда избавиться от нас, после того как я открою код шифра?

Бруно задумался. Курт хотел что-то сказать, но крепыш остановил его жестом руки.

— Хорошо, — твердым голосом сказал Бруно. — У вас будут гарантии. Предлагаю следующее: вы забираете себе дневник, а утром я отпущу вашего водителя вместе с ним; а вы, после того как он отъедет на безопасное расстояние, свяжетесь с ним по телефону, а затем передадите мне точные координаты места, где находится интересующий нас предмет. Согласны?

Обдумав предложенный вариант передачи данных, Воронов сказал:

— Воля ваша, я согласен. Тем более что выбора у меня особого нет, как я понимаю.

Николай понимал, что обещания этих людей и яйца выеденного не стоят, но у него оставался еще один весомый козырь на руках, без которого любые координаты месторасположения базы сместятся на сотни километров — медальон коменданта, который он успел припрятать под резиновым ковриком в машине Василия.

Крепыш, удовлетворенный согласием Николая, отошел от него и снова уселся за стол. Долговязый Курт подскочил к нему и заговорил по-немецки:

— Ты что, Бруно? Как только мы отпустим водителя, он сразу же выбросит документ и смоется куда-нибудь в район Камчатки! Ищи потом эту русскую свинью! А этому ботанику, — он кивнул на Ника, — я вообще не верю.

Воронов понял, что сказал Курт крепышу, но виду не подал. Он и сам в данный момент думал о том же: Василий явно не походил на храбреца, — ни внешностью, ни характером — и от него можно было ожидать чего угодно.

— Помолчи, Курт, — урезонил блондина Бруно. Говорил он громко и на русском: скорее всего, хотел, чтобы и пленники тоже услышали и поняли его слова. — Я умею разбираться в людях и редко ошибаюсь, меня этому обучали ни один год. Куда этот водитель денется? Мы его в два счета найдем хоть на Аляске. К тому же для подстраховки мы сделаем ему инъекцию сильнодействующего яда…

Воронов мельком взглянул на Василия и заметил, как тот, едва услышав эти слова, побледнел белее полотна для кинопроекции.

— …а противоядие, — продолжал Бруно, — передадим с господином Вороновым — водитель сам прибежит к нему, так как на введение антидота у него будет не более суток. В противном случае — яд мгновенно убьет. Сходишь позже в нашу машину, возьмешь ноутбук и спецсредства из нашей аптечки. Да, и прихвати что-нибудь перекусить в сторожке того прыткого старичка.

— Ну что ж, — мрачно согласился Курт. — Ты старший в группе, тебе и ответ держать перед руководством, если что пойдет не так. А поужинать давно пора. Со вчерашнего дня желудок пустой.

— Вот и ладушки, как говорят у русских, — удовлетворенно произнес Бруно. — К тому же и господам пленникам нужно поесть. Господину Воронову предстоит серьезная работа, а этот трус меньше будет думать о плохом. — Он кивнул на Василия.

— Сытый человек всегда спокойней. — Согласился Курт. — Скоро стемнеет, тогда и пойду.

* * *

Тень ночи плавно легла на землю. Лунный лик то прячась, то вновь появляясь из-за пепельно-серых туч, словно прогрызал своими серебряными зубами черно-синее небо.

Курт выглянул в окошко и обозрел близлежащие дома. Дачный поселок тонул во мгле. Долговязый завесил шторками окна, включил свет и, насвистывая какую-то незатейливую мелодию, вышел из дома.

Бруно освободил от наручников руки Воронова, усадил за стол, пододвинул к нему дневник, лист бумаги и шариковую ручку. Сам сел напротив, положив перед собой пистолет с навинченным глушителем, и внимательно наблюдал за Ником, иногда поглядывая на притихшего Василия. Воронов же время от времени бросал обеспокоенные взгляды на вороненую сталь оружия, мешавшего ему сосредоточиться.

Пока Ник анализировал рукопись деда, Василий не терял времени даром. Аккуратным и точным движением сместил сустав большого пальца кисти — на его лице не дрогнул ни один мускул — и высвободил правую руку из металлического объятия наручников. Нужно было спешить: через пятнадцать-двадцать минут Курт мог вернуться, а такие «помощники» весьма нежелательны в деле, которое задумал водитель.

Крепыш ничего не заметил, так как уделял больше внимания Воронову. Однако Николай успел подметить, что взгляд у Василия как-то странно изменился. Глаза таксиста больше не выказывали ни чувства страха, ни глубокой апатии. В них появились волевая решимость и какая-то скрытая агрессия. Заметив, что Василий что-то замыслил и подмигнул ему, будто сказал «да», Ник решил отвлечь внимание Бруно.

— Кажется, картинка начинает слаживаться воедино, — пробормотал он самым непринужденным тоном. Шариковая ручка в руке Ника сделала несколько быстрых росчерков на листе бумаги, испещренном столбцами цифр и слов. — Вот, посмотрите.

Бруно встал, подошел к Николаю и, опершись на стол двумя руками, склонился над дневником.

Последующие три секунды происходили с полным ощущением нереальности происходящего. Николай Воронов никогда не видел ничего подобного в своей жизни — разве что в кинофильмах об агентах спецслужб. И если бы он не увидел это собственными глазами, то никогда не поверил бы. У него не хватило времени, дабы понять, что случилось.

Василий резво вскочил на ноги и в доли секунды очутился рядом с Бруно. Шансов для выживания в такой невыгодной позиции у немца было не больше, чем у полевой мыши, оказавшейся в лапах матерого кота. Крепыш лишь успел повернуть голову и оторвать руки от поверхности стола. Его глаза расширились от удивления в тот момент, когда на его основание носа и хрящевую трубку трахеи обрушились два коротких сокрушительных удара. Из носа крепыша хлынула кровь. Раздался сиплый хрип, больше схожий на предсмертное дыхание. Тело упало на пол и после непродолжительных конвульсий замерло. Воронов ошарашено смотрел на спокойное лицо Василия, на болтающиеся наручники на левой руке, на свободную руку, в которой тот держал оружие врага.

— Позвольте представиться, — с какой-то мрачной бравадой произнес Василий. — Шельга Василий Иванович, майор ГРУ.

Заметив, что Воронов потерял дар речи после всего увиденного им, майор-разведчик дружески похлопал его по плечу и сказал:

— Все, Николай Иванович. Успокойтесь. Фуршет с немецким радушием закончен.

— Как… ты… вы… смогли… с ним справиться? — произнес Ник таким слабым голосом, словно из него выпустили весь воздух. — Что произошло? Ты… вы — разведчик?

— По долгу службы мне приходилось и не таких тарантулов давить, — с нотками гордости сказал Василий. — Ладно. Берем в себя в руки. Нужно уносить ноги отсюда, пока второй не вернулся. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше.

— Но разве вы не хотите его взять в плен, чтобы допросить? — поинтересовался Воронов.

— Зачем же? — не без удивления воскликнул майор, усмехнувшись. — Он мелкая сошка. От этого гиббона с мозгами бабочки мы ничего интересного не узнаем. Кроме того, скоропостижная смерть его командира, возможно, вызовет излишнее беспокойство у белобрысого — наделает каких-нибудь глупостей. В этом случае, помимо его желания, мы сможем узнать гораздо больше интересующей нас информации, что будет нам на руку.

— Нам?..

Василий сделал глубокий вдох, сосредоточился и сказал:

— Вы ввязались в опасную игру, Николай Иванович. И боюсь, что без нашей помощи вам уже не обойтись. Придется сотрудничать с нашим Управлением, желаете вы того или нет.

— Говоря простыми словами: я вступил в коровью лепешку обеими ногами сразу. — Николай потупил взгляд в пол. В его голове начиналась мозговая лихорадка. — Те, кому вы только что наступили на хвост, не оставят нас без наказания. Они будут мстить за убийство их товарища…

В душе целиком с ним согласный, майор ГРУ сказал:

— Это их право. Но все не так уж и плохо, поверьте. Мое руководство наделило меня более весомыми полномочиями, чем у участкового инспектора. Так что постоять за себя мы сможем. Мы как-никак находимся в России, на своей земле. Пусть они боятся, а не мы. Идемте, поговорим обо всем по дороге.

Майор Шельга склонился над трупом, перевернул, обшарил карманы и извлек: ключи от своей машины, от наручников, а также электронную записную книжку и две запасных обоймы для пистолета. Закончив сбор трофеев, Василий взял растерявшегося Николая под локоть и вывел из избы.

* * *

— Какого черта… — начал было Курт, но образовавшийся в горле комок не дал ему продолжить.

Он стоял возле трупа Бруно и хмуро взирал на тело убитого. Готовый в любую секунду распсиховаться и выплеснуть свой гнев на все, что окружало. Закрыв глаза, постоял несколько секунд, чтобы прийти в себя. Губы и глазные веки нервно дрожали. У него был короткий запал. По сути дела, он был активный психопат. Склонный к агрессии и насилию. Непредсказуемый и опасный.

Немец открыл глаза.

Приступ гнева отошел на второй план, и мозг лихорадочно пытался найти выход из сложившейся ситуации.

Бруно убит. Определенно убит. Так не может выглядеть человек, у которого есть хоть какой-то шанс выжить. Убили голыми руками — это тоже очевидно. Курт и сам был мастак по части умерщвления людей подобным образом. Но кто мог сделать такое с опытным Бруно, которого даже многие сотрудники из Отдела ликвидаций не без оснований побаивались? Трусливый водитель или тот дылда ботаник? Не вяжется как-то с этими слюнтяями. Трудно поверить. Но факт оставался фактом: старший группы убит профессионалом. Где и на чем они с Бруно прокололись? Таксист?..

Курт осмотрелся.

Нужно было избавляться от трупа. Но как? Не тащить же его на себе в лес, чтобы закопать? На это уйдет много времени и сил. Бросить в колодец и удалить следы крови на полу? Найдут рано или поздно — возникнут проблемы с ФСБ или еще какой-нибудь силовой структурой. А это может создать в дальнейшем нежелательное внимание со стороны российских спецслужб, да и ненужные хлопоты на границе.

В углу он заметил старенькую керосиновую лампу.

«Отлично! Где-то должен быть запас керосина. Вероятно, русские пользуются подобным средством для освещения своих жилищ на тот случай, когда в поселке отключают электричество. Россия — страна абсурда…»

Вскоре нашел стоящую под лавкой канистру.

Курт вытащил шнурки из обоих ботинок Бруно, связал их вместе, а затем облил труп и стены горючей жидкостью. После положил один конец шнура в керосиновую лужу, а другой — поджег. А-ля бикфордов шнур — ничем не хуже. Через десять-пятнадцать минут воспламенится керосин и сожжет дотла все следы пребывания на даче.

«Ну вот, — подумал Курт. — Все концы, как говорят, в воду. Обгорелые кости идентифицировать будет практически невозможно. Жаль, теперь остался без поддержки. Одно радует: больше не придется лизать задницу и смотреть в зубы этому самодовольному Бруно. Пусть с ним теперь черти нянчатся!»

По лицу Курта расползлась довольная улыбка.

Он вышел из дома и неспешно направился к микроавтобусу. Торопиться было некуда. Гнаться за беглецами — бессмысленно: уже далеко. Если радиомаяк до сих пор не обнаружен, то позже их с легкостью можно будет засечь через спутник. Да и принимать самостоятельные решения без согласования с руководством он не имел права. Нужно выйти на связь, получить свежие инструкции и ждать прибытия новых агентов. «Теперь я тут за главного босса», — решил Курт, и его улыбка превратилась в подобие волчьего оскала.

* * *

«Тойота», словно чувствуя, что ее хозяину и пассажиру грозит опасность, мигом долетела по ухабистой грунтовке до поворота и свернула на автотрассу. Вспыхнули фары. Двигатель зарычал от удовольствия, когда колеса почувствовали под собой ровный асфальт, и стал набирать обороты. Машина с каждой минутой отдалялась все дальше и дальше от «Сосновки», полируя шинами серо-черную поверхность дороги.

Шельга покрутил ручку радиоприемника и, поймав понравившуюся волну, сказал:

— У меня в бардачке есть фляжка с коньяком. Выпейте. Это поможет прийти в себя.

— Нет, — тихо ответил Ник. Его голос почти утонул в реве двигателя машины и музыки. — Что-то не хочется. Знаете, Василий Иванович, у меня от алкоголя всегда щеки краснеют, смешно выгляжу…

Шельга рассмеялся.

— А я думал, вы слабак! — добродушно заметил он. — А вы, оказывается, вот о чем думаете! Молодца! Дела на поправку идут.

Воронов ничего не ответил, уныло смотря на дорогу, на проносящиеся встречные машины, слепившие дальним светом. О чем-то подумав, он обернулся и стал всматриваться в идущие следом автомобили.

— Не переживайте, — понял его волнение Василий. — Этот нацист за нами не следит. У него сейчас и без нас забот хватает. Любой агент, оказавшись в подобной ситуации, не станет ничего самостоятельно предпринимать, пока не получит указания от руководства. Этот Курт — птица хоть и опасная, но полета, думаю, невысокого.

— А вы? — спросил Ник. — Вы ведь тоже выполняете задание по чьему-то приказу?

Шельга подумал, прежде чем ответить:

— Да. Я выполняю приказ державы, в которой родился, вырос, которую люблю! Я горжусь своей родиной и преданно ей служу! Кстати, позволю напомнить: вы тоже являетесь ее гражданином…

— Так это держава выдала вам лицензию на убийство и право впутывать в это простых людей?

— В мире всегда выживает сильнейший. Так было и так будет. А эти выродки из Четвертого рейха стали мертвецами с самого рождения. Вы думаете, тот тип, который обещал отпустить, сдержал бы слово? Ага! — держи карман шире! Он с превеликим удовольствием сделал бы из нас мясной рулет и с аппетитом съел. Таких отморозков бесполезно молить о пощаде. Их нужно только уничтожать.

В салоне автомобиля воцарилась словесная тишина. Эту тишину нарушали лишь работающий двигатель и музыка.

— Как насчет дневника? — неожиданно спросил Шельга. — Вы расшифровали записи?

— Нет, — ответил Ник. Голос словно треснул в самой сердцевине слова. — Не успел. Мне нужен компьютер, тихое место и время для этого.

— Это я предоставлю, — заверил Василий. — Интересно, что же вам дед такого поведал? За чем так охотятся нацисты?

— Давайте обсудим позже, — предложил Ник. — Обсудим сверху до низу, не переживайте. А сейчас я хотел бы отдохнуть.

Воронов откинулся на спинку сиденья и, закрыв глаза, поинтересовался:

— Куда мы сейчас едем?

— К друзьям, — коротко ответил Шельга и добавил: — Хочу познакомить вас с нужными людьми.

— Угу, — устало выдохнул Ник. Сознание накрывала полудрема.

— «Пе-ре-мен!» — требуют наши сердца. «Пе-ре-мен!» — требуют наши глаза. В нашем смехе и в наших слезах, и в пульсации вен: «Пе-ре-мен! Мы ждем перемен…» — доносился из динамиков голос Виктора Цоя под аккомпанемент взрывных гитарных ритмов.

Шельга убавил громкость радиоприемника, перестроил машину в правый ряд. Задумчиво наморщил лоб, должно быть, размышляя о чем-то важном.

Николай Воронов спал безмятежным сном праведника, прислонившись щекой к боковому стеклу.

 

9. Воскрешение монстра

Ноябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Зубило ручного пневмомолота срубило последнюю заклепку на одном из стальных уголков, скрепляющих бронестекла саркофага. Рабочие отошли в сторону, положили тяжелый инструмент на пол и вытерли рукавами вспотевшие лица. Компрессор еще несколько раз надрывно фыркнул и умолк.

В бункере повисла тишина.

— Вы свободны, — приказал Штольц рабочим и, пристально посмотрев на ученых, сказал: — Начинайте.

Рабочие удалились в сопровождении охранника.

Профессор Майер нервно прочистил горло и громко скомандовал:

— Разогрейте поверхность! — от шума он почти оглох и теперь его голос прозвучал так, словно вынырнул откуда-то из тумана полуобморока. — И не подходите близко к саркофагу — это опасно! Стекло весит почти полтонны!

Рядом с профессором стояли комендант Штольц, доктор Фогель и восемь охранников. Лица штандартенфюрера и его головорезов оставались бесстрастными, а доктор волновался, смотря на саркофаг с тихой грустью.

Фогель был против размораживания существа, но, зная упрямый характер коменданта, вынужденно смирился с бесповоротным решением Штольца и прикусил язык. Перед тем, как решили вскрыть саркофаг, Эрих всю ночь не спал и слонялся в бездыханной тишине по своей комнате из одного угла в другой. Доктор пытался найти хотя бы какие-нибудь весомые аргументы, чтобы убедить коменданта отказаться от подобных действий. Но так ничего и не придумал. И сейчас какая-то необъяснимая тревога ползла по его спине к затылку и напоминала зуд между лопаток, когда хочется почесать в этом месте, но никак не можешь дотянуться. Ощущать себя дурацким фаршем, который обязан ждать, когда убийца проснется, заткнет за ворот салфетку, возьмет вилку с ножом и примется тебя поедать — не самое приятное чувство.

К саркофагу подошли два солдата в специальных кожаных костюмах, противогазах и касках. С безопасного расстояния они по очереди выпустили из огнеметов потоки горючей смеси. Саркофаг покрылся пламенем и облаком пара. В бункере начала резко подниматься температура.

Спустя несколько минут раздался треск, бронестекло медленно отсоединилось от саркофага и с глухим грохотом обрушилось вниз. От удара о пол по его почерневшей поверхности расползлась паутина белесых трещин. Хлынул поток воды. Лед таял на глазах, жидкость стекала на стекло, с шипением испаряясь на раскаленной поверхности.

— Готово, господин профессор! — промычал сквозь маску противогаза огнеметчик и отошел в сторону.

Ученые и комендант приблизились к саркофагу.

Существо в глыбе льда напоминало один из странных рисунков Пикассо — какое-то мерзкое зеленое создание с торчащими во все стороны отростками, выпуклыми глазами и хищными клыками. Ранее, находясь за бронестеклом, тварь не выглядела столь отвратительно. Но теперь клыкастая морда постепенно оголялась и представала во всей своей кошмарной красе. По ней стекала талая вода, ледяная корка отламывалась и отлетала прозрачной шелухой, отчего казалось, что существо как будто дышит и вот-вот готово наброситься на потревоживших его людей.

Инопланетная тварь была покрыта густой оболочкой желтовато-белой слизи. На ее поверхности начали появляться маленькие пузырьки, которые негромко лопались. Воздух наполнялся жутковатым запахом тления, словно люди очутились в древнем захоронении и столкнулись лицом к лицу с заплесневелой мумией.

— Господи! — вырвался за их спинами голос одного из охранников. — Вот так мерзость…

— Что же это такое?.. — прошептал другой охранник.

Многие из находящихся в бункере людей в этот момент мысленно перекрестились и невольно пятились назад.

Профессор подошел поближе к существу, надел медицинские перчатки и осторожно протянул к нему руку.

— Не делайте этого, профессор! — предостерег доктор Фогель. — Это может быть опасно!

Майер проигнорировал предупреждение. Пальцы профессора сблизились с биологическим выделением существа и слегка соприкоснулись с ним. Потом…

— Ой! Бог ты мой! — Майер подпрыгнул. Отдернул руку, сорвал перчатку и уставился на свои пальцы. Затем повернулся к доктору и коменданту и показал им свою кисть руки. Его глаза округлились и, казалось, что через толстые линзы очков их искаженное отображение едва не выскакивало наружу. Подушечки пальцев обильно кровоточили. Резиновые перчатки на полу буквально на глазах скукожились в бесформенную массу. — Вы это видите? Она разъела мою руку! Эта чертова слизь… разъела руку…

— Я же предупреждал вас! — воскликнул доктор, приблизился на два шага к профессору и тут же попятился назад с расширенными от ужаса глазами.

— Что… что?.. — почти прошептал Майер, не понимая происходящего.

Штольц и охранники тоже медленно отдалялись, не сводя глаз с того, что творилось за спиной Майера. Сухо щелкнули затворы автоматов и штурмовых винтовок. Все происходило словно в каком-то бесконечно затянувшемся сне.

— Оглянитесь, — каким-то мертвенным голосом прохрипел доктор Фогель, указывая рукой на что-то, от чего его указательный палец предательски дрожал. — Оно…

Прежде чем Майер успел обернуться, он услышал тихое, но довольно отчетливое глубокое дыхание и почувствовал затылком едва заметную волну движения. Потом послышалось приглушенное низкое рычание, треск ломающегося льда и сыплющихся на пол обломков. Спину обдало волной холодного страха, во рту у профессора моментально пересохло. Ему даже не хотелось думать о том, кому мог принадлежать этот звериный рык. Ноги вросли в пол. Все чувства канули в небытие, окутав тело зябким оцепенением. Отважиться на то, чтобы повернуться, он так и не смог. И не успел.

Тонкие, но крепкие, будто стальные тросы, липкие нити обвились вокруг его тела, сковав руки и ноги в своих цепких объятьях. Окружающее пространство замерло от страшного душераздирающего крика, вырвавшегося из горла Майера. Мысль, что все это галлюцинация, испарилась так же быстро, как подступило чувство неминуемой смерти и приближающегося безумия. Профессор кричал так громко и так протяжно, что у него самого чуть не лопнули барабанные перепонки.

Комендант Штольц, доктор Фогель и эсэсовцы стояли невдалеке, словно загипнотизированные, и ничего не предпринимали, чтобы вырвать профессора из этого смертельного капкана. На их лицах застыли одинаковые маски ужаса.

Крик профессора резко оборвался.

Тонкие щупальца существа накрутились на тело Майера, будто нитки на бобину, и так сильно сжались, что у того захрустели кости и едва не остановилось дыхание. Затем змееподобные отростки перевернули профессора вниз головой и подтянули поближе к хищным глазам, которые несколько секунд пристально изучали добычу. Профессор успел заметить, что тварь полностью освободилась из ледяного плена и теперь, ко всему прочему, добавила к своему внешнему облику дюжину паучьих лап.

Доктор Фогель первый пришел в себя.

— Не смей его мучить! — заорал он, обращаясь к твари. — Отпусти его!

Солдаты направили оружие на монстра и ждали команды Штольца, чтобы открыть огонь на поражение. Фогель, заметив это, умоляюще попросил коменданта:

— Прошу! Не стреляйте! Вы можете попасть в профессора! Существо должно быть разумным! Я попробую договориться с ним! — и, вновь обернувшись к монстру, крикнул: — Все хорошо! Ты слышишь меня? Мы не собирались причинить тебе вред! Отпусти его, и тогда мы сможем тебе помочь!

Монстр молчал, издавая лишь тихое утробное рычание. Большие глаза, налитые злобой, жадно впивались в бледные лица людей. По огромным клыкам стекали капельки слюны. Казалось, тварь присматривала очередную жертву.

— Доктор, — обратился к Фогелю комендант, — вы зря тратите время! Оно не понимает вас! Отойдите в сторону — мы уничтожим тварь, пока она и вас не сцапала! Это приказ!

— Помочь… — послышался голос существа, доносившийся откуда-то из глубины его чрева. — Прошу, не стреляйте… все хорошо…

Тварь ловко сымитировала голос Фогеля, но прозвучал он как-то странно, безжизненно, как будто эхо в горном ущелье. Однако Эрих обрадовался: существо поняло его слова и ищет контакт.

— Вот видите, оно понимает меня! — почти радостно воскликнул Фогель. И на два шага приблизился к монстру. — Я думаю, мы с ним поладим, если не будем проявлять агрессию…

— Осторожней, доктор! — напомнил Штольц. — Слишком близко не подходите!

Существо, заметив приближение человека, выпустило еще одно щупальце и тут же сжало им голову несчастного профессора. Тот вновь взвыл от боли. Седые волосы Майера окрасились яркой кровью, вытекавшей из-под маленьких присосок, которые раздавили очки и вонзили осколки линз ему в лицо.

Фогель замер.

— Нет! — снова он обратился к существу. — Не делай этого, прошу! Мы не причиним тебе вреда!

— Мы не причиним тебе вреда… — тут же повторило существо, раскачивая несчастного Майера.

Смотреть в глаза монстру Эрих не решался, видя лишь страдания профессора, который к своему несчастью не потерял сознание, а также передние когтистые лапы чудища, скребущие пол в нервном ожидании.

— Да оно просто издевается над нами! В сторону, доктор! — взревел за спиной Штольц. — Это приказ, слышите?! Немедленно отойдите!

Комендант отчасти был прав: голос существа действительно звучал как попугаичья перекличка в преисподней. У Эриха сжалось сердце и возникло предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то еще более страшное. Холодный ужас снова сковал его.

— Нет! Я не могу! — ответил доктор. Он медленно приближался к монстру, замечая, что дрожит всем телом. С каждым шагом ноги становились ватными. — Я обязан спасти профессора! Он ранен и ему нужна помощь!

В душе Эриха бушевал настоящий ураган. Он никогда не испытывал такого ужаса, но тем не менее понял: инопланетная тварь обладает разумом и у него появился шанс найти с ней общий язык. В такой ситуации труден только первый шаг. Существо само пошло на контакт, и только это говорило, что можно добиться успеха в переговорах и попытаться спасти жизнь Майеру.

Фогель придвинулся еще ближе к существу и в очередной раз попросил, стараясь говорить как можно спокойнее:

— Отпусти его. Мы знаем, как ты здесь оказался, и можем помочь тебе вернуться назад… на твою планету. На Марс…

Злобные желтые глаза монстра неотрывно следили за каждым движением доктора. Низкое рычание не прекращалось ни на секунду. Зрачки расширились. Бугристые ноздри широко раздувались, будто принюхиваясь к человеку. Шипастый хвост существа яростно колотился о пол.

— На Марс… на Марс… — вторило существо. — Вернуться назад… на Марс…

— Да, да! Вернуться назад! — уверил Фогель. Он не сводил глаз с монстра и ловил каждое движение щупалец. И молился, чтобы существо осознало его добрые намерения, приняв правила игры. Со стороны все это выглядело полным сумасшествием, но он не терял надежды на спасение профессора. — Мы поможем тебе. Но ты должен отпустить его, слышишь?

Существо жадно следило за каждым шагом человека. Выпуклые глаза наливались каким-то хищным блеском. Фогель случайно соприкоснулся с этим взглядом, что окончательно похоронило его желание приближаться к твари. Остановился.

«С такими глазами голодные коты на воробьев охотятся, — мелькнуло в голове Эриха. По спине побежала очередная волна колючих мурашек. — На кота этот паук, правда, не очень похож, но повадки еще те…»

Он взглянул на несчастного профессора — волосы, обильно напитавшись кровью, слиплись и обвисли, как какая-то малярная кисточка, и теперь красная жидкость капала на пол, собираясь в небольшую лужицу.

Жуткое зрелище.

Неожиданно профессор вновь начал кричать, но крик перерастал в горестный вопль:

— Не подходи к твари, Эрих! Она убьет тебя! Умоляю, не подходи!.. Застрелите ее! Ради Бога, застрелите ее!

Щупальце монстра сильнее сжалось на голове Майера, и Эрих явно услышал, как треснула черепная коробка, точнее — лопнула, будто сваренное всмятку яйцо. Профессор погиб практически мгновенно.

— Ложись! — проревел сзади Штольц.

Эрих не мог пошевелиться от ужаса.

Щупальце монстра рассекло воздух, словно кнут, пытаясь схватить доктора за шею. Но Фогель все-таки успел пригнуться и, упав на задницу, начал сучить ногами, уползая подальше от твари.

Грохот выстрелов ударил одновременно. Кошмарная тварь приподнялась на паучьих лапах и теперь нависала прямо над Эрихом — в выпученных глазах монстра ярость запылала огнем.

Кто-то подбежал к доктору, схватил за воротник и потащил к выходу. Казалось, ужасные щупальца вот-вот схватят доктора и разорвут в клочья. Выстрелы гремели один за другим, сливаясь канонадой воедино. Затем раздались пронзительные крики людей. Уголком глаза Эрих увидел, как монстр разрывает на куски одновременно двух охранников. Полыхнуло пламя огнемета. Тварь пронзительно завизжала и отбросила тела.

Человек, тащивший доктора, не сбавлял хода и возле двери бункера поднял его на ноги. Это был Штольц.

— Пора сматываться отсюда, господин доктор, — как-то буднично произнес комендант — ни капли испуга, ни глотания звуков. Несмотря на его преклонный возраст, он даже не запыхался, хотя Эрих весил добрых сто килограммов. — Вы как, целы?

Фогель не ответил: вместо языка «заговорили» ноги. Мгновение спустя они уже бежали к блокпосту, находящемуся у шахты лифта. Сзади, из темного чрева тоннеля, слышался не визг, а разъяренный рев чудовища, чей многовековой сон был потревожен человеческим любопытством и самоубийственной неосторожностью.

* * *

Двадцатью минутами позже доктор и комендант сидели в укрытии блокпоста и наблюдали через амбразуры за входом в тоннель. Тварь не показывалась. Из темноты раздавались лишь протяжные звуки, схожие на скрежет металла и шум забитых грязью водопроводных труб, которые выворачивали душу наизнанку и леденили нервы.

— Она их всех убила… — тихо произнес Фогель и тяжело сглотнул. — Всех… Никто не вернулся. Господи, что же будет теперь с нами?

— Хватит причитать, доктор.

Безразличие и хладнокровие Штольца пробирало Фогеля холодом до мозга костей.

— Мне радоваться прикажете?

— Вы хныкаете, как маленькая девчонка. Солдаты выполнили свой долг. Не больше и не меньше. Любой настоящий воин сочтет за честь погибнуть на поле брани, а не от старости в постели. Это богоугодное дело.

— Боже правый! — воскликнул доктор. — Вспомнили Бога? Как вы можете такое говорить? — и тут же ответил на свой вопрос: — Ах да! Я совсем забыл! Для вас люди — дорожная пыль, мусор!

— Угадали. В самую точку. Браво, доктор! — согласился Штольц. — Я прожил уже достаточно долго и слишком хорошо знаком с природой человека. Не с тем тестом, из которого Бог слепил его, а той его частью, которую многие привыкли называть душой. Одни верят в ее бессмертие, в чем сильно заблуждаются. Другие наоборот — трясутся, чтобы преждевременно не лишиться этого эфирного достояния и не пойти на корм прожорливым червям. Я никогда себя не жалел и другим спуску не давал. Это мой жизненный принцип, мое кредо, если хотите. Склад моего характера и моя должность не позволяют быть слюнявым паинькой. Есть только два пути в жизни солдата: либо подняться во весь рост и идти в атаку и, может быть выжить, либо умереть на коленях со склоненной головой, так что в нос тебе ударяет вонь собственных испражнений. Второе — не для меня. Я готов сам растоптать и сожрать все и вся на своем пути, но чтобы при этом не растоптали и не сожрали меня.

— Вы жестоки и к себе…

— Нужно быть всегда начеку. И всегда держать за яйца тех, в ком ты сомневаешься, чтобы оторвать их, если потребуется, под самый корень в нужный момент. В конце концов, роковой день наступит для каждого из нас — этого не избежать никому. К тому же, ко всему происходящему на базе и ваша вина прилагается. Или я ошибаюсь, доктор?

— Я сожалею… — пробормотал Эрих, искренне удивленный проснувшейся говорливостью коменданта. Раньше он редко замечал за ним подобное. Видимо, Штольц тоже нервничал. И продолжил: — Сожалею о том, что сделал. И всегда сожалел. Это вы принудили меня заниматься этими исследованиями. Я был против размораживания существа подобным образом, да и вообще…

— Кому нужны ваши сожаления?! — отрезал комендант. — Поздно. Не стоит загаживать голову моральной ерундой. И довольно оправдываться. Вы мне лучше на такой вопрос ответьте: мы сумеем хотя бы на какое-то время обезвредить тварь? Скажем, из крупнокалиберного пулемета или зарядом «фаустпатрона», чтобы успеть взять образцы головного мозга и оттащить ее тело к ванне с серной кислотой?

Фогель пожал плечами.

— Не знаете?

— Не знаю, — задумчиво произнес Эрих. — С ее способностью к регенерации мы сможем лишь на короткое время сдержать тварь, не более того. Думаю, шанса на победу у нас нет. Ситуация вышла из-под контроля. Мы не остановим то, что началось…

— Чушь! — оборвал его Штольц. — Я не собираюсь снимать свой мундир и надевать девичье платье для бальных танцев. Я — военный человек! И повидал немало на своем веку. Мои солдаты уже уничтожили трех крыс-мутантов. Я вывернусь наизнанку, но откручу башку этой гадине, чего бы это ни стоило, а затем оттащу ее на кухню и лично поджарю на сковороде.

— Господи, — простонал Фогель. — Да как же вы не поймете: существо невозможно уничтожить нашим оружием. Мы разбудили страшного демона, и он после тысячелетнего заключения вырвался из ледяного плена на свободу не для того чтобы заводить дружбу. Доисторический монстр очень разумный и обожает жестокость и насилие. С ним бесполезно говорить о сочувствии и искать в нем гуманность. Враг в лице этого существа беспощаден не по прихоти судьбы, а по своему генетическому коду. Он выше нас по развитию и ценит нашу жизнь не больше, чем мы ценим жизнь муравьев. Смерть ему фактически не страшна, а чужие страдания — безразличны. В этом я уже успел убедиться. Да и вы тоже…

Фогель вспомнил о смерти профессора и тяжело вздохнул.

Двое солдат, стоявших поблизости, прислушивались к разговору штандартенфюрера и доктора, их беспокойство не осталось незамеченным Штольцем. Комендант схватил Фогеля за ворот шубы и притянул так близко к себе, что доктор почуял запах табака, пищи и болезненную вонь от его зубов, и это сочетание вызвало у Эриха омерзение и тошноту. Штольц как-то по-особенному смотрел на него — злые щелочки глаз.

— Слушайте меня внимательно, Фогель, и постарайтесь понять то, что я сейчас скажу. — Он одарил доктора улыбкой, холодной, как Северный полюс. Голос стал тише и напоминал шипение змеи. — Мне надоело ваше нытье и пессимизм, не хватало только таких же настроений у моих солдат!

Фогель вздохнул.

— Что вы можете посоветовать? Как нам проще и быстрее справиться с монстром? — Штольц резко отпустил доктора и даже приятельски отряхнул руками его одежду.

Фогель подумал, прежде чем ответить.

— Я уже сказал вам, что монстр практически неуязвим. Базу лучше взорвать и похоронить под ее обломками инопланетянина. Если он не обладает навыками крота, то очень нескоро выберется наружу. Да и на материке его ждет не самый теплый прием — ледяная пустыня и голод. Может быть, и монстр, в конце концов, вновь замерзнет, а тогда…

— Нет, — отрезал комендант. Он старался выглядеть спокойно, но испарина, выступившая на лбу, выдавала огромное напряжение. — Мы попытаемся уничтожить существо. И взять образцы из мозга. Они ведь нужны вам для дальнейших исследований, не так ли? Базу тоже взрывать нельзя — это преждевременно и в данной ситуации невозможно.

— Почему? — поинтересовался Фогель. — Разве у вас в наличии недостаточные запасы взрывчатки в арсенале и на складах?

— Не в этом суть дела, — ответил Штольц и нехотя добавил: — На нижнем уровне базы располагаются лаборатории по исследованию атомной энергии, и стоит готовый к запуску ядерный котел совершенно новой конструкции. Это оборудование в обязательном порядке нужно эвакуировать вместе с документацией и личным составом.

— Котел? — с сомнением спросил доктор. Он не очень-то верил в искренность коменданта. — Может, все-таки — бомба?

— Это дело не вашей компетенции! — Штольц метнул на доктора негодующий взгляд. — Ваша-то чудо-сыворотка готова, а?

— Да, — ответил доктор. — Но это экспериментальный образец, не прошедший полного тестирования… Вы сказали, на нижнем уровне находятся лаборатории… Ученые, на данный момент, пребывают там?

— Да, — выдохнул Штольц. — Я уже отдал приказ об эвакуации, но боюсь, что они не успеют демонтировать необходимое оборудование и собрать нужную документацию. Слишком мало времени. А настроение у ваших коллег, как у крыс на тонущем корабле.

— Но тогда пусть они покинут пятый уровень и поднимутся наверх. Лучшие умы не должны погибнуть из-за груды металла и каких-то бумажек. Они смогут все воссоздать в более благоприятной рабочей атмосфере…

— Поздно, — пробормотал комендант.

— Что… поздно? — голос Фогеля дрогнул.

— Я уже отдал приказ о блокировании пятого уровня…

В воздухе повисла тяжелая пауза.

— Я сделал это в целях безопасности, — поспешно сказал Штольц, будто оправдываясь. — Согласно инструкции. Я не мог допустить панического бегства…

— О какой инструкции вы говорите?! — воскликнул Фогель. — Все правила написаны лично вами, а не Господом Богом, господин Штольц! Вы могли бы их с легкостью изменить согласно сложившейся ситуации и уберечь людей от верной гибели! Им нужно бежать и чем быстрее они это сделают, тем лучше! На свете нет ничего дороже жизни! Вы свою жизнь не цените, но, поверьте, не все поддерживают ваш энтузиазм!

— Вот видите… — Взгляд Штольца будто забирался в самую глубину сознания Эриха. — Вы не смогли довести дело до конца и тоже собираетесь смыться, а я из-за вашей нерасторопности в работе не могу появиться в нашей южноамериканской колонии без положительных результатов. Кому нужны неудачники? Вот вы, к примеру, сможете и там пригодиться для каких-нибудь очередных исследований, а мне некуда деваться. Я честный старый вояка и состояния сколотить не успел.

— Хотите стать очередным фюрером?

— Берите выше, доктор, — горделиво заявил Штольц. Его глаза на мгновение вспыхнули и тут же погасли. — Миру нужен сильный и неуязвимый хозяин! Бессмертный идол, как бы банально это ни звучало. Один единственный! Бог, которому можно верить и поклоняться!

— Вы хотите стать богом с помощью сыворотки? — осведомился доктор, хотя уже и сам знал ответ. — Но ваши взгляды сходятся больше с мировоззрением дьявола, нежели бога…

Неожиданно Штольц схватил руку Фогеля и сильно стиснул.

— Тише! — прошипел он. — Слышите? Что-то приближается. Эти звуки…

Комендант и доктор прильнули к амбразуре, всматриваясь в бесцветный полумрак тоннеля.

К ним подошел унтер-штурмфюрер и негромко доложил:

— К нам что-то приближается из тоннеля. Какие будут приказания, господин штандартенфюрер?

— Стрелять на поражение по моей команде, — отдал распоряжение Штольц, не отрывая взгляд от тоннеля. — Используйте все средства, чтобы остановить противника. И не удивляйтесь ничему, что увидите, даже если это будет страшнее самого дьявола! Исполнять!

— Есть, господин штандартенфюрер! — ретиво отчеканил офицер и высокомерно добавил: — Мои парни справятся! Мы разрубим на куски любого врага!

— Надеюсь, Венкель, — буркнул под нос Штольц.

Комендант протянул доктору пистолет-пулемет MP-40 и подсумок с коробчатыми магазинами.

— Умеете обращаться? — поинтересовался он.

— Нет, — честно признался Фогель.

— Не важно, — пробормотал комендант и показал, как менять рожок с патронами. — Предохранитель отсутствует. Жмите на спусковой крючок и держите цель на мушке. При стрельбе ствол немного заносит вправо и вверх, так что постарайтесь корректировать прицел при ведении огня.

— Но я ни разу не держал в руках подобное оружие, — попытался выразить отказ Фогель, поглядев на молодого офицера, будто призывая того в свидетели своей неискушенности в стрелковом деле — Я ученый, а не военный, и с такими штуками не обучен обращаться.

— Ничего, справитесь. — Штольц заправил ленту с патронами в станковый пулемет. — Знакомьтесь с этой солдатской кухней побыстрей — в ваших же интересах. Солдат в бою, что лошадь на перепутье, сам нужную дорогу найдет.

Фогель взял в руки оружие и из-за волнения тут же очумел от недостатка воздуха. Он выставил в амбразуру ствол и в тот же миг увидел в черном зрачке автомата с широкой полукруглой мушкой приближающиеся из тоннеля тени.

Их было шестеро. Даже в сером сумраке в силуэтах без труда угадывались человеческие фигуры. Но передвигались они как-то медленно и странно, будто поломанные игрушки, у которых все шарнирные соединения двигались в разных направлениях.

— Это люди! — обрадовался Фогель и рывком повернулся к коменданту. В какой-то миг он почувствовал себя ребенком, которому подарили кондитерскую фабрику. — Они живы! Слышите, ваши солдаты живы! Они возвращаются!

— Помолчите… — Штольц грубо прикрыл ему рот рукой. Он весь напрягся, как охотничья собака на стойке. — Пусть подойдут поближе. Здесь что-то не так. Не нравится мне все это…

Тени людей приближались. Когда они достигли более освещенного участка, то от переполнявших Эриха радостных чувств не осталось и следа. Он остолбенел. Сердце екнуло. В висках застучало. В ушах зазвенело. Опасения коменданта оправдались. Доктор смотрел на одного из солдат, одетого в кожаное обмундирование, и не верил глазам. Ему показалось, что сейчас он находится не в двадцати с лишним метрах от него, а стоит лицом к лицу.

Это был один из огнеметчиков. Кожаная одежда на нем зияла рваными дырами, через которые проступала слизкая розовая плоть, лишенная кожного покрова и обугленная по краям. Каски на солдате не было. Вместо нее на голове находилась какая-то пористая грязно-бурая масса, облепившая верхнюю часть. Был ли это мозг или какое-нибудь другое вещество, вылезшее из разбитого черепа, Эрих так и не разобрал. Левая глазница человека зияла темным провалом. А его единственный уцелевший глаз на обожженном лице превратился в красный пузырь с черным зрачком и, казалось, неотрывно смотрел на доктора, который с трудом совладал с собой, чтобы не обделаться от такого зрелища. Липкий пот покрыл лоб Эриха. Казалось, он слышал каждый вдох-выдох этого человека с пульсирующей гадостью на голове. Руки у получеловека были неестественно длинные, а вместо привычных кистей сжимались-разжимались пятипалые лапы с длинными острыми когтями. Остальные четыре солдата имели не менее отвратительный вид и их головы также украшали мерзкие наросты. Они напоминали изуродованные марионетки, за ниточки которых дергал обезумевший кукловод.

Вслед за огнеметчиком ковылял профессор Майер. Передвигался он как-то странно, по-крабьи, выставляя вперед сначала левую ногу, а затем подтягивая правую. Его лисья шуба из-за пролившейся крови поменяла окрас на воротнике, рыжий мех покрылся темно-бурыми пятнами. Лицо — усыпано небольшими язвами, оставленными присосками щупалец монстра, и глубоко рассечено во многих местах, словно над ним поработал опасной бритвой спятивший брадобрей. Фогель успел заметить, что его окровавленные губы что-то шептали, но что именно, он расслышать не мог. Во взгляде профессора читалась пустота и безнадега. Эриха охватило отчаяние.

— Они мертвы, — горестно сказал Фогель и, посмотрев на Штольца, издал истерический смешок. Руки мелко дрожали. — С ними Майер… и он жив. Он что-то говорит, видите?

Штольц не ответил. Лишь криво усмехнулся.

«Может, именно так ведут себя люди перед необъяснимым? — подумал доктор. — Может быть, именно так и нужно вести себя, сталкиваясь с чем-то ужасным, иррациональным, выходящим за грани нормального и не подлежащему объяснению?»

— Их нужно убить, — твердо заключил Эрих, решив бросить вызов своему страху и неуверенности, чтобы остаться самим собой и сохранить рассудок.

Он сказал эти слова так просто и так ясно, что и сам удивился. Но, по сути, сама мысль еще не дошла до его сознания и блуждала где-то на задворках разума. Хотелось, как в детстве, закрыть лицо руками, чтобы спрятаться от страха и подождать, когда видение исчезнет.

«Все это сон, — убеждал Эрих себя в этот момент. — Пусть ужасный, до безумия реальный, но это сон. Отголоски моего утомленного подсознания. Я сплю. Сплю у себя в комнате на мягкой кровати. И скоро проснусь. Обязательно проснусь».

И те же остатки сознания призывали его: «Ты должен закричать, чтобы проснуться. Закричать, чтобы проснуться…»

Но видение не исчезало.

И закричать не вышло. Удалось лишь слабо прохрипеть, сглотнуть тяжелый комок в горле и вжать голову в плечи.

Мертвецы приближались. Медленно. Но приближались.

Все ближе и ближе. С каждым шагом. Словно сама Старуха-Смерть указывала им дорогу костлявым пальцем.

Солдаты в укрытии взирали то на Штольца, то на мертвецов расширенными от ужаса глазами. Ждали команду. Их лица стали мертвенно-бледными, а глаза просили у коменданта: подай, подай нам знак.

— Что за мерзость у них на голове? — раздался голос Штольца. Очень странный голос, будто он проталкивал слова через какую-то преграду. — Выглядят они как-то не вполне нормально, ни для живых, ни для мертвых…

Эрих резко вернулся в мир реальности.

— Не знаю, — правдиво ответил он и, борясь с желанием бежать из этого места, пригнул голову еще ниже. — Такого прежде я не видел. Это какая-то аномалия.

— Внимание! Слушай мою команду! — дико заорал Штольц. Его лицо исказилось свирепой гримасой. — По профессору — не стрелять! Брать живьем! Остальные цели — на поражение! Огонь!

— Огонь! — повторил за ним команду унтер-штурмфюрер.

Выстрелы разорвали тишину адским грохотом, усиленным высокими сводами искусственной пещеры, и осветили пространство яркими вспышками. Пулемет, из которого вел огонь комендант, не умолкал ни на секунду и буквально разорвал в клочья огнеметчика и срезал ноги у другого мертвеца, который, несмотря на увечье, продолжал ползти в сторону укрытия.

Фогель не на шутку испугался за свои барабанные перепонки и в первую секунду боя был парализован канонадой. Он вытер обратной стороной ладони едкий пот с лица, попадавший ему в глаза, упер металлический приклад автомата в плечо и прицелился. Указательный палец лег на спусковой крючок и нажал на него.

Первые несколько пуль пролетели мимо цели и вонзились в стену над головой одного из мертвецов, срикошетив в потолок. Эрих сосредоточился, взял чуть ниже и левее, и вторая автоматная очередь буквально разорвала грудь солдата. На удивление тот не упал, а лишь слегка пошатнулся, продолжая приближаться к укрытию. Другие мертвецы вели себя точно так же, как будто их тела были набиты ватой вместо мышечной плоти — свинцовый дождь они поглощали, будто губка.

Фогель вновь прицелился и выстрелил. На этот раз пули попали в лоб мертвецу — тот дернулся и завалился на бок. Из бурой биомассы выплеснулась зеленая жидкость, но она тут же затянула все повреждения и еще плотнее облекла голову. Через пару секунд мертвец опять поднялся. По спине Эриха побежал неприятный холодок. Он снова прицелился и нажал на спусковую скобу. Ударный механизм автомата предательски щелкнул: в рожке закончились патроны.

— Вот черт! Вот черт! Господи! — Дрожащая от волнения рука Эриха нащупала коробчатый магазин, вынула из ствольной коробки и ловко вставила новый. К удивлению, доктор отметил, что комендант оказался прав: в экстремальной ситуации инстинкт самосохранения срабатывал почти мгновенно и перезарядка оружия не вызвала затруднений.

Где-то рядом протяжно ухнула труба гранатомета. Эрих заметил, как еще один мертвец отправился в преисподнюю, разлетевшись кровавыми ошметками в разные стороны.

Люди вокруг кричали, но что именно, в начавшейся вакханалии разобрать было невозможно.

Мертвеца, по которому он стрелял, доктор увидел в шагах десяти от укрытия. В него теперь и целиться больше не надо. Фогель приподнял автомат и дал длинную очередь. Жалящие струи врезались мертвеца, застревая и угасая в его теле…

* * *

Все было как во сне. И как во сне все закончилось. Сколько времени продолжался бой Эрих не помнил. В памяти лишь отразился чей-то отчаянный крик, а после взрывов гранат все затихло. Он осел на пол, прислонился спиной к каменной стене и потерял сознание.

Когда Фогель очнулся, в глазах плыли призрачно-размытые мутные пятна. В ушах звенело. Контуженный, он вот-вот готов был снова потерять сознание.

Эрих прикрыл глаза от резкой боли в голове и ощутил тошнотворную пустоту в животе и груди, словно там все оторвалось и смешалось, и он уже больше не человек, а мешок с оборванными внутренностями и переломанными костями. И все-таки страшным, нечеловеческим усилием заставил себя еще раз открыть глаза и тогда обострившимся вдруг зрением заметил трех людей, приближавшихся к нему как-то неестественно медленно, словно они исполняли танец в подводном балете. Эрих опустил голову и снова закрыл глаза.

«Если это мертвецы, то лучше умереть, не видя их отвратительных лиц», — подумал он.

— С вами все в порядке, доктор? — спросил чей-то знакомый голос.

Фогель с трудом поднял голову и увидел склонившегося над ним Штольца.

— Что? — не сразу понял оглохший после взрыва Эрих.

— Понятно, — подытожил свой беглый «медосмотр» Штольц. — Контузия. Поднимите его на ноги.

Двое солдат подхватили доктора под мышки и помогли ему встать. Перед глазами Фогеля вновь поплыли размытые круги.

— Соберитесь, доктор, — потребовал Штольц. — Сейчас вы мне нужны как никогда. Следуйте за мной. Пока вы лежали в отключке, я приготовил для вас приятный сюрприз. Надеюсь, он вам понравится.

Фогель, пошатываясь, пошел вслед за комендантом и боковым зрением заметил чье-то тело с большой раной на животе, лежащее около каменной стены укрытия. Краем глаза поймал бледное красивое лицо с крапинками разбрызганной по нему крови, узнал, и мгновенно замер на месте.

— Ну, чего застыли? — услышал он спокойный и какой-то домашний голос и не сразу сообразил, что это спрашивает комендант. — Чего молчите?

Фогель продолжал смотреть на убитого, на его живот с огромной рваной дырой в шинели чуть выше поясного ремня — черной от крови и зияющей пустоты. Перед ним лежал знакомый ему человек, которому он недавно мысленно напророчил героическую смерть. Тот молодой унтер-штурмфюрер. Как тут было не онеметь?

— Вам плохо, доктор? — опять услышал он голос Штольца. — Вы меня слышите?

И тогда, поборов в себе немоту и оторопь, Эрих спросил:

— Что с ним? Это мертвецы с ним такое сотворили?

— Нет, — как-то без особого сожаления ответил комендант. — Неудачно бросил гранату — отлетела ему же под ноги. Молодец, что догадался накрыть собой, не то сейчас мы с вами не разговаривали бы.

— Он умер как настоящий герой… — Эрих почувствовал, что его сознание словно опускается в глубокую темную яму: вверху черно, а по бокам еще черней. Он знал, что теперь эта смерть навсегда запечатлеется в его памяти, и она, эта не всегда контролируемая сознанием память, будет периодически показывать этот кошмарный фрагмент из жизни: молодое бледное лицо, покрытое кровавым бисером и большую черную рану в животе — финальную отметку пророчества.

— Ага, — нехотя согласился комендант и тут же проявил присущий его характеру цинизм: — Только вот геройством это назвать вряд ли можно. Скорее — плохой подготовкой или неосторожностью. Солдат обязан не терять самоконтроль во время боя, иначе — смерть.

— Смерть… — механически повторил Эрих, вздохнул, и почувствовал, как в груди, у самого сердца, больно отщелкнула прежняя «собачка» и тугая пружина с острыми режущими краями полоснула по горлу. Наверно, он побледнел еще больше, потому что один из солдат подхватил его под руку.

— Дайте ему шнапс, — приказал Штольц, — на господине докторе лица нет. Ох уж эти неженки-белоручки…

Солдат, что стоял рядом поднес к губам Эриха флягу со шнапсом и, запрокинув доктору голову, влил хорошую порцию обжигающей жидкости в его рот. Фогель закашлялся и поморщился. Но стало легче. Определенно легче. Алкоголь моментально рассосался по организму и подействовал на доктора лучше любого бальзама.

— Где ваш «сюрприз»? — мрачно осведомился он у коменданта, будто очнувшись. — И…

— Что?

— Почему не слышно… э-э-э… голоса существа? Вы убили его?

— Нет. Как только появились мертвецы, оно затихло и больше не издало ни звука.

— Понятно.

— Ах, да. Прошу. — Почти не разжимая губ, сказал Штольц, пропуская доктора к выходу из укрытия блокпоста. — Мы забыли о сюрпризе.

Фогель вышел на внешнюю площадку, дважды споткнулся о рельс и встал, как вкопанный.

Перед ним открылась картина из какого-то ночного кошмара, продолжение которого ему сразу же расхотелось смотреть. Безумный страх, приковавший его к месту, прошелся по коже мелкой дрожью и забрался ледяной рукой под рубашку. Он развернулся и собирался уйти. Но такой возможности ему не дали — один из эсэсовцев преградил дорогу и жестом указал вернуться.

На полу лежали пять обгоревших до неузнаваемости трупов, по большей части состоявших из пожелтевших костей и обуглившихся остатков плоти. От них сильно исходили зловоние и слабый дымок. Желудок доктора едва не вывернулся наружу.

К буферу одной из вагонеток был привязан профессор Майер, точнее, мертвец, который когда-то был этим человеком. На голове у него находилась все та же губчатая гадость, облепившая его лицо, словно жуткая карнавальная маска. Глаз не было видно, зато изо рта выделялась какая-то мерзкая зеленая пена, стекавшая каплями по оскаленным зубам на седую бороду. Он отчаянно пытался вырваться и, по всей видимости, обладал недюжинной силой, так как тяжелая вагонетка ходила ходуном, вот-вот норовя соскочить с рельс. Майер никогда не отличался физическим совершенством и могучей мускулатурой, и Фогеля удивила эта новая, приобретенная особенность ученого.

— Ну, что скажете? — услышал Эрих за спиной голос Штольца. — В олимпийской сборной Великой Германии такому силачу цены бы не было. Ваш дружок-атлет двум солдатам успел размозжить головы, прежде чем его утихомирили.

— Даже не знаю, — взволнованно пробормотал доктор. — Я не понимаю, как он до сих пор жив. Я видел, как существо раздавило ему череп, и слышал, как он лопнул.

— Мы можем каким-то образом снять эту дрянь с его головы? — поинтересовался Штольц, с брезгливостью рассматривая профессора. — Если это представится возможным, я бы хотел побеседовать с господином профессором. Конечно, если он будет в состоянии сделать это.

Фогель пожал плечами:

— Нужен какой-нибудь внешний раздражитель. Я думаю, что-то живое, на что этот биологический нарост может переключить свое внимание.

— Что может послужить таким раздражителем? — живо отреагировал комендант.

— Любой другой организм, — ответил Фогель.

— Живой?.. — Штольц как-то по-особенному посмотрел на своих солдат, отчего лица их стали белыми как мел.

— Не обязательно, — ответил доктор.

— Мертвые — смеются, живые — дрожат? — пренебрежительно сказал комендант, видя плохо скрытую трусость среди подчиненных. Досадливо хмыкнул и рявкнул: — Слабаки! Я и не собирался надевать на ваши головы эту мерзость! — и приказал: — Тащите сюда унтер-штурмфюрера, быть может, его мозги больше приглянутся этому долбаному парику, чем ваши нордические задницы, которые вы носите на плечах вместо головы.

Фогель знал, что Штольц мог запросто оскорбить человека, не испытывая при этом никакого неудобства, но такому оголтелому цинизму мог бы позавидовать и сам дьявол. Это напомнило Эриху старую шутку, когда к гробовщику приходит его пока еще живая клиентка, чтобы впрок заказать себе гроб, а он просит ее прилечь в один из деревянных ящиков для примерки и оценки качества предлагаемого изделия, но, видя, что пожилая женщина боится, гробовщик говорит: «Не бойтесь, фрау! Вас будут носить на руках!»

Эсэсовцы не обратили внимания на насмешку и обидные слова начальника и бросились ретиво исполнять приказание, от всей души радуясь, что жестокий жребий стать приманкой для кошмарной маски выпал не им. Спустя минуту труп несчастного Венкеля лежал рядом с вагонеткой.

— Прошу вас, не надо этого делать, — попросил Фогель. — Этот офицер погиб, храбро сражаясь, я обязан ему жизнью. Неужели вы собираетесь с ним это сделать?

— А что? — искренне удивился комендант. — Разве это неподходящий материал?

— Это человек! — возмутился Фогель.

— Мертвый, — напомнил Штольц. — Да, господин доктор, мертвый! И я использую его вместо наживки для этой пиявки!

— Но… это же ваш офицер… — Фогель растерянно озирался по сторонам, будто ища поддержки у кого-то несуществующего, незримого.

— Тогда сами подставьте свою голову под объятья этой мерзости, — предложил Штольц, — если вас так волнует судьба этого трупа. Милости прошу! Я возражать не стану!

Фогель промолчал. Он ненавидел коменданта все больше и больше. Безумно хотелось плюнуть Штольцу в лицо и назвать негодяем, свиньей, но это могло печально закончиться для Эриха. И он это прекрасно понимал.

— Вы просили труп? — продолжал Штольц. — Получите и распишитесь! Я выполнил ваш заказ. Теперь очередь за вами. Что моим солдатам делать дальше? — Он театрально вскинул брови и с этой дурашливой гримасой замер.

— Пусть поднесут тело офицера поближе, голова к голове… и будут начеку. — В голосе Эриха чувствовалось полное отвращение к себе, к своим словам, ко всему окружающему, к этой чертовой игре в кошки-мышки, которую решил устроить Штольц. Он, словно загипнотизированный, смотрел на мертвое лицо Венкеля и думал о коменданте: «Боже, неужели этот человек не понимает ничего? Он бесстрашен и глуп, как ребенок, который не знает, что такое молоток, пока, забивая гвоздь, не ударит им себе по пальцу. Зачем сдался ему этот жуткий эксперимент? Зачем? Неужели и так не видно, что профессор Майер мертв, а если и двигается, то это делает за него биологический нарост! Это ведь очевидно! Неужели мама в детстве не говорила ему, что есть вещи, к которым нельзя прикасаться, которые могут принести несчастье, потому что они не принадлежат тебе? Что он хочет услышать от мертвеца, в котором не осталось почти ничего человеческого, что?..»

Штольц удовлетворенно кивнул и приказал солдатам:

— Выполнять!

Эсэсовцы приподняли тело офицера и поднесли к дергающемуся и брыкающемуся профессору.

Странно, но бычья ярость тут же оставила Майера. Жуткие вопли, больше похожие на рык разъяренного зверя, умолкли. Он замер, как будто к чему-то прислушиваясь, и присел. Изо рта на пол продолжала капать омерзительная слюна, почерневший язык вывалился наружу. Пульсирующая масса на голове профессора сжалась и мелко задрожала. От этого зрелища у Фогеля засосало под ложечкой, к горлу вновь подступила тошнота.

— Ткните эту мерзость ножом! — рявкнул комендант на солдат. — Чего ждете?!

Эсэсовцы переглянулись. Желающих совершить подобное оказалось мало, но и ослушаться приказа штандартенфюрера солдаты не решились. Один из солдат осторожно приблизился к Майеру, отсоединил от карабина штык-нож и слегка вонзил в бурую мякоть. Из раны брызнула жидкость, окрасив кончик лезвия зеленым люминесцентным сиянием.

— Бей сильнее! — голос коменданта был тверд, как скала. — Сними это с его головы! Если понадобиться, то оскальпируй его, черт побери!

Солдат снова занес руку для удара, но в этот момент биомасса начала собираться в какой-то мерзкий бутон, стягиваясь к макушке. Эсэсовец поспешно отпрянул назад.

— Ах, черт! — воскликнул вмиг охрипшим голосом солдат. И поглядел на Штольца широко раскрытыми, словно под действием гипноза, глазами. — Она двигается! Эта сволочь двигается! Что мне делать, господин штандартенфюрер?

Вопрос повис в воздухе.

Все замерли.

Лицо профессора медленно открывалось, и в нем не было ни кровинки. Оно стало похоже на гипсовый слепок с лица покойника, на котором остались жить лишь одни глаза. Глаза в красных прожилках, переполненные болью и страданием. Черепная коробка была сломана, височная кость прорвала кожу и торчала слева. Из самой головы обильно текла кровь и желтая, напоминающая гной, жидкость. Эрих рассмотрел серовато-белый мозг, пульсирующий сквозь пролом в черепе.

— Господи, да у него дыра в голове, — произнес солдат, державший штык-нож. Его рука заметно дрожала.

Майер вздрогнул, его глаза мигнули, и стали слепо водить вокруг, словно что-то ища.

Они встретились взглядами: профессор и доктор Фогель. Эрих почувствовал странное, смешанное с ужасом облегчение. Он знал, что даже при поврежденном мозге человек может жить — это вселяло слабую надежду.

Губы Майера скривились в какой-то мертвой усмешке и едва заметно шевельнулись.

— Это вы… Эрих… — то ли прошептал, то ли простонал профессор. Глаза на миг приобрели живой блеск, наделенный какой-то потусторонней силой. Из пролома в голове выплеснулась очередная порция мозговой жидкости.

Люди поморщились.

— Что вы сказали? — спросил Фогель и склонился над профессором. — Вы узнаете меня?

Молчание.

— Вы меня слышите? — снова спросил доктор.

Фогель уставился на профессора, не веря самому себе.

«Что это было — слуховая галлюцинация? Майер не мог этого сказать! Не мог! Чудес не бывает! Человек с такой травмой головного мозга не способен на подобное!» — подумал он. По телу снова прошла зябкая дрожь. — Да, он произнес несколько звуков, но это могла быть лишь злая шутка моего подсознания, соединившая их в нечто связное в соответствии с моими мыслями и желаниями. Такое бывает. Особенно после контузии».

Но все-таки Эрих решил не отказываться верить услышанному, поэтому склонился еще ниже и повторил вопрос:

— Вы меня слышите?

Наполненные кровью глаза профессора дрогнули, отсутствующее выражение в них вновь изменилось.

— Эта тварь… контролирует меня… — с трудом прошептал Майер. — Так всегда…

— Что, что вы имеете в виду? — от страшной догадки, засевшей в голове Эриха, ему становилось жутко. Страх ледяной рукой держал сердце. — Как этот паразит может контролировать ваши действия?

Из отверстия в голове Майера снова потекла булькающая жидкость.

Штандартенфюрер Штольц приблизился и стал внимательно прислушиваться к диалогу ученых.

— Мы растим то, что затем пожинает нас, как плоды… — шептал Майер. — Как все глупо, Эрих, как глупо… Эта штука на голове — паразит… Он питается моим мозгом и держит мой разум под контролем… Голоса… Я слышу голоса. Они иногда принимают довольно странную форму, но я их понимаю. Паразит, прилипший ко мне, заставляет прислушиваться к этим звукам. Вы должны убить меня вместе с ним и поскорее убираться с базы. Очень скоро это место превратится в кромешный ад, который для всех вас станет надгробием …

— Мы освободим вас от паразита! — выпалил Эрих. — Я обещаю вам, слышите?!

«Снова эти голоса! — раздраженно подумал Штольц. — Это уже не бред какого-то спятившего солдата. Нужно будет принять меры, чтобы обезопасить личный состав базы от гипноза этой твари».

— Нет, — простонал профессор. — Слишком поздно. Лишившись паразита, я мгновенно погибну, а паразит останется жить… Я, по сути, уже мертвец… Убейте меня. Сожгите. Не упускайте время. Что сделано, то сделано, и мертвец должен быть мертвым, а не слоняться среди живых…

Майер замолчал. Безобразный нарост-паразит зашевелился и безжалостно закрыл своим мерзким, влажным телом лицо профессора, погрузив весь окружающий его мир в безликую пелену, предвестницу чего-то страшного, необъяснимого. Ученый вновь стал похож на отвратительную страшилку из безумной сказки. Внезапно мускулы его судорожно напряглись, кто-то подтянул в них сухожилия, словно струны рояля.

— Отойдите от него! Немедленно! — настойчиво потребовал Штольц у доктора.

Солдаты отпрянули назад, бросив тело офицера.

Эрих обернулся. В тусклом свете его лицо было бледнее, чем обычно, и со стороны выглядело постаревшим лет на сто. В его глазах не было ничего кроме пустоты и отчаяния.

— Отойдите в сторону, — повторил требование более спокойным тоном Штольц. — Ему уже ничем не поможешь. Мои солдаты выполнят его последнюю просьбу, а нам пора подниматься наверх, господин Фогель.

Эрих неохотно выполнил приказ. За его спиной послышался хлопок воспламенительного патрона огнемета. Пламя из ружья-брандспойта окутало тело Майера, превращая его в бесформенный согбенный огарок.

Воздух стал горячим, напитанным отвратительным запахом.

«Сгорел ли паразит вместе с профессором?» — как-то отстраненно подумал доктор Фогель. Обернуться он был не в состоянии. Самые мрачные мысли будто парализовали его. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким маленьким и ничтожным как сейчас. Он больше не испытывал былого любопытства и этот вопрос прозвучал в его голове с таким отвращением, словно он спрашивал у себя, приятен ли на вкус жареный таракан.

 

10. Новые знакомые

Сентябрь 2010 года. Россия. Москва.

Их было четверо. Трое из них сразу же окружили Ника пристальным вниманием. Четвертый, заняв позицию чуть в стороне, развалился в глубоком кресле и читал газету, делая вид, что ему абсолютно наплевать на происходящее вокруг. Он лишь мельком взглянул на вошедших людей (Воронова и Шельгу), но от Николая не ускользнуло то, что после их появления его чтение стало беглым и отошло на второй план: глаза лысого крепыша то и дело стреляли в его сторону, а брови — хмурились. Газета совершенно не подходила к образу этого громилы, больше походившего на самца-гориллу, глубокомысленно почесывавшего зад.

Первое, что Воронову бросилось в глаза, приятно их и порадовало. Это была девушка лет двадцати пяти с пышными огненно-рыжими волосами, спортивной фигурой и чертами лица греческой богини. Ник едва не утонул в ее бездонных глазах цвета морской волны, яркость которых подчеркивал коричневый средиземноморский загар. Рыжая красавица курила ароматизированную сигарету и оценивающе взирала на него, слегка улыбаясь. И эта улыбка тут же окрасила щеки Николая легким предательским румянцем.

«Таких девушек редко встретишь, — отметил Ник, испытывая вполне естественное мужское любопытство, сопровождавшееся внутренней дрожью. — Конфетка, которую хочется сунуть в рот и съесть вместе с оберткой. Стоп!» — и остановил течение этих мыслей.

Рядом с девушкой стоял низкорослый, хлипкий мужчина с большим носом, на котором громоздились нелепой формы очки. За ним — высокий безликий шатен, прищуренные глаза которого бегали змейками по сторонам — ни дать ни взять огромная крыса, готовая к нападению.

Ник слегка улыбнулся, но улыбка получилась какой-то натянутой и кислой.

— Прошу любить и жаловать, — услышал Ник голос Василия. — Николай Воронов.

Носатый коротышка подошел к Воронову, предложив руку для рукопожатия:

— Крот, — коротко сказал он и представил остальных: — А это Лиса, Малыш, а тот здоровяк в кресле — Змей.

Воронов учтиво кивнул каждому из присутствующих и пожал сухую руку Крота. Голос этого человека показался Николаю очень знакомым. Он определенно где-то раньше слышал его. Но где — вспомнить не мог.

«Детский сад какой-то, — подумал Ник. — Только Карлсона и трех поросят не хватает в этот театр абсурда. Все не как у людей. Одни животные клички».

Шельга, заметив, что Николай замешкался и не знает, как вести себя дальше, вмешался:

— Это не прозвища, а скорее позывные каждого сотрудника. Настоящих имен друг друга они и сами не знают — так проще и безопасней.

— Они тоже офицеры разведки? — поинтересовался Воронов.

— Не совсем… — ответил Василий. — Как бы вам это объяснить… Они не являются официальными сотрудниками нашего Управления. Но свою работу выполняют безукоризненно и профессионально.

— Наемники? На службе у государства? — искренне удивился Ник. — Но чем могут быть полезны люди, работающие за гонорар? А что, если кто-то заплатит больше?.. Я бы не смог полностью доверять им. Неужели в вашей организации своих специалистов не хватает, дабы не прибегать к помощи энтузиастов?

Крепыш в кресле отложил газету, хмыкнул и пробуравил Николая недобрым взглядом.

— Уместный вопрос. — Шельга успокоил жестом Змея. Тот еще раз недовольно хмыкнул и демонстративно отвернулся. — Понимаете ли, Николай, в некоторых делах не всегда рационально привлекать к работе обычных диверсантов или агентов вроде пресловутого Бонда. Все они где-то да числятся. Сейчас на карту поставлено слишком много, чтобы безрассудно рисковать.

— Они наемники. Что же может быть важней денег для наемника? — брови Воронова театрально подскочили вверх.

— Чувство патриотизма, долг, честь, — ответил Шельга без тени помпезности, перечисляя те вещи, которые, как казалось Николаю, давно канули в небытие после развала Советского Союза. — И… адреналин, как бы пошло это не звучало. Все эти люди довольно состоятельные граждане в обычной жизни, и игра в казаки-разбойники с краскопультами в загородных лесонасаждениях или на развалинах какого-нибудь завода им не доставляет никакого удовольствия.

— Игра со смертью за свой счет с возможностью угрохать кого-нибудь, зная, что впоследствии можно уйти от ответа перед законом? — в голосе Ника скользнула презрительная ирония. Шельга уловил это и недовольно наморщил лоб.

— Да, — майор ГРУ закусил нижнюю губу: похоже, что Ник начинал выводить его из себя своей придирчивостью и занудством.

После короткой паузы Шельга пояснил:

— Возможность убивать, как вы выразились, иногда возникает по нескольким причинам. Две из них я вам назову. Первая — необходимость. Вторая — обстоятельства. Вопрос всегда стоит ребром: кто — кого? И в том и в другом случае, если это совпадает с интересами государства и направлено на его защиту, то может вызвать осуждение лишь у долдонов-политиков или же у матерых врагов.

Разумный довод, мысленно согласился Николай.

Шельга положил руку на плечо Ника и примирительно предложил, перейдя на приятельский тон:

— Ладно, Николай. Я вижу ты и так не в своей тарелке после всех приключений. Побывали мы с тобой явно не в Диснейленде. На первый день впечатлений более чем достаточно. Пока побудешь здесь, приведешь себя в порядок, заправишь калориями свой организм и хорошенько выспишься.

— Спасибо, — поблагодарил Ник, — но набивать желудок в такое время, я не привык. Чертовски устал и очень хочу спать. Если можно, то я хотел бы просто отдохнуть, чтобы мне никто не мешал.

Василий пересек комнату и подошел к двери у противоположной стены:

— Прошу. В этой комнате тебя никто не потревожит.

Когда Воронов приблизился, майор слегка придержал его за рукав и прошептал в самое ухо:

— Николай, я не собираюсь стягивать с тебя ботинки и забирать то, что находиться в твоем правом носке. Надеюсь, к завтрашнему утру наши отношения будут более доверительными, чем прежде. Ты со мной согласен?

Николай кивнул, вошел в предложенную ему комнату и закрыл за собой дверь.

Здесь было уютно. Обстановка располагала и к отдыху, и к работе. Возле окна стоял рабочий стол, на котором находились ноутбук, сканер и лазерный принтер. В правой половине помещения — большой мягкий диван, накрытый пледом, на котором лежала подушка. Слева от стола — стеллажи с книгами и кадушки с цветами, источавшими тонкий аромат. Воздух — прохладный и свежий, отфильтрованный кондиционером.

Усталость и напряжение минувшего дня сразу сказались на Николае. Едва коснувшись щекой подушки, он погрузился в беспокойный сон.

* * *

Проснулся Воронов ближе к полудню, почувствовав, что у него вот-вот лопнет мочевой пузырь. Никто из присутствовавших в квартире людей его сон не беспокоил, как и было обещано. Но отдых все-таки не до конца снял напряжение и усталость. Ощущение разбитости и скованности осталось. Все тело болело, как после многочасовой тренировки в спортзале. Спал он очень чутко, то и дело просыпаясь. Снились кошмары: призрачная тень, наделенная желтыми глазами… убийство на даче… умерший дед, склонившийся над ним, а за его спиной лежала пустыня, подсвеченная луной… и прочие отвратительные воспоминания и видения, лишавшие последних сил.

Ник вскочил с дивана, наспех натянул джинсы и обулся. Ему безумно захотелось отлить. На негнущихся ногах прошел в холл, где во все той же позе сидел Змей. Здоровяк усмехнулся, заметив расстегнутую ширинку и молящее выражение глаз Ника, понял, куда ему надо, махнул головой в направлении туалета, и добавил: «Лиса ждет тебя на кухне. Пора завтракать. И прими душ».

* * *

На кухне Воронов застал Лису, стоявшую возле электропечи, и Змея, с аппетитом уплетавшего здоровенный бутерброд с семгой и запивая его кофе.

Лиса обернулась, оценила внешний вид Николая, слабо (но в то же время мило) улыбнулась и сказала:

— Проходите, садитесь за стол.

Улыбка этой девушки вновь вернула эмоциональный барометр Николая в нормальное состояние. Он уселся на предложенный стул и, спустя минуту, с удовольствием ощутил запахи куриного супа, жареного бекона и яичницы, исходившие от блюд, которыми Лиса сервировала стол.

— Кушайте, приятного аппетита, — сказала она мягким голосом и отошла в сторону, к кофеварке.

— Спасибо, — поблагодарил Ник. Ротовая полость обильно заполнилась слюной, которую он тут же сглотнул.

— Вы что предпочитаете: кофе или чай? — поинтересовалась Лиса.

— Какао… со сгущенкой.

— Этого у нас нет.

— Тогда можно и кофе. — Николай закинул в рот первую ложку супа и оценил кулинарные способности девушки. Суп был замечательный: острый, с натуральным бульоном, обилием зелени и в меру соленый. Для многих коренных москвичек, привыкших к питанию полуфабрикатами, приготовить что-либо подобное считалось чуть ли не подвигом и заслуживало искреннего уважения. Вот только была ли эта девушка одной из них? Этого Ник не знал.

— Не пересолила? — с хохотком спросил у него Змей, косясь на Лису.

— В меру, — буркнул Ник, приняв намек здоровяка за неуместную издевку в свой адрес. И тут же исправился, чтобы не задеть девушку столь низкой оценкой: — Никогда не ел ничего вкуснее… Разве что у мамы.

— Спасибо, — ответила на комплимент Лиса, бросила на Змея укоризненный взгляд, лишенный всякой злости, и игриво показала ему язык. — Съел? — Кофейный аппарат загудел, как гигантская муха. — Мне приятно слышать это от женатого мужчины. Холостяки зачастую врут, чтобы замылить девушкам мозги своей наигранной галантностью.

В этом умозаключении Николай с ней согласился, так как и сам неоднократно прибегал к подобным ухищрениям.

В глазах Лисы блеснул странный огонек.

Ник промолчал, вздохнул. Он знал, чем может закончиться дальнейшая дискуссия на эту тему, и ему совсем не хотелось выслушивать высокие слова, рожденные моралью женской солидарности. Но Лиса неожиданно удивила его.

— Хотите, я найду ее и убью? — предложила она. — Я это сделаю в свободное от основной работы время и абсолютно бесплатно.

— Кого? — опешил Ник.

— Вашу бывшую. Тогда вы сможете забрать девочку себе и…

Змей вновь хохотнул.

Ник едва не подавился.

Что это было? Месть за его высказывание по поводу безнаказанной любви к убийству? Злая шутка? Или реальное предложение? Поверить, зная, кем являлись эти люди, было проще простого.

— Нет, спасибо. Давайте на «и» и закончим. — Николай закружил ложкой по тарелке. — Со своими проблемами я сам как-нибудь разберусь… И без контрольных выстрелов в голову можно найти общий язык. Я не Господь Бог, чтобы лишать человека жизни. Закроем эту тему, хорошо?

— Ну вот, обиделись, — сказала Лиса и обезоруживающе улыбнулась. — Вот видите, как тяжело принимать решение кого-то убить. Вы кушайте, кушайте, не то остынет.

Николай застучал ложкой по тарелке и вскоре, поменяв ложку на вилку и нож, приступил к яичнице с беконом.

Лиса стояла у кухонного стола и попивала мелкими глотками кофе.

Молчание нарушил Змей.

— Док, вы не обижайтесь на Лису, — сказал он, — она у нас большой специалист по всяким психологическим штучкам и может подловить на лжи любого. Готовы открыть душу, Док? Лиса умеет подштопать там, где надо, да и отрезать, где лишнее. — И обратился к девушке: — Правда, а?

«Понятно, — подумал Ник. — Значит, все-таки и у меня прозвище есть — Док… Ну что ж, это в любом случае звучит лучше, чем «Ботаник». Неужели Лиса — психоаналитик?»

— Правда, — согласилась она, достав из пачки сигарету. — В отличие от тебя, Змей, у Николая еще есть шанс на нормальные взаимоотношения со слабым полом, как вы, мужики, называете нас, женщин. Ты, к примеру, мог бы чувствовать себя превосходно, если бы жил в каменном веке в первобытной пещере и таскал женщину за волосы в свободное от швыряния камней время. А Николай не страдает подобным комплексом.

— Угу, — пробасил Змей. — Я люблю оружие больше, чем всякие там модные сумочки, парфюмерию и храп на театральных представлениях, за который меня вечно мурыжила моя бывшая супруга.

Лиса ничего не ответила, закурила, и, пустив облачко дыма к потолку, отвернулась к кофеварке.

Здоровяк поднялся, поблагодарил Лису за приготовленный обед и вышел.

Воронов остался с девушкой наедине. И это обстоятельство его почему-то порадовало. Змей явно был лишним. А у Николая собралось слишком много вопросов, ждущих ответа.

Николай, пережевывая сочный кусок бекона, поневоле залюбовался девушкой. Она волновала его. В паху как будто развернулась пружина. По телу прошла теплая волна страсти. Он пришел в возбуждение от мысли, что если бы она позволила заняться с ней любовью — прямо сейчас, здесь! — то он наверняка бы не сплошал. Весь мир расходился перед глазами от одолевавших его сознание фантазий. Овладеть такой девушкой — это то же самое, что лишиться девственности после сорока. Это заводило физически. Будоражило воображение.

Лиса обернулась и посмотрела на Николая. Он чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. Его мысленное любовное обжорство сразу отошло на второй план. Потупив глаза, он стал задумчиво созерцать нанизанную на вилку ветчину и прилипшую к ней яичницу. Со стороны он походил на человека, застигнутого врасплох за чем-то нехорошим. Он понял: она почувствовала его фривольный взгляд на своем теле, почувствовала, что он припарковал свое внимание в неположенном месте. На источник чьей-то обжигающей страсти женское чутье срабатывает мгновенно — почти так же, как органы тепловой чувствительности у змей.

— Выпейте кофе — это успокоит и отвлечет ваши физиологические рефлексы, — отрывисто сказала Лиса и поставила на стол чашку ароматного напитка.

— Что вы… я и не думал об этом… — попытался оправдаться Николай. — Все мои мысли заняты предстоящей работой.

— Но ведь вы не будете отрицать, что любовались мной и вас посещали шальные мысли? — Она пододвинула стул и присела рядом с ним, не сводя с него глаз.

Ник не знал, что и ответить. Волна стыда накрыла его. Какой-то глубокосидящий в нем инстинкт говорил ему, что если он сейчас продолжит и дальше оправдываться, то еще больше выставит себя посмешищем. Чувствуя, что возбуждение не оставило его, мельком посмотрел вниз на предательский бугор в штанах. Он занервничал и в его глазах застыло выражение, как у попавшего в западню зайца.

Девушка хихикнула, совсем как школьница, и воскликнула:

— Хорошее алиби, только в подобном случае оно вызывает еще большее подозрение. Какие вы все-таки мужчины наивные! Никогда не теряете времени даром. Сначала подбираетесь к намеченной цели маленькими крабьими шажками, а затем начинаете тарабанить в дверь, забывая, что ключ может лежать под ковриком у входа. Если честно, то вы мне тоже симпатичны, и я рада, что в вас нет горьких мстительных фантазий по отношению к тем людям, которые успели насолить вам в жизни. Доброта всегда украшает. Нужно сохранять чистоту в себе и помогать в этом другим.

Ник слегка вздрогнул от неожиданного признания девушки. И удивился ее откровенно религиозным чувствам.

— Мне очень приятно, что вы хорошего обо мне мнения, — проговорил он, — но эти слова странно слышать от девушки, которая столь же далека от пацифизма, как я от небесной канцелярии. На роль святоши явно не подхожу.

— Не в этом дело. — Девушка выпустила изо рта колечко дыма и затушила сигарету в пепельнице. — Вы слишком уж скованы. Я понимаю, что события последних дней положили вас под пресс и мануальный массаж пятого-шестого позвонков здесь не поможет. Но ослабить это напряжение можно и доверительной беседой, а не разглядыванием чьей-то аппетитной попки. Вы ведь хотите что-то спросить у меня, не правда ли?

Воронов повольготнее расположился за столом. Внутренне напряжение, вызванное сомнениями и неуверенностью, прошло, и он вновь почувствовал, что удача бродит где-то рядом. «Еще несколько усилий, несколько шагов — и мы найдем с ней друг друга, — подумал он. — Вопросов у меня действительно накопилось немало. И услышать на них ответы не помешает».

— Давайте поговорим, — сказал он уверенным тоном. — Я не буду спрашивать — замужем вы или нет, так как боюсь, что мое любопытство может наткнуться на скалку. — Лиса улыбнулась и утвердительно кивнула. — Вопрос первый: как вы могли допустить смерть моего деда, ведь он мог бы пригодиться в нашем общем деле как ценный свидетель?

— Мы не смогли просчитать все комбинации действий противника, — ответила Лиса, нисколько не смутившись. — Для охраны вашего деда был выделен человек, но он не успел предотвратить его смерть и сам едва не погиб. Согласитесь, ваш дедушка был не совсем обычный человек. Кто мог предположить, что он пойдет на такие крайние меры? Он спасал вас, и его квартира стала ловушкой для одного из врагов.

— Как и его смерть — фактом, — с горькой иронией добавил Николай, тяжело вздохнув.

— К его смерти мы не имеем отношения. Трагическая случайность. Еще вопросы ко мне имеются?

— Да. — Ник отхлебнул из чашки кофе. — Сигареткой угостите? А то мои закончились еще ночью.

Лиса протянула Воронову открытую пачку сигарет и зажигалку.

— Спасибо. — Ник достал сигарету, закурил. — Расскажите о себе… то есть о вашей группе. Я имею право на подобную информацию?

— Безусловно.

Девушка вкратце рассказала об обязанностях членов команды.

— А вы? — спросил Ник. — Что входит в ваши обязанности?

— Видите ли, Николай, на самом деле у нашей организации более широкие задачи, чем банальные убийства. — Лиса обворожительно улыбнулась. У Николая по пояснице пробежали приятные мурашки. — Я — решаю эти задачи. Это моя работа. Я сотрудник организации, которая занимается анализом научных разработок, попадающих в поле зрения спецслужб, которые в будущем могут быть использованы для нужд национальной безопасности. По совместительству занимаюсь психоанализом сотрудников, чтобы успеть вовремя предупредить какой-нибудь безумный фортель с их стороны. В тренировочном процессе, проводимом нашей группой, я занимаю должность инструктора по выживанию и провожу специальный психологический курс включения резервных возможностей организма в экстремальных ситуациях. Надеюсь, полностью удовлетворила ваше любопытство?

— Почти, — ответил Ник и задал вопросы, которые давно крутились у него на языке: — Что будет дальше? Какую роль во всей этой истории отвели мне?

— Полагаю, роль проводника по воспоминаниям вашего дедушки, — Лиса сказала это так умиротворенно, как мать говорит ребенку, меняя пеленки. — Я была против вашего непосредственного участия в этой миссии, но получила отказ от Шельги. Чем-то вы ему приглянулись. Вы должны сделать перевод текста рукописи и передать эту информацию Василию Ивановичу. Нам нужен компас и человек, создавший его. К тому же на вас возлагается еще одна обязанность: разбавить нашу команду двумя-тремя толковыми учеными, которые умеют держать язык за зубами. Подадите список этих людей вместе с расшифровкой текста дневника сегодня вечером. Кофе допили?

Ник кивнул.

— Тогда приступайте к работе, — продолжила девушка. — У нас слишком мало времени. Надеюсь, наш разговор останется между нами. Шельга приедет сегодня к пяти часам. Завтра вечером вас отвезут в наш тренировочный центр.

— Центр? — встрепенулся Ник. — Зачем?

— Пройдете спецкурсы по упрощенной схеме.

— А без этого никак нельзя обойтись?

— Нет. Хотите выжить — учитесь, пока не поздно. Забыли рекомендацию Суворова?

— Тяжело в учении — легко в бою? — Ник вспомнил крылатую фразу легендарного генералиссимуса.

— Так точно, — по-военному подтвердила Лиса. — К тому же вам не помешает ознакомиться поближе с кое-какой техникой. Малыш поможет с этим. И не переживайте так сильно. Рядом будет подготовленная команда, способная постоять за себя и помочь другим. — Девушка взяла руку Николая и развернула ладонью вверх. Ради этого прикосновения он готов был поехать куда угодно, хоть на край света, лишь бы и дальше чувствовать тепло этих пальцев. — Да и линия жизни у вас очень длинная.

— А любви? — поинтересовался Ник.

Ответа не последовало. Девушка поднялась со стула и ушла, закрыв за собою дверь.

Николай почувствовал себя одиноким, словно солнце ушло на другую сторону планеты, окутав землю мраком. Он сидел на кухонном стуле и усмехался. Левый уголок рта усмехался. Некоторые из чувств обладают разрушительным потенциалом. И одно из них — отображала линия на его ладони.

 

11. Эвакуация

Ноябрь 1946 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

— Фу, ну и запах, — отшатнулся один из солдат от обгорелого трупа Майера.

Другой нагнулся, поскреб ножом наполовину оголенный череп, покрытый на макушке черной коркой.

— От этой гадости почти ничего не осталось, — констатировал он, с отвращением рассматривая останки паразита. Затем развернулся к Штольцу и отрапортовал: — Все в порядке, господин штандартенфюрер! Тварь уничтожена!

— Занять оборону! — приказал комендант. — Если это существо можно хоть как-то уничтожить, пусть даже по кусочкам, то мы это сделаем!

Из тоннеля раздался леденящий душу вой, от которого у людей похолодели сердца. Лица их сделались мертвенно-серыми.

Солдатам потребовалось всего несколько мгновений, чтобы занять оборонительный рубеж.

Существо больше не издало ни звука. Оно затаилось, словно чего-то ждало.

Нависла тишина. Слышалось лишь учащенное дыхание людей и бряцанье оружия о камни.

— Почему оно затихло и не появляется? — шепотом спросил Штольц у Фогеля. — Как думаете?

— Дайте время, — ответил доктор. Его слова прозвучали как вздох. — Вы говорили, что нам нужно убираться отсюда? Чего мы ждем? Ведь вы обещали мне, что мы сразу же уйдем из этого места!

— Подождите немного, — заартачился Штольц. — Нельзя терять шанс закончить всю эту канитель в свою пользу. Вы видели, что произошло? Оно боится огня! Сожжем его и точка!

— Вы с ума сошли! — громко воскликнул Фогель. — Прекратите это безумие! Давайте уберемся отсюда как можно быстрее! Сейчас дорога каждая секунда! Вы погубите всех нас и себя в том числе!

— Чепуха! — отрезал Штольц, напряженно всматриваясь в темноту. — Оно должно появиться, обязательно должно. У него нет другого выхода. Мы заперли тварь в ловушке и теперь у нее есть только один выход: пройти через нас. Я заставлю ее заплатить сполна за гибель моих солдат и все свои неудачи.

«Господи, да он же говорит на полном серьезе!» — подумал Фогель и чуть не взвыл от отчаяния. Это попахивало откровенной шизофренией со стороны коменданта, задавшегося навязчивой идеей уничтожить то, что в принципе, с точки зрения биологии, убить невозможно. Эрих почувствовал, как по спине побежал холодок.

— Не трусьте, господин доктор, — шептал Штольц. Губы едва шевелились, но каждое слово тот выговаривал на удивление четко. — Можете считать, что вы зачислены в нашу команду и скоро станете героем. Я лично достану вам мозги твари и принесу на блюдце.

Что можно ответить безумцу? Доктор молча перезарядил МР-40. От едкого дыма, исходившего от обгорелых трупов, слезились глаза. Руки слегка дрожали.

В этот момент послышались мощные хлопки чьих-то сильных крыльев, как будто какая-то огромная птица пыталась подняться в воздух, неся в своих когтях добычу. Солдаты обеспокоено переглянулись, вжали головы в плечи и сильнее стиснули в руках оружие.

Спустя некоторое время нечто странное вырвалось из темноты и взмыло к сводчатому потолку, издав такой оглушительный визг, что люди невольно зажали уши обеими руками, побросав оружие. Барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут и из ушей хлынет кровь. Лишь на одного коменданта не подействовал этот кошмарный звук, так как после перенесенного в детстве гайморита он потерял не только обоняние, но и частично утратил слух.

Штольц вздернул ствол пулемета вверх и выпустил веером длинную очередь по летающей твари. Одно из перепончатых крыльев срезало вчистую, и существо, войдя в штопор, рухнуло вниз. Крик крылатого монстра оборвался на высокой ноте и перешел в другую тональность, позволившую солдатам вновь взяться за оружие.

— Что это было? — почти простонал Эрих и, когда оторвал правую ладонь от ушной раковины, то заметил на ней пятно крови. Обернувшись, посмотрел на коменданта и увидел, что и у того из обеих ушей змейкой вытекает кровь, окрашивая шею и воротник кителя. И поняв, что Штольц его не слышит, повторил вопрос, переходя на крик: — Что это было? Вы меня слышите?

Штольц не слышал. Или не хотел услышать. Пулеметную ленту заклинило, так как подающий ее солдат присел у стены и держался за голову обеими руками. Глаза несчастного расширились от ужаса, и, казалось, вот-вот лопнут, как две переспелые вишни.

— Огнемет! — заорал штандартенфюрер. — Почему не работает огнемет, черт возьми?! Жгите ее! Жгите, мать вашу!

Справа полыхнула волна огня, шипя, как разъяренный дракон.

Эрих посмотрел в амбразуру и застыл в шоке от увиденного.

Летающая тварь хлопала уцелевшим во время падения крылом, словно веером, и кружилась в огненном смерче вокруг своей оси. Огонь слизывал ее черную плоть, оголяя мышечные волокна, кровеносные сосуды и кости. Тело существа трясло. Ужасные когти в неистовстве скребли бетонный пол. Из зубастой пасти вылез извивающийся, раздвоенный на кончике язык. В желтых глазах кипела ярость.

— Стреляйте по ней! — продолжал орать Штольц. — Не дайте ей очухаться! Стреляйте, скорей!

Трое солдат выскочили из укрытия и почти в упор разрядили свои автоматы в пылающего монстра. Стволы судорожно задергались, выплевывая пули. Один из солдат громко кричал что-то похожее на молитву, но она неожиданно оборвалась, едва пламя, окутывавшее существо, начало угасать.

Крыло существа стремительно распрямилось и разрубило туловище набожного эсэсовца пополам. Эрих увидел, как вывалились наружу дымящиеся внутренности солдата, хлынула кровь, и его рот застыл в немом крике. Нижняя часть тела упала на пол, выставив напоказ окровавленные обломки ребер и позвонков, похожих больше на гипсовые слепки, чем на кости. А верхнюю половину существо нанизало на острые крючья крыла и поднесло к раскрытой пасти. Доктор с ужасом заметил, как потекла слюна по языку и клыкам монстра, как жадные глаза судорожно впились в жертву. Челюсти сомкнулись на голове несчастного солдата. Отчетливо послышался хруст ломающихся костей черепа.

Обнаженная часть черепа чудовища потрясающе быстро зарастала кожей. Обгорелый кожный покров тела наползал на голые кости и мгновенно восстанавливался. В тех местах, где плоть была повреждена, нарастала новая мышечная масса. Из оторванного пулями крыла появлялась свежая конечность с перепончатым крылом, полностью идентичная утраченной.

Эсэсовцы, оставшиеся в укрытии, закричали и открыли бешеную стрельбу, напрочь забыв об оставшихся за каменными стенами товарищах. Два солдата, попавшие в зону огня, погибли мгновенно. Брошенные кем-то гранаты разметали их трупы в клочья.

Тварь судорожно дернулась и вновь истошно завизжала, отбросив обрубок тела любителя молитв к противоположной стене. Выстрелы тут же прекратились: люди снова побросали оружие и чуть с ума не сошли от головной боли, пронзившей их мозги. Ощущение было такое, будто бы им насыпали в черепные коробки битого стекла и хорошенько встряхнули. У многих носом пошла кровь. Одна за другой стали взрываться осветительные лампы. И вскоре помещение начало напоминать огромный мрачный склеп с извивающимися от боли телами людей. Одни вопили от боли, другие — просили о помощи.

Комендант Штольц первый пришел в себя и на четвереньках с открытым ртом подполз к доктору. Потряс Фогеля за плечи и немного привел того в чувство.

— Отступаем, — прохрипел Штольц, едва не завалившись всем телом на доктора. — Нам нужно убираться отсюда.

Эрих не слышал коменданта, но понял, что он говорит, по мимике его лица и жестам. Вдвоем, поддерживая друг друга плечами, они направились к выходу.

Существо прекратило визг. Люди тоже затихли. Слышались лишь слабые стоны.

— Постойте, — попросил Эрих коменданта. — Я должен это видеть… Моя гипотеза… Я знаю, что она должна подтвердиться…

— Черт подери! Куда вы собрались? — Штольц почти ничего не понял из сказанного, так как тоже практически ничего не слышал. Голос Эриха звучал так, словно он кричал с дальнего расстояния, хотя был рядом. Он попытался удержать доктора за руку, но промахнулся и схватил воздух. — Вернитесь!

Эрих, пошатываясь, вернулся к амбразуре и присел. Слух был нарушен. Тупое заунывное жужжание наполняло голову и никак не уходило. Повторная звуковая атака могла навсегда оставить его глухим, поэтому Эрих открыл рот, зажал ладонями уши и выглянул из бойницы.

* * *

Существо изменялось прямо на глазах. Оно трансформировалось, превращаясь из летающего монстра демонического вида в большую паукообразную тварь, которую Эрих прежде видел в бункере. Черная кожа вновь окрашивалась в зеленый цвет. Тело обрастало бронированным панцирем, покрытым маленькими шипами. Оно хрустело, как будто внутри взрывались крошечные хлопушки. И росло. Очень быстро росло.

Фогель замер.

«Господи, судя по всему, зверюга скоро станет просто громадной, — подумал Эрих. — Нужно немедленно убираться отсюда».

Его словно разбудил очередной истошный вопль монстра.

Доктор вскочил, сердце бешено заколотилось. Страх медленно душил его, парализуя движения. Собрав последние силы в кулак, Фогель побежал, стараясь не оборачиваться.

Из тела существа начали появляться маленькие пауки с длинными хвостами. Десятки пауков — тут же ринулись на своих быстрых лапках к укрытию блокпоста и к главному выходу.

* * *

Штольц ждал Фогеля возле подъемной клети. Впервые за все время общения с комендантом Эрих увидел в его глазах проблески страха.

— Черт возьми, где вас носит? — возмутился Штольц. — Я не могу в одиночку запустить подъемник! Мне нужна помощь!

— Что я должен сделать? — тяжело дыша, спросил Фогель, останавливаясь на полушаге. Он запыхался, но не от быстрого бега, скорее — от волнения.

— Там, справа от входа, есть небольшая деревянная постройка, в ней находится панель управления. — Штольц указал рукой направление. — Нажмите красную кнопку с цифрой «2» — той, что со стрелкой, направленной вверх. А затем — на зеленую кнопку в центре щитка с надписью «пуск». И как можно скорее бегите обратно, чтобы успеть забраться в клеть. На все про все у вас будет не больше пятнадцати-двадцати секунд. Я слишком стар и медлителен для этого, но у вас должно получиться.

— Я понял! — крикнул Эрих, развернулся и побежал обратно.

— Не забудьте опустить ворота! — крикнул ему вслед комендант. — Там есть рычаг! Нажмите на него!

Эрих быстро отыскал панель управления и выполнил указания коменданта. Но едва выскочил из пункта управления, как заметил приближающихся пауков. Они были бурые, размером с крупное яблоко и очень быстро передвигались. Доктору показалось, что черные бусинки их глаз неотрывно наблюдают за ним.

— Проклятье, — почти простонал Эрих, заметив, что несколько из этих тварей успели проскочить к шахте подъемника.

Послышались выстрелы. Один. Второй. Третий. Видимо, Штольц заметил пауков и прицельно расстреливал из пистолета.

Фогель бросился со всех ног к выходу. Когда он, пригнувшись на бегу, проскочил под опускающимися воротами, то увидел страшную картину.

Штандартенфюрер лежал на спине почти без движения. Возле его правой руки находился пистолет, но дотянуться до него он был не в состоянии, хотя кончики пальцев касались рукояти, слегка постукивая по ней. На его левой ноге, подрагивающей, словно в конвульсии, сидел паук, запустивший жало из мохнатого брюшка прямо через одежду в кожу. Скорее всего, паук выпустил какой-то парализующий яд, поэтому Штольц и не мог воспользоваться оружием. Другая мохнатая тварь — ползла по груди к голове, нервно ударяя хвостом по животу коменданта. Слышалась низкая волна звуков, издаваемая пауками, напоминавшая стрекотание цикад в жаркий летний день.

— Помогите! — с усилием выдавил из себя Штольц.

Не теряя драгоценного времени, Эрих ударом ноги сшиб паука, сидевшего на ноге Штольца. Тот с диким писком отлетел в сторону и свалился в колодец шахты. Другая тварь уже успела подобраться к голове и обвить хвостом шею коменданта. Доктор заметил как этот тонкий, но очень сильный хвост все плотнее и плотнее сжимался, душа свою жертву, словно удавкой.

Штольц захрипел. Глаза полезли из орбит, наливаясь страданием и отчаянным ужасом.

Времени оставалось слишком мало. В клети замигала красная лампочка, отсчитывая последние секунды и предупреждая о включении двигателя подъемного устройства. Клеть вот-вот должна была двинуться вверх и потом ее ничем не остановить. Сзади — через оставшийся просвет — лезли десятки мерзких тварей, по всей видимости, таких же ядовитых, как и их собрат, исчезнувший в глубине шахтного ствола.

Эрих, поборов отвращение и страх, схватил многоногую тварь и потянул на себя, пытаясь оторвать хвост с шеи Штольца. Паук попытался извернуться и воткнуть в руку ядовитое жало, но пальцы доктора еще крепче сжались на его тельце. Хищное членистоногое существо вытянулось, а затем лопнуло, окатив ладонь и запястье густой липкой жидкостью. Эрих стряхнул мерзость, прилипшую к руке, и вытер остатки слизи о штаны. Ладонь сильно жгло, словно он коснулся раскаленной поверхности сковороды.

Заработал двигатель подъемника. Грузовая клеть дрогнула и медленно поползла вверх, наращивая скорость каждую долю секунды.

Доктор подхватил коменданта на руки и с разбегу забросил тучное тело в клеть. Чтобы самому попасть в нее, Эриху пришлось подпрыгнуть, подтянуться и буквально в последнюю секунду вкатиться внутрь, так как железная решетка ограждения едва не отрезала ему правую ногу.

Фогель лежал на металлическом днище клети, раскинув в стороны руки и ноги. Все тело дрожало от усталости. Сердце колотило, как паровой молот, и, казалось, что вот-вот вырвется из грудной клетки.

— Эрих, посмотрите, что там у меня с ногой, — неожиданно произнес Штольц. Эти слова дались ему с большим трудом, но Фогель отметил, что комендант впервые назвал его по имени.

Доктор на четвереньках подполз к Штольцу и закатал штанину. Зрелище было не из приятных. То место, куда паук впрыснул яд, вспухло темно-красной водянкой, нога начинала синеть.

— Что?.. Что там? — прохрипел Штольц. — Не молчите, черт вас возьми!

— Очень похоже на заражение…

— Гангрена?.. — голос Штольца предательски дрогнул. — Так быстро?.. Сделайте что-нибудь! Вы же доктор!

Глаза коменданта взирали на Фогеля с надеждой, словно просили милости не у него, а у кого-то свыше. Всего какой-то час назад Эрих с большим удовольствием придушил бы этого человека. Но сейчас, увидев в его глазах страдание, мольбу о помощи, хоть что-то человеческое, решил соблюсти клятву Гиппократа. Ему стало жалко его. Доктор снял с себя брючный ремень и туго перетянул ногу коменданта чуть выше колена.

— Вы что-нибудь чувствуете? — спросил он у Штольца.

— Нет. — Штольц поморщился. Но лишь одной половиной лица. Вторая его часть, судя по всему, была тоже парализована. — Я даже члена своего не чувствую!

— У вас есть нож?

— Да. В кармане… в правом.

Эрих сунул руку в карман и извлек складной финский нож. Это был нож Хольмана, который комендант носил лишь для того, чтобы в случае поимки его бывшего владельца вонзить острое лезвие прямо в сердце убийце, так как именно такую клятву он дал сам себе, когда увидел мертвую Хельгу.

— Мне придется разрезать нарыв и помочиться на вашу рану, — сказал Эрих, стараясь выговаривать каждое слово четко и как можно спокойнее. — Не самый лучший антисептик, но другого препарата в наличии нет.

— Вам виднее, вы — доктор, — согласился Штольц.

Фогель снял с себя шубу, поднял свитер и оторвал длинную полоску от своей рубашки. Не совсем подходящий перевязочный материал, но выбирать не приходилось. Затем разрезал штанину брюк Штольца и сделал продольный надрез водянки. Из открывшейся раны выступила желто-зеленая жидкость, похожая на гной. Вывернутой наизнанку шапкой Эрих нажал на водянку и выдавил ее. После помочился на рану и перевязал импровизированным бинтом.

— Что будет с моей ногой?.. — спросил Штольц. — Удастся спасти?

Фогель посмотрел на него, кусая губы:

— Думаю, нет. Придется ампутировать чуть выше колена. Иначе вы умрете.

Штольц ничего не ответил. Закрыл глаза — казалось, что он ушел в себя.

Эрих склонился над комендантом и померил у него пульс.

Штольц потерял сознание.

Лучшего случая для реализации плана, задуманного Эрихом, больше могло и не представиться. Доктор расстегнул воротник коменданта, сунул руку за пазуху и нащупал пальцами холодный металл. Аккуратно сняв с шеи круглый медальон с зубчатым отверстием по центру, Эрих положил его в свой карман и слегка похлопал по нему ладонью. Ключ к свободе теперь принадлежал ему.

Вдруг Штольц часто-часто заморгал и открыл глаза. Огромные и пустые, как во сне.

Доктор посмотрел на него и содрогнулся от мысли, что комендант все-таки не был в отключке и почувствовал, как Эрих похитил медальон. Но Штольц не подавал никаких признаков того, что пришел в себя. Его шея как-то неестественно раздулась и напоминала сосиску, брошенную в кипяток, готовую вот-вот лопнуть. След, оставленный хвостом паука, словно петля висельника, отпечатался на горле синей полосой.

Осторожно, словно пугаясь своей смелости, Эрих присел пониже и снова взял Штольца за запястье. Пульс оставался ровным, рука слегка вздрагивала. Он провел рукой перед глазами коменданта, словно сметая невидимую паутину. Никакой реакции. Глаза оставались пустыми. В них не было ничего. Черная дыра.

Шахтный ствол освещался слабым красным светом, словно возникавшим из самого воздуха. Грузовая клеть преодолевала метр за метром это железобетонное чрево, приближаясь к заветной цели и удаляясь все дальше и дальше от мерзких пауков и породившего их инопланетного монстра. Теперь их разделяло больше ста метров пустоты и многочисленные стальные решетки, по которым подавался электрический ток.

Эрих задрал голову и увидел надвигающееся сверху светлое пятно.

* * *

Комендант пришел в себя спустя сутки.

Ногу, как и прогнозировал Фогель, пришлось ампутировать. Боли Отто Штольц не испытывал, так как находился под действием морфия. Всю ночь он кричал что-то бессвязное. Слова, звучавшие как забытая песня на затертой пластинке, разобрать было сложно. Проснулся комендант словно от толчка. Открыл глаза. Облегчения, которое обычно испытывают люди, пробудившись от дурного сна, не было и в помине. Он посмотрел на забинтованный обрубок ноги, пропитавшийся запекшейся кровью, и простонал, мотнув головой в сторону. Не от боли, а скорее от накатившего горя и понимания того, что с ним случилось.

— Пить… — хрипло попросил он.

Фогель налил из графина воды, приподнял голову коменданта и поднес стакан к его губам.

Штольц жадно приложился к стакану. Зубы застучали о стекло. Осушив стакан до дна, Штольц уронил голову на подушку.

— Мне снились мухи, — как-то отстраненно проговорил он. Вода смягчила ему горло, и голос был уже не такой хриплый. — Куча чертовых навозных мух, которые облепили меня с ног до головы, представляете? Они гудели, как паровоз из преисподней, и откусывали от меня своими зубками маленькие кусочки мяса. Сжирали живьем, мать их! Кусочек за кусочком! Все мои внутренности кишели этими мухами. Вот и не верь после этого в то, что сновидения сбываются…

— Но здесь нет никаких мух, — возразил Фогель. — Скорее всего, это были галлюцинации после того, как вам ввели морфий.

— Как нет и моей ноги, — с горечью подытожил Штольц. И тут же задал вопрос: — Что творится на базе? Как долго я был в отключке?

Хороший вопрос. Чертовски хороший вопрос, отметил про себя доктор Фогель.

— Вы были без сознания почти сутки. — Эрих облизал верхнюю губу и губной желобок. От волнения у него самого пересохло в горле. — У нас большие неприятности, господин Штольц. — И замолчал.

— В чем дело? Не тяните! — при этих словах морщины надвинулись на лоб коменданта. Он похлопал себя по груди и спросил: — Кто меня переодевал? У меня на шее висел амулет!

— Я, господин Штольц, — стараясь сохранить спокойствие, ответил доктор. — Но никакого амулета на вас не было. А даже, если и был, то вы, возможно, лишились его еще на четвертом уровне. Вы помните, что с вами случилось?

— Да. Эта тварь напала на меня и душила.

— Вот именно. Мне пришлось отрывать ее от вашей шеи, чтобы спасти вашу жизнь. Очевидно, паук прихватил с собой и ваш амулет, прежде чем упасть в ствол шахты. Мне было не до того, чтоб это выяснять.

— Да, да, — согласился Штольц. — Вы правы. Тут уж ничего не поделаешь. Как обстоят дела на базе?

— Пауки пробрались через вентиляцию до первого уровня базы. Они подчиняют волю людей себе… Точнее — подчиняют их сознание разуму инопланетной твари, которую мы разбудили.

— Выражайтесь яснее, доктор! — выкрикнул Штольц и зашелся приступом кашля. — Дайте воды…

Фогель наполнил стакан и протянул коменданту. Тот явно шел на поправку. В глазах появился прежний огонь, а в голосе — жесткая интонация, всегда присущая ему.

— База больше не принадлежит нам. — Лицо Эриха было серьезным, без тени улыбки. — За нами остался лишь первый уровень и то лишь его малая часть. Остальное пространство находится под властью существа. Моя гипотеза относительно его способностей подтвердилась. Существо не только неуязвимо, оно еще и способно трансформироваться в другие виды, очень быстро, и эта особенность помогает ему. Превратившись в летающую тварь, оно способно быстро перемещаться и издавать звуки, парализующие нервную систему человека. Потом — самка-паук, способная размножаться. Эти маленькие существа, рожденные ей, налипают на голову своей жертвы не для того, чтобы убивать — это не в их интересах, так как они могут поддерживать двигательные функции даже у мертвых. Они делают людей своими рабами. Рабами своей самки-матери, которая управляет их действиями на расстоянии.

— Сколько у нас осталось людей, не попавших под влияние существа?

— Не больше полусотни.

— Мой секретарь, что с ним?

— Мертв. Он и группа солдат пытались удержать командный пункт, на который напали крысы, но эти твари разорвали их в клочья.

— Всех?

— Да.

— Опять эти крысы, — простонал Штольц. — Они что — заодно с существом?

— Нет. Но эти животные — хищники. Голодные и безжалостные. И им нужно чем-то питаться. Говорят, они и на пауков охотятся.

— Нам удастся остановить все это, как думаете?

— Остановить это невозможно, — твердо сказал Фогель.

— Тогда базу нужно взрывать и выбираться на поверхность, — подвел итог комендант и попросил: — Пригласите ко мне кого-нибудь из старших офицеров, оставшихся в живых. Я должен отдать соответствующие распоряжения. Похоже, что знакомый нам мир превратился в жуткое чистилище и повернуть вспять то, что происходит, уже не удастся. Будем готовиться к эвакуации… Черт! Точнее чем бегством это не назовешь!

Эрих покивал, согласный с любой формулировкой.

— Кстати, а ваша сыворотка?.. Она при вас?

— Она осталась в лаборатории, в сейфе, — доктор не солгал — это действительно было так. Но далее немного приврал: — Я не успел ее забрать.

— Вы свободны, доктор Фогель, — резко оборвал его Штольц.

Эрих вышел в коридор, отдал распоряжение дежурному солдату, чтобы тот разыскал старшего по званию офицера, и посмотрел на часового у двери.

Вид молодого парня ему не понравился: глаза широко раскрыты, лицо белее белого. Еще при жизни отец Эриха, бывало, говорил: «Трусость на поле боя и страх перед неизвестностью пахнут по-разному, сынок. Трусость — это запах обмоченных штанов. Ее можно победить или каким-то образом скрыть. А страх — нечто иное. Это сродни запаху древнего костра, который никогда не гаснет и тлеет где-то в глубине каждого из нас. Он хуже любой заразы. И если он проснется, то выгнать его не просто». Сейчас Эрих увидел дым этого древнего костра в глазах солдата и почувствовал, что и его сознание балансирует между реальным миром и, возможно, потерей рассудка. Эта тонкая нить, связывавшая его, словно пуповина, была натянута как струна и вибрировала от напряжения, готовая вот-вот разорваться.

Где-то вдалеке раздавались выстрелы.

Последний рубеж людей стоял на смерть, пытаясь сдержать ожившие силы Зла.

У Эриха защемило сердце.

* * *

Доктор закатал рукав и перетянул жгутом руку выше локтя. Постучал пальцем по трусливой вене, которая пряталась от холода, не желая показываться. В раскрытом саквояже лежал наполненный мутновато-белой жидкостью шприц. Он должен был использовать последний шанс для того, чтобы спасти то, что в дальнейшем, возможно, поможет спастись человечеству, если не удастся остановить пробудившегося инопланетного монстра.

 

12. Новобранцы

Сентябрь 2010 года. Подмосковье.

Тренировочный центр ГРУ.

Приземистый микроавтобус «фольксваген» фыркнул дизельным двигателем и замер в десяти метрах от ворот, у которых темнели силуэты двух охранников, вооруженных автоматами. Высокий каменный забор, ограждавший территорию тренировочного центра, тонул во мгле, и, казалось, соприкасался с небом, царапая его острыми иглами закрученной спиралью колючей проволоки.

Один из охранников остался у ворот, держа автомат на изготовке, а второй приблизился к дверце водителя и осветил фонариком лица людей. Змей недовольно поморщился, но сидевший рядом Крот остался невозмутим: порядок есть порядок. Затем охранник долго и придирчиво вглядывался в документы, протянул их обратно и махнул рукой другому охраннику:

— Пропускай! Все в порядке!

Человек, одетый в черную униформу, перекинул автомат на плечо, связался с кем-то по рации и отошел в сторону.

Ворота заскрипели и медленно открылись.

Двигатель машины вновь ожил. Микроавтобус, шурша шинами по мелкому гравию, въехал в открытые ворота и почти бесшумно покатил по асфальтированной дороге к большому трехэтажному особняку с толстыми колоннами, тянувшимися от цоколя до крыши вдоль всего фасада. Остановился он возле помпезной парадной лестницы, уходившей куда-то вверх.

— Ну вот и приехали, — устало проговорила Лиса, обращаясь к Николаю. — Теперь это место станет вашим домом на ближайшие три месяца.

— А это обязательно… так надолго? — поинтересовался Ник. — Ведь вы говорили об ускоренной подготовке…

— На выход, Док! — перебил его Змей, не оборачиваясь. — Все ваши желания остались за забором! Здесь ваш мозг отдохнет от принятия собственных решений и будет слушать лишь голос отца-командира и команды инструкторов.

Николай ничего не ответил на неприкрытую грубость Змея, но Лиса откликнулась на нее вместо него:

— Побереги голосовые связки, Змей. Завтра накомандуешься. Дай человеку адаптироваться к обстановке.

Змей лишь хмыкнул.

Ник молча вылез наружу из салона микроавтобуса и осмотрелся.

В небе начали зажигаться первые звезды. Было прохладно. Николай зябко поежился. Но не от ночной свежести, а потому что понял: это начало решающих перемен в его жизни.

Воронов посмотрел на Лису и натянуто улыбнулся.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Эти слова вы скажете позже — Змею. Он назначен вашим инструктором по физподготовке.

— Ободряет… Куда теперь?

— В казарму, Док, — ответила девушка и усмехнулась. — Там вас ждут другие новобранцы.

— Вы-то меня чему учить будете?

Лиса пожала плечами и пошутила:

— Научу вас готовить сырный суп.

— Серьезно? Не врете? — подыграл Ник.

— Без лапши! А еще проведу с вами лекции по выживанию в климатических условиях Антарктики, а заодно приведу вашу нервную систему в равновесие.

Воронов развел руки в стороны и пожал плечами, выразив полное согласие.

— Может, хватит трепа? — оборвал их Змей. — Нас ждут. И времени в обрез.

— Змей прав, пойдемте, Николай, — согласилась Лиса и взяла Ника под руку.

Змей ухмыльнулся и покачал головой. У него был несколько озадаченный вид.

— А сырный суп у нее и впрямь вкусный, — буркнул он себе под нос. Почесав затылок, сунул руки в карманы куртки и стал подниматься по ступеням вслед за удаляющейся парочкой.

* * *

В помещении, которое действительно чем-то напоминало армейскую казарму, Воронова встретили три человека. Двух он узнал сразу. Это были его коллеги и друзья, внесенные в список, переданный майору Шельге. Павел Дзюба — талантливый инженер, исследователь древних захоронений и исторических памятников архитектуры. С ним Николай познакомился в последней экспедиции и был обязан ему жизнью. И Андрей Ким — кореец по происхождению, друг Ника еще со школьной скамьи и большой знаток криптографии и забытых языков давно исчезнувших цивилизаций. Третий человек, с которым Ник не был знаком, поражал своим ростом, несмотря на то, что находился в кресле-каталке, напоминающем нечто среднее между мотоциклетной коляской и луноходом.

Это кресло-вездеход было поистине чудом технической мысли. По три небольших колеса, охваченных гусеницами из плотной резины, находились с каждого бока; два колеса побольше — сзади. Все на разных уровнях, с индивидуальной подвеской. За спинкой сидения располагался электродвигатель, закрытый стекловолокнистым кожухом, из которого торчали две миниатюрные спутниковые антенны. Великан же обладал густой шевелюрой, завязанной на макушке «хвостиком» и пышной бородой, топорщившейся во все стороны. Николай заметил, что волосы торчали даже из его огромных ушей и ноздрей.

«Не инвалидное кресло, а прямо-таки гоночная машина. Не хватает лобового обтекателя, полос на корпусе и какой-нибудь рекламы по бокам», — подумал Ник, с любопытством рассматривая «луноход».

Друзья-коллеги кинулись к Воронову, обнялись. Посыпались вопросы.

— Я, честно говоря, и не надеялся, что увижу вас здесь, — признался им Николай.

— Разве можно бросать друга в беде? — сказал Дзюба. — Что б ты делал, если бы я не был рядом, когда ты затерялся в лабиринте гробницы, помнишь?

— Да и ваш майор умеет убеждать, — добавил Ким, широко улыбаясь.

«Он такой же мой, как и ваш», — подумал Воронов.

Бородач, имевший некое сходство с Карлом Марксом, двинул вперед хромированный рычажок на подлокотнике, и кресло почти бесшумно приблизилось к Воронову.

— Ну, здравствуйте, Николай, — бодро сказал великан, протягивая руку для рукопожатия.

Дзюба и Ким отошли чуть в сторону.

Ник пожал ему руку и почувствовал, что, несмотря на частичную инвалидность, от этого человека исходит сильная энергия.

— Вы очень похожи на своего деда, — продолжил бородач. — Когда я начинал с ним работать, он был чуть старше тебя, а я тогда был совсем молодым и неопытным мальчишкой, хотя и очень перспективным — это твой дед и сумел разглядеть во мне. Эх, какие были годы! — на какое-то мгновение на его губах застыла улыбка, которая тут же погасла. — Жаль, что я больше никогда не увижу этого человека…

— Вы тот, кого я должен был разыскать? — спросил Ник у незнакомца, ошеломленный догадкой. — Ученый, воссоздавший компас нацистов?

— Да, — ответил тот и выпрямился в кресле, отчего стал еще выше. Сейчас, находясь рядом с низкорослым корейцем Кимом и сухоньким инженером Дзюбой, он почти сравнялся с ними в росте. — Профессор Боголюбский Тимофей Романович собственной персоной. Меня можно не любить, но жаловать — извольте! — Из-под бороды раздался гулкий смех, больше напоминавший камнепад.

— Прошу прощения, товарищи ученые, — прервал их диалог строгий голос Змея, — но уже близится полночь. Завтра в шесть — подъем. Завтра вы станете обычными новобранцами и будете выполнять все мои команды. Так что советую успеть хорошенько отдохнуть. — Он развернулся и собрался уходить. — Отставить разговорчики! Отбой!

Лиса и Змей вышли, закрыв за собой дверь и включив дежурное освещение.

В полумраке люди разошлись к своим койкам (их было ровно четыре) и начали снимать с себя одежду. Заскрипели пружинные матрасы. Кровать профессора Боголюбова стояла рядом. Ник заметил, что профессор не нуждался в посторонней помощи. Благодаря возможностям своего волшебного кресла, которое изменяло наклон в любую сторону, он вполне успешно перекинул свое тело на кровать и тоже стал раздеваться.

— Тимофей Романович… — Ник обратился к профессору и замолчал, как бы подбирая слова, чтобы задать вопрос, на который хотел услышать ответ, но при этом не задеть больное место в душе инвалида. Такт здесь был вполне уместен.

— Что? — На Николая из-под густых бровей смотрели живые глаза, совсем не вязавшиеся с образом инвалида. — Хотите помочь немощному калеке снять одежонку? — Борода профессора снова затряслась от глухого смеха. — Хе-хе! Поверьте, молодой человек, я могу обойтись и без няньки. Памперсы мне менять не нужно, взрослый уже.

— Я не о том. — Нику стало немного не по себе оттого, что Боголюбов словно прочитал его мысли.

— Тогда продолжайте.

Кровать жалобно заскрипела под грузным профессором.

— Почему вы здесь?

— По тем же причинам, что и вы.

— Тимофей Романович, но ведь мы отправляемся в Антарктиду, а это…

— Знаю. Там нет трапов для инвалидных колясок, как возле супермаркетов, и чтобы спускаться по ледяным склонам мне придется изрядно попыхтеть. Вы это хотели сказать?

— Ну, в общем, да. Наша миссия не безопасна даже для вполне здоровых людей. Удивительно, что Шельга согласился на ваше участие в экспедиции.

— Считайте, что старик добровольно сошел с ума. Я поставил условие майору, и он его принял. С меня — компас и доставка людей к месту назначения, с него — разрешение на мое зачисление в команду. К тому же, он сказал, что с моим недугом я не доставлю особых хлопот, и пообещал меня ознакомить с какой-то новой технической разработкой военных, способной обеспечить меня новыми ногами.

— А что это за техника, он вам говорил?

Профессор протяжно и громко зевнул.

— Давайте спать, Николай. Утро вечера мудренее. Завтра все узнаем.

Через три минуты профессор начал издавать посапывающий храп — и ночь (для тех, кто находился в комнате) превратилась в борьбу с бессонницей.

* * *

— Подъем! — взревел голос Змея.

Ник открыл глаза и вскочил с койки.

— Какого хрена… — простонал Дзюба, морщась от резавшего глаза света.

Ким молча встал, подошел к профессору и растолкал. Сиплый храп, одолевавший всю ночь всех остальных новобранцев, оборвался. Боголюбов приподнялся на локтях и заморгал глазами.

— Подъем! — повторил команду громоподобным голосом Змей. — Даю пятнадцать минут на то, чтоб привести в порядок свои кишечники и внешний вид! Построение в коридоре. Выполнять!

То утро выдалось нелегким. После того как новобранцы умылись, сходили в туалет и с трудом надели непривычные армейские камуфляжи и ботинки, их ждала убийственная зарядка, после которой даже вкусный завтрак не лез в горло. Каждый из участников утренней пробежки почувствовал себя в шкуре загнанной лошади и в глубине души надеялся, что в следующий раз нагрузка будет легче. Но вскоре новобранцы убедились, что то была лишь легкая разминка, а более суровые испытания их ждали впереди.

Боголюбов тоже принял участие в пробеге, но даже его «луноход» пришел к финишу на севших аккумуляторах, а сам профессор вспотел от волнения, так как не хотел плестись в хвосте и постоянно подгонял свою коляску фразами с обилием не совсем нормативной лексики.

К восьми часам утра новобранцы спустились в подвал, где ими занялся Малыш.

— Это и есть наш опытный образец боевого экзоскелета, — с гордостью сказал Малыш. — Сокращенно мы называем его «эска».

То, что стояло на стенде, вызвало разные чувства у новобранцев: удивление, недоверие, и даже восторг. Последнее из этих чувств захлестнуло профессора Боголюбова, потому что он сразу понял, что это за механизм и с чем его едят, и, от охватившей его радости, едва не выпрыгнул из «лунохода».

На стенде стоял двухметровый металлический истукан, напоминавший скелет жуткого киборга из какого-то фантастического блокбастера, увешенный с ног до головы сложной электроникой и оружием.

— Полное название этой боевой машины, — продолжал тоном преподавателя Малыш, — «Экзоскелет первого поколения. Автономный вариант». Пока что в наличии у нас имеется семь единиц такой боевой техники. Но к концу ноября мы получим еще две машины. Возможно, новые экзоскелеты будут несколько совершенней, чем этот образец. Ученые обещают их модернизировать. — Малыш понял по выражению лиц ученых, что они абсолютно ничего не поняли из вышесказанного. — Что такое боевой экзоскелет первого поколения? Это машина, созданная по самым последним передовым технологиям, которая позволяет бойцу не только переносить в ранце большое количество боеприпасов, еды и прочих нужных вещей, но и передвигаться на значительные расстояния не испытывая усталости, а также передвигать грузы, которые непосильны обычному человеку. Но и это еще не все. Экзоскелет может довольно успешно прыгать как в длину, так и в высоту. В длину, при разбеге — до пятнадцати метров, в высоту — до пяти-шести. Скорость передвижения в режиме «бег» доходит до пятидесяти километров в час, в режиме «ускоренный шаг» — до десяти. Все это обеспечивается благодаря шарнирным соединениям нижних конечностей и их форме, которые частично повторяют конечности некоторых животных. При прыжках, ходьбе и беге они сгибаются не совсем как у человека, а скорее, как у пальцеходяших хищников — кошки, например. Стопы экзоскелета удлинены, что и способствует прыгучести, скорости и маневренности. Также пилот в экзоскелете может передвигаться на полусогнутых конечностях, не испытывая дискомфорта. Эта особенность конструкции позволяет не только уменьшать габариты экзоскелета по высоте, но и увеличивать общую живучесть боевой машины, так как в подвижную мишень, способную быстро менять свою форму, габариты и направление движения, очень сложно попасть… Можете задавать вопросы.

— Какое вооружение и защита используется в экзоскелете? — заинтересованно сказал Боголюбов. — И за счет чего осуществляется питание?

— Машина сделана из легкого, но очень прочного титанового сплава. Защита бойца, находящегося в экзоскелете, состоит из кевларового комбинезона, который покрывает почти все его тело, и бронепластин, расположенных в районе грудной клетки, рук и ног человека, которые автоматически облегают его после активации устройства. Голову защищает шлем со встроенным бортовым компьютером и дисплеем, на который подается вся информация. Единственным недостатком является то, что боец не защищен полностью с боков, так как это снижает гибкость псевдопозвоночника, но в модифицированной версии нам пообещали устранить и это слабое место. Есть еще один минус: боевая машина создает слишком высокий уровень шума при работе, поэтому подобраться к противнику незамеченным крайне сложно. В основном данную модель экзоскелета планируется использовать в роли штурмовика. Питание осуществляется при помощи встроенной в корпус ранца батареи, которая, по сути, является миниатюрным атомным реактором. Так сказать маленькой топкой, наполненной активными изотопами.

— А это не опасно для здоровья? — перебил Дзюба Малыша. — Ведь…

— Не многим опасней, чем ваша жена во время пользования мобильным телефоном с безлимитным тарифом, — оборвал его Малыш и продолжил: — Срок эксплуатации одной батареи приблизительно десять лет, хранение — до ста пятидесяти. В случае утраты ранца «эска» может использовать в качестве накопителя энергии свой запасной аккумулятор, в котором энергия содержится в легких ультраконденсаторах, изготовленных на основе углеродных нанотрубок. Однако подпитка этих батарей может осуществляться только при прямом попадании солнечного света на корпус машины.

Малыш приблизился к стеллажу, снял с себя одежду, до трусов, и надел черный комбинезон и высокие ботинки.

— Простите, а не замерзнем ли мы в Антарктике в столь тонком облачении? — обеспокоено поинтересовался Ким.

— Не переживайте. — Малыш зашнуровал правый ботинок и выпрямился. — Изнутри, помимо всего прочего, комбинезон снабжен теплорегулирующей поверхностью. Так что, если вы даже окажетесь в нем в ледяной проруби или же возле печи работающего мартена, — он позаботится о вашем здоровье самостоятельно.

Малыш направился к экзоскелету.

— Каждая из этих боевых машин, — говорил он на ходу, — программируется оператором лишь на ваш голос, на определенную команду, либо на цифровой код. Чтобы привести экзоскелет в режим «активация» вам необходимо сделать следующее. — Он приблизился вплотную к железному истукану и откинул крышку на его предплечье. — Сейчас я вам это продемонстрирую.

Новобранцы подошли поближе к стенду и замерли в ожидании чуда, которое вот-вот должно было произойти у них на глазах.

Малыш указал на красную кнопку и плавно надавил на нее пальцем.

Экзоскелет дрогнул.

Малыш повернулся к нему спиной, поднял руки в стороны, ладонями наружу, и отчетливо произнес:

— «Третий» — к бою!

Стальной монстр пришел в движение: подхватил Малыша под мышки и притянул к себе. Мгновение спустя бронированный панцирь с лязгом сомкнулся на его груди, ноги и руки оплелись стальными пластинами, а тонированное забрало шлема опустилось на лицо, полностью скрыв его под собой. Руки боевой машины выхватили из открывшихся бедренных пазов два странной формы пулемета. Подобного оружия никто из новобранцев никогда не видел. Да и резкие движения экзоскелета их напугали. Люди отпрянули назад и замерли, словно кролики, оцепеневшие перед удавом.

— Испугались?.. Ха-ха-ха! — послышался громкий голос внешней связи, исходивший откуда-то изнутри железной машины. — Сейчас я вам покажу, на что способен «эска»!

Этот голос сильно отличался от голоса Малыша из-за металлического тембра, выдаваемого динамиками, но немного привел в чувство новобранцев. Они поняли, что боевая машина не живет собственной жизнью и полностью подчиняется воле человека, который ею управляет.

Экзоскелет прошагал мимо людей и остановился напротив длинного коридора, оборудованного под тир.

 

13. Оазис

Декабрь 2010 года. Антарктида.

Земля Королевы Мод.

Вихревые потоки, поднятые лопастями транспортного вертолета, вздымали вокруг людей сплошную стену из снега со льдом. Вой мощного двигателя разрывал воздух. Вертолет раскачивался на снежных струях, борясь с силой земного притяжения, и медленно поднимался в фиолетово-голубое небо.

Пилоты выбрали удачное место для посадки. Высокие скалы, покрытые снежными шапками, обступали небольшое плато с трех сторон, прикрывая его от стоковых ветров, которые в зимнее время трехсотметровым слоем ледяной пыли омывали эти скалистые гребни. Летом здесь почти всегда стоял штиль, иногда нарушаемый легкими дуновениями ветра.

— Это где-то там! — сложив ладони рупором, крикнул Боголюбов Шельге. И указал рукой на северо-запад. — Нам нужно обойти по ущелью эти скалы! Я видел гору, схожую по описанию! Скорее всего, это и есть место расположения базы!

— Понял! — ответил Шельга, протирая перчаткой стекла затемненных очков. — Давайте дождемся, когда осядет снежная пыль!

Наконец вертолет набрал высоту и стал удаляться на восток, к горизонту, постепенно превращаясь в маленькую черную точку.

Шельга посмотрел в бинокль.

С востока к ним приближались два вездехода и тягач с гружеными санями.

— Что-то запаздывают! — недовольно сказал Змей. Его голос звучал возбужденно и энергично. — Они должны были прибыть в этот район еще три часа назад!

Тягач и вездеходы медленно ползли по застругам и холмам из замороженного снега. Наметенные ветрами, симметричные, словно морские волны, эти снежные наносы были твердыми на гребне и мягкими изнутри. Техника двигалась по ним с черепашьей скоростью, то проваливалась вниз, то вздымалась вверх, словно корабли, попавшие в шторм.

Через полчаса ведущий вездеход остановился возле места посадки вертолета. Девять человек обступили его полукольцом. Вслед за ним замерли второй вездеход и тягач. Рев двигателей стих.

Из первого вездехода вынырнул человек в полярной одежде, подошел к Шельге:

— Здравия желаю, товарищ майор! Группа спецназа прибыла! Старший группы — капитан Кошкин! Жду ваших распоряжений!

— Почему запоздали?

— Извините за задержку. Ночью попали в настоящий шторм. Были проблемы с механикой у тягача. Если б двигатель хоть на минуту заглох, то мы к вам не добрались бы и к вечеру.

— Ладно, проехали, — отмахнулся Шельга.

— Старались изо всех сил, чтобы поспеть.

— С грузом все в порядке?

— Так точно! Целехонек! Только вот…

— Что? — насторожился майор.

— В семи километрах отсюда мы заметили чужие следы.

— Следы?

— Так точно. Два вездехода. Двигались в этом же направлении, что и мы, потом — свернули на север.

— Странно… — Шельга о чем-то задумался. — В этом районе кроме нас никого не должно быть. По рации пробовали связаться с Новолазоревской?

— Да. Лично связывался. Но они об этом ничего не знают.

— Пусть выйдут на спутник и отследят их передвижение.

— Пробовали. Но это тоже пока невозможно сделать. Турбулентность в ионосфере над станцией уничтожает все шансы нормального контакта со спутником.

— Ясно, — сказал Шельга, обвел взглядом свою команду, махнул рукой и скомандовал: — По машинам! — Затем обернулся к Змею и Малышу: — Помогите профессору погрузиться в вездеход.

* * *

Последние два часа ползли, как умирающий, у которого не осталось сил. Ущелье, по которому двигалась техника, было узким и извилистым. Надледная часть ужасной дороги вымерзла до невероятной твердости. Звенья гусениц вездеходов и тягача, вращаясь и скользя по гладкой поверхности, оставляли на ней отметины толщиной в миллиметр, не больше. Нервная система людей, находящихся внутри машин, начинала сдавать от вибрации и оглушающего грохота мощных двигателей.

В ущелье холод сжал людей и технику, словно в тиски. Он был какой-то металлический, его всесильная рука опускалась с такой мощью, что, казалось, ходовая часть машин вот-вот станет ломкой, как гипс. Скрежещущий звук от лязга гусениц сотрясал массивные ледяные глыбы и эхом разносился вдоль ущелья, как будто предсказывая неизбежность конца света в этом затерянном мире. Ощущение было такое, будто огромные пласты снега и льда опускаются вниз со скалистых склонов, норовя похоронить под собой незваных гостей.

Все это продолжалось до тех пор, пока колонна не вышла из ледяного лабиринта и не оказалась на ровной площадке, опоясанной отвесной стеной черных скал, покрытых расколами и трещинами. Машины остановились на дне глубокой каменной чаши.

Шельга, Дзюба и Воронов вылезли наружу из тесного брюха вездехода и с удовлетворением отметили, что попали в один из оазисов шестого континента, так редко встречающихся в этих краях. Вслед за ними начали выбираться и остальные члены команды: двенадцать человек из группы армейского во главе с Кошкиным, а также Боголюбов, Малыш, Ким, Лиса и Змей. Люди начали приседать, потягиваться, разминая суставы после долгой дороги.

«Оазис» и впрямь оправдывал свое название. Здесь было безветренно и тепло, температура плюс пять-семь градусов, стояла кучевая облачность. Теплый каменный мир со скалами вместо льда. В южной части у подножия каменного мешка располагалось озеро с голубовато-зеленой водой, от которого расплывчатыми столбами поднимались кверху потоки нагретого воздуха, дрожащие в лучах солнца. На севере, над каменной грядой, возвышалась куполообразная гора со скошенной вершиной, покрытая льдом и снегом, сверкавшая девственной белизной. Вокруг — смятые в крупные складки породы базальта, мрамора и ноздреватого кварцита, усеянные скальными обломками.

Несколько минут люди стояли молча, осматриваясь по сторонам.

— Потрясающе… — тихо произнес Николай, завороженный окружавшим их величием и красотой. — Никогда бы не подумал, что такое можно встретить в этом крае.

— Довольно милое местечко, а? — сказала Лиса, прищурившись от солнца.

— Что скажете, Павел Анатольевич? — обратился к Дзюбе Шельга. — Тимофей Романович не ошибся с координатами? По-моему, мы в тупике…

— Не думаю, — уверенно ответил Дзюба. — Мы пару раз облетали этот район. Компас указывал вон на ту гору. — Он указал на белоснежную вершину. — Она тютелька в тютельку сходится с описанием из дневника. И компас над ней закрутился волчком, а потом стрелка встала, сам видел. Мы не могли ошибиться.

— Но, как мы подступимся к ней… с нашей техникой? — Шельга нахмурился. — Не лучше ли было подобраться к горе с другой стороны?

— Нет, — заверил Дзюба. Он потянулся. В спине что-то захрустело. — Когда нацисты взорвали проход к базе, сошел соседний ледник и почти полностью накрыл подножие горы. Он и сейчас там. Так что добраться можно только с этой стороны. Как вы думаете, где нацисты брали воду для своих нужд? Не топили же они снег, в самом-то деле.

Дзюба замолчал и хитро сощурился, не сводя глаз с майора.

Шельга уловил ход мыслей Дзюбы и кивком выразил согласие с логикой инженера. Потом выставил согнутую руку перед собой, ладонью кверху, и сделал несколько коротких движений, словно что-то приподнимал, подстегивая Павла этим жестом к дальнейшему изложению плана.

— Я думаю, — продолжил Дзюба, выдержав короткую паузу, — что воду они брали прямо из этого озера. А раз так, то где-то рядом должны быть трубы, по которым эта вода подавалась к потребителю, а также вход-выход для технического персонала, обслуживавшего систему водоснабжения. Да и вентиляция должна быть где-то здесь! Оазис прикрыт скалами со всех сторон. Если вентиляционные шахты вывести у подножия горы с другой стороны, то их бы непременно занесло снегом, как ты их не укрывай.

Воронов смотрел на друга глазами, наполненными праведным восторгом, и едва сдержался, чтобы не захлопать в ладоши от восторга. Молодец, Дзюба! Молодец! Только такой человек, как он, мог не ломать часами голову над трудностями, а пойти по самому правильному и короткому пути. А главное — вовремя. Именно эта его особенность когда-то и спасла жизнь Николаю.

— Что вы предлагаете? — Шельга старался говорить спокойно, а вот сердце забилось быстро-быстро, как у хищника, почуявшего добычу.

— Нас здесь двадцать пять человек, вместе с водителями вездеходов и тягача. Этого вполне достаточно, чтобы обследовать весь оазис, площадь которого не превышает двух квадратных километров, если вычесть само озеро. Найдем вход или трубу. А дальше доверьтесь моему изобретению — оно не подведет. — Дзюба похлопал рукой по чемоданчику, с которым не расставался всю дорогу, начиная от Москвы. — Николай знает, на какие чудеса способен этот прибор.

Воронов кивнул.

— Хорошо, — отреагировал на предложение Шельга. — Но сначала поставим палатки и пообедаем. Нужно набраться сил и отдохнуть. Затем разобьемся группами и прочешем местность. Подразделение Кошкина останется здесь для охраны лагеря, и будет держать связь с внешним миром.

* * *

Стекло, закрытое забралом шлема экзоскелета, отображало на своей внутренней поверхности все, что требовалось знать бойцу, находящемуся в нем. Благодаря датчикам, встроенным в комбинезон, на линзы дисплея при помощи LCD-проекторов выдавалась информация, касающаяся жизненных функций человека: температура, пульс, частота дыхания и прочее. А также исчерпывающие характеристики визуальной информации, если боец фокусировал внимание на отдельных предметах: их форма в разных спектрах, цвет, материал. Бортовой компьютер проверял координацию движений, подгоняя моторные функции организма под оптимальные движения машины. Для этого использовались специальные сенсорные датчики, расположенные вдоль позвоночника, которые считывали импульсы спинного мозга.

Едва Боголюбов облачился в «эска», проблеск улыбки тронул его губы. Обретя способность передвигаться на двух ногах, пусть даже металлических, он почувствовал себя полноценным человеком и обрадовался, как будто ему вместо костылей подарили роликовые коньки. Самое странное, что в подсознании он даже начинал чувствовать свои ноги, словно они никогда и не были разбиты параличом.

Включился дисплей. Побежали цифры и значки. Появилось изображение.

Профессор выхватил правой рукой пулемет и направил на ближайший каменный обломок. Перекрестье прицела, спроецированное на экране, дернулось влево и сузилось в крохотный крестик, точно по центру камня — среагировала автоматическая доводка на цель. Титановая рука экзоскелета повторила движение вслед за системой самонаведения оружия. Крестик на дисплее замигал красным цветом. В нижней части дисплея появилась бегущая строка, отображавшая структуру, текстуру, минеральный и химический состав базальта. Искусственный интеллект «эска» выдавал эту информацию автоматически лишь в том случае, если цель соответствовала применяемому оружию и могла быть им поражена. В обратном — загорался желтый треугольник и «разум» машины предлагал выбрать другой вид вооружения, которое также имелось в ее боевом комплекте.

— Прекратите баловство, Тимофей Романович, — раздался за спиной голос Шельги. Точнее, голос прозвучал в наушниках шлема профессора, но благодаря объемному стереозвучанию, он четко обозначил месторасположение источника звука.

Боголюбов спрятал оружие в набедренный чехол и обернулся.

Позади него выстроились в шеренгу семь экзоскелетов с пронумерованными панцирями. «Эска» Шельги с порядковым номером «1» стоял спиной к ним. Лица Шельги профессор не видел, но понял: командир был недоволен его действиями.

— Извините, я хотел протестировать работу «эска», — неумело оправдался он перед майором.

— «Эска» самостоятельно анализирует свою работу, — напомнил майор и громко скомандовал: — Построиться в одну шеренгу!

— Есть стать в строй! — по-военному откликнулся профессор. Экзоскелет под номером «6» прошагал мимо Шельги, развернулся в образовавшейся прорехе шеренги и замер.

— Группа, рассчитаться по порядковым номерам!

— Второй! — рыкнул Змей.

— Третий! — бодро отозвался Малыш.

— Четвертый! — раздался звонкий голос Лисы.

— Пятый! — степенно произнес Крот.

Пауза.

Воронов слегка толкнул профессора «локтем» руки своего «эска».

— Шестой! — Боголюбова передернуло, как от удара током.

— Седьмой! — воскликнул Николай.

— Восьмой! Девятый! — почти одновременно отрапортовали Дзюба и Ким.

— Внимание! — Забрало на шлеме «эска» Шельги поднялось. — Это касается новичков! Ваша подготовка в тренировочном центре выработала у вас кое-какие навыки, согласен. Но этого мало. Главное в команде — не только строгая выправка и выносливость. Умение выполнять команды и слаженность в боевых условиях — вот основное правило победы. Настоящие солдаты рождаются и умирают в бою. Это жестокий естественный отбор лучших из лучших. Запомните мои слова. «Визитная карточка» любого командира — это не количество одержанных им побед, а сохраненные жизни подчиненных. Поэтому, я больше не допущу никаких самовольных поступков и буду строго наказывать тех, кто будет в этом замечен. Вы одна команда, одно целое. Единый организм, который вскоре, возможно, пройдет огневое крещение в яростной схватке с монстром, которому сам черт дороги мостит. И мы его остановим! У нас нет другого варианта. Всем все ясно?

— Так точно! — дружно гаркнула команда.

— Тогда, — продолжил майор, — не будем терять время и займемся поиском всего, что может хоть как-то отличаться от предметов естественного происхождения. Будь-то металлическая труба, чугунный люк, даже старый ржавый гвоздь. Каждый из вас обследует закрепленный за ним квадрат. О всякой интересной находке будет докладывать лично мне. Без моего указания никаких действий не предпринимать. Вопросы? — Молчание. — Отлично! Исполнять!

Экзоскелеты пришли в движение и разбрелись по каменной чаше оазиса.

* * *

Боголюбов присел на корточки и протянул руку к длинному округлому предмету, покрытому бурыми отложениями ржавчины. Сердце учащенно забилось. Труба уходила в грунт в пяти метрах от края поверхности озера. Остатки теплоизоляции лежали рядом, развернувшись по обе стороны.

Титановые пальцы поскребли находку. Обнажилась сталь, усеянная черными точками коррозии. «Удивительно, — подумал профессор. — Что-что, а в варке стали немцы знали толк. Наждаком слегка обработать — засверкает! Больше полувека пролежала, а выглядит как капуста зимой в погребе моей дачи. Развернешь газетку, снимешь с кочана верхний слой, а под ним — свежая белая головка, как будто только с грядки».

— «Первый»! Говорит «Шестой»! — сказал профессор, считывая информацию с экрана, которая подтверждала полную идентификацию предмета. — Я, кажется, нашел что-то интересное. Прием.

— Оставайтесь на месте, «Шестой», — ответил голос Шельги. — Мы направляемся в вашу сторону. Ничего не предпринимайте. Внимание всем! Объявляю общий сбор группы в третьем квадрате. Конец связи.

Спустя две минуты к Боголюбову подошли Шельга, Воронов и Дзюба. Вскоре подтянулись и остальные члены команды.

— А вы везунчик, Тимофей Романович! — обрадовался Шельга, увидев трубу.

— Новичкам всегда везет, — скромно ответил Боголюбов, пожав титановыми наплечниками.

Дзюба вылез из экзоскелета. Достал из ранца «эска» свой чемоданчик.

— А вот это мы сейчас и проверим, — с интригой на лице проговорил Павел, аккуратно положив чемодан на грунт.

Все члены группы столпились возле него, подняв забрала шлемов, чтобы лучше рассмотреть то, что хранилось внутри таинственного чемодана. Лишь один Воронов знал о его содержимом и стоял чуть в сторонке. Он знал Пашу пять лет. «Человек с выдумкой. Творческий, — думал Ник. — Пусть нагонит побольше внимания к своей персоне и побалует самолюбие».

Дзюба набрал код замка, открыл запоры и откинул верхнюю крышку. Внутри лежало несколько предметов: маленькая сетчатая тарелка, схожая со спутниковой, портативный компьютер и продолговатый прибор с ручками настройки и большой красной кнопкой.

— Ядерный чемоданчик, не иначе, — насмешливо протянул Змей. — А я-то думал, что вы сменное белье припасли на всякий случай!

— Кончай ерничать, Змей! — одернула его Лиса.

Но Дзюба их уже не слышал. Он полностью ушел в работу, приводя свои хитроумные приборы и рабочий режим. И когда на экране компьютера побежала прерывистая полоса загрузки информации с жестких дисков, он, не отрывая рук от клавиатуры, поднял голову и спросил:

— Вы что-то сказали?..

— Что это, Павел Анатольевич? — поинтересовался Крот, наблюдая за выверенными манипуляциями пальцев инженера. — Может, просветите?

— Охотно, — ответил Дзюба. Его глаза загорелись. Николаю был знаком этот блеск. Он означал лишь одно: сейчас Павел прочитает длинную лекцию о своем чудо-приборе. — Это «Харон-2», электромагнитный сканер моей собственной разработки. Первый прототип «Харона», с которым Николай уже успел когда-то ознакомиться, не выдержал должного экзамена и модифицирован мною вот в этот прибор. — Воронова заинтриговала новость Павла, и он придвинулся поближе к группе. — Прибор позволяет определить расположение аномалий грунта и способен по характеру этих аномалий производить обнаружение пустот, подземных ходов, захоронений. «Харон» измеряет сверхслабые электромагнитные поля Земли и искажения этих полей, вносимые от поглощения и переизлучения различными объектами в разных диапазонах с вычислением интеграла фазового сдвига на измеряемой частоте. Я ясно изъясняюсь? Всем все понятно?

— Вообще-то не очень, — буркнул Змей. Ему захотелось для наглядности почесать затылок, но шлем не давал такой возможности.

— Понятно, — вздохнул Павел. — Давайте подойдем к технической характеристике «Харона» с другой стороны. Вам известно, что такое «селектор»? — Многие закивали, Змей — промычал. — Так вот. При помощи селектора осуществляется оперативная телефонная связь нескольких пунктов с центром, верно? А сканер «Харон» делает то же самое с электромагнитными полями, своего рода селективный приемник этих полей. Принцип действия прибора похож на радиоволновые миноискатели, только в «Хароне» нет излучателя, которым является естественный фон Земли и диапазон частот ниже пяти килогерц. Мой прибор фиксирует искажение электромагнитного поля в местах неоднородностей грунта при помощи мощного импульса, посылаемого вот этим излучателем. — Дзюба указал на сетчатую «тарелку». — И при наличии под землей каких-либо предметов, пустот, водяных жил, трубопроводов и биологических останков…

— Постойте, — перебил Дзюбу Змей, — но тогда какого черта мы рыскали по этим каменным прериям, если вы могли найти трубу за считанные минуты?

— Объясняю, — спокойным тоном ответил Павел. — Дело в том, что энергия для импульса содержится в конденсаторах в ограниченном количестве и ее, к сожалению, хватает лишь на однократный выброс. А если бы мы ошиблись в расчетах и случайно оказались не в том месте?

— Чепуха, — возразил Змей. — За случайно — бьют отчаянно. Подзарядили бы вашу батарейку от ультраконденсаторов «эска» — и дело в шляпе.

Дзюба пожал плечами:

— Не знаю, не знаю. Я как-то не предусмотрел зарядного устройства для аккумулятора «Харона». Одноразовые конденсаторы в ходе экспериментов показали себя надежней. Да и прибор чувствительный.

— Так почему вы не прихватили с собой их побольше? — не унимался Змей. — Для этих целей я бы не поскупился купить за свой счет еще один чемодан.

— Я брал, но они куда-то исчезли… — в уголках губ Дзюбы появилась горестные складки.

— Где? Когда? При каких обстоятельствах? — насторожился Шельга. — Ну же! Вспоминайте!

— В Новолазоревской. Я обнаружил пропажу перед самым отбытием со станции и подумал, что не стоит раздувать скандал, дабы не привлекать излишнего внимания к прибору и нашим персонам.

— Все верно, — согласился Шельга. — Согласно инструкции. Но, когда мы вернемся на станцию, я лично проведу расследование, найду и накажу вора.

— По закону военного времени, — поддержал командира Малыш.

— Ага, — поддакнул Змей. — Если сумеем поймать черного кота в темной комнате. Зацепок-то никаких. У шпионов на лице не написано, что они предатели и сволочи.

— Давайте прекратим дебаты и приступим к делу, — мягко, но настойчиво предложил Крот. — Павел Анатольевич, если им не интересно устройство вашего «Харона», то я согласен выслушать вас внимательно в гордом одиночестве.

— Да, да… — Дзюба на секунду задумался, вспоминая то место, на котором оборвалась его любимая «лекция». — Так вот. Если прибор обнаруживает данные предметы, пусть даже не металлические, он фиксирует искажения полей по изменению фазового сдвига на границе перехода сред. В качестве выходного параметра используется интеграл фазового сдвига на частоте приема, величина которого изменяется на границе перехода этих сред. То есть: грунт — труба, грунт — пустота. Я ясно изъясняюсь?

— Более чем, — снова буркнул Змей. — Паша, может, ты лучше покажешь действие прибора на практике? Как я понял, именно твой «Харон» станет нашим проводником к немецкой базе. Верно?

— Конечно. — Дзюба воткнул штекер в гнездо импульсного излучателя, покрутил ручки настроек частот и диапазонов и воткнул в грунт датчик. — У меня все готово. Сушить весла никто не собирается. Ну что?.. С богом?

— Валяйте! — выдохнул Змей. — Никто возражать не будет. — И деловито добавил: — Только вот бога, думаю, вы там никак не разыщете.

Прозвучали эти слова глупо и попахивали суеверием, но они неприятным ознобом проползли по спине Николая. Он внимательно читал дневник деда и знал гораздо больше деталей давно минувших событий, нежели остальные члены команды. Ощущение чего-то необъяснимого, жуткого закрадывалось в каждую клетку организма. Ник замер и задержал дыхание, надеясь, что участившееся сердцебиение утихнет. Но этого не происходило.

Палец Дзюбы медленно вдавил красную кнопку.

* * *

На мгновение в воздухе повисла тишина. Потом тишину разорвал короткий женский крик и глухие стоны мужчин. Людей окутала невидимая волна, полная боли и страдания. Сначала мышцы свело судорогой. Затем ноги стали дрожащими, негнущимися, словно были сделаны из картона. Два экзоскелета рухнули на землю. Из ртов людей, находившихся в них, пошла какая-то белая пена.

Николай едва удержался на ногах. Крик, вырвавшийся из груди Лисы, заставил его немного отвлечься от своей боли и сконцентрировать внимание на ее «эска», который пошатывался из стороны в сторону и вот-вот норовил упасть вслед за «Шестым» и «Девятым» номером. Ник вовремя подоспел к ней на помощь, прижав к себе экзоскелет девушки.

— Что, что это было? — с хрипотцой выдавила из себя Лиса, жадно ловя ртом воздух.

— Не знаю. — Несмотря на тревогу, Воронов с удовлетворением отметил, что обнимает ее. Точнее, обнимались их экзоскелеты. Но это не имело большого значения. Она была рядом. Он чувствовал ее дыхание. Ему хотелось и дальше держать ее, несмотря на тупую боль восстанавливающих нормальный тонус мышц. Но Лиса слегка его оттолкнула:

— Я в порядке… почти… и могу сама передвигаться.

Ник осмотрелся.

Змей и Малыш пришли на помощь Боголюбову и Киму.

Со стороны лагеря бежали три спецназовца и капитан Кошкин.

Дзюба лежал на земле, широко раскинув руки и ноги. Без движения. Из его носа струилась кровь. Крот, выбравшийся из своего «эска», пытался привести инженера в чувства, делая массаж сердца, искусственное дыхание, воздействуя на точки акупунктуры. Но все усилия оказались тщетными. Павел не дышал и не подавал признаков жизни. Шельга молча наблюдал за манипуляциями Крота, с каждой секундой все больше и больше хмурясь.

Через минуту Крот поднялся, вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, и отошел в сторону.

— Как он?.. — слова комком застряли в горле Николая.

— Ваш друг мертв, — тихо произнес Крот и опустил глаза.

Николай замер, глядя на крошечный мерцающий курсор на экране компьютера. «Харон» продолжал работать. Николай не мог смотреть на мертвого друга, на его бледное как полотно лицо, из которого в один миг ушла жизнь. Прячась за пеленой чего-то зыбкого, мозг Воронова подсознательно переключил внимание на другой объект, стараясь не погружаться в кошмар. В этот момент словно чьи-то ледяные пальцы схватили Ника за шею, стиснули сердце. Холодный ветерок пробежал по его спине и окаменел на затылке.

— Что у вас случилось? — быстро спросил у Шельги запыхавшийся Кошкин. Трое спецназовцев образовали полукольцо позади него, взяв оружие наизготовку и озираясь по сторонам. — У нас вся аппаратура из строя вышла!

— Понятия не имею, — мрачно ответил майор и обратился к Николаю: — Может быть, вы сможете прояснить ситуацию? Павел Анатольевич случайно не рассказывал вам, как пользоваться прибором?

— Немного. Можно попробовать. — Воронов заблокировал свой «эска», освободился от объятий машины и подошел к работающему сканеру, стараясь не смотреть на лежавшего рядом мертвеца. «Тарелка» излучателя слегка дымилась, забираясь в нос едким запахом. Ник опустился коленями на камни. Пальцы нервно застучали по клавиатуре, и вскоре компьютер выдал нужную информацию. То, что отобразилось на экране, пронзило его, как на колу, насквозь и заставило стиснуть зубы.

— Что?.. — осторожно спросил Шельга, заметив, что лицо Николая окаменело, а губы превратились в тонкие щелки.

— Нас хотели убить… — сообщил Ник без преамбулы. Эти слова дались ему с трудом, так как разум отказывался верить очевидному.

— Убить… нас? — Шельга ошарашено уставился на Воронова, его глаза хищно сузились. — О чем вы говорите? Выражайтесь яснее.

— Среди нас — убийца, — медленно произнес Николай, пытаясь придать своему голосу твердость, но при этом чувствовал себя на грани срыва. — Хладнокровная тварь, которая не только украла конденсаторы у Паши, но и перепрограммировала «Харон», превратив мирный прибор в какое-то страшное оружие.

— Среди нас не может быть предателя, — сказал Крот. — Мы все в равной мере подвергались опасности.

— Как знать, как знать… — выразил мнение Малыш.

— Я всегда не доверял ученым, создающим подобные штуки, — заявил Змей. — Примеров — уйма! Один Тесла чего стоил. Один из его экспериментов по беспроводной передаче энергии обратился для России тунгусской катастрофой! Открывают ящик Пандоры, а потом и сами не знают чего делать!

— Помолчи, — остановил его Шельга. — Николай, что вы имели в виду под словом «оружие»?

— Я точно не знаю. — Пальцы Ника вновь забегали по клавиатуре. — Но, судя по показаниям прибора, импульс излучателя разрядился практически над поверхностью, что, вероятно, и привело к беде. У Паши стоял кардиостимулятор сердца — это и послужило причиной его гибели.

— А мы? Почему электромагнитный импульс подействовал на нас? — высказал вслух свою мысль Крот.

— Нам тоже угрожала не меньшая опасность. Ведь нервная система напрямую связана с «эска», мы являемся практически одним целым с машиной. Нас спасло то, что приборы «эска» экранированы и успели автоматически отключиться во время выброса энергии.

— Дело дрянь, — констатировал майор. — «Харону» удалось что-нибудь обнаружить?

— Сейчас посмотрим. — На экран выплыли размытые контуры рельефа местности, окрашенные всеми цветами радуги. — Так-так, кажется, что-то есть. — Изображение слегка перевернулось, превратившись в трехмерную модель. — Есть! — обрадовался Николай. — Импульс достиг глубины пятидесяти метров. Вот смотрите. — Изображение увеличилось. На экране появились четкие ровные полосы подземных коммуникаций. — Скорее всего, те, что тоньше — это вентиляционные шахты, а вот эти, крупнее, возможно, выходы к поверхности.

— Где они находятся?! — обрадовался Шельга, готовый расцеловать Николая по-брежневски. — Координаты определили?

— Сейчас… — Пальцы застучали по клавишам. Включился режим «навигация». Устройство засекло дискретный сигнал «эска» майора и подключилось к нему. Николай скосил глаза, затем повернул голову и направил руку в сторону скал. — Это где-то там. Видите вон ту трещину?

Шельга и стоявшие рядом люди разом обернулись, всматриваясь в указанном направлении. В двухстах метрах от озера среди острых выступов и отвесных склонов зиял черный провал зигзагообразной расселины.

* * *

Воронов поднял голову к небу. Над краем отвесных скал вставала сверхъестественно огромная луна, заливавшая бледным призрачным светом каменную чашу оазиса. По черной глади озера к его ногам бежала сверкающая серебристая дорожка, соединявшая безжизненным мостом две холодные стихии. Невозможно было оторваться от этого зрелища, даже пошевелиться.

— А говорят, что чудес не бывает, — сказала Лиса, стоявшая бок о бок с Николаем. — Я никогда не видела такой зеркальной луны, если честно. Сегодня она какая-то особенная, как девственница на первом свидании.

— Луна охотников и путников, — задумчиво сказал Николай, повернул голову и встретился взглядом с девушкой.

— Вы правы. Полярной зимой именно по луне можно сориентироваться на местности.

— Не знал. Я думал, это делают по звездам.

— Зимой здесь ветрено и зачастую во время снежной бури ничего не видно. Кроме луны.

— Тоска смертная…

Лиса промолчала, кутаясь в куртку, словно в одеяло.

— Как вы думаете, Николай, с нами все будет в порядке? — спросила она минутой позже. Ее глаза сверкнули как две мраморные линзы.

— Это вам лучше у Малыша спросить. Он ведь у вас провидцем числится.

— Фи, — театрально скривилась девушка и тут же улыбнулась. — Какой вы не романтичный.

— Пардон. Какой есть, — ответил Ник и тут же мысленно отругал себя за проявленную по отношению к девушке черствость.

— Вы можете почитать мне стихи? — неожиданно попросила Лиса.

— Какие?

— Не имеет значения. Читайте то, что вам самому нравится.

После недолгой паузы в ночном воздухе зазвучали слова Николая:

Я сорвал цветок — и он завял.

Я поймал жука — и он умер.

У меня на ладони.

И тогда я понял,

Что прикоснуться к Красоте

Можно только сердцем.

— Красиво… и грустно, — тихо сказала Лиса. — Правда, на стихи не очень похоже. Кто написал?

— Не помню. Где-то прочитал и запомнил.

— А вы сами пробовали сочинять?

— Да, — признался Ник. — Обычно это происходило, когда в душе пьяные кошки скреблись. Может не стоит?

— Что, так плохо?

Ник пожал плечами и придал своему лицу самое невинное выражение.

— Я хочу услышать это, — мягко потребовала девушка.

Ник почесал пальцами кончик носа и сказал:

— Давайте как-нибудь в следующий раз. О’кей?

— Хорошо. Но учтите, я потребую.

Лиса улыбнулась.

Николай замолчал и почувствовал, как на его сердце снова защелкнулась дужка старого амбарного замка из давно минувших переживаний.

Лиса как-то странно посмотрела на него. Во взгляде не было равнодушия, что Воронов с радостью отметил. Ник познал немало женщин, но сейчас им завладело совершенно новое чувство. Он понял: она действовала на него магнетически. И когда Лиса провела язычком по нижней губе и, закусив ее, продолжала его разглядывать, Николай понял, что она именно та, кого он мечтал встретить всю жизнь. Совершенство, при встрече с которым теряется дар речи и замирает дыхание.

— Вы проводите меня к моей палатке? Я замерзла.

— Да, конечно. — Ник галантно предложил руку.

Но девушка вежливо отказалась и с грациозностью пантеры зашагала в сторону лагеря, больше не произнося ни слова. Николай последовал за ней.

С недосягаемой глубины неба луна провожала их каббалистическим сиянием, покинутая и одинокая, как верная любовница, не понимающая, за что ее бросили.

Этой ночью, впервые за последние три месяца, Воронов спал крепко и без сновидений — спал, погрузив подсознание в мертвую зону, наполненную тьмой и глубинным молчанием.

 

14. Обитель Старушки с косой

Декабрь 2010 года. Антарктида.

Секретная подземная база «Черное Солнце».

Напрягая зрение, Малыш всматривался в глубину стальной трубы, подсвечивая фонариком.

— Думаю, в экзоскелетах здесь мы не пролезем, — сделал заключение он. — Странно… есть движение воздуха. Обратная тяга. Неужели система вентилирования до сих пор функционирует?

— Возможно, возможно, — пробормотал Шельга и обратился к Кроту: — «Пятый»! Что там у вас?

— «Первый», докладываю: вход в шахту завален камнями. Видимо, взорвали. Разгребать полгода придется. Здесь точно не пройти.

— «Четвертый»!

— На связи! — ответила Лиса.

— Что у вас? — Шельга начинал нервничать — чувствовалось по голосу.

— Мы обследовали семь труб. Диаметр каждой около метра. «Эска» не пройдет, командир.

— «Девятый»!

— У меня то же самое, командир. Чувствуется движение воздуха. Труба всасывает.

— Командир! — послышался радостный голос Змея. Он почти кричал. — Мы нашли ее! Вторая шахта свободна! Прием!

— Понял тебя, Змей, — отозвался Шельга. — Оставайтесь с «Седьмым» на месте и включите «маячок»… Внимание! Всем общий сбор возле второй шахты.

— Есть, командир!.. Скоро будем!.. Слава богу!.. — раздались возгласы членов команды.

* * *

Группа стояла вокруг темного колодца шахты. По лицам людей струился устойчивый холодный ветерок. Здесь было значительно прохладней, чем в оазисе, но воздух для небольшой пещеры был свежим и не затхлым. Сверху, через разлом в своде, проникали яркие лучи солнечного света.

Шельга поднял свой фонарь так, чтобы осветить пространство внизу шахты.

— Сорок пять метров, командир, — доложил Змей. — Я проверил ультразвуковым и лазерным дальномерами. Шахта перекрыта стальной решеткой в десяти метрах от дна.

— Прыгать в «эска» опасно, — констатировал майор. Лицо помрачнело, как на похоронах. — Слишком глубоко и ячейки решетки большие. Ноги переломаем не только себе, но и машине. Но спускаться придется — другого пути нет.

— Да уж, чертовски рискованно, — поддакнул Змей. — К тому же и сама решетка может не выдержать.

— Почему? — поинтересовался Воронов.

— Да сгнила, наверно, от времени. — Змей досадливо поморщился.

— Троса одного «эска» не хватит, чтобы добраться до решетки, — со знанием дела добавил Крот.

— Но труба-то не сгнила? — напомнил им Николай. — А трос можно в лагере раздобыть.

Змей промолчал. Крот отвернулся.

— Предложения? — нетерпеливо спросил Шельга, обращаясь ко всей группе. — От того, что мы будем здесь торчать и заниматься пустой болтовней, ничего не изменится.

— Может, есть какой-нибудь другой путь? — поинтересовался Ким.

— Ага, держи карман шире, — вновь отозвался Змей, скептически рассматривая шахту. — Прибор вашего покойного товарища этого не обнаружил, забыли? — И вдруг его озарило: — А что, если мы соединим карабином два троса вместе? Это будет сорок метров. Вполне достаточно. А?

— Где ж его взять? — озадаченно произнес Крот. — В лагерь возвращаться? На это уйдет много времени. Да и трос нужен подходящий, чтобы гибкий был, способный выдержать вес человека вместе с машиной и грузом ранца.

— А лебедка «эска»? — поинтересовался Воронов. — Инструмент мы с собой не брали. Чем ты собираешься ее разбирать, чтобы достать трос, а потом еще и его концы в петлю заплести?

— Обижаете. У меня в ранце лежит второй комплект. — Все уставились на него, пораженные услышанным. — Вы меня на тросе спустите, подержите над решеткой, а я в ней дыру проделаю. Мой «эска» из последней серии, сварочным аппаратом оборудован. А, командир?

— Откуда у тебя взялся второй комплект? — строго спросил Шельга, не сводя с того глаз.

— Снял с «восьмерки», — спокойно признался Змей. — Запас, сами знаете…

— Что-о? Разукомплектовал «эска» инженера Дзюбы? — Усы майора грозно зашевелились. — Ты отдаешь себе отчет в том, сколько стоит экзоскелет? Все детали опломбированы. Как мы потом за порчу отписываться будем?

Змей ничего не ответил.

— Ты больше ничего не скрутил с «восьмерки»? — спросил Шельга, немного успокоившись.

— Боекомплект я не трогал, если вы это имеете в виду, — ответил Змей. — Сухой паек забрал, разумеется.

— Мародер, — насмешливо констатировала Лиса. — Но в данном случае от этого мелкого проступка действительно есть польза.

Шельга досадливо вздохнул.

— Ладно, проехали! — сказал он, шумно выдохнув. — После драки кулаками не машут. Приступаем к спуску.

— Есть приступать к спуску, командир! — загудел довольный голос Змея.

* * *

Спуск в шахту занял около двух часов. Змею пришлось основательно повозиться с решеткой, прежде чем он смог опуститься ниже и натянуть трос. Одновременно вся команда не могла находиться в узком стволе шахты из-за того, что в экзоскелетах они занимали больше места. Первыми добрались донизу Змей, Шельга, Воронов и Лиса. Очутившись на дне вентиляционного колодца, по периметру которого была разбросана дюжина полураскрытых брезентовых мешков, осмотрелись.

Едва конус света фонаря коснулся содержимого мешков, к горлам людей подступили тяжелые комки, спершие дыхание. Им стало муторно.

— Господи… — почти стоном вырвался в тишине голос Лисы. Лицо девушки поморщилось, словно она проглотила большую ложку касторки. Но, благодаря закрытому шлему, этого никто не заметил. — Что тут произошло?.. Что это?..

Никто не ответил. Будто не услышали.

Змей выдержал паузу, хотя прекрасно знал, о чем шла речь.

Часть группы, оставшаяся наверху, тоже замерла, будто бы прислушиваясь к непонятным словам и пытаясь понять их смысл.

В воздухе повисла тяжелая смесь молчания и гнетущего страха.

Воронов озирался вокруг. Становилось не по себе. Его охватило чувство нереальности окружающего. Чувство, будто он сам, все его мысли и действия, подстегнутые воспалившимся сознанием, в действительности являются плодом чьей-то галлюцинации, словно он очутился в темной чаще старого леса, полного невидимых, притаившихся чудовищ.

В полуистлевших мешках лежали останки людей. Это были немецкие солдаты. Большинство из них были кем-то или чем-то обглоданы, а оставшаяся на костях плоть, потемневшая и ссохшаяся от времени, обволакивала трупы, точно тканые бинты египетских мумий. Из ближайшего мешка свешивалась голова с пустыми глазницами.

Первым нарушил молчание Змей. Он осветил одну из стенок и указал на тяжелую стальную дверь:

— Здесь есть выход, командир, но дверь заблокирована снаружи. Я пробовал…

Шельга обернулся и высветил фонарем клепаную поверхность двери.

— Бронированная, однако… — с досадой произнес майор. — «Седьмой» — бронепрожигающий шнур!

— Есть! — Николай достал из ранца толстый термитный шнур серого цвета, ловко налепил его на дверь и сообщил: — Готово, командир!

— Работаем, — скомандовал Шельга.

Ник дернул за кольцо инициирующего заряда и быстро отошел в сторону.

«Молодец, — с удовлетворением отметил Шельга. — Держит себя в руках. Движения точные, размеренные — все как учили в тренировочном центре».

Толстый шнур налился ярким гранатовым светом, потом раскалился добела, заискрил и задымился, прожигая толстую сталь. Воздух напитался неприятным запахом окалины. Когда шнур выгорел, Змей мощным ударом титановой ноги выбил кусок бронированной двери внутрь, просунул руку через раскаленные края образовавшейся дыры и что-то покрутил. Потом дернул дверь на себя и с душераздирающим скрипом открыл настежь.

Из темноты в шахту дохнуло чем-то неприятным, мрачным.

Воронов поежился и почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки.

* * *

Звук выстрела донесся откуда-то издалека и отразился судорожным эхом среди скал.

— Какого черта… — оборачиваясь на звук, тупо выдавил старший сержант Волков.

Он вышел справить малую нужду прямо на гусеницы тягача. И сейчас стоял с открытым ртом, с расстегнутой ширинкой, держа в руках набухший член, и видел, как у часового, стоявшего в десяти шагах от него, на груди расползается бурое пятно. Человек уставился на него распахнутыми глазами и беззвучно открывал и закрывал рот, точно какая-то глупая рыба. Медленно, словно в затянувшемся фрагменте сна, тот упал на колени, а затем уткнулся лицом в каменистый грунт.

Мозг Волкова сжался, как пружина, успев-таки послать нужный импульс оцепеневшему телу. Но — тщетно. В следующий миг будто чья-то могучая рука каким-то невидимым молотком забила раскаленный гвоздь ему в лоб. Пуля прошла навылет, вырвав из затылка кровавые лоскуты черепной коробки. Корпус тягача оросили брызги крови и обломки костей.

* * *

— Слушай мою команду! — объявил Шельга. — «Третий» и «Седьмой» идут вслед за мной. «Четвертый» остается на месте и помогает остальным членам команды спуститься вниз, после чего те должны присоединиться к нам. «Девятый», поставишь радиомаяк в исходной точке. По возможности в эфире соблюдать тишину и отставить все ковбойские лихости. Включаем маркеры «свой-чужой» и прикрываем спины друг друга. Вопросы?.. Отлично. Работаем.

Экзоскелет Шельги резко развернулся и через секунду исчез в дверном проеме.

«Самое лучшее на свете лекарство от страха — компания», — подумал Николай, достав из чехла пулемет. Включил систему наведения и слежения за целью: зеленые треугольники с цифрами тут же появлялись на экране шлема, стоило лишь попасть кому-либо из членов группы под прицел вооружения «эска» — это обеспечивало безопасность при ведении огня. В одиночку шагать в ад по страшному узкому проходу Воронову совсем не хотелось. А так оно, конечно, и спокойней, и вроде как-то безопасней. Сделав большой глоток воздуха и, мысленно перекрестившись, он пригнулся, шагнул в проем и тоже растворился в темноте.

Проход оказался коротким. Вскоре Воронов вышел в высокий тоннель с дугообразным сводом. Вдоль стены, на высоте примерно двух метров от земли, был протянут провод, со смонтированными прямо на нем электрическими патронами. Небольшие лампочки — покрытые слоем пыли, а частью и вовсе перегоревшие — располагались примерно в двадцати метрах друг от друга, освещая пространство тусклым, призрачным светом. Слева находилась деревянная будка блокпоста, за ней — огромные распашные ворота, от которых в глубину тоннеля тянулась железнодорожная колея. Рельсы, по которым уже давно ничего не передвигалось, покрылись слоящейся коркой ржавчины, но промасленные шпалы сохранились отлично. Одинокая тень вагонетки сиротливо застыла недалеко от развилки.

Не удивительно, что факт наличия на базе электрического освещения взволновал Шельгу.

— Внимание, — негромко проговорил майор. — «Третий» — занять оборону. «Седьмой», следуйте за мной и сканируйте все, что у вас под ногами. Немцы были горазды на всякие хитроумные ловушки, могли и мин понаставить. Работаем.

Закрепив фонари на шлемах, Шельга и Воронов направились в сторону блокпоста.

В будке блокпоста почти все стекла были выбиты, а уцелевшие — сплошь запылены. Дощатая дверь висела приоткрытой на одной петле. Стоял массивный стол, на полу лежали два опрокинутых табурета. На одной из стен висела выцветшая схема путей.

— Скопируй схему сканером и введи в базу данных бортового компьютера, — приказал майор Николаю. — Может, и сгодится.

— Сделаем. — Николай навел камеру на схему, увеличил изображение, и тут его осенило: — Василий!..

— Что?.. Почему нарушаете установленный способ обращения к старшему группы?.. — Воронов не откликнулся. — Чего молчите?

— Посмотрите сами, командир, схема-то чистая, не запыленная…

— И что? — не сразу догадался Шельга.

— А то, что кто-то не так давно ее протирал, — ответил Ник, гордый своим открытием и проявленной смекалкой. — Видите, там даже разводы остались. От пальцев. И на полу свежие следы, видите?

— Верно подметил, молодец, — задумчиво произнес майор. — Ладно, давай-ка, обследуем вон те ворота. Интересно, что за ними.

Шельга и Воронов подошли к воротам. Когда-то они были закрыты на замок и заколочены досками. Но теперь доски с погнутыми гвоздями валялись на бетонном полу, а замок безвольно висел на одной дужке вместе с вставленным ключом. Воздух здесь был просто ледяным.

Ник поднял небольшую табличку, встряхнул и показал ее майору:

— Командир, смотрите…

На покореженном куске жести был изображен оскалившийся череп с двумя перекрещенными костями.

Сзади приблизились Малыш, Лиса и Боголюбов.

— Что у вас здесь? — поинтересовался Малыш.

— Вот. — Ник показал находку.

— Немцы любили подобные штучки, — беспечно сказал Малыш. Его губы искривились в кривой усмешке.

— Вы бы поаккуратней… — озабоченно пробасил профессор.

Шельга выставил перед собой пулемет и вплотную приблизился к воротам, став сбоку от правой створки.

— «Седьмой», открывай, — произнес майор с самым серьезным видом. — Только резко и сразу — в сторону. Выждете немного, а потом идите за мной. Всем все ясно?

Ник подошел, просунул руку в щель, распахнул створку и резво отскочил. Сверху посыпалась древесная гниль вперемежку с пылью. Шельга нырнул в пылевое облако и вскоре послышался дрожащий голос:

— Матерь Божья!.. Охренеть!.. Господи!

— Чего застыли? Вперед! — крикнул Малыш и ринулся вслед за командиром.

Воронов чуть выждал. Его желание заходить в заброшенный тоннель испарялось также быстро, как иней на солнце. Голос Шельги ему очень не понравился. Что-то он там увидел, на что смотреть, вероятно, было не слишком приятно. Но приказ есть приказ. Куда денешься? Он сжал волю в комок и последовал за остальными.

* * *

В глазах мертвеца застыла целая вечность.

Курт несколько секунд смотрел в остекленевшие глаза. Потом брезгливо толкнул носком армейского ботинка тело убитого и тот повалился на бок.

— Русишэ швайн! — процедил сквозь зубы Курт.

К нему подбежал человек в маскировочном костюме и обратился на английском языке, растягивая слова:

— Босс, двое успели скрыться в ущелье. Один из них ранен.

— Шайзэ! — ругнулся Курт, разглядывая чернокожую физиономию наемника. — Вы послали за ними команду?

— Да, босс. Но там настоящий лабиринт.

— Направь еще людей! — Слово «босс» страшно не нравилось Курту и каждый раз, когда кто-либо из наемников его произносил, он кривился. — Русские должны быть уничтожены любой ценой.

— Сделаем, босс!

— Каковы наши потери?

— Русские уложили двоих.

— Где Ганс?

— Он тоже их преследует, босс.

— Вечером выдвигаемся на поиски русской группы. Раз их здесь нет, то они, скорее всего, уже проникли на базу. Ганса — срочно ко мне. Исполнять!

— Но мы договаривались лишь о зачистке русского спецназа… — начал чернокожий вояка.

— Исполнять! — рявкнул Курт. — Вам заплатили столько, что вы и к черту на рога полезть обязаны, если я прикажу! Ясно?

— Парни будут недовольны, — заканючил губастый негр. — Нужно бы доплатить за неучтенный риск. Ваша группа почему-то запаздывает, а мы и так выполнили свою работу. Отлично выполнили, босс.

— Хорошо, — нехотя согласился Курт. — Вы решите вопрос с беглецами, а я решу вопрос с оплатой.

— Сегодня?

— Да!

Негр хищно улыбнулся, развернулся и побежал исполнять распоряжение «босса».

«Чертов черномазый плут! — подумал зло Курт и в сердцах сплюнул. — На кой его вообще в отряд взяли? Белых людей, что ли не хватает? Отработает, собственноручно пристрелю чернозадого говнюка».

* * *

Николай хотел бежать обратно, но ноги будто онемели. Хотел закричать, да язык прилип к горлу. Желудок превратился в холодный камень. Он с трудом сделал несколько шагов вперед и почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.

Боголюбов читал «Отче наш…» и крестился. Остальные — молчали, обшаривая фонарями пространство перед собой.

Пятна света плавно прыгали из стороны в сторону, выхватывая из темноты один за другим трупы людей в полосатых робах. Воронов направил луч ф