Земля туманов

Ивасенко Андрей

Эта история начинается на Камчатке сразу после Нашествия. А продолжение получает в австралийском городе Читтерлингсе – в его заброшенных городских кварталах, накрытых, как и большая часть Австралии, созданным пришельцами туманом. Банда беспризорников под предводительством Джека Тейлора обнаруживает непонятный контейнер, а в нем – весьма странного ребенка. С этого момента привычная жизнь банды в корне меняется. Мало того что изза найденыша приходится начать войну с другой бандой, на след пропавшего контейнера выходит элитный отряд карателей. И это только начало немыслимых приключений. Пришельцы, корабельные кладбища, гигантские цеппелины, океанские просторы, туземные острова, лучший ныряльщик Океании, в одиночку бьющийся с червямилюдоедами, изнеможенные каторжники в зловонном трюме галеры, бравые покорители морских горизонтов под стягом «Веселого Роджера» – вас ждет захватывающая история. История о судьбе Джека Тейлора, величайшего из людей Океана – история о путешествиях, отваге, любви, предательстве, о человеческих судьбах.

 

© Ивасенко А., 2014

© ИК «Крылов», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

 

Часть первая

Нашествие

 

Глава первая

«Пришельцы – существа отнюдь не баснословные…»

Атлантика. Район Бермудского треугольника. 20…5 год.

Е-2С «Хокай», палубный самолет военно-морской разведки США, на бреющем полете мчался над самыми гребнями ревущих волн, словно собирался пополоскать фюзеляж и крылья в соленой воде. «Большой небесный глаз», как прозвали эту массивную машину сами летчики еще во время войны во Вьетнаме, уже вторые сутки участвовал в поисковой операции по обнаружению пропавшего авианосца CVN-77 «Джордж Буш».

– Господи, ну и погода, – простонал лейтенант-коммандер Роджер Карр, первый пилот. – Третьи сутки шторм держится. Что здесь можно найти? Видимость – ноль. Поднимешься выше – сплошные помехи на радаре. Точно «Буша» накрыли шляпой фокусника. Похоже на дурной сон, ей-богу. – И обратился к одному из операторов поста радиолокационной станции: – Гарсиа, что у нас там?

– Пока ничем не могу порадовать, сэр, – отозвался тот, потирая покрасневшие от усталости глаза и всматриваясь в экран, покрытый белесыми пятнами и черточками. – Нужно подниматься. Вся надежда на радар.

– Ясно, – обреченно выдохнул лейтенант-коммандер. – Будьте предельно внимательны. И держите постоянную связь с базой.

– Так точно! – нестройным хором ответили Гарсиа и другие операторы.

На секунду в кабине пилотов воцарилась тишина.

– Дурной сон… – повторил лейтенант-коммандер, нахмурившись.

Самолет сильно трясло, раскачивало. Они летели против ветра, сквозь хлесткий ливень. «Хокай» зажало между двух серых масс: снизу бушевал океан, сверху – клубились облака, которые, казалось, вот-вот соприкоснутся с волнами. Громадный нефтяной танкер, через палубу которого переваливались свирепые волны, исчезал позади, в пелене дождя.

Джефферсон посмотрел на показания альтиметра:

– Высота восемьдесят футов , сэр. Аккуратнее. Можем рухнуть.

– Понял, – эхом откликнулся лейтенант-коммандер. – Иду на взлет. Внеси в бортовой журнал координаты танкера.

– Есть, сэр!

Роджеру Карру, управлявшему крылатой машиной, стоило больших усилий удерживать «Хокай» на курсе из-за турбулентных потоков у поверхности воды. Он понимал, что малейшая неточность в пилотировании и океан с глухим всплеском примет экипаж в свои объятия. Летчик потянул ручку управления, турбовинтовые двигатели загудели еще сильнее, и самолет послушно поднял нос, набирая высоту.

Бушующий океан начал отдаляться, уходить из-под фюзеляжа.

Джефферсон облегченно выдохнул. Он открутил крышечку с бутылки «кока-колы», сделал большой глоток, рыгнул и поморщился. Теплая жидкость тошнотворно заплескалась у него в животе.

«Хокай» нырнул в облака и растворился в них. Покачав крыльями, над которыми на стойках была укреплена вращающаяся РЛС под полусферическим «грибом» обтекателя, самолет выровнялся и перешел в горизонтальный полет.

– Бери управление на себя, – приказал первый пилот Джефферсону. – Держи заданный курс. Активируй лазерно-кодовую систему связи между нами и авианосцем. Не дай бог, «угостят» нас из «СИ Спарроу» . Перед вылетом меня проинформировали, что неподалеку от «Эйзенхауэра» были замечены русские самолеты-разведчики. И выдерживай скорость.

– Управление взял на себя. Связь «свой – чужой» активировал. Скорость выдерживаю, – монотонно рапортовал Джефферсон.

– Гарсиа, – обратился к оператору Роджер Карр, – подключите и пассивную систему наблюдения, отслеживайте цель по всем азимутам.

– Есть, сэр! – ответил тот.

Карр устало потянулся в кресле, расстегнул ремни безопасности, встал в полный рост и расправил затекшие от долгого сидения мышцы.

– А что русские забыли в этих водах? – поинтересовался второй пилот, бросив взгляд на командира.

– Говорят, якобы утеряли связь со своей атомной подлодкой, – произнес Карр. – На наши протесты и просьбы покинуть район проведения поисков они никак не отреагировали. Ведут себя бесцеремонно, подозрительно. Похоже, и впрямь у русских возникли те же проблемы, что и у нас. Такие вот дела, Томми…

– Я не верю русским, – заявил Джефферсон, вложив в слова ноту презрения. – Нужно быть начеку.

– Согласен. Они непростые ребята.

– Есть сигнал! – воскликнул лейтенант младшего ранга Джерри Гарсиа. – Думаю, я что-то вижу. Прямо по курсу!

Джефферсон покосился на командира и отключил радио.

Первый пилот недоверчиво хмыкнул и снова занял свое место.

– Уверены, Гарсиа? – спросил он. – Описываем круг за кругом, а все без толку. Прошлый раз наткнулись на чертов танкер.

– Сигнал постоянный, сэр, – ответил оператор. Гарсиа клацнул клавишами, меняя режим обзора основного локатора. Сверился с цифровой картой на вспомогательном экране. – Странно… Не понимаю, почему послали на поиски именно нас. Могли и со спутника обнаружить.

– Увы, Джерри, – по-приятельски обратился к нему Карр. – При таком шторме спутники оказались бесполезны. Одно удивляет: почему именно в этом треклятом Бермудском треугольнике постоянно происходят всякие непонятные вещи?

– Здесь именно такое и наблюдается, сэр, – сказал оператор. Гарсиа придвинулся поближе к экрану, всмотрелся и ткнул пальцем в окруженное странным кольцом пятно, появившееся минуту назад просто ниоткуда. Включил режим селекции помех. – Что-то непонятное. Честно говоря, впервые такое вижу.

– Что там?

– Сигнал то появляется, то исчезает. Объект очень большой и не похож на помеху, так как остается на одном месте и окружен странным, идеально ровным кольцом, ни к одному из эталонных сигналов не принадлежащему. Диаметр помехи где-то около шести миль.

– Думаешь, там спрятался «Джордж Буш»? – спросил Карр.

– Да, это наш авианосец. Непонятно, почему никакой связи с ним нет. Наш радар он бы засек и при таких условиях миль за двести. А тут… Мы даже не подвергаемся обратному режиму дешифровки сигнала. Я думаю, что когда мы вернемся, то я усядусь и напишу об этом роман, – пошутил Гарсиа. – А чего? Уверен, за такие истории неплохо платят.

– Джерри обнаружил инопланетян и собирается взять у них интервью, – с сарказмом произнес Джефферсон, хохотнув. – Хорошо, что мы не у берегов Гренландии, а то бы он там за бигфутом начал охотиться.

– В Гренландии нет бигфутов, – со знанием дела буркнул Гарсиа.

– Все выглядит гораздо проще, Гарсиа, – спокойно произнес лейтенант-коммандер, хотя в его глазах загорелись огоньки охотничьего азарта. – Скорее всего, у них какая-то серьезная поломка. Или ты веришь в паранормальную чушь с пришельцами?

– Джерри слишком много читает бульварной прессы, – поддержал первого пилота Джефферсон.

– Нужно всего лишь все хорошенько взвесить, чтобы это не выглядело выдумкой, а стало правдой, – ответил им Гарсиа, не обратив внимания на очередную насмешку. – Пришельцы – существа отнюдь не баснословные, уж поверьте. Есть много доказательств их существования. Просто мы видим лишь то, что хотим видеть. А то, чего подсознательно боимся встретить, – для нас лишь собственное отражение, как в зеркале. Понимаете?

– Джерри, да ты у нас Шерлок Холмс и Фрейд в одном лице! – пошутил второй пилот. – Совсем мне мозги запарил лекцией. Покажи хоть одного найденного тобою гуманоида – я отпущу шевелюру, как у Эйнштейна.

– Ловлю на слове… – Гарсиа усмехнулся, представив на бритой голове Джефферсона прическу а-ля «пушистый одуванчик».

– Отставить разговоры! – прервал дискуссию спокойным тоном Карр и приказал: – Дайте точные координаты.

Операторы локаторных постов моментально включились в работу. Пеленг, удаление… Карр выслушал их отчет и сказал:

– Хм… Совсем рядом. Внимание! Беру управление на себя. Спускаемся! Пристегнитесь!

Роджер Карр похлопал по плечу второго пилота:

– Сейчас посмотрим, что нам отыскал Джерри. Если обнаружим летающую тарелку с зелеными человечками, то с тебя пять упаковок ирландского пива. Две – мне.

– Заметано, сэр! Ставлю шесть! Вам – три, если дело выгорит.

Карр отдал ручку управления от себя. «Хокай» понесся вниз, к силе земного притяжения добавилась мощь турбовинтовых двигателей. Самолет выскочил из облаков под проливной дождь, как черт из табакерки, судорожно выровнялся и вновь полетел над гребнями волн.

Шторм, очевидно, достиг апогея. Самолет дрожал, его кидало из стороны в сторону, как марионетку, привязанную к пальцам кукловода. Ручку управления трясло в лихорадке, и Карр удерживал ее обеими руками.

И тут произошло нечто странное. Словно Господь Бог взмахнул своей волшебной палочкой – все враз утихло. «Хокай» прорвал какую-то невидимую мембрану шторма, сбил девственную плеву разбушевавшейся стихии. Пелена дождя исчезла, последние капли смахнули стеклоочистители. Яростный ветер утих. Небо просветлело. Прямо по курсу показался грозный силуэт авианосца.

Синеватые с прозеленью волны лениво шлепали по исполинскому корпусу военного монстра. Стоял штиль. Тишину разрывал лишь рев турбин самолета. Но здесь, мягко говоря, было неуютно. Люди почувствовали себя чужими. Нечто неосязаемое сворачивало их нервы в комок, сжимало сознание. Создавалось впечатление, что они оказались не в спокойно-странном месте, а в кастрюле с водой, которая ни с того ни сего вот-вот закипит.

– Охренеть можно! – воскликнул лейтенант-коммандер. Уйдя вправо и положив самолет на левое крыло, он до рези в глазах всматривался через боковое окно в гигантский корабль. Обычно невозмутимый Карр изменился в лице. Его спокойствие растрескивалось, как губы человека, погибающего от жажды.

«Хокай» сбросил скорость и стал описывать круги над авианосцем.

На многоярусной надстройке лейтенант отчетливо рассмотрел цифры «77». Это был «Джордж Буш». Гарсиа не ошибся. Полетная палуба, поражавшая размерами, была абсолютно пуста – ни единого истребителя со сложенными консолями крыльев, ни единого вертолета, ни одного человека. На ходовом мостике – тоже никого. Антенны радиолокаторов замерли. Казалось, авианосец был покинут экипажем. Но, что самое удивительное, корпус корабля как-то подозрительно просел в воду, ниже ватерлинии , будто что-то неимоверно тяжелое давило сверху на корабль. Что-то невидимое глазу.

«Неужели корабль тонет, а экипаж и авиакрыло покинули его? Не русская ли субмарина постаралась?» – мелькнули страшные догадки у Карра. Однако сомнения тут же попятили эту версию: «Куда подевались самолеты, вертолеты и почти шесть тысяч человек? Бесследно исчезли? Не видно ни катеров, ни шлюпок, ни спасательных плотов. Ничего. И крен, если имеется пробоина, не наблюдается. А пробоина должна быть гигантского размера. Может, утечка из ядерных реакторов? Нет. Невозможно!»

Гарсиа, не сводя глаз с монитора, в этот момент сказал лишь одно: «Пресвятая Дева, да что же тут происходит?..»

– Гарсиа, вы это видите? – спросил Карр.

– Да, сэр. Сканируем.

– Информация? Мысли?

– Думаю, на авианосце нет ни одной живой души, сэр. Корабль полностью обесточен, оба реактора заглушены. Приборы это подтверждают.

Роджер Карр включил запись цифровой видеокамеры с самонаводящимся объективом, укрепленной на пилоне под крылом. И пытался засечь хоть одно движение на авианосце. Самолет пролетал возле кормовой части, массивная башня с направленными вверх орудиями тоже оставалась без движения.

«Во что они целились?» – еще больше встревожился Карр.

Второй пилот смотрел в другую сторону, на то, что Гарсиа обозначил как «странное кольцо».

– Сиськи небесные… – прошептал он.

Джефферсон так и замер с открытым ртом. «У меня глюки…» – думал ошарашенный второй пилот.

Действительно, а кто бы поверил? Огромный «пятак» спокойной поверхности воды, в центре которого находился авианосец, был отгорожен от остального мира идеально ровным заслоном, будто кто-то накрыл часть океана циклопическим стаканом. Пространство за этой оболочкой было скрыто в дымке тумана, легкой, словно дыхание на поверхности зеркала, но непроницаемой.

– Господи, мне никто не поверит… – пролепетал Джефферсон.

– Смотри, Томми! – вскрикнул лейтенант-коммандер.

Вдруг авианосец дрогнул, как поплавок, почувствовавший тяжесть крупной рыбы. Вода вокруг него забурлила. От корабля во все стороны разошлись кольца волн. И, точно поплавок, авианосец сначала нырнул, а потом начал стремительно подниматься, выше и выше – обнажилась черная полоса ватерлинии, показались четыре огромных винта, руль и киль. Через минуту «Джордж Буш» завис в воздухе в трехстах футах над водой.

– Командир… – Джефферсон озадаченно посмотрел на первого пилота.

– Продолжаем вести наблюдение, – распорядился Карр.

«Хокай» поднялся выше.

– Что это такое? – тыча на корабль пальцем, сказал Джефферсон.

Карр промолчал.

Авианосец тем временем покрывался странными зелеными испарениями.

– Что же тут творится?.. – в один голос произнесли Джефферсон и Карр.

В наушниках шлемофонов раздался треск и шипение статики, сквозь которые прорывался матерный «загиб» Гарсиа, состоящий из дюжины испанских слов без единого повторения.

«Джордж Буш» минуты две повисел между небом и водой, а затем обрушился вниз. Кинетический удар от столкновения судна с водой вызвал пушечный грохот и, вздымая титанические фонтаны, поднял огромные волны.

Конструкция авианосца не выдержала удара: крепкая сталь во многих местах лопнула и деформировалась, палуба сложилась «гармошкой». Затем корабль завалился на бок и разломился пополам, обнажив нутро. Кормовая часть судна ушла под воду первой, вслед за ней – остаток корпуса. Вода вокруг тонущего гиганта закипела. Через несколько минут все было кончено. На поверхности остались плавать мелкие обломки, не утянутые водоворотом на дно.

– Господи-ты-боже-мой… – скороговоркой прошептал лейтенант-коммандер. – Нырнул круче, чем «Титаник»… Если б не были заглушены реакторы…

В голове у Рождера Карра стрелой пронеслись видения: яркая вспышка… огненный шар плазмы… раскаленная ударная волна, под напором которой все плавится и испаряется… вверх поднимается зловещее грибовидное облако, словно в небо выпустили огромного адского джинна… Все это могло бы статься. Повезло, ничего не скажешь.

– Все отсняли? – спросил Джефферсон. – Уходим, сэр?

– О'кей! Больше здесь делать не-е… – Карр осекся и медленно протянул руку, указывая куда-то в небо. Глаза его округлились, будто ему на голову падала крылатая ракета.

Джефферсон задрал голову и посмотрел вверх.

Небо над ними начало сгущаться в чернейшую тьму, озаряемую всполохами откуда-то из бескрайней, вязкой глубины. А затем мрак начал клубиться и вращаться, свиваться в кольца и выпрямляться, как громадный червяк, покрываясь гнилостно-зеленым мерцанием. Из него появился колоссальных размеров уродливый клубень с мясистыми щупальцами, напоминавший морское чудовище.

– Мамочка моя!.. – простонал Джефферсон, вжав голову в плечи. У него, и, думается, не только у него, враз пересохла глотка, а по телу прокатилась ледяная дрожь.

– Дьявольщина какая-то. Сваливаем отсюда, сэр!

И вдруг:

– Внимание! – не дремал Гарсиа. – Цель групповая, маловысотная, скоростная! Две единицы. Засек активное радиолокационное облучение. Ответчики опознавания выдают «чужой». Идут прямо на нас. Дистанция… Черт! Это русские! Они уже здесь!

Из пелены «стены», окружавшей шестимильный участок океана, двумя огненными стрелами вырвались Су-33. Рев их двигателей сотрясал небеса. Ведущий истребитель выпустил две ракеты в непонятное и неопознанное образование в небе и тут же, заложив крутой вираж, исчез в мареве, откуда появился. А ракеты изменили траекторию полета почти у самой цели и, не причинив ей вреда, упали в воду. Там они и взорвались, выплеснув стройные фонтаны.

Второй истребитель повторил атаку, но столь же безрезультатно. На поверхности воды взметнулись еще два бешеных «гейзера». Однако СУ-33 не удалось скрыться. Слишком широким оказался разворот. От «клубня» отделился мерцающий зеленый шар, ощетинившийся множеством искрящихся шипов, который на огромной скорости сблизился с самолетом и взорвался ярким облаком.

Су-33, потеряв часть оперения крыла и хвоста, некоторое время продолжал держаться в воздухе, хотя из поврежденного левого сопла двигателя вырывалось пламя. А затем разрушившиеся лопатки компрессора турбины буквально разорвали самолет на горящие клочья, градом посыпавшиеся в воду.

Дело принимало скверный оборот.

– Если они русских так легко уделали, то нам тут вообще ловить нечего, – пробормотал лейтенант-коммандер.

Роджер Карр резко накренил «Хокай» в глубоком вираже. Запущенные в полную силу моторы взревели. Самолет практически развернулся вокруг хвоста благодаря ковбойской лихости летчика. Второй пилот мельком успел засечь опасность и в ужасе закричал:

– Командир, оно и по нам что-то выпустило!

– Гарсиа! – крикнул Карр. – Что видишь?

– Ничего, сэр! – нервно ответил оператор. – Ничего! Если нас чем-то атаковали, то в нем нет металла!

И в этот самый момент Джефферсон краем глаза заметил, как нечто остроносое, длиной около шести футов, попало под винт правого двигателя и, точно гильотиной, им было разрублено. «Хокай» затрясло, увело в сторону. Взвыла сирена предупреждения, и услужливый голос речевого информатора сообщил о повреждениях. Карр едва смог выровнять самолет, но летающая машина уже «захромала» – лопасти винта от столкновения до половины искорежило и частично срезало.

– Они в нас попали, сэр! – воскликнул Джефферсон. – Господи! Они попали!

– Кто они? – буркнул Карр, мысленно подгоняя самолет к туманной стене, за которой хотел укрыться. – Черт! Быстрее! Черт! Ну давай, давай же!..

«Хокай» снова сотрясли удары. Но на этот раз они были сильнее прежнего. Что-то угодило в хвостовой отсек самолета. Речевой информатор не добавил ничего обнадеживающего – «отказ того, отказ сего», перечислять устанешь. Одновременно в ларингофоны шлемов ворвались крики операторов. О том, что там могло с ними произойти, и подумать было страшно.

– Гарсиа, что у вас там?! – встревожился лейтенант-коммандер. – Гарсиа, отвечайте!

В ответ по ушам резанули отчаянные крики.

Правый двигатель загудел на более тонкой, жалобной ноте, пару раз «чихнул» и задымился.

– Похоже, мы нарвались на неприятности… – Карр делал все возможное, чтобы удержать тяжеловесную поврежденную машину в воздухе. – Глуши правый двигатель, включи систему пожаротушения. Аварийно слей остаток топлива!

– Понял, выполняю! – Джефферсон щелкнул несколькими тумблерами, засветились индикаторы на панели управления, дым исчез и за самолетом потянулся керосиновый шлейф.

– А теперь прибери обороты левого двигателя, чтобы не перегрелся, – снова скомандовал Карр. – Совсем чуть-чуть, а то грохнемся в воду.

– Есть, сэр.

– Уже лучше. Ничего, дотянем, – сквозь зубы произнес Карр с подобающим для опытного летчика хладнокровием. Его глаза, окруженные сетью морщинок, сощурились.

Тряска самолета понемногу утихала.

Из отсека операторов раздался уже не многоголосый, а одинокий крик.

– Господи! – выдохнул Джефферсон, смахнув со лба крупные капли холодного пота – будто кто-то надел на него ледяную шапку под шлемофон.

– Проверь! – приказал ему Карр, мотнув головой в сторону двери герметичной переборки, разделявшей кабину пилотов и отсек с блоками электронных систем и радиооборудования, где находились операторы.

Джефферсон расстегнул ремни безопасности, поднялся и едва не упал – самолет нырнул обратно в шторм, проглотивший его с чудовищной быстротой. «Хокай» задрал нос кверху и начал набирать высоту. Летчик ругнулся и, балансируя руками, неуверенными мелкими шагами направился к операторам. С аппаратурой первого отсека было все в порядке, но когда он распахнул вторую дверь, то застыл с открытым ртом. Сердце забило в уши, в грудь, в голову…

Высоченный, чернявый, с вечно прищуренными черными глазами Гарсиа сыпал проклятиями и поливал из огнетушителя невиданное существо – похожее на покрытую панцирем морковку, где вместо зеленой ботвы извивались десятки белесых щупалец с лиловыми присосками. Тварь верещала, как кошка, которую пускают на фарш. Химический состав пены ей точно пришелся не по вкусу. Два других оператора лежали на полу без движения. Горело аварийное освещение. В днище фюзеляжа зияла рваная дыра, в которую со свистом всасывало воздух.

Джефферсон прижался спиной к переборке, выхватил из кобуры пистолет, прицелился и высадил в тварь всю обойму. Стрелок он был отменный. Существо забилось в агонии, как пронзенная острогой рыба, перестало визжать и испустило дух. Щупальца в последний раз сжались и выпрямились.

Гарсиа, не заметивший появления Джефферсона, от неожиданно раздавшихся выстрелов плюхнулся на задницу и выронил опустевший огнетушитель.

– Трындец, сказал отец! – Джефферсон по-ковбойски дунул в ствол пистолета и сунул его обратно в кобуру. – Ты как, Джерри?

– Кажись, жив, – устало выговорил Гарсиа, потирая ушибленную «пятую точку». Он поднялся. По его лбу струилась кровь. – Едва не обосрался от страха. Спасибо, спас мою мексиканскую задницу.

– Считай, что ты у судьбы вытянул из колоды джокера, приятель. Что это за дрянь? Это она в нас саданула?

– Угу. Пару таких же штук, кажись, промазали и срикошетили. Срань господня, эта штука пробила дыру, как пуля. Потом точно бешеная стала прыгать. Разнесла тут все. По-моему, она еще и ядовитая. Ребята пытались ее удержать голыми руками, но вырубились тут же. Мертвы.

– Что это за тварь, как думаешь? Живая торпеда? Что-то в этом роде?

– Понятия не имею, – озадачился Гарсиа. Он стиснул зубы и задрожал. – Только не торпеда, а ракета. Хотя… не удивлюсь, если она и под водой так же действует. Чертовщина!

– Что будем делать?

– Я хочу домой… – ответил Гарсиа, потупив взгляд.

– Не переживай. Напишешь книгу и будешь зарабатывать на этом деньги. А то и сразу станешь богачом.

– К черту книгу! Я чувствую себя как кусок собачьего дерьма на обочине…

Джефферсон присмотрелся к скрюченным телам на полу. У одного из пилотов с посиневшим лицом изо рта выступала кровавая пена, глаза остекленели. Рядом валялся пустой огнетушитель.

– Почему не стреляли?

– Не успели. Легко тебе говорить. Я едва штаны не намочил.

– А что с аппаратурой? – спросил он, окинув взглядом разбитые мониторы и оборванную дымящуюся проводку.

– Вероятнее всего, вышла из строя, – мрачно констатировал Гарсиа. – Я вообще-то тушил начавшийся пожар, пока ребята с этой гадостью боролись. А потом и тварь окатил из огнетушителя. Знаешь, ей это очень не понравилось.

– Пойдем к командиру. У нас ко всем бедам еще и с двигателем проблема. Да и тебя нужно перевязать.

– Чепуха! – Гарсиа потрогал лоб, озадаченно пожевал губу – Идем.

Пошатываясь, они направились в кабину пилотов.

Лейтенант-коммандер встретил их коротким вопросом:

– Что?

– Олдридж и Конорс мертвы, сэр, – доложил Гарсиа. – Аппаратура повреждена. Пробоина в отсеке операторов. Возгорание устранили. Двери нами заблокированы. Полагаю, мы понесли не только живые потери, но остались без связи с базой и без локатора.

– Понятно. Плохи дела, – Карр нахмурился, пожевывая нижнюю губу.

Внезапно Гарсиа почувствовал слабость, прислонился спиной к перегородке, затем медленно сполз вниз и сел.

– Я так устал, – сказал он и закрыл глаза. Казалось, он готов был разрыдаться. – И хочу гамбургер…

Джефферсон склонился над ним.

– Пусть! – Махнул рукой лейтенант-коммандер. – Оставь его.

Второй пилот плюхнулся в свое кресло. И его поглотили другие мысли.

– Что дальше, командир? – угрюмо поинтересовался он. – Как будем выкручиваться из этой гребаной ситуации?

– Кто стрелял?

– Я шмальнул. Там к нам залетела какая-то тварь. Я прежде таких не видел. Это она убила ребят. И я ее пристрелил. Какой наш шанс добраться до базы – один к трем или четырем?

– Если мы будем вынуждены совершить посадку на воду, то вероятность остаться в живых у нас слабая. Потому забивай информационный пакет всем тем, что мы зафиксировали, и сбрасывай буй связи.

– Есть, сэр!

– Кстати, с тебя шесть упаковок пива. Собственно говоря, ведь мы натолкнулись не на что иное, как на инопланетный корабль. Животное не могло по нам и по русским стрелять. Ты со мною согласен?

Джефферсон обреченно пожал плечами, дескать, деваться некуда раз проспорил, и ретиво принялся за работу.

Через три минуты небольшой шар радиобуя закачался на волнах. Сигнал через погруженную в воду антенну, для которого не существовало никаких преград, передал на сверхдлинных волнах всю собранную информацию на авианосец «Эйзенхауэр». Выполнив свою задачу, буй пошел ко дну…

 

Глава вторая

Курильский «язык»

Курильские острова. Три месяца спустя.

Человек стоял на берегу перед лицом соленого простора. Непромокаемый плащ с капюшоном развевался на его высокой фигуре. Под ногами – крупная галька и ракушки. Позади – гряда черных скал, простоявших тут не одну сотню лет. Впереди – лениво набегающие на берег волны, фонтаны брызг и летящие хлопья пены. Вокруг – неумолчный гам чаек, тупиков, бакланов и кайр, вернувшихся к разоренным гнездовьям. Вдали, на соседнем острове, виднелись морщинистые хребты гор и пики вулканов, плавающие в вышине. Лишенные подножий, отсеченные от земли, они лежали на ватном одеяле тумана и равнодушно взирали на глубокие воды океана.

Всходило солнце – большое и красное, как кровь. И его свет, окрашивая багрянцем седину волн, лился от самого горизонта.

Полковник Николай Петрович Ярема смотрел в бесконечную даль Мирового океана и понимал, что людям со всем этим надо считаться, вежливо тесниться, потому как суша и вода – неприветливые соседи их цивилизации. Таков заповедник традиций, поддерживающий жизнь на Земле. Рано или поздно кто-то кого-то попирает, отбрасывает на исходную позицию. Схватка за право жить. Ничего не попишешь.

Полковник осмотрелся по сторонам.

Унылый пустынный пейзаж, проникнутый ощущением смерти, гибели и опустошения.

Раньше здесь, пожалуй, было красиво, хоть стихи сочиняй. А теперь… Что красивого в смерти? Ярема сплюнул в сердцах, послав подальше поэтов всех времен – жалких судей мировоззрения, этих мудозвонов, несущих чепуху и всеми правдами и неправдами стремящихся жить за счет тех, кто не продает унылые фантазии о потусторонних мирах, а честно работает руками и головой.

В сердце полковника, казалось, входила тонкая, острая игла.

Полоса водорослей и обломков тянулась по всему побережью – дань, собранная бешенством стихии. Два изрядно побитых японских сейнера лежали, повалившись на бок, среди хаотически разбросанных каменных глыб. Трупы рыбаков еще вчера уложили в мешки, погрузили в вертолеты и отправили на Большую землю. «Пусть с иностранцами там разбираются! Как можно меньше привлекать внимание к острову! Задача ясна?» – вспомнились полковнику слова командующего.

«Какой дурак надумал делить: где чужой, а где свой? У смерти одно лицо. На поиск и захоронение покойников ни сил, ни средств не хватает, даже на материке, – мысленно сетовал Николай Петрович. – Дальний Восток, Сахалин и Камчатка в руинах. А тут еще ради пары десятков «двухсотых» боевые «вертушки» используй не по назначению. Черт, о чем они там только думают? Завинчивают армию на последнюю гайку, мудаки». Но таков приказ. И его нужно исполнять.

Последние дни выдались жуткими. Сотни вспухших, искалеченных почти до неузнаваемости мертвецов, принесенные течением и выброшенные приливом, собирали почти неделю. Среди них было много детей. Хоронили тут же, на острове, в братских могилах, используя чудом уцелевший бульдозер, настолько изношенный, что ломался во время работы едва ли не каждый час. Но еще много погибших до сих пор оставались на берегу среди завалов. К йодистому запаху гниющих водорослей добавлялись сладковато-приторные миазмы разложения человеческих тел, животных, рыб и птиц.

Натуральное кладбище. Классическое.

Полковник поморщился. У него до сих пор подрагивали кончики пальцев на руках, и дергалось левое веко. От таких воспоминаний, о чем и выжившие рассказывают редко, становилось дурно даже такому бывалому человеку, как он. Пройдя ад нескольких военных компаний, рано высеребривших ему виски, Николай Петрович так и не свыкся со смертью.

О землетрясении в районе Курильских островов сообщили заблаговременно. Но последовавшее за ним извержение подводного вулкана никто предугадать не смог. Гигантские волны цунами надвигались так быстро, что предупреждение не уберегло людей от катастрофы. Эвакуировать население не успели. Пострадало все тихоокеанское побережье. Приводить список разрушенных и затопленных городов – перечислять устанешь, втыкая в географическую карту красные флажки. Больше всех досталось Японии, так как эпицентр находился ближе всего к ее островам. Разрушения там были неимоверны. Спаслись лишь те, кто в то время находился в воздухе или успел укрыться в горах.

Гибель Токио до сих пор передавали по всем телеканалам мира. Лица у зрителей становились каменными. Отснятые орбитальным спутником кадры медлительно прокручиваясь в их головах, застывали в миллионах глаз паническим ужасом.

…Пенный, словно покрытый голодной слюной язык цунами приближается к берегу, от которого стремительно отступает поверхность океана…

…Пятидесятиметровый вал попадает в залив и, увеличившись в несколько раз, обрушивается на город, вклинивается в лабиринт небоскребов и сметает все на своем пути…

…Вода расходится в стороны, жадно облизывает подножия гор и, крутясь в водоворотах, уходит обратно в океан, унося с собой суда, причалы, мосты, поезда, части строений, вырванные с корнем деревья, машины и сотни тысяч потерявших от страха рассудок людей …

На этом новости о катастрофе обрывались. И перед экранами телевизоров сгущались тишина и скорбь. Мысли людей находились в хлипком равновесии.

Лишь немногие знали, что через пятнадцать минут на Токио обрушилась другая волна, столь же высокая. А вслед за ней набежали еще несколько волн, менее высоких и с большим интервалом. От мегаполиса остались лишь одни фундаменты, похороненные под грудой бетонных обломков с торчащей арматурой. Неторопливая панорама ада. Об этом СМИ растрезвонили чуть позже, когда военные открыли границы районов бедствия и появилась возможность эксклюзивной съемки. Рейтинги телерадиокомпаний тут же взлетели на невиданный доселе уровень.

Газеты всего мира вонзили зубы в сочные новости и в один голос затвердили: «Армагеддон! Армагеддон! Армагеддон!» Чревовещатели всех мастей – от холеных проповедников до немытых бродяг, ранее клянчивших мелочь на бухло – заполонили улицы уцелевших городов, живописуя всадников апокалипсиса и предрекая скорый конец света. Эфир переполнился страхом. Сердца людей – тревогой и безнадегой. Здания посольств – траурными флагами и родственниками пропавших без вести. Россия и США начали обвинять друг друга в использовании секретного сейсмического оружия. Толпы оголтелых демонстрантов с обеих сторон не щадили сил в тщетной борьбе за правду, в руках активистов появились плакаты «Русских – к ответу за сейсмическое безумие!» и «Нет сейсмическому безумию США!». Посыпались резкие заявления первых лиц государств, и все это – на фоне истерической шумихи, поднятой средствами массовой информации. Мир готов был взбеситься и стоял на пороге войны.

Ярема вздохнул, закурил сигарету.

Послышался крик.

Полковник обернулся. К нему гуськом быстро приближались трое, перепрыгивая с камня на камень. Капитан Полеводов – высокий откормленный молодец с автоматом на плече, живой монумент военной мощи российской армии. Морской геолог Березин – коренастый, с бритой головой и моржовыми усами. И океанолог Михеев, человек с энергичным волевым лицом, успевший в командировке отпустить короткую «боцманскую» бороду. Кричал именно он, потрясая двустволкой, но порывчатый ветер проглатывал слова, делая неразборчивыми.

Ярема выбросил окурок в воду и махнул им рукой, приглашая к себе.

Через пять минут троица стояла рядом.

– Разрешите доложить, товарищ полковник! – отчеканил капитан, отдав честь.

Геолог и океанолог остановились позади капитана, переводя дыхание.

– Докладывайте. – Ярема сосредоточился, чересчур счастливый вид капитана вызвал у него обеспокоенность. – Только вкратце. Не вдаваясь в лишние детали.

– Нашли алмазы! – По краснощекому лицу Полеводова расплылась улыбка.

– А теперь поподробнее, – заинтересовался Ярема.

Капитан обернулся, мотнул головой ученым:

– Давайте лучше вы.

Вперед выступил Михеев. Он достал из кармана плаща два небольших куска темной породы с зеленовато-серым оттенком и протянул их полковнику:

– Вот. Посмотрите. Первый образец был найден нами на берегу. После цунами здесь этого добра хватает, да. Но второй – обратите внимание на количество кимберлита в породе – один из тех, что обнаружен вчера в бухте на юго-востоке острова. Провели анализы, только закончили. Очень высокое содержание крупных алмазов! Не поверите, этим устлано все дно. Я спускался там под воду и раньше, еще прошлой весной. Глубина была метров около сорока. Теперь – не больше тринадцати. Представляете? Будто Нептун ковшом подгреб! Сплошь алмазоносный кимберлит! То, что мы нашли на берегу, мелочь по сравнению с этим. Копи царя Соломона, не иначе. Сейчас мои ребята берут пробы грунта у входа в бухту. Полагаю, там будет то же самое. Таковы первые итоги нашей экспедиции.

Ярема покрутил камни в руках и отдал обратно Михееву.

– Да, Михаил Александрович, Нептун поделился с нами богатством. Безусловно. Но забрал жизнь у множества людей. Гадкая сделка. Что теперь? Поддержим рубль драгоценными камушками, заткнем курс доллара Штатам в их звездно-полосатый зад – и что? Шибко нужно было? Человеческие жизни подороже будут. Интересно, как эти алмазы вообще оказались здесь. Да еще и в таком количестве.

– В свете той информации, что мы располагаем… м-м-м… – Михеев покосился на Березина. – Тебе слово, Федор.

Геолог затоптался на месте, чуть-чуть шевельнул губами. Казалось, тяжеловесные усы мешают ему открывать рот.

– Говорите, Федор Дмитриевич, – сказал Ярема, приковав к нему внимание, и снова закурил.

– Дело в том, – начал Березин, – что были времена, когда вулканическая деятельность на Земле была гораздо активнее, чем сейчас. Земная кора лопалась, как яичная скорлупа, и колыхалась, проседали и поднимались целые континенты. Планета являлась сплошным огненным морем, где не существовало дней и ночей – все было озарено багровым светом извергающихся вулканов. Базальтовая лава лилась отовсюду. При быстрых сжатиях и растяжениях пород возникала разница в давлениях, и появляющиеся при этом огромные газовые пузыри выталкивались на поверхность, образуя жерла вулканов, из которых вырывался огонь, пар и пепел. Затем магма заполняла жерло и застывала. Все стихало, вулкан засыпал навеки. В таких «одноразовых» вулканах и появлялись алмазы.

– А конкретнее? – спросил полковник, внимательно слушавший лекцию. – Как цунами могло принести их к острову?

– Алмазы в кусках породы, – продолжил геолог, – что вы держите в руках, возникли на глубине более двухсот километров, при давлении в пятьдесят-шестьдесят тысяч атмосфер. Современное океанское ложе – это базальтовый массив, застывшая миллионы лет назад лава, выброшенная из недр Земли. Очевидно, при сдвиге одна из тектонических плит наехала на другую, на которой находилось жерло древнего вулкана. И измельчило базальтовую породу с содержащимся в ней кимберлитом, словно огромными жерновами. Этот сдвиг произошел здесь, возле Курильских островов. Массу воды подкинуло вверх, образовалась первая волна цунами. Потом произошло подводное извержение вулкана у берегов Японии, которое и подняло к поверхности океана все эти богатства. Вторая волна подхватила и доставила кимберлит сюда. Полагаю, что остров сейчас просто тонет в алмазных россыпях. Но как это все происходило на самом деле – одному Богу известно. Всего лишь мои теории, предположения.

– А другие острова? – задал вопрос Ярема. – К ним ведь тоже могли попасть алмазы?

Геолог пожал плечами:

– Подобной информации мы пока не получали. Если это так, то скоро начнется алмазный бум. И…

– …последствия будут непредсказуемы, – закончил за него полковник. – С этой минуты эта информация является государственной тайной. Всем ясно?

Геолог и остальные кивнули. Березин стоял, сцепив пальцы на уровне живота, и внимательно смотрел на полковника, который прекрасно уловил смысл. Меж его бровей пролегла складка.

Ярема стрельнул окурок в сторону, достал телефон спутниковой связи, выдвинул антенну и замер, всматриваясь в индикатор сигнала на экране.

– Странно, странно… – пробормотал он.

– Что случилось, товарищ полковник? – поинтересовался Полеводов.

– Сигнала нет. Капитан, у вас рация где?

– В «уазике». – Полеводов указал направление. – В километре отсюда. Рядом с вашей машиной. А-а…

– Вперед! – Полковник уже не слушал, пружинящей походкой направился в том направлении, откуда пришли ученые и капитан.

Они последовали за ним.

Путь пролегал по узкой полосе берега, над которым нависали неприступные скалистые бастионы, зубчатыми парапетами карабкающиеся к небу. Ни одно деревце, ни один куст не росли на темном граните – цунами слизало жалкую растительность вместе с почвой. И повсюду, куда люди ни бросали взгляд, наблюдались жутковатые следы ярости стихии: искореженная рулевая рубка шхуны, разбитые буи, шлюпки, резиновые сапоги, весла, изуродованные деревья, сплющенные металлические бочки, доски со щетиной ржавых гвоздей, бурые клубни ламинарий и рваные рыболовные сети и паруса. Через все это приходилось перебираться – как и прежде, перепрыгивая с камня на камень, преодолевая зыбкие завалы из гальки и ракушек.

Замыкающим шел Березин. Он споткнулся о рваный кирзовый сапог и упал, больно ударившись коленом о камень.

– Ешкин кот! – ругнулся геолог, потирая ушибленное место. – Пораскидали резину…

И в этот миг увидел то, отчего его глаза расширились, точно у проснувшегося китайца, к которому явился Будда с чашечкой утреннего кофе.

В воде, у самого берега, покачивался полутораметровый головоногий моллюск. Его бело-розовые щупальца с присосками – распухшие и пузырчатые – вяло шевелились вместе с набегающей волной, кидавшей животное взад и вперед. Казалось, он выполз из водных глубин, чтобы отдохнуть на солнышке, но это было совсем не так. На спиральной раковине тигрового окраса виднелись пробитые чем-то острым продолговатые дыры, из которых то появлялась густая зеленая жижа, то выдувались слизкие пузыри с воздухом. Вид у моллюска был жалкий, как у вскрытой жестяной банки. Пена шипела под ним. Изумленный черный глаз с тревогой наблюдал за обнаружившим его человеком.

Наглая чайка кружила над беспозвоночным животным, а затем спикировала на его раковину и принялась клевать, норовя угодить в открытые раны. Моллюск пошевелился, обнажились роговые челюсти, похожие на клюв попугая. Пронзительно пискнув, он стряхнул с себя птицу. Та взмыла в воздух, издав нарочито-недовольный крик.

– Стойте! – Березин указал рукой на раненого моллюска.

Все обернулись, увидели его находку и застыли с открытыми ртами.

– Жора, дай сигарету, пожалуйста, – вдруг произнес Михеев, протянув руку Полеводову.

– Не курю, – ответил тот, не отрывая взгляда от моллюска. – Ни хрена себе креветка! Расскажу своей Катюхе – не поверит…

– Это не креветка, а моллюск, чем-то похожий на нашего наутилуса, – поправил капитана океанолог. – И, знаете, мне кажется…

Ярема вытащил пачку «Парламента» из нагрудного кармана камуфляжа, зажал в губах две сигареты и, прикурив, передал одну океанологу.

– «Нашего», говорите? – вдруг сказал полковник. – А этот тогда – чей?

– Прежде ничего подобного не встречал, – ответил Михеев. – Странное животное. И раковина необычная. И капюшон… Я такие видел разве что в музее палеонтологии и в энциклопедии.

– Чего? – удивился полковник. – Думаете…

– Скульптурированная мономорфная раковина почти два метра в диаметре и имеющая подобные лопастные линии была только у одного подкласса головоногих – аммонитов, вымерших задолго до появления человека. Это – папарузосия сеппенраденсис. Хотя окрас – наутилуса, коричневые полосы на белом фоне.

– Такое возможно?

– Не знаю. – Михеев развел руками. – До сего момента существовали лишь окаменелые раковины этого животного. Аммониты весьма интересное ископаемое, своим строением они следуют закону логарифмической спирали, по которому построена и наша галактика. Последние представители этого подкласса головоногих вымерли более шестидесяти миллионов лет назад. Еще в меловом периоде .

Полеводов не удержался и присвистнул от удивления. Ярема бросил на него строгий взгляд.

Березин начал осторожно приближаться к моллюску, чтобы не спугнуть.

– Федор, ты куда? – окликнул его Михеев.

Геолог отмахнулся. Он был не тот человек, для которого кто-то другой должен тягать каштаны из огня.

Морское животное попятилось назад, отталкиваясь листовидной ногой и щупальцами, но, видимо, рана измотала его и давала о себе знать страшной болью. Чуть приподнявшись, оно снова рухнуло на бок, издав досадливый писк.

– У моллюсков нет голосовых связок… – подавленно произнес Михеев, почесав бороду. Удивлению океанолога не было предела. То, что он сейчас наблюдал и слышал, для науки вообще было, как серпом по одному месту. Не верилось. И точка.

Березин уже мысленно кричал животному: «Ага! Не уйдешь!» Но стоило ему приблизиться к моллюску на пять метров, как в глазах у него потемнело, и закружилась голова. Через секунду геолог сел на камень и уставился невидящим взглядом себе под ноги. Мысли его отключились.

И тут люди заметили другое существо, притаившееся за выступом скалы.

– Господи, прямостоящая амфибия, – прошептал Михеев, не веря глазам. – Невероятно! Здоровенная! Ребята, я реально сбрендил, муха меня залягай.

Но его никто не услышал. Они также разглядывали двухметровую черно-оранжевую саламандру с большими выпуклыми глазами, которая появилась из-за скалы и быстрыми прыжками подскочила к моллюску. Передвигалась она на задних лапах, почти как человек. Вслед за ней выскользнули еще две амфибии и присоединились к первой. На людей они не обращали внимания, лишь одна из тварей развернула в их сторону безобразную вытянутую голову, принюхалась, зашипела, ударила хвостом и оскалилась острыми зубами.

Амфибии приподняли моллюска и понесли на глубину.

– Что они делают? – поинтересовался у океанографа капитан. – Они его сожрут?

– Вряд ли, – ответил Михеев. – По-моему, они его… спасают. Опупеть! Глазам не верю…

– Чего? – Лицо Полеводова напряглось. Он скосил глаза на океанолога. – Спасают?!

– Не дайте им уйти! – воскликнул Ярема, выхватив пистолет. – Огонь по ящерицам! Ту гадину в панцире брать живьем!

Полеводов вскинул автомат и с криком «Сдохните, суки!» короткими очередями прошил двух амфибий. Они повалились и в предсмертной агонии забили хвостами. Третья тварь успела присесть, спрятавшись за раковину моллюска, выхватила из воды крупный камень и запустила им в капитана. Тот охнул, схватился за грудь, издал какой-то хрюкающий звук, будто получил удар свинцовой боксерской перчаткой, и упал навзничь. Михеев вскинул ружье, прицелился и засадил с обоих стволов амфибии в голову – та лопнула, как спелый арбуз. Полковник добавил пару пуль в грудь уже мертвой саламандры, и ее тело рухнуло в воду.

Моллюск, почувствовав под собой достаточную глубину, начал делать «полный назад», исчезая под водой. С каждой секундой его полосатая раковина становилась все меньше и меньше.

Березин поднялся с камня и смотрел на происходящее таким взглядом, будто опоздал на сеанс кинофильма и теперь пытается вникнуть в сюжет. Глаза у него так и бегали: моллюск – люди, люди – моллюск.

– Ах ты, чертов слизняк! – воскликнул он. – Дайте-ка мне автомат, хлопцы!

Но Михеев опередил геолога. Он буквально вырвал из рук корчащегося Полеводова «калашник», прицелился и выстрелил из подствольного гранатомета. Возле моллюска вздыбился водяной столб. Животное дернулось, завалилось на бок и всплыло, покачиваясь на волнах.

Люди бросились в воду, обступили моллюска и вытолкали его к берегу. Полеводов очухался и поспешил на помощь. Сломанные ребра ощутимо болели, но упрямства и терпения в этом человеке было не меньше, чем мускулов. Покряхтев, побагровев, капитан рванул моллюска за раковину и вытянул на отмель, не замечая щупальца, вяло облепившие его ногу.

– Фух! – выдохнул он. – Тяжелый, гад!

Щупальца отлепились от ноги капитана, тело моллюска начало заползать в раковину.

– Прячется… – Михеев с опаской косился на толстые щупальца, лиловые присоски и рот-клюв моллюска.

– Ты как? – поинтересовался Березин у капитана.

– Похоже, ребра треснули. Сильно метнул, мерзавец, как из пращи. Попал бы в голову – я б без пересадки на луну отправился.

Ярема подошел к Михееву.

– Молодца, Михаил Александрович! – похвалил полковник, похлопав океанолога по плечу. – Крепко вы ей врезали! Оглушили тварь, как обычную рыбу. Я-то сразу и не сообразил. Думал, решили ее на куски разнести, приказ мой нарушить. Вы где из подствольника так ловко стрелять научились?

– Боевики смотрел, – не без смущения ответил тот.

– Служили?

– Служил. Но автомат только на присяге в руках держал. Уже потом, на гражданке, охотой и рыбалкой конкретно увлекся. А что?

– Нормально! – усмехнулся Ярема. – Вы тертый калач! Все-таки есть хоть какая-то польза и от голливудских киношников.

Полковник внимательно, с видом достойного последователя Шерлока Холмса осмотрел моллюска.

– Что-то добавите? – спросил он у Михеева.

Тот беспомощно огляделся и пожал плечами:

– Даже не знаю, что и сказать. Мировой океан веками таит от нас много непонятного. Думаю, какой-то новый подкласс головоногих. Возможно, хищник. Я бы, судя по его поведению, дал бы ему название – имо наскитур инимикус , если вы, конечно, не против.

И заслужил безмолвное согласие.

Ярема наморщил нос, задумался.

– Так! Слушай мою команду! Капитан и вы, Федор Дмитриевич, вытащите из воды тех тварей, что мы подстрелили. Вы же, Михаил Александрович, стреляйте во все непонятное, что будет к вам приближаться. Всем все ясно?

Они кивнули.

– Ребята, амфибии вполне могут быть ядовиты, судя по окрасу, – предостерег их Михеев. – Так что тащите за хвост, на голове у них паротиды, околоушные железы, выделяющие нейротоксин. При таком размере… сами понимаете.

– Я поеду в штаб, – продолжил Ярема. – Нужна помощь, чтобы перетащить этих тварей в грузовик и доставить в лагерь. – Полковник строго посмотрел на Полеводова. – Капитан, не упустите этого моллюска! Если будет нужно, то хоть за яйца его веревкой к скале привяжите, но уйти до моего возвращения он не должен. Не отходите ни на шаг. И поливайте его водой, чтоб не сдох. Головой отвечаешь! Понял?

– Так точно! – козырнул Полеводов и поморщился, схватившись за грудь.

– Сильно болит? – осведомился полковник.

Капитан кивнул:

– Терпимо.

– Орден получишь – мигом тебя вылечит.

– Можно вопрос? – сказал Михеев.

– Задавайте. – Ярема сжал губы.

– Что вы собираетесь делать с этим животным в дальнейшем?

Вдруг полковник замер, взгляд его застыл, точно он занялся комплексным сканированием своего мозга. А потом ударил себя по лбу:

– Какой я дурак! Какой дурак! Как же я мог забыть и не сопоставить такие факты!

Михеев, Полеводов и Березин непонятливо покосились друг на друга. Они попытались ухватить полковничью мысль за хвост, но у них ничего не вышло.

– Так что же с животным намерены делать? – снова напомнил Михеев.

– Допросить «языка», – коротко бросил Николай Петрович.

Челюсти у ученых отвисли. Подыскать разумных объяснений словам полковника они не смогли. В их представлении он был похож на человека, растерявшего все шестеренки из головы. Полеводов, нервно жуя губу, обалдело думал: «И как он собирается это чудовище допрашивать? Такой, если и заговорит, то разве что ему ногой на яйца наступить…»

Больше не говоря ни слова, Ярема развернулся и стал быстро вскарабкиваться по крутому склону. Через пять минут он связался по рации с лагерем. Насупившись, выслушал доклад дежурного. Около рта его легли болезненные складки, еще ниже опустились лохматые брови. Потом завел «УАЗ», смахнул дворниками приклеившиеся трупы насекомых и помчался по извилистой дороге. Машину кидало из стороны в сторону.

– «Новая разновидность», говорите? – полковник вспомнил слова Михеева. – Нет, уважаемый Михаил Александрович, нет. Мы в говне по самые уши. Это не разновидность новая, а абсолютно новая форма жизни. Неземная. Нашествие это, ребятки. Нашествие…

И в этот момент машину сильно тряхнуло, понесло в кювет. Ярема затормозил, выскочил из авто и тут же упал на колени, не в силах устоять на ногах. Земля дрожала под ним. Запрыгали камешки. Поперек дороги зигзагом расползалась трещина.

«Землетрясение?..»

Полковник вскочил на ноги, запрыгнул в машину и снова понесся, уже не разбирая дороги. «Уазик» порой увязал в щебенке и песке, но тут же выскакивал на твердый грунт и, рыча, прыгал дальше. А за ним, как бешеный, гнался адский гул.

Волна землетрясения достигла Курильских островов. Дно в Желтом, Восточно-Китайском и Японском морях медленно поднималось…

Мир преображался…

А Михеев крутил в руках одно из крупных перламутровых яиц, появившихся из мантийной полости самки-моллюска, и радовался, как ребенок…

 

Часть вторая

Дети крысиных пустошей

 

Глава третья

Банда Дикого Джека

Австралия. Побережье Тасманского моря. Много лет спустя после Нашествия.

Начать надо с того, что Джек Тейлор, по прозвищу «Дикий», неподвижно лежал на скомканной простыне, и лишь свисавшая нога с длинными пальцами изредка подрагивала, будто кто гнался за ним во сне.

В душной комнате стояла сырость и кислая вонь от въевшегося запаха сигарет. Тусклый свет луны, пробивавшийся сквозь шторы, выделял нечеткими тенями кресло с ободранными подлокотниками, платяной шкаф без одной дверцы и стол, на котором находились: алюминиевые кружки, тарелка с огрызками еды, пустые пивные бутылки и жестяная кофейная банка, полная окурков. Рядом стоял огромный глобус, в человеческий рост, очень старый, многих существовавших на нем стран уже не было – остались лишь названия. На полу, возле дивана, валялась развернутая книга, а мускулистый ротвейлер дремал на вытертом коврике у двери. Время от времени пес поднимал голову, зевал, а затем ленивым взглядом провожал снующих туда-сюда больших рыжих тараканов и принимался облизывать лапы.

Джек обнаружил Румба в проржавевшей дренажной трубе – тощего, дрожащего щенка возрастом около трех месяцев. Щенок был напуган и не желал вылезать из трубы, но Джеку все-таки удалось выманить его куском хлеба и забрать с собой. Поначалу ротвейлер доставлял ему немало хлопот. Но парень успокаивал себя где-то услышанной фразой: «Заведя собаку, не сетуй на ее аппетит, лай, ссаки и какашки – ибо выбор сам себя определяет». И Джек набрался терпения. А когда пес подрос, все коренным образом изменилось. Румб стал верным другом, сильным и молчаливым телохранителем. Беспокоить Джека по пустякам больше никто не осмеливался. Даже наглые крысы разбегались от рыка собаки, как от свистка локомотива.

Сновидения нередко нагоняли на Джека тоску и безнадегу. И открывали шлюзы страха – глубокого, тайного, а порой и бросавшего в холодный пот и вызывавшего удушье. Тогда он кричал во сне и отбивался от воздуха.

Страхов было много. У каждого из них были имена. И всплывали лица – бледные, словно дождь смыл могильную грязь…

Отца парень помнил смутно. Тот нечасто появлялся в доме, а потом и вовсе пропал.

Раньше Джек часто прикладывал руку к своей щеке, вспоминая, как вернувшийся с моря отец брал его на руки и целовал, уколов щетиной, а затем хрипло, долго смеялся, вглядываясь в веснушчатое лицо мальчика, перебирающего пальчиками его черные, туго сплетенные косички. Вспоминал Джек и то, как отец мастерил кораблики, а затем, по просьбе сына, опускал игрушки в небольшое корыто с водой, надувал щеки и выдувал на корыто-бухту шквальный ветер. Парусники кренились, переворачивались и тонули, а малыш засовывал руку в воду, молча доставал их, и игра начиналась снова. Так продолжалось до тех пор, пока мальчик не уставал от бурь и кораблекрушений и начинал сам искать другую забаву.

Потом и эти воспоминания накрыла мертвая зыбь времени. От образа отца остался лишь размытый силуэт: широкие плечи, чуть склоненная голова, скупые жесты – и ни одного произнесенного им слова, будто с сыном его разделяло толстое дымчатое стекло, делавшее звуки бессмысленными.

Джек, с грустью, осознавал: их разлучила не соленая пучина, не вздыбившийся ураган, а та безликая и слепая старуха, чье присутствие всегда рядом – Смерть. Она и являлась той единственной, но непреодолимой преградой. Отец проглотил ее, как камень, и вместе с ней ушел на дно.

У Джека от отца остался лишь один предмет, который тот вручил ему незадолго до своей смерти, и мальчик бережно его хранил. Это был небольшой амулет, четырех дюймов длины, на бечевке, в форме миниатюрной подзорной трубы, в которую, если посмотреть, то можно было увидеть картушку компаса, почему-то все время остававшуюся неподвижной, как ни крути. Странная вещица не давала покоя малышу, он был убежден, что труба хранит какой-то секрет, и постоянно пытался разобраться в нем, но ничего не получалось.

Мать у Джека угасла от туберкулеза спустя два года после гибели отца. Как ни странно, воспоминания о ней не стерлись из памяти мальчика. Каждый ее визит из бесконечного странствия по далеким мирам захлестывал его душу радостью, кажущуюся почти нелепой. Только с матерью, во сне, он мог дать волю чувствам, прижаться к ее груди и заплакать, ощущая порхающие туда-сюда пальцы в своих волосах, перебирающие их как струны. И слышать ее нежно-сладостный голос, наделяющий пониманием и умиротворением.

После смерти матери шестилетнего малыша взял на попечение мистер Барри, закадычный друг отца. Алекс Барри работал простым докером. Это был крупный, рыхлый человек, внешне безобидный, но если он кого-то начинал подозревать в насмешках над его жизненными прерогативами, то тому очень скоро нездоровилось: слух у Алекса был тонкий, а тяжелый кулак быстро проверял на прочность хрящ в носу наглеца. Настоящий паровоз на ножках. Дядя Барри был борцом. Не в смысле, что он занимался спортивной борьбой. Он был борцом за справедливость и всегда отстаивал свое мнение, будучи и трезвым, и пьяным. «Или я прав, или ну вас всех на …» – иногда доброжелательно сердился он, если оппоненты не скупились на выпивку и хотя бы сильно не возникали против его теорий изменения социально-политической жизни в стране.

Алекса Барри хорошо знали в мелких распивочных, где он не забывал пропустить стаканчик-другой после работы. Домой всегда возвращался под хмельком, а то и пьяный в лоск. Часто засыпал за столом и храпел так, что и бульдозеру впору. Но иногда любил и поговорить. Джека он искренне полюбил и старался, как он говаривал, воспитать из него «настоящего мужика – с чистой совестью и яйцами размером с Западную Австралию ».

Барри с увлечением рассказывал мальчику разные истории, и истории неплохие – каждая из них являлась частицей «слоеного пирога» чьих-то судеб и обдавала кипучей энергией жизни. Но когда он что-то подобное рассказывал, то пьяные речи нередко пересыпались либо смачной руганью, будто отборные словечки вдохновляли его мятежный дух правдолюбия, либо неприличными шутками и хохотом, переходившим в сиплый кашель. В такие моменты его лицо напоминало девять стадий омара, которого варят. Курил Барри много, с его мозолистых и морщинистых пальцев никогда не сходила никотиновая желтизна. А изо рта из-за постоянного употребления пива неизменно пахло дрожжами и дохлой мышью.

Джек скрасил одиночество мистера Барри. И когда однажды мальчик поинтересовался, почему у него нет жены, то дядя безапелляционно заявил: «Запомни, парень, одну простую истину: мужчина, который женится второй раз, – сумасшедший!» – и загоготал, запрокинув голову. А после помрачнел лицом, и без того сморщенным как грецкий орех, и вымолвил: «Я вот что тебе скажу, дружок: присматривайся чаще к жизни других людей, а если самому туго будет, то лучше держи язык за зубами».

Старого драчуна и выпивоху Алекса не спасли ни стойкое чувство юмора, ни жизненный оптимизм, до конца не искалеченный всякого рода лишениями. Четыре года спустя он умер. Нет, не от цирроза печени. Не от рака легких. Не от пустой бутылки, кем-то запущенной в голову в очередной пьяной потасовке. И его не свалила наповал лихорадка. Все обстояло проще: скорую помолвку со смертью ему устроила начинка консервной банки.

Мистер Берри закашлялся во время еды, подавился овощным рагу и задохнулся. В тот момент некому было постучать по его широкой спине.

Труп Алекса Барри нашли соседи – затвердевший как кирпич.

Джека отвели в сиротский приют сразу же после похорон.

В кабинете управляющего Джек поморщился от яркого света и опустил голову.

– Еще один сорванец на нашу голову? – прогнусавил по-русски маленький тучный человек, откинувшись в кожаном кресле за письменным столом. Это был управляющий. Он положил на стол зеркальце и маленькие щипцы, которыми выдергивал волосинки из носа. А затем окинул мальчика взглядом стоматолога и пригладил ладонью свои засаленные волосы, казавшиеся настолько жирными, что на том жиру можно было даже поджарить яйца.

– Да, господин Давыдов, – ответил на русском, но с небольшим акцентом, тупоносый и круглолицый человек, сопровождавший Джека.

– У мальчика явно нездоровый вид. К чему таких доходяг нам подсовывают?

– Попробуем откормить, – сказал круглолицый.

Джек кое-что понял из сказанного, так как русский язык уже давно стал международным наравне с английским и его часто можно было слышать на улицах не только австралийских городов. И посмотрев на управляющего, подумал: «Мерзкий тип. До чего нелепо, что такой коротышка командует круглолицым – тот на три головы выше его. А этот, наверно, сидя в кресле, не достает ножками и до пола, хотя кто его знает…»

– Хм… тощий… и наглый, – управляющий нахмурился, продолжая смотреть на Джека так, будто собирался просверлить его насквозь. Достал из круглой коробочки мятные леденцы, закинул в рот и добавил уже по-английски: – Стоит, язык проглотил. Даже не здоровается. В будущем плохо кончит. Выведите вон наглеца!

«Вдобавок, они оба иммигрировали в Австралию совсем недавно, судя по акценту», – подытожил Джек, косясь то на управляющего, то на своего «конвоира».

Круглолицый тут же исполнил команду босса. Ткнул мальчика пальцем в спину, точно штыком, и повел к выходу.

– Да, Арунас, объясните ему правила поведения в нашем заведении! – вдогонку крикнул управляющий, потирая пальцем созвездие прыщей на лбу. – И понаблюдайте за ним.

– Обязательно, господин Давыдов, – снова по-русски ответил круглолицый, прикрывая за собой дверь.

Приют Джеку не понравился. Там его накрыла волна омерзительной жизни. Создавалось такое чувство, что он попал прямо в ад. Издевательства над младшими и более слабыми в приюте были вместо лекарства от скуки, и отношения напоминали дурацкую игру «кто из нас выше, тот и прав». Кормили отвратно и скудно – продукты бесцеремонно растаскивались администрацией и служащими заведения. От сырости то и дело распространялся туберкулез. От грязи – чесотка и вши. Постельное белье – обитель клопов. Да и нормально дышать там было нечем – рядом с приютом из канализационных стоков в реку постоянно сбрасывалось содержимое всех городских толчков и потоки отработанных машинных масел. Чужие и брошенные дети никому по-настоящему не нужны, кроме родителей с их безоглядной любовью, эти дети заселяют мир, как маленькие призраки – Джек знал об этом, потому что сам входил в их число.

И помочь было некому.

«Дрейфуй по жизни сам – никто не запрещает!» – так и просился над входом в приют воистину мудрый девиз.

Дети в приюте с грехом пополам овладевали чтением, письмом и таблицей умножения – да только кому это нужно, если потом, когда исполнится восемнадцать лет, все одно окажешься на улице и приличной работы, где понадобятся эти знания, не сыскать? Они часто устраивали галдеж, срывая уроки. Да и сами преподаватели не отличались хорошим нравом. Если кто пытался списать задание у соседа, то учитель снимал с ноги свой тяжелый ботинок и швырял в провинившегося. Как-то ботинок попал в соседа Джека по парте – шрам на лбу, вероятно, у того остался на всю жизнь.

В глазах воспитателей чередовались то смертельная усталость, словно у ломовых лошадей, готовых умереть в ярме, то откровенное презрение, – и всегда улыбались лишь зубы, а потом уж начинал шевелиться язык и сыпались тирады ленивых откровений и бесполезных нравоучений.

Картины того, как все эти лицемеры, садисты и воры лежат в канаве со свернутой шеей, часто вставали у Джека перед глазами. У них была плохая аура, и они заслуживали наказания. Особенно управляющий, «судья Шнур», как прозвали его питомцы приюта. Тот использовал лишь один способ воспитания: заводил детей по одному в свой кабинет, стягивал с них штаны вместе с трусами и бил по голой заднице шнуром от сломанного вентилятора, а после – имел с некоторыми провинившимися долгую беседу. Волдыри после такой экзекуции оставались страшные и не сходили долго. Джек однажды увидел их в душевой у одного девятилетнего пацана, проштрафившегося перед «судьей Шнуром». Управляющий мог избить ребенка лишь за то, что тот ответил на какой-нибудь вопрос «ага» вместо «да, сэр».

Слушать колкие насмешки старших мальчишек по поводу своей худобы, получать тычки в спину, ходить полуголодным и постоянно ждать, что чем-нибудь заразишься и окочуришься – у Джека не вызывало желания. Пребывание в приюте давило на него. Сильно давило. Обычно время летит, пока ты молод. В стенах же заведения время замедляло свой бег, шло по кругу маленькими приставными шажками, а порой и просто останавливалось. Напоминало песочные часы, наполненные песчинками-лицами, ускользающими через горловину. В никуда. И стены наседали спереди, сзади, слева, справа, а плафоны светильников начинали покачиваться, как маятники ходиков, у которых заканчивается завод пружины. В таких обстоятельствах оставалось два варианта: либо сбежать и, сохранив рассудок, выжить, либо сойти с ума вместе со всеми и в конце концов умереть. Или-или.

Поговаривали, что и «судья Шнур» не просто так заводил к себе детей для наказания. Как ни странно, но он подбирал на эту роль самых симпатичных мальчиков, и у тех, кто был постарше и побольше понимал в жизни, не вызывало сомнений, что тот был мерзким гомиком и педофилом в одном лице.

Когда же об этих странностях управляющего шепнули на ухо члену комиссии из попечительского совета, тот не поверил. Точнее, сделал вид. А после, подумав, заявил, что без серьезных доказательств ему плевать на любые обвинения в адрес управляющего, будь тот хоть трижды извращенцем и имей прочие пикантные склонности.

Вышеупомянутому «судье Шнуру» все же пришлось «оправдаться» ящиком бренди перед членами комиссии и устроить грандиозную показуху в виде шикарной трапезы для сирот. Меню ужина состояло из: жирного супа, сваренного из макарон, подсоленной воды и прессованного куриного концентрата; гречневой каши с давно просроченной тушенкой, напоминавшей овечьи какашки; консервированного огуречного салата и стакана прокисшего фруктового пунша.

После весь приют до самого отбоя не слазил с толчков (желудки едоков с непривычки не смогли нормально переварить такую «щедрость»), поэтому никто так и не наелся. А затем обессиленные дети отправились на боковую, дабы сном заглушить потрясение от жизненных реалий. Смельчака, того что на него настучал, «судья Шнур» вскоре перевел в другой приют, перед тем хорошенько отметелив шнуром, так, что от бедняги едва не остались «рожки да ножки».

Джек не стал дожидаться, когда до его тощей задницы доберется шнур, а потом управляющий намажет крем на свой член и с хрюканьем и вздохами всунет ему в задний проход, после чего несомненно начнутся нелады с психикой. Подобная перспектива приводила мальчика в ужас. Он исхитрился улизнуть из принудительного «ада», как прирожденный иллюзионист, спрятавшись в один из мешков для грязного белья, которые раз в месяц отвозили в прачечную. А когда грузовичок притормозил на перекрестке, выбрался из кузова, заметил просвет в толпе и затерялся среди людей. Искать пропавшего мальчика никто не стал. Одним ртом меньше.

Джек оказался на улице – один, без еды, без крыши над головой, без уверенности в том, что для него наступит завтра. Первую ночь он провел в заброшенном сарае на окраине города. Сам на сам со свободой, пахнувшей сухим навозом и соломой. А утром вышел во двор, закрыл глаза и подставил лицо солнцу, заполнившему его голову красным светом. «Посреди жизни нашей нас поджидает смерть…» – всплыл в сознании мальчика вялый лепет священника у могилы мистера Барри. И Джек будто проснулся, испугавшись того, что незримое расстояние этих слов навсегда отделило его от прошлой жизни, обернувшейся серой изнанкой. Понимание это пришло к нему так же четко, как в старых черно-белых фильмах сразу становится ясно, кто злодей. Он содрогнулся, открыл глаза – бездонная глубина неба поразила его ощущением собственной мизерности.

После недели скитаний, находясь на грани голодной смерти – тело казалось опустошенным и невесомым, ребра ходили ходуном, а в голове не было ни единой мысли, будто он бредил наяву – Джек столкнулся на мосту с двумя беспризорниками во время своей «медитации-тренинга».

Была ли нужна эта встреча? Вытянул ли он счастливый билет у судьбы?

Джек и позже много раз задавал себе вопросы: что бы сталось, если б он их не встретил? Если б они задержались где-нибудь на пару-тройку минут? Трудно сказать. Скорее всего, ничего хорошего. Возможно, Джек все-таки прыгнул бы с моста вниз и разбился. По правде говоря, он тогда принял именно такое решение. Но, к счастью, ему не суждено было сбыться. Мало того, он и сам сомневался: а сможет ли?

Судьба свела Джека с одной из уличных банд прибрежных трущоб, состоявшей из бездомных подростков: дюжина смелых до отчаяния пацанов и пара бойких девчонок – все самого разного возраста, цвета кожи и национальности. Они жили настоящим, не веря в будущее, и не озирались в прошлое. Как известно, у молодости короткая память. А воспоминания – удел стариков.

Юные бандиты решали такие проблемы, что и не каждому взрослому под силу. Дети их возраста учились читать и писать, а они учились воровать и грабить. Могли при случае могли пырнуть ножом, добывая себе на пропитание. И разговоры у них были не детские – бранились так, что уши вяли. И жизнь они воспринимали совершенно не по-детски. В их сердцах чаще рождались жестокие чувства. Да, они грешили, но это происходило потому, что у них не было ни дома, ни отца с матерью, некому было окружить их любовью.

«Выживает сильнейший!» – гласил их суровый девиз.

Джек впитал эту истину как губка. Естественный отбор. Свобода сродни той, что обитает в джунглях. И он принял меры. Изо дня в день начал поднимать тяжелую гантель, накачивая мускулы. Набил песком мешок и до крови сбивал об него руки и ноги, отрабатывая удары, которым его обучал Джо Снежок. А позже украл у подвыпившего матроса выкидной нож – и вскоре сменил вожака шайки, постоянно достававшего новичка поддевками.

Динго был старше Джека на пять лет. Зря главарь тогда отвернулся, пытаясь заклеймить новичка обидными словами: «Вы только посмотрите на этого наглого сосунка! Достаточно, чтобы от такого кукабарры лопнули от смеха!» Ответные ухмылки членов шайки лишь усилили обиду Джека. И он не замедлил постоять за свою честь – хладнокровно всадил лезвие ножа в спину главаря, по самую рукоять. Случайно угодил в сердце – Динго умер, не успев даже пикнуть. Один из его сторонников ловко раскрыл нож-бабочку и бросился на Джека, но тут же оказался на полу, сплевывая зубы и кровь. На лице Джо Снежка в тот момент скользнула довольная улыбка. Остальные тут же уловили в глазах Джека что-то такое, что заставило их в дальнейшем его слушаться беспрекословно.

Так, вслед за лютой песней пружины ножа, лязгнул и замок на прошлой жизни Джека. Раз и навсегда. Для оперившегося преступника открылся выход в другой мир – за новыми неприятностями.

Шли годы. Джек взрослел.

Читтерлингс, как и многие австралийские города, оживал с заходом солнца и на рассвете вновь погружался в тишину. Днем жители либо отсыпались, либо занимались по хозяйству, либо проводили время в тавернах за кружкой холодного пива перед экранами телевизоров. Работали зачастую тоже по ночам. Лишь дети посещали школы днем, а дворники, в основном набиравшиеся из числа аборигенов, более привычных к зною, негромко бранились и подметали ненавистные улицы, заваленные хламом. Всему виной – невыносимая жара и влажность, образовавшиеся после того, как появился странный туман пришельцев. Хотя и раньше в этой части Австралии климат редко баловал людей прохладой. Даже в Мельбурне, где когда-то погода менялась едва ли каждые два часа, наступила относительная стабильность.

Вчера Джек встречался с двадцатипятилетней проституткой из Южного Читтерлингса, района, на территории которого шла торговля не только дарами моря и сувенирами, но и существовали Улицы Синих Фонарей , где девушки и женщины покупались мужчинами так же бездушно и спокойно, как покупают бутылку пива. «Хлебное» место, где в толчее рынка, кишевшего ротозеями и роем горластых азиатов, удобно было чистить карманы. Толпа на рынке всегда четко делится на три части: торговцы, покупатели и воры. Словно три разных народа, точно животные разной породы. Да и в грязных улочках, ведущих в никуда, часто грабили заблудившихся коммерсантов и прохожих. Там постанывали не только проститутки и ветер. Из окон часто слышалась ругань, крики, женский визг, треск ломаемой мебели. А порой вспыхнувшая ссора гасла в звуках выстрелов, забиравших чью-то жизнь.

Жрицы любви в дорогих публичных домах Южного Читтерлингса славились телами: груди, ляжки, задницы – все отборное и, в принципе, по доступной цене, что привлекало многих похотливых развратников с тугими кошельками. В дешевых борделях девушки были попроще, с какими-нибудь изъянами, оставленными кулаками и острыми бритвами сутенеров, или были толстухами, под которыми скрипел пол. Но в глухой ночной час и там находили кров, семейный очаг и любовь воры, мелкие контрабандисты, списанные на берег матросы и бродяги.

Девушки обнажали плечи, поблескивали напомаженными губами – красными, зелеными, ядовито-желтыми, синими или фиолетовыми в зависимости от того, в какой полосе радуги находилось их настроение. И все свои бесчисленные пороки они озаряли нежнейшими улыбками и истомой во взгляде, умело пользуясь этими атрибутами бесстыжей торговли сексом.

Дядя Барри как-то окрестил такое их поведение словами – «Сучки на охоте», после чего сплюнул. А затем объяснил Джеку, что мужчинам лучше не искать утешения с такими женщинами, чревато – пенис может почернеть, сгнить и отвалиться к чертям собачьим. «Лучше уж найти дупло в дереве и засадить в него – все безопасней», – говаривал Барри, сердито посматривая на высоких роскошных телок и шаря рукой в кармане, в котором зачастую бренчала одна мелочь.

Но когда Джек подрос, у него сложилось свое мнение. Уже полгода Джек наведывался к той девице в первый и третий четверг каждого месяца. Она была вольная проститутка, не из тех, что батрачили на сутенеров. Хрупкая и красивая брюнетка, с ухоженными руками и сочными восточными глазами сама позвала его, когда юный бандит, засунув руки в карманы и поглаживая пальцем костяную накладку рукояти ножа, слонялся по улицам, на которых собирались проститутки. Он присматривал пожилых ловеласов, покидавших бордели. Таким приставь нож к горлу – они бледнели, как мел, и деньги дрожали в протянутой руке. Что могли сделать эти неповоротливые жирные свиньи, у которых, стоило им только нагнуться, постоянно лопался шов на брюках в промежности? Ничего! Они понимали, прекрасно понимали, черт возьми, что их жизнь висит на волоске. Холодная сталь жгучее любого слова – Джек знал это не понаслышке и умел нагонять страх. Надрывать пупок за жалкие гроши, честно зарабатывая на жизнь, он не собирался. Да и кто возьмет на работу несовершеннолетнего бродягу?

Джек гордился своими руками и тем, с каким мастерством они владели ножом. Да и сам нож был предметом его гордости. Острый и крепкий, способный разрезать консервную банку или без труда пробить железную бочку. Не нож, а настоящий «топор», которым при необходимости, в будущем, можно было и побриться.

Полиции Джек не опасался. Не тот случай. Жертва для грабежа специально выбиралась среди тех, кто постарше и у кого блестело обручальное кольцо на пальце. Кому они будут жаловаться? Побегут в участок, чтобы там составили протокол, выяснили адрес потерпевшего, никого как всегда не нашли, а после, согласно установленному порядку, официальным уведомлением сообщили женам о своей неудаче и похождениях потерпевшего? Они молчали как рыбы. И с пустыми карманами уходили прочь, стараясь поскорее забыть о том позоре, что их обчистил какой-то донельзя лихой мальчишка. Желающих геройствовать встречалось мало, да и те умолкали – навсегда. Джек затыкал глотки смельчакам одним точным ударом. Его тело в такие мгновения дрожало, в кровь выбрасывалась убойная доза адреналина, а после завершения дела голова взрывалась от дикого восторга. Да, это было самое приятное ощущение в мире – лучше хмеля, лучше секса – когда удавалось доказать свое превосходство, а потом и улизнуть незамеченным с места преступления. Ищи-свищи его в Пустошах.

Жалости и угрызений совести Джек не испытывал. Ведь он действовал не хуже судьи, стучащего молоточком, – разве нет? Только начни мучиться по пустякам – хана всему. Во всяком случае, рано или поздно все умирают, был уверен Джек. Как-то раз он спросил об этом у дяди Барри, справлявшего большую нужду, а тот ответил через приоткрытую дверь туалета: «Люди беззубыми рождаются, Джек, беззубыми их и могила принимает, если, конечно, им божьей волей повезет дожить до глубокой старости. Но лучше умирать раньше, пока не превратился в мешок дерьма и не начал чувствовать, что ты лишний». Джек был с этим полностью согласен – стоит ли улыбаться миру фальшивыми зубами?

Имя любовнице Джек дал сам, вспомнив его из книги, которую когда-то читал – Цирцея. Свеженареченная девушка, услышав красивое слово, улыбнулась и поцелуем выразила согласие. Ее настоящего имени парень не знал по трем причинам: та родилась немой, рано, как и он, стала сиротой и ко всему – была безграмотной. Да и позже не пытался узнать – ни у кого не спрашивал, дабы не муссировать слухи о каких-либо личных связях в городе, не связанных с деятельностью банды. Тем более она не брала с него деньги, а значит, не страдал и «общий котел», за которым следил ворчливый Кубышка Стью – член шайки, стерегший каждый цент, как дракон в пещере.

Однажды Джек предложил Цирцее серебряный североамериканский доллар – отказала и отпрянула прочь, будто на его ладони лежала не редкая антикварная монета, а свернувшаяся кольцами ядовитая змея. К чему затевать дальнейший сыр-бор, если проститутка сама соглашалась бесплатно переспать с пятнадцатилетним мальчишкой, умеющим держать фасон и умно говорить? Да и Джек был рад тому, что Цирцея общалась с ним не глупыми словами и шустрым трахом, как другие его подружки из трущоб побережья, а одаривала любовью, окутывающей как душный вечер. Все, что он знал раньше, было лишь подобием любви, жалкими крохами. И разница в возрасте его не смущала, скорее – наоборот.

Еще Цирцея умела заливисто и заразительно смеяться. А Джек, не в силах сдержаться, подхватывал и вторил ей, испытывая при этом смешанные чувства, которым не находил пояснения. И всегда удивлялся этой особенности немой девушки. Она смеялась. И мир менялся. Девушка околдовывала парня. И он понять не мог, как она могла заниматься проституцией, что привело ее в такую дыру, как Южный Читтерлингс. Она была создана для иной любви, в ее глазах он часто видел выражение подавленного жизнелюбия, рвущееся из своих оков. Джек пленился ею. А когда это понял, то твердо решил: «Хватит дурью мучиться! Я кто: мужчина или баба? Слабость настоящему мужчине не нужна, иначе сразу пойдешь ко дну».

Джек попытался обозлиться на Цирцею, посещать ее реже, но не смог, не выдержал, так как знал: она постоянно ждала его, готовая в самую темную ночь зажечь на небе звезды их любви. Факт оставался фактом: мысли о ней всплывали из подсознания все чаще и чаще, принося трепетное вожделение. Она была близко, но будто на краю света. И ответы на все вопросы-ловушки рождались сами. «Поскользнулся на песке», как говорили члены его шайки.

Дикий Джек спал. Грудь дышала ровно. Ему снилась Цирцея. Пес ворчал в дреме. А дождь исполнял барабанное соло на отливе и дрожащих от ветра стеклах оконных рам, за которыми лежали туман и море.

* * *

Проныра часто проводил ночи на чердаке. Смотровое окно открывало вид на бездонное небо и пустынное море, отражавшее, подобно зеркалу, каждую звезду. Он подолгу сидел в кресле, закинув руки за голову, и глядел на плывущие небесные корабли – на желтую луну, на звезды без числа, – чувствуя их далекую тайну и близость, словно те своим сиянием пытались поведать некий секрет, предназначавшийся только ему. А по утрам, с первыми лучами солнца он всматривался в горизонт, словно ища что-то.

Голос ветра обычно звучал тихо, глухо и ровно, но этой ночью он гулко стонал, начиная распевать задорные куплеты надвигающейся бури. Его порывы крепчали с каждой секундой, а редкие звезды выныривали из-под клубящихся черно-свинцовых туч, то и дело скрывавших луну.

Дождь клонил Проныру в сон, заставляя веки слипаться. В желудке ворочалась какая-то дурнота. А в голове теснились десятки путаных вопросов.

– Джин будешь? – раздался голос у него за спиной. – Давай махнем по маленькой, братишка. Вчера мы урвали недурной куш. Это не то, что срезать сумочку на улице у какой-нибудь зазевавшейся дамочки.

– Да, недурно, но нас едва не зажопили копы, – пробормотал Проныра.

– Везуха сработала! У любого вора один ангел-хранитель – это его везение. За это, брат, и надо выпить!

Проныра обернулся и посмотрел в угол, слабо освещенный керосиновой лампой, где его напарник Штопор ловко вскрывал лезвием перочинного ножа банку с консервированной крольчатиной в соусе кэрри. Рядом, на стопке перевернутых ящиков, стояла початая бутылка «Черного Галеона» и стаканы, а на газете лежали ломтики жареной рыбы и свежего хлеба. Рыжий кот, недавно подобранный на улице, уже хрустел рыбьими костями на полу.

Проныра промолчал, мысленно обыгрывая дальнейшую судьбу кота, помеси перса и, наверное, старой швабры: «Рыжему долго здесь не прожить. Если надумает покинуть дом в поисках теплого тела кошки, то через день-два найдем его обглоданные кости. Не зря ведь эти трущобы прозвали Крысиными Пустошами. Возможно, это его последний ужин…»

– Эй, ты там не умер?.. – поинтересовался Штопор, низкий, тощий пацан с желтоватой кожей и плоскими чертами лица.

Проныра продолжал безучастно смотреть в окно и размышлять.

Да, вчера они со Штопором провернули неплохое дельце. Правда, едва не столкнулись нос к носу с полицейским патрулем, будучи уже на выходе из города. Им крупно повезло, что где-то в таверне завязалась драка, а дежурный офицер вызвал копов по рации, иначе бы ребятам пришлось срочно избавляться от украденных вещей и улепетывать со всех ног.

Обычно же дело происходило так. Имея внешность упитанного мальчика из благополучной семьи и выглядя моложе своих лет, Проныра, одетый в хорошую, но уже не очень свежую одежду, подходил к ранее намеченным дверям сердобольных горожанок. Размазывая ладонью по лицу притворные слезы, просился на ночлег. Якобы он приезжий и потерял родителей в незнакомом городе, но уже так поздно, что некуда деться, а завтра он собирается обратиться в полицию. Так он и делал: утром уходил, не забыв вежливо поблагодарить за гостеприимство, но ни в какую полицию и не намеревался идти. За углом уже ожидал подельник, внимательно ловивший каждое слово наводчика: о расположении комнат, о том, где хранятся ценности, и прочее-прочее.

А следующей ночью, почти под утро, когда городские гуляки расходились по домам и улицы становились безлюдны, из темноты проулка появлялись две тени. Та, что поменьше и похудее, карабкалась, как шимпанзе, по водосточной трубе и, как призрак, пробиралась в дом через окно. Второй грабитель, низкий и толстый, стоял на стреме, готовый подать сигнал сообщнику условным свистом в случае опасности, ловил сбрасываемые сверху вещи и продукты и складывал их в сумки.

Обчистив жильцов, воры исчезали так быстро, словно им в спину дул самый быстрый ветер – норд-ост. И вскоре огоньки города таяли в воздушно-водяной взвеси , разделявшей Читтерлингс на две части – Верхний и Нижний секторы. Парни спускались в этот странный туман и уже не спеша направлялись к своему пристанищу. Им уже было почти по четырнадцать, а не каких-нибудь там сопливых девять, и чувствовали они себя настоящими мужчинами.

Проныра не испытывал жалость к чужим людям, пусть и проявившим к нему сочувствие. Иначе – как жить? В ужасы преисподней, которые живописали проповедники, он не верил. А существование рая подсознательно считал воплем человеческого одиночества, возлагающего надежды на несуществующий потусторонний мир. К чему переживать из-за гнуси реальной жизни.

– Чего молчишь? – снова осведомился Штопор.

– Я бы просто заморил червячка… – обронил Проныра. Запах кроличьего мяса пощекотал ему ноздри и заставил сглотнуть накатившую слюну. – Брюхо уже полчаса как поет… – И добавил: – Кажись, будет буря.

– Чего? – не понял Штопор, делая бутерброды. – При чем тут буря к моему предложению выпить?

– Шустрик, Косой, Прыщавый и Рыжая Дорин ушли к старой пристани еще днем и до сих пор не вернулись, а обещали быть к вечеру, – пояснил Проныра, сдвинув брови. – Надо бы Дикому сообщить. Как думаешь?

– Иди, выпьем по глотку, – не унимался Штопор, сделав вид, что пропустил мимо ушей слова друга. – Чего ты чумного гоняешь?

– К Дикому вместе пойдем?

– Я к нему не пойду. Он спит, а разговаривать с зубами ротвейлера мне нет охоты.

– Раньше ты больше боялся Джека, а не его пса…

– Дикий Джек может оторвать быстрее нос, чем яйца, – ответил Штопор.

– Гы! Ты их так ценишь, словно они у тебя от Фаберже! – хохотнул Проныра.

– Нет, – насупился Штопор и буркнул: – Яйца у меня – от папы с мамой.

Проныра промолчал. А Штопор открыл портсигар, закурил сам и предложил приятелю, но тот отказался.

На минуту воцарилось молчание.

Штопор хлопнул себя по щеке:

– Черт, москиты совсем осатанели! Не спится им…

Проныра поднялся с кресла, потянулся к ручке окна. Стоило ему открыть створку, и ветер, бешеный, со свистом, влетел на чердак, разметая все на своем пути. Найдя выход, ветер распахнул дверь и устремился вниз по лестнице долгой, тоскливой песней. Помещение наполнилось запахом морской соли, гниющих водорослей и чего-то еще.

– Закрой! Закрой! – заорал Штопор, схватив бутылку и закрыв собой импровизированный стол. В зубах он зажал сигарету и его крик был больше похож на громкое мычание. – Какого черта ты делаешь?! Хочешь жратву с пола собирать?!

Кот задрал хвост, шикнул и шмыгнул в темноту с такой скоростью, будто собрался по стенкам бегать.

Огонь под колпаком лампы судорожно задрожал, готовый вот-вот погаснуть.

Проныра захлопнул окно и повернул ручку.

Наступил относительный покой.

– Буря будет, – снова проговорил он задумчиво. Медленно подошел к Штопору.

– Да и фиг с ней, – ответил тот, протягивая подельнику стакан и бутерброд. Сигаретный дым попадал ему в глаз и тот начал слезиться. – Держи. А за наших не переживай. Если не полные мудаки, то заночуют в заброшенных доках или на Корабельном кладбище. Туда и ящерицы не ходят. Мазуту и прочую грязь нашей цивилизации эти суки не любят.

При упоминании о пришельцах, которых Штопор презрительно назвал «ящерицы», Проныра поморщился, а когда опрокинул в рот содержимое стакана, то скривился еще больше.

– Подделка… – выдохнул он.

– Уверен? – Штопор внимательно заглянул в дно своего стакана, поднес к носу и по-собачьи понюхал. Затем взял бутылку и посмотрел на нее так, словно там были заключены чьи-то злые души, которые отчаянно пытаются выбраться наружу. – По-моему, ништяк пойло.

Проныра откусил от бутерброда хороший шмат и стал жевать. Гроздь сенсорных клеток кролика, внедрившаяся в эпителии языка, послала в мозг удовлетворенный импульс: «Мм-мм-ммм! Вкусно! Обалденно вкусно!»

– В прошлую пятницу я пил подобный суррогат с Джо Снежком и Угрюмым, – чавкая набитым ртом, поведал Проныра и указал на бутылку. – Потом целый день ходил с сушняком и головной болью. Несколько раз меня вычистило в ведро. Думал, аппендицит выблюю вместе с желудком. Не помогли даже пиво и аспирин.

Штопор поднял глаза от бутылки, которую рассматривал так пристально, словно уже вошел в телепатический контакт с командой парусника на этикетке. И философски изрек:

– Что поделаешь, дружище, в нашем мире нищеты и угнетения тяжело отыскать что-то стоящее. Приходится довольствоваться тем, что имеем.

– Угу, ждать подачки ни от кого не приходится, – согласился Проныра. – Ты где такой хрени наслушался, что начал рассуждать, как Башка?

– Его интересно слушать, хотя и не все понимаешь. Он такой же спец по болтологии, как ты по метанию пончиков, – парировал Штопор и хохотнул. – Иногда мне кажется, что Башка проглотил всех умников мира и их ноги торчат у него изо рта, как у старого пердуна Ницше.

– Не порть аппетит, – буркнул Проныра, поморщившись. – То, что одни считают обжорством, другие люди называют здоровым аппетитом. Лично меня еда всегда утешает. – И осведомился: – А кто такой этот Ницше?

– А хрен лысый его знает! Слышал где-то. Кажись, от Башки.

Штопор плеснул себе еще джина, хотел было налить и товарищу, но тот накрыл свой стакан ладонью:

– Нет. Я больше не буду. – И взял кусочек рыбы.

– Чего так? – удивился Штопор.

– Пьянство – не мой конек.

– Ты хоть имеешь представление о пьянстве?

– Имею. Мой старик пил так много, что откинул копыта. Бутылка одолела. Одолевала-одолевала, чуть сильнее с каждым годом, а потом прибрала целиком. Зачем мне эта карусель?

– Не знал, извини.

– Теперь знаешь.

– Веришь в круговорот дерьма в природе? – поинтересовался Штопор и его и без того узкие глаза превратились в настоящие щелочки.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил Проныра и мысленно обозвал дружка козлом.

– Аналогично. – Штопор набрал полный рот джина, скорчил гримасу и проглотил.

– Такой удел большинства раздолбаев, кто не верит. Эта хреновина знает свое дело.

– Лучше раньше сдохнуть, чем вникать во все это.

– Как знать, как знать… – произнес Проныра, задумчиво пережевывая рыбу. – Как говаривал мой отец: «Жизнь не сборник кроссвордов, где на последней странице можно найти все ответы».

Из-за ящика выглянул испуганный кот, осмотрелся, успокоился и начал тереться о ногу Проныры, выпрашивая добавку. И получил ее.

Проныра указал на кота и заявил:

– Уверен, что и Рыжий имеет свое мнение.

– Ну – и? К чему ты котяру сюда приплел?

– Он сейчас рыбу слопал, верно? Как думаешь, кот, насытившись, когда-нибудь скажет: «Прошли те дни, когда я убивал мышей». А?

– Хрена с два! Никогда не скажет, – хохотнул Штопор и почесал в затылке. – Потому что коты так же не умеют разговаривать, как и исполнять танец живота. А мыши всегда будут убегать от них в нору и оттуда показывать им «нос».

– Да пошел ты…

– Мяу-мяу! – подразнил товарища Штопор. – Ты реальный псих, Проныра. Пытаешься говорить, точно в море ссышь, чтобы оно стало соленее. Видно, что ты наблатыкался у Башки умно говорить, аж уши трубочкой сводит. Но как птички роняли свои какашки с небес на нас, Проныра, так и дальше будут это делать.

На полу кот вгрызался в свой живот, пытаясь поймать блоху.

– Мой отец едва ли не каждый день клялся бросить пить, – сказал Проныра, наблюдая за котом. – Сначала – нам с матерью, потом – сам себе у зеркала. И вспоминал прежние времена. Как-то он сказал, что во время прилива тонут лишь те лодки, у которых короткая цепь. Врубаешься?

– Белая горячка, точно тебе говорю. Во что тут врубаться? Зачем он столько пил?

– Я как-то спросил его: «Папа, зачем ты пьешь?» И, знаешь, что он мне ответил?

– Что?

– Он сказал: «Пройти мимо колодца, не напившись, невозможно, сынок».

– М-да…

– А что с твоим отцом случилось? – спросил Проныра, наблюдая, как Штопор не спеша цедит оставшееся виски из стакана. – Ты никогда не рассказывал об этом.

– Будешь смеяться, – нахмурился тот.

– Отчего же?

– Его убили шоколадные батончики.

Пухлое лицо Проныры вытянулось от удивления, он даже жевать перестал, наклонившись к товарищу, чтобы удостовериться в том, что услышал:

– Да ну! Это как?.. Ты мне расскажешь об этом?

Штопор хмыкнул.

– Тебе станет легче, приятель, – настаивал Проныра. – Вот увидишь. Тебе надо поделиться.

– Он работал в супермаркете помощником продавца, – начал Штопор бесстрастным голосом. – Расставлял товар в нужных местах. И как-то на него обрушился целый стеллаж с той дрянью. Он вылез из-под него и попытался встать, но поскользнулся на батончиках и упал, ударившись черепушкой о металлическую ножку стеллажа. Виском. И тут же отдал концы.

– Хреново, – посочувствовал Проныра.

– Все заняло каких-то пять секунд, – продолжал Штопор. – Управляющий того магазина, редкий засранец, потом показывал нам с матерью видеоролик с камер слежения о скоропостижной смерти старика, не хотел нам платить, дескать, тот сам был виноват, не следил за оборудованием и не смотрел под ноги. Вот козлина! Мы и оказались на улице спустя два месяца, потому что с работой в округе было туго, а за квартиру платить надо. А потом и мать сбил вылетевший из-за угла грузовик. Она умерла не сразу, еще пару месяцев пролежала в коме в больнице, превратившись в человеческий овощ. Как оказалось, шофер был пьян и управлял автомобилем без водительского удостоверения. Он плакал на суде, говорил, что сожалеет. А мне-то – разве легче? Что с того? Я потерял последнего близкого человека. Да и не водила был виноват, если разобраться, а тот хмырь из магазина, где работал отец. Из-за него у нас и начались неприятности.

– М-да. Полная непруха. Ну а ты как же?

– Я тогда совсем отчаялся, а после наполнил несколько пакетов дерьмом из коллектора, измазал все витрины проклятого магазина и свалил из сраного городишки куда глаза глядят. Представляю, как бесился управляющий. Знаешь, Проныра, если бы я узнал, что он сдох, то вернулся бы, чтоб раскопать его могилу, залез туда и задушил его кости. Ей-богу, не вру… Вот и все.

Штопор замолчал. Взгляд у него стал суровый, как лопата могильщика.

– Твоего старика убил стеллаж, – с глубокомысленным видом изрек Проныра, выслушав историю друга.

– Нет. Его убили чертовы батончики, – задумчиво не согласился тот. – Я, кажись, сморозил глупость, рассказав тебе об отце.

Проныра промолчал.

Штопор тоже выдержал паузу для создания драматического эффекта. На его азиатском лице появилось сосредоточенное выражение, точно он погрузился в вычисления. Наконец он посмотрел на Проныру и заговорил голосом самого несчастного в мире человека:

– Думаешь, мне нравится, что моего папашу укокошили гребаные вафельные шоколадки? Нет, черт побери, меня самого это достало. До смерти. Лучше б он был пиратом и его сожрали акулы. Все более достойный конец.

Проныра не ответил. Что тут скажешь?

– Штопор, говорят, ты мотал срок? – сменил тему беседы он, запихивая в рот очередной бутерброд с крольчатиной.

– А-а! – отмахнулся рукой юный бандит. – По глупости влетел. Не хотел потерять лицо в глазах товарищей и прослыть трусом. Обычное дело.

– Это как?

– Просто, как дважды-два. На спор обокрал торговый киоск. Взял-то всего-навсего пару блоков сигарет и упаковку баночного пива, а впаяли четырнадцать месяцев. За что такой срок, скажи?! Провести больше года в колонии, в запахе пота, хлорки и мочи, среди кучи чокнутых придурков и извращенцев, знаешь ли, не самое лучшее, о чем хочется вспоминать. Хорошо хоть не дошло до болевых ощущений в заднице. Многих там сразу заделывают, да так шустро и смачно, что хоть в ладоши хлопай от счастья, что не оказался на их месте.

– Не хотел бы я там побывать. Там что – одни гомики? А как же авторитеты?

– Там много охотников до чужих задниц, подстерегающих тебя в душевой. Кругом одни педики, не считающие себя педиками просто потому, что они к тебе пристраиваются сзади, а не ты к ним. Авторитеты тоже не брезгуют попользовать задницу более слабого сокамерника. Пожалуешься администрации – в камере стукачу сразу пустят кровь. А свиньи-надзиратели, если засекут подобное, лишь поржут. Знаешь, Проныра, когда выходишь на свободу, то она настолько пьянит и расслабляет, что, кажется, вот-вот в штаны наложишь от восторга.

– Ладно. – Проныра встал. – Я никому не расскажу о твоем отце. На эту тему ни гу-гу, обещаю. И, пожалуй, все-таки схожу к Дикому. Нужно сообщить о ребятах и буре.

– Ты упертый, как черепаха. Оно тебе надо? Ничего с ними не случится.

– С ними, может, и да. А вот если дождь усилится, то к нам могут сбежаться крысы со всей округи. Домов на холмах не так уж и много, а воду эти твари не очень любят.

Кот, услышав о крысах, задрал голову и стал внимательно наблюдать за мимикой людей.

– А чего Дорин с ними поплелась? – жуя, поинтересовался Штопор. – Эту дурочку кроме нарядов, помад и туфелек, что она видит в городе на витринах, ничего больше не интересует. Целыми днями шепчутся с Магдой об этом. Не пойму я их логику, хоть убей. Лучше б Дорин карманы научилась чистить, как ее подруга.

– Может, это отвлекает их от мрачных мыслей? – предположил Проныра.

– Нет от баб никакого толку! – заявил Штопор.

– Кроме одного… – подытожил Проныра, направляясь к выходу.

Парни рассмеялись.

* * *

Магда сидела в глубине комнаты, прижав к груди большого плюшевого зайца, у которого отсутствовал левый глаз-пуговица, а также была оторвана половина правого уха. Ей хотелось зарыдать, и она едва сдерживала себя, чтобы не дать воли слезам. Ее мучила тошнота, и вообще она плохо себя чувствовала. Что ж, такова судьба женщин, думала девушка, поглаживая рукой живот, заметно натягивающий кофту.

Ребенок все чаще и чаще начинал шевелиться, колотил и сучил ручонками и ножками. Живот, твердый и упругий, пронзали судороги нарождающейся жизни. Девушка знала, что в этом нет ничего патологичного – так бьется пульс новой судьбы.

Магда была погружена в молчание. С моря сквозь щели в оконной раме проникала песня ветра – несущая не тепло, не радость, а скорее наоборот – страх. Смуглая грудь дышала неровно. Мысли, вязкие, как мед, слипались в один вопрос: «Когда?»

«Расторопный ты парень, Джо. Аж зависть берет. Столько народу крутилось… Но этого достаточно, Снежок, чтоб навсегда отправить ее в город. Одну. Наши законы ты знаешь… О чем вы думали?..» – вспомнила она обрывки фраз Дикого Джека, обращенные к будущему отцу малыша, когда всплыли их отношения с Джо Снежком и главарь узнал о ее беременности. Да, она не могла далее оставаться вместе со всеми. На Пустошах грудному ребенку не выжить. Однозначно. И детский плач… Проклятые крысы учуют слабого человечка, рано или поздно улучат момент и доберутся до него. Да и повышенная влажность будет очень вредна ребенку – болезней не миновать, а лечить здесь некому. Но почему Джо промолчал, не возразил, не вступился за нее? Ведь он всегда такой сильный и смелый. Он никогда не был трусом! И странное дело: упорно не соглашается уйти с ней. Почему?.. Чертов Джек! Пусть он отчасти прав, пусть разрешил ей остаться еще на какое-то время, пусть его побаиваются другие члены банды, но он не имеет права ломать чьи-то судьбы. Он не имеет права разлучать ее с любимым. Почему Джо так ему предан, что удерживает его? Какая тайна связывает их? Когда я буду должна покинуть Пустоши? Завтра? Послезавтра? Когда?..

На лице девушки время от времени скользила горькая улыбка. Ее терзала обида, съедали сомнения. Она не знала, что и думать, как поступить. Пыталась отогнать одолевавшие ее тяжелые мысли, отгородиться от них. Кто-то свыше надругался над ее любовью, унизил и осквернил ее тем, что пытался украсть. И испытуемое ею несчастье было особенно велико потому, что когда-то, совсем недавно, она была совершенно счастлива.

Магда обернулась и посмотрела на спящего Джо Снежка. Тот лежал на кушетке и тихо, безмятежно похрапывал. Акулий зуб на веревочке мерно вздымался и опускался на его мускулистой груди – амулет, доставшийся ему от отца, как утверждал сам Джо. Чернокожий парень лет шестнадцати, широкоплечий, рослый, с грубыми чертами лица и длинными, почти до плеч, вьющимися волосами, одетый в выцветшую зеленую футболку и рваные шорты до колен.

Три года назад Магда жила вместе с дедом на окраине Верхнего сектора Читтерлингса. Отца никогда в глаза не видела, а ту, кто ее родила, старалась не вспоминать – образ матери-проститутки, бросившей пятилетнюю дочь на попечение больного старика и вскоре погибшей от руки пьяного матроса, которого заразила гонореей, не тревожил ее. Она почти забыла о ней. Все, связанное с родителями, ушло далеко-далеко еще задолго до того, как Магда начала осмысленно понимать происходящее и делать выводы.

Дед был беден, и нужда засасывала их, как трясина. Иногда у них бывали деньги и они объедались. Однако чаще случалось так, что едва сводили концы с концами и голодали, питаясь постными лепешками из рисовой муки, которые запивали кипяченой водой, подкрашенной какими-то травами. Но они всегда держались вместе – и в дни веселья, и в дни печали.

В этом жестоком мире, оставшись без опоры, девочек зачастую проглатывали химкомбинаты, где работа быстро выжимала из них все соки. Или бордели, если они хороши собой и быстро учились зазывать проходящих мимо мужчин. Или, еще хуже, – продавали в рабство, даже при живых родителях, если те не в состоянии вовремя погасить долги. Подобная участь была уготована для многих бедняков – и детей, и взрослых. «У неимущих нет прав, нет будущего», – часто говорил Магде дед, вздыхая.

Потому Магда не стала ждать у судьбы подарков, не собиралась приносить себя в жертву нищете, не намеревалась терять свободу и отдаваться без любви первому встречному. Начала воровать – в конце концов, все лучше, чем каторжный труд или торговля телом! И вскоре поднаторела в этом деле. Она приносила в дом деньги, пусть и небольшие, и отдавала их деду, а тот молча брал их, хмурился, что-то ворчал себе под нос и прятал под матрас. Эти мятые купюры не радовали стариковское сердце. Он доставал губную гармонику и начинал играть какую-то старую, грустную мелодию, проникавшую в душу точно так, как запах моря проникает в тела тех, кто живет у его соленых вод.

Магда часто вспоминала первую встречу с Джо Снежком.

…Тогда ей было тринадцать, но, как все мулатки, девочка-подросток выглядела старше своих лет. Острые груди, узкая талия и тугие бедра, двигавшиеся из стороны в сторону при ходьбе так, словно она пританцовывала, часто приковывали к себе внимание не только сверстников, но и взрослых мужчин. И эти взгляды оглаживали ее, приклеиваясь к ее выпуклым ягодицам, а чужие мысли, словно надувались ей в спину, нашептывая, как она хороша и желанна. Иногда девочка оборачивалась и показывала им язык, вызывая у мальчишек раздражение, а у мужчин – смущение. Многие мужчины грешат в мыслях, не осознавая этого. А женщины подсознательно, с самого рождения умеют отличать правду ото лжи, всегда чувствуют направленное им вслед вожделение. Это их незримое приданное.

Магда возвращалась домой поздним вечером. Ее задержал ростовщик, после закрытия лавки скупавший краденые вещи, представлявшие хоть какую-то реальную ценность. Удивительно, но прижимистый владелец ломбарда, который при оценке подозрительного «товара» никогда не снимал маску подчеркнутого безразличия с лица, раскошелился, практически не торгуясь. Он даже почесал за ухом, похожим на пельмень, и в его вечно тоскливых глазах мелькнула искра неподдельного интереса. Магда продала ему серебряный перстень с рубином, ловко снятый с пальца у одной старухи, попросившей перевести ее через дорогу и помочь донести корзину с фруктами к дому.

Магда шла с высоко поднятой головой, ликуя. Свет фонарей освещал девочке путь. По улицам торопливо, точно подвальные крысы, пробегали одинокие прохожие. Ветер разметывал ей волосы. Вдали слышался рев бушующих гигантских валов. От моря исходил какой-то дивный запах, дотоле ей неведомый. Запах пробуждал в груди радость, выливавшуюся в песню, мелодию которой она тихонько насвистывала.

Опасность она почувствовала инстинктивно. Но было поздно. Магда замедлила шаг, успела повернуть голову, как тотчас чьи-то сильные руки схватили ее, зажали рот. Она и глазом не успела моргнуть, как оказалась за углом дома, в сумраке. Ее развернули и прижали к стене. Девочка больно ударилась затылком о кирпичную кладку, в глазах на секунду потемнело. А когда немного пришла в себя, намереваясь вырваться и убежать, то увидела перед собой мерзкое лицо, изуродованное шрамом. Щелкнуло лезвие ножа возле ее щеки. Кровь застыла в жилах Магды. Ей хотелось закричать, но от страха она онемела. К горлу подступил тяжелый комок, и отчаяние сковало ее.

Это был какой-то сумасшедший, который, похоже, не осознавал, что творит, находясь в диком возбуждении. Магда прежде никогда не сталкивалась с маньяками. Она даже не могла предполагать, что существуют такие нелюди, которых мучает неутоленное желание по ночам во время непогоды, лишает их сна, приводит в бешенство. Об изнасилованиях несовершеннолетних слышала – зачастую этим занимались сами подростки, беспризорные, у которых не было денег на услуги проститутки, – но в глазах этого мужчины она отчетливо увидела свою боль и близкую смерть.

Маньяк протянул руку с ножом к ее волосам, дотронулся до них и что-то пробормотал. Его налитые кровью глаза были полны безумия, для него существовало лишь одно: тело девочки, к которому он прижался. Свободная рука насильника скользнула по ее тугой груди, животу и оказалась между ног, пытаясь их раздвинуть. Магда стояла в растерянности, не зная, что делать. Страх сковал ее, спутал мысли. Ей казалось, что у нее в груди покоится целая глыба льда. То, что сейчас с ней происходило, вызывало омерзение. Ладонь девочки разжалась, порыв ветра подхватил деньги и унес неведомо куда.

– Прошу вас… не надо… – жалко выдавила Магда. Ее глаза наполнились слезами, и нижняя губа задрожала.

– Брось, не ломайся, шоколадка, – прошептал ей злодей в ухо, не переставая поглаживать ее. – Все одно я возьму то, что хочу. Повернись к стене, нагнись и уступи по-хорошему. Мой пыжовник тебе понравится.

– Я еще девочка, пожалуйста…

Насильник посмотрел ей в глаза и его рот скривился в гадкой усмешке.

– Это недолго исправить, сладенькая. Так даже лучше. Если ты хочешь, то можно оставить все, как прежде, но будет немного больнее.

– Нет! – Девушка попыталась вырваться, но рука маньяка нашла ее шею и начала сжимать.

– Не трепыхайся, дура… – злобно прошипел он.

У Магды снова померкло в глазах, она стала задыхаться и оседать. И тут чья-то рука хлопнула насильника по плечу, и прозвучал голос:

– Оставь ее в покое, дрочила!

Маньяк ослабил хватку. Лицо его тотчас изменилось, окаменело. Он отпустил девочку и, резко развернувшись, наотмашь полоснул ножом – острая сталь вспорола воздух.

Магда опустилась на брусчатку, опершись спиной о холодную стену, и дальнейшие события наблюдала как во сне.

Она увидела высокого мальчика, негра, примерно одного возраста с ней, но очень крепкого. Тот стоял и ухмылялся, словно издевался над маньяком, даже успел подмигнуть Магде, точно давней знакомой.

– Убирайся вон, грязный негр, если не хочешь, чтоб я расквасил тебе рожу, – процедил сквозь зубы маньяк. Злость скворчала в нем, как яйца на раскаленной сковородке.

– Катись сам, пока морда целая. – Он сплюнул вбок.

– Прикуси язык! Я тебе, сопляк, щас задницу порву на щупальца осьминога! Будешь знать, на кого хвост поднимаешь!

– Морячок?.. Хм… А у тебя харя не треснет по диагонали зигзагом?! – спокойно поинтересовался негр и, заметив похожий шрам на лице маньяка, добавил: – Однажды это уже с тобой случилось. Верно, дрочила?

– Нету в порту еще наглеца, который бы ушел от моего ножа, – процедил маньяк и его глаза в желтом свете луны блеснули яростью. – Ты попал, ниггер! Конкретно попал!

Подросток стойко принял вызов. Улыбнулся, вытянул вперед руку, сжатую в кулак, и показал оттопыренный средний палец, при этом ухмыляясь. Он имел вид человека, которому все нипочем, кто может жевать гвозди и выплевывать пули.

Маньяк рассвирепел. Он едва не дымился от злости.

Негр продолжал улыбаться, не сводя глаз с противника.

Между ними завязалась драка.

Насильник рычал, точно в него вселился легион бесов, он совершил несколько резких выпадов, пытаясь достать малолетнего наглеца ножом, но тот был ловок, проворен и неуловим. В его движениях не было никакой симметрии, скорее – какая-то боевая хореография.

Очередная атака – и мальчик опустился вниз, провернулся юлой на одной ноге и сделал подсечку нападавшему. Нелюдь растянулся на камнях, приподнялся, тряхнул головой, отполз на четвереньках чуть в сторону и попытался встать, произнеся: «Дешевый трюк, черномазый…» Но негр снова его опередил – подпрыгнул, выполнил сложную акробатическую стойку на одной руке и врезал пяткой под ухо противнику. Тот так и шлепнулся оземь во весь свой рост. Нож выпал из ослабевшей руки. Тело мерзавца пару раз судорожно дернулось. Удар оказался такой силы, будто к ноге мальчика была привязана невидимая гиря. Больше злодей не пошевелился.

Негр ногой отшвырнул выпавший из руки маньяка нож в сточную канаву, повернулся и, подойдя к девочке, уверенно протянул руку.

– Меня Джо зовут, Джо Снежок, – представился он, сверкнув зубами, и предложил: – Тебя провести домой, красотка? Далеко живешь?

Магда не подала ему руку, ее до сих пор трясло. Встала сама и, заметив скользнувший по ее оголенным ногам взгляд, поспешно оправила платье.

– А тебе какое дело? – немного осмелела она. И тут же испытала замешательство и смутилась.

– Могла бы и спасибо сказать, – усмехнулся Джо, не отрывая взгляд от ладной фигуры мулатки, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Он… живой? – Магда опасливо покосилась на мерзавца, растянувшегося на земле.

– Забудь, – ответил Джо, – если и выживет, то охотиться на девочек больше не сможет. Ему понадобится сиделка до конца его дней.

– Ты здорово дерешься. Где так научился? – удивление ее было безмерно.

– Капоэйре меня обучил отец. Там, где мы жили раньше, он был лучшим на побережье.

– Ты случайно не беженец? Здесь хватает аборигенов, но…

– …мало негров? – продолжил за нее спаситель и усмехнулся.

– Ага. Потому и думаю, что ты – беженец. Из Африки?

– Нет, из Южной Америки. Кстати, в этом городе почти все его жители бывшие беженцы, как я слышал. Ведь когда-то они и основали его.

– Верно. А почему ты выбрал Австралию?

– Долго объяснять, но жить там, где мы жили с отцом, намного сложнее, чем здесь. Бразилия – это сплошные соляные болота и люди там до тридцати не все доживают. Да и не мой это был выбор.

– А твой отец…

– Его уже нет в живых. Нас, сотни две нелегалов, везли в трюме контрабандисты. Отец подхватил какую-то заразу, лихорадку, кажись, и до Австралии не дотянул… Многие тогда умерли.

Магда все еще не верила своим глазам, бросая взгляд то на поверженного злодея, то на того, кто отстоял ее жизнь и честь. Шум ветра превратился в шелест, и радость спасения музыкой звучала у нее в голове. Голос мальчика был мягок и доброжелателен, зачаровывал, как песня, от него веяло непоколебимой уверенностью и девушке это понравилось. Джо Снежок вызывал у нее неподдельный интерес. Это был не один из тех соседских мальчишек со щенячьими шеями, что заигрывали с ней, а настоящий герой, которого любая девушка грезит встретить, воспоминания о котором она и в глубокой старости будет перебирать, словно бусинки на четках, ожидая в молитве пришествие сна или смерти.

– Магда… Спасибо… – представилась и поблагодарила девочка. Страх начинал мало-помалу исчезать из ее души.

– Да ладно, – Джо расплылся в улыбке. – Сочтемся как-нибудь.

Девочка сама протянула ему руку. А спустя некоторое время нашла для Джо Снежка и место в своем сердце.

Так состоялось их знакомство. Снежок проводил Магду домой. Сердце мальчика часто-часто билось, когда он смотрел на нее, и он не мог найти этому объяснений. А девочка улыбалась и прятала глаза, держась за его руку. В ту ночь не было даже луны, но в начинающемся разгаре бури расцвела самая что ни на есть романтическая любовь. Звезды зажглись в их зрачках, и молнии остановились на небе. Ни он, ни она не понимали тогда происходящего, но чувствовали: то, что творится с ними, – прекрасно. Потом они долго не могли уснуть, думали друг о дружке, разговаривали, словно находились рядом и их не разделяли Пустоши: она – лежа на кровати в своей комнате, он – растянувшись на циновке в доме на холме, шлепая себя по лицу, чтобы отогнать жужжащих москитов. И говорили обо всем на свете – о родителях, о пережитых приключениях, о радостях и невзгодах – пока их не сморил сон.

А далее последовали другие события: неожиданная смерть деда, попытка властей упрятать девочку в сиротский приют, ее бегство, поиски Джо и радостная встреча с ним, а затем и ее полноправное членство в шайке Дикого Джека…

Магда смотрела на спящего Джо и лелеяла одну-единственную мысль, что они не разлучатся, они останутся вместе навсегда. И еще она хотела, чтоб скорее появился на свет тот, кто будет махать ручонками и называть ее мамой.

Девушка вздрогнула, услышав чьи-то тяжелые шаги, доносившиеся из коридора, вскочила, взяла лампу и подошла к двери.

* * *

Проныра враскачку, особой своей походкой, шел по коридору, когда приоткрылась дверь и показалась Магда. Его солдатские ботинки гремели так, будто маршировал целый полк. Он остановился, вперился взглядом в ее крепкие, налитые груди, еще не измятые мужской лаской и губами будущего ребенка, готовые вот-вот выпрыгнуть из-под кофты. Спелые шоколадные полушария. Они манили. Глаза у парня засияли, точно у гуляки-кота. Хотел, как обычно, громко пошутить, но девушка приложила палец к губам, требуя тишины.

– Проныра, а ты можешь ногами так громко не топать? – прошипела она. – Джо разбудишь. Случилось что? Куда так спешишь?

Парень замер, не сводя глаз с груди Магды, с лицом осчастливленного стеклянными бусами туземца. И тут же получил щелчок по носу.

– Куда вылупился, дурья башка?! Посмотрел – и будет.

Да, эта цыкнет, так и своих не узнаешь, очнулся Проныра и почувствовал, что его щеки вспыхнули, как от горячего ветра. «Та еще штучка».

– Буря будет. – Голос парня прозвучал невнятно, как если бы он говорил с полным ртом. – Надо Дикого Джека предупредить. Наши еще не вернулись.

– Тише! Кто?

– Шустрик, Косой, Прыщавый и Дорин, – перешел он на шепот, любуясь ее ртом и размышляя, откуда берется красота и почему от нее так запросто слетаешь с катушек.

– Ты что – выпил? – поморщилась Роза, почувствовав от Проныры запах алкоголя.

– Слушай, не лезь мне в печенку, – скривился тот. – Выпил совсем чуть-чуть.

– А Дорин чего с ними увязалась?

Он пожал плечами:

– А я почем знаю. Буди Снежка.

– Зачем?

– У него с Румбом более дружеские отношения.

– Обойдешься.

Магда увидела в руке Проныры бутерброд и сглотнула слюну. В последнее время она постоянно испытывала голод.

– Для него?

– Угу. Пес любит лакомства.

– Вот и топай. Сам.

Из этих слов Проныра понял, что разговор окончен.

Магда шмыгнула обратно в комнату и прикрыла дверь.

Она вернулась к Снежку – во сне невинному и чистому, как ребенок, которого она носила под сердцем. На самом же деле, Джо был одновременно и герой, и отпетый бандит, из породы тех людей, которые думают, что способны сокрушить мир и плюнуть ему в лицо. Но жизнь таких, как он, учила, брала в оборот. И Магда переживала, чтоб их будущий малыш не стал таким же сорвиголовой, не продублировал ошибки отца. «Почему люди, в которых в душе заложено добро, противоречат себе и совершают зло? Какой во всем этом смысл?» – вопрошала она. И ее материнское существо – силою воображаемой судьбы, полное врожденной драматической тайны – испытывало трепет в груди и бесконечные эмоции: сложносочиненные падения и взлеты, разноплановые страх и счастье…

* * *

Вглядываясь в темноту коридора, Проныра приблизился к лестнице западного крыла и начал спускаться на первый этаж. Он решил наведаться к Башке, прежде чем будить Дикого Джека. Уж на кого-кого, а на Башку, своего любимчика, главарь никогда не сердился, уважал, хоть тот и был – по мнению Проныры – бесхребетным книжным червем.

На лестнице воняло плесенью, гнилью и сыростью, и еще стоял едкий запах какой-то живности (крыс, сколопендр, ящериц или чего-то еще), гнездившейся в стенах. И было слышно, как при приближении человека, по другую сторону штукатурки разбегались от него какие-то твари.

Да и сам дом постоянно издавал звуки. Он оседал, как это делал лет пятьдесят, а может, и сто – никто точно не помнил. Устраивался поудобнее в земле со своими костьми из кирпича, дерева и металла.

Здание бывшей гостиницы «Уинстон Черчилль» стало штаб-квартирой для беспризорников не случайно. Оно располагалось на самом высоком холме и, в отличие от многих соседних зданий, погруженных наполовину в воздушно-водяную взвесь, было относительно сухим. А переплетения бесчисленных коридоров и лестниц давали хорошую возможность уйти от полицейской облавы. Всех секретов этого дома никто из новых постояльцев до сих пор так и не выведал. Месторасположение комнат из-за заколоченных и заставленных всяким хламом дверей было трудно выяснить, да и подвалы кишели воинствующими крысами и были загромождены – поломанной мебелью, кипами старых газет и журналов, коврами, чем угодно – настоящая свалка, называй любые вещи, не промахнешься.

Заброшенный отель угрюмо нависал над туманом Пустошей и скопищем полуразрушенных строений – как каменный страж иной, почти забытой цивилизации. Будущее принадлежало Верхнему сектору Читтерлингса, здесь же бесславно доживало свой век прошлое. Да и время в этом месте, казалось, текло по иному расписанию, будто впало в меланхолию.

Проныра прошел в вестибюль, миновал стойку администратора, повернул за угол и, оказавшись в длинном коридоре с вереницей дверей по бокам, направился по нему, пока не вышел к развилке двух точно таких же коридоров. Свернул направо, поднялся по лестнице и вскоре уперся в тупик. Остановился у филенчатой дверки – за ней обитал Башка, в маленькой, похожей на коробку комнатушке.

* * *

– Башка, просыпайся!

Клим по прозвищу «Башка» приоткрыл один глаз и увидел перед собой ухмыляющуюся физиономию Проныры.

– Чего тебе? – пробурчал Клим. В его голосе едва угадывался русский акцент. Он попытался поднять голову, но обнаружил, что щека прилипла к странице книги.

– Дело есть. Просыпайся!

– Зачем?

– Считай, что это приказ!

– Да пошел ты…

– Попридержи язык, Башка, а то схлопочешь, – пригрозил Проныра.

Клим осторожно отклеил страницу от лица, протер глаза и окинул взглядом комнату, будто что-то искал в сумраке. Нахмурился. Заметил, что забыл погасить свечу. Огонек на фитиле огарка едва тлел. Он долго просидел над «Руководством по воздушной навигации». Дикий Джек будет ругаться – свечи нынче сильно подорожали, а керосиновой лампой в маленькой комнате, под завязку набитой книгами, было пользоваться крайне опасно.

Проныра потянул носом воздух и сочно чихнул.

– Блин, ну и пыль тут у тебя… – недовольно пробурчал он. – Дышать нельзя.

– А ты чихай, чихай на здоровье, – сказал Клим. И, улыбнувшись, добавил: – У меня тут демократия.

– Остряк. Могу и воздух испортить, раз такой добрый.

– Не нужно доходить до тоталитаризма.

– Чего?..

– Ничего.

Проныра взял со стола чертеж, развернул и внимательно рассмотрел. Несколько эскизов – общий вид и проекции какой-то конструкции, которые ему мало о чем говорили. Сощурил и без того узкие глаза, словно пытался распробовать какое-то незнакомое блюдо. Несколько секунд он пребывал в раздумье.

Клим с интересом наблюдал за ним.

– Что это? – спросил Проныра.

– Моя новая идея, – ответил Клим, водрузив на нос очки и принявшись перераспределять лежащие на столе книги: «Такелажные работы», «Аэронавтика», «Морская навигация», «Справочник по технологии изготовления полимеров» и другие. – Точнее, это еще Циолковский придумал. Идея его. Но я решил ее немного доработать.

Проныра непонимающе моргнул.

– Какой-то странный дирижабль… Зачем тебе это? И кому это нужно?

– Нам. Когда-нибудь я построю такой. Это не совсем обычный дирижабль, гораздо лучше. И мы все на нем будем путешествовать, не боясь никого. Но пока я не могу найти подходящий материал, из чего можно будет создать такой аппарат. Да и с двигателями проблема. Много вопросов, много сложных задач…

Юный вундеркинд вздохнул.

– Мечтатель… Словно на Луне живешь. И откуда в тебе это, Башка?

– Нередко люди бывают и умнее меня. Да и-и… разве плохо – мечтать?

– Не знаю. – Проныра пожал плечами. – Когда я начинаю много думать, то у меня болит голова.

– Ты не привык к этому.

– Чего? – тут же обиделся Проныра. – Ты, Башка, выражения выбирай. Я человек простой, без загибов, но…

– Не обижайся. Ведь ты сам часто любуешься звездным куполом и болтаешь о мистике. Ты о чем-нибудь мечтаешь?

– Ага, небо… оно красивое. – Круглое, как блин, лицо Проныры расплылось в улыбке. – Мечтаю нагрести под бока целый ворох денег, стать богатым-пребогатым и ничего не делать. А последние часы жизни хотел бы провести в таверне, попивая текилу и целуя самых красивых девушек. И все это под звуки гитары и их смех. Как тебе такая мечта?

– Богатство и страх потерять из-за него жизнь – два испытанных друга, они всегда рядом. Приоткроешь эту правду, узнаешь ее – обретешь свободу.

– Мудрено ты говоришь.

– Так говорил мой отец. Я помню многие его фразы.

– Лучше быть бедным? – смутился Проныра и почесал нос. – Чего-то я тебя не пойму, если честно. Я хочу жить комфортно. Со мною жизнь и так редко бывает застенчивой милашкой, зачастую – дрянной девчонкой, которая норовить сесть мне на лицо.

– Счастье не в количестве денег, Проныра, а то, как они тебе достаются. И на что ты их тратишь. Да и комфорт – это одна из форм паралича. От него тупеешь.

– А вот сейчас ты говоришь, точно городской падре, – хохотнул тот. – Не для меня их небесный стриптиз. У этих святош нет чувства юмора перед жизнью. Скажи, вот священник может накормить чайку, сунув ей в пасть хлеб с зажженной петардой?

– Нет, – ответил Клим и недобро покосился на Проныру. – Зачем ему это делать? Убивать – грех. Подлость – тоже грех. Религия, верно, зачастую нужна лишь при удобном случае, но верить-то во что-то надо. Да и с падре я никогда не общался. Я православный.

– Слава Богу, что православный. Я слышал, что среди этих падре очень много гомиков и еще они частенько пристают к детям…

– В газетах много всякой мерзости пишут, а люди – верят, – отверг Клим и хмыкнул.

– Говоришь, «убивать – грех»? – продолжал Проныра. – Однако и ты не брезгуешь мясом амфибий, а мы их убиваем разными способами. Вкусно, не правда ли? Хочешь, расскажу – как? А они ведь думают не меньше нашего – мозгами, а не ослиными жопами. Аминь, Башка.

Клим не ответил. Словно в рот воды набрал.

– Слушай, Башка, а это, правда, что ты из богатой семьи? Что тебя учили дома едва ли не профессора? Не врут пацаны?

– А что об этом вспоминать? – немного смутился Клим. – Почему «едва ли»? Учили профессора, да. Был и академик. Учился, но вот не доучился. Деньги моих родителей присвоил его бывший компаньон, который, как я думаю, и виноват в их смерти. Что я могу поделать? Взять и объявиться? Даже если я буду каждый день целовать в задницу того мерзавца, то он ни за что не отдаст принадлежащие мне миллиарды. Отправлюсь вслед за отцом и мамой. Официально я мертв больше пяти лет. Если он узнает, что я жив, то тогда умру уже по-настоящему. Без вариантов.

Проныра услышал слово «миллиарды» и тихонько присвистнул, не поверив до конца сказанному и придя в некое арифметическое отчаяние. Сумма гигантская, астрономия, совершенно недостижимая для беспризорника. Он всегда думал, что крутой папаша понадобился Башке как фактор для поднятия авторитета. И не мог до сих пор представить, откуда у этого четырехглазого чудика могли взяться такие деньжищи, а в голове находится столько места, куда помещается куча мудреных слов и знаний.

– А чем занимался твой отец? – спросил он. – На чем можно такие бабки сколотить?

– Алмазы, – коротко бросил Клим.

Проныра снова присвистнул и почесал нос.

– Не переживай, Башка, мы выбьем все дерьмо из того умника, когда подрастем. – Деньги всегда воодушевляли Проныру, бойцовский блеск в его глазах говорил: «Только дайте мне этого засранца!»

– Из кого?

– Того, что деньги твои прикарманил. Поверь мне, так и будет. Я ему с радостью дам по хлебалу.

– Хорошо бы, я двумя руками «за», – мечтательно произнес Клим. – Хотя это больше похоже на уличную лотерею. Ты не знаешь того жадного подонка. Я узнавал о нем по газетам, попадающим в Читтерлингс из Европы, и передачам Эй-Би-Си . Мне кажется, что своих врагов он готов на кусочки разрезать, упаковывать в пластик, как рождественские подарки, и отправлять по почте, избавляясь даже от хлопот с похоронами. Честно говоря, я боюсь. Шут с ними, с деньгами.

– Не бойся! Попробовать стоит, кореш. Не ради самих денег, а ради твоей мечты.

– Дирижабля?

– Угу.

– Знаешь, Проныра, количество горя и счастья вкладывается в нас при рождении, и деньги на это мало влияют. Хотя, если у меня их будет достаточно, то я построю не простой дирижабль, а огромный цельнометаллический цеппелин, каких еще никто не видел.

– Правильно, кореш, – согласился тот. – Продолжай в том же духе. Но, как по мне, так лучше и быстрее истребителя ничего нет. Сделаешь ты свой дирижабль. А за одно и за стариков отомстишь. Такое спускать нельзя.

Клим вздохнул. В его мозгу часто проносились картины – скороспелые воспоминания, тут же испарявшиеся. Какие-то обрывки мыслей все кружились, кружились, покоя не давали, и толку никакого. Он слишком устал, чтобы выстроить логику, тонувшую в пелене детской памяти, словно радиосвязь в разряде статического электричества.

Фамильное достояние… Климу живо вспомнились широко открытые от изумления глаза поверенных в финансовые дела семьи. Годовые поступления были так велики, что отец как-то обронил, что мог бы легко оплатить частную космическую экспедицию на Марс или куда подальше.

Клим не собирался ворошить старые истории с неразрешенными конфликтами и страхами, пытаться что-то понять. Старая нудная песня. Это было равносильно изучению линий на ладони, когда в этом ни черта не смыслишь. Но у него просто начинала уходить земля из-под ног, когда вспоминал то, что произошло тогда, пять лет назад. В сознание парня вновь протискивался призрак минувшего, похожий на бледный, плохо сделанный снимок…

…В тот день чета Захаровых поздно возвращалась домой из гостей. Клим удобно расположился на заднем сиденье лимузина – возле матери, прижавшись лбом к боковому стеклу. Отец дремал напротив. Двигатель авто урчал равномерно и тихо, как патологический зануда, и Клима тоже клонило в сон. Он не обращал внимания ни на дорогу, ни на окрестности, ни на водителя с телохранителем, чьи крепкие затылки виднелись за тонированным стеклом перегородки. Только выехав на трассу, ведущую к их загородному особняку, мальчик заметил, что облака, закрывавшие небо с утра, почти исчезли, а краски заходящего солнца, лежащие на склонах холмов, таяли столь быстро, что голые деревья в свете фар становились черными, а снег – пресно-белым. Пустынный однополосный асфальт уходил вперед, в темноту. Почти у самого горизонта появилась необыкновенно большая луна – красная, как созревший помидор, купающийся в лучах собственного сока.

Когда машина приблизилась к нужному повороту и сбавила скорость, внимание Клима привлек ворон на дорожном указателе; вокруг кружился снежный вихрь, растворяясь в темноте. К его удивлению, ворон не улетел при приближении автомобиля и не подал никаких признаков беспокойства, хотя эти птицы обычно очень осторожны. Он сидел неподвижно, словно выжидал чего-то, а его глаз – в этом мальчик был уверен – пристально наблюдал за приближающимся лимузином. А когда роскошный «майбах» поравнялся с ним, ворон издал хриплый крик, взмахнул крыльями, но остался на месте. Это было похоже на сон, на кадр из дурацкого фильма, который должен был обязательно закончиться чем-то паршивым. Одинокий ворон на дороге – эмблема надвигающегося ужаса, берущего в тиски подсознание.

В тот момент мальчика посетил глупый вопрос: «А спят ли вороны вообще?» – и он устало вздохнул, прикрыв глаза. Когда-то, лет в шесть, он верил в то, что вороны охотятся только на маленьких птичек и едят их – об этом ему рассказал Антон, сын садовника, встретившийся как-то у пруда, где отец Клима – большой любитель порыбачить в одиночестве – разводил зеркальных карпов. И когда Клим представлял страшную картину – кишки маленькой птички, свисающие из клюва ворона, на котором почему-то был всегда надет окровавленный фартук – ему становилось не по себе. Именно такое чувство испытал Клим, увидев ворона на указателе. Кого ждала ужасная черная птица? С кого она собралась вытянуть начинку?

Водитель повернул на нужную дорогу, и вскоре машина медленно поползла по длинному узкому мосту. Асфальт обледенел. До дома оставалось каких-нибудь десять-двенадцать минут, когда сзади резанул дальний свет и вслед за лимузином рванул грузовик, до того стоявший на обочине. Тишину разорвал рев мощного двигателя. И воздух вокруг, до того момента бывший просто пустотой, наполнился какой-то особой энергией.

Водитель лимузина нажал на клаксон и ударил по газу; двигатель заревел, колеса вырвали облако снежной пыли и ледяного крошева, забуксовали. Клим обернулся и увидел мелькнувшую тень ворона.

«Должно быть, птица зависла где-то над нами и наблюдает, – решил мальчик, задрав голову. – Застыла на распростертых крыльях и ждет…»

Клим вновь посмотрел назад, и свет ослепил ему глаза, но сквозь него все же можно было разглядеть очертания чего-то исполинского. Оно нагоняло «майбах», точно огромная взбесившаяся торпеда. Расстояние между машинами быстро сокращалось. Свет фар грузовика заливал салон лимузина, как рентгеновские лучи.

Головы охранника и водителя закрутились по сторонам, словно их хором посетила одна мысль: «Что происходит?» Отец что-то им кричал и, достав из кармана мобильник, пытался куда-то дозвониться. Мать схватила Клима и прижала к себе, ее руки судорожно нащупывали ремень безопасности и, наконец, щелкнул замок карабина – и в этот момент грузовик догнал лимузин, по касательной ударил ему в бок, смяв обшивку кузова и едва не вырвав одну из дверей. Изувеченная машина ушла вправо, наскочила на бордюр, взлетела и, пробив ограждение, соскочила с моста вниз.

Климу показалось, что автомобиль парил в полной тишине целую вечность и что его полет не закончится никогда. «Майбах» замер, словно подвешенный в воздухе на невидимых ниточках. Сердце мальчика сжалось. Потом давящую тишину будто прорвало – отчаянный вопль двигателя, какой-то скрежет и удар, сравнимый с разрывом снаряда. Откуда-то издалека донесся рев грузовика – точно зверь отрыгивал сытную пищу. И снова – гнетущий покой звуков, который разорвала трель звонка сотового телефона, выпавшего из безжизненной руки отца…

Клим стряхнул с себя страшные воспоминания – «Все это мертво, все позади, все в прошлом! Ничего не вернуть! Исчезло – и дело с концом!» – мысленно перекрестился и спросил у Проныры:

– Ты зачем пришел?

– Мне нужно разбудить Джека… Что с тобой? Твое лицо…

– Нужно чаще бывать среди живых, – ответил Клим. Но Проныра его не понял.

Клим вздохнул и окинул взглядом свою комнату – крошечную, без окон, что-то вроде просторной кладовки, заваленную книгами, всем тем, что уцелело от бумажного сора времени. Воздух здесь был душный и неподвижный, но именно эта близость стен и знаний вселяла в парня бодрящее чувство безопасности и уединения. Он не любил покидать свое убежище, так как все, что было извне, только здесь казалось ему далеким и безобидным.

Мама… Она часто говорила с Климом едва слышным шепотом, когда гладила его по голове, и беспредельная невыразимая радость была в ее улыбке. И когда его отрезало от всего, что было ему дорого, Клим будто лишился ключа к окружающему миру.

«Больше я ее не увижу. Никогда…»

Да, он помнил, слишком хорошо помнил все, чтобы перечеркнуть крест-накрест.

 

Глава четвертая

Буря

Сон Джека прервал рык собаки и последовавший за ним короткий, осторожный стук в дверь. Он приоткрыл глаза, посмотрел в окно, на фоне которого круглой тенью виднелся глобус и спартанский строй пивных бутылок на столе. На улице все еще царила темнота. Ветер снаружи выл, кашлял и визжал, но в комнате было относительно тепло и безопасно. Изюминка сна – обнаженная Цирцея – улетучилась.

Джек перевел взгляд на пса – тот занял оборону у входа и навострил уши.

Под дверью виднелась полоска света от фонарика.

Стук повторился.

Снова раздалось низкое, горловое рычание ротвейлера.

– Румб, ко мне, – поморщившись, тихо произнес Джек, а для тех, кто находился за дверью, добавил громче: – Кому там приспичило?

Румб глухо рыкнул и подошел к Джеку, продолжая коситься то на дверь, то на хозяина.

– Джек, это я, – послышался голос Клима, робко дрогнувший. – Со мной Проныра. Придержи Румба.

– Чего вам надо?

– Есть одна тема. По пустяку мы бы тебя не тревожили, – тут же отозвался Проныра и на всякий случай глупо поинтересовался: – Ты ничем не занят?

– Нет. – Джек разминал пальцами затекшую шею. – Просто стою на голове и гоняю шкурку, ожидая твоего «тук-тук-тук». Слов нет – одни буквы, как я тебе рад, Проныра.

За дверью раздался смешок Клима.

– Заходите. – Джек протер глаза, набрал полные легкие воздуха и, громко выдохнув, поднялся с дивана. – Румб, сидеть!

Пес послушно выполнил команду.

Разбудить дело не хитрое, решил Джек, но если они сделали это без веской причины, пустив мой чудесный сон коту под хвост, и решили мне поморочить голову пустяком, то получат по-полной. Он подошел к столу, вытряхнул из помятой пачки сигарету, прикурил от спички и зажег лампу.

В комнату вошли Проныра и Клим, тут же отыскав взглядом собаку. Румб не сводил с них глаз, порыкивая. И они замерли, как два вымуштрованных телефонных столба.

– Извини, Джек, что потревожили, – начал Клим, его очки в стальной оправе сверкнули в свете лампы. И толкнул приятеля локтем в бок. – Проныра кое-что хочет тебе сказать.

Джек выдержал паузу, выпустил изо рта струю табачного дыма.

– Ничего, – недовольно буркнул он. – Считайте, что я не с той ноги встал и вы тому виной. Говори, Проныра, раз уж невтерпеж подождать до утра.

Тот вышел вперед и все быстро растолковал, спеша объяснить суть их визита, пока дело не приняло дурной оборот. Джек был явно не в настроении, но слушал его, не перебивая.

– Понятно, понятно, – повторял Джек и кивал, приняв вид человека, у которого хватает шариков в голове для того, чтобы держать дальнейший ход своих мыслей про себя. Когда Проныра закончил словами «вот такой у нас расклад», Джек подошел к окну и с минуту внимательно разглядывал то, что там происходило.

Буря взрезала горло небу, и, озаряя его, с грохотом скрещивались мечи молний.

Главарь шайки докурил сигарету до крохотного остатка, растер пальцами светящийся пепел и бросил окурок в кофейную банку, на которой был нарисован бородатый турок.

Джек отошел от окна и в нескольких, довольно грубых словах обрисовал создавшееся положение и выход из него.

– И что будем делать? – с непонятным чувством облегчения произнес Проныра.

– Трудно сказать, – ответил Джек и заметил, что ему захотелось облизать губы. Новость тревожила его. – Будем искать наших товарищей.

– А буря? – вставил вопрос Клим.

– А что – буря… – Взгляд Джека естественным образом пропутешествовал к окну: анализировать погоду было не нужно, там намечался целый ураган. – В первый раз, что ли… Пройдемся, кровь разгоним, а заодно, может, и амфибию завалим. Румбу мясо и кости организуем, а то ему уже жрать нечего. Давненько уже сафари на пришельцев не устраивали. Нужно разыскать Тихоню, он в тумане ориентируется лучше любой собаки…

* * *

Тихоню – тощего недомерка с крысиным лицом – обнаружили в туалете номера «люкс», носившего следы былой роскошной отделки, но загаженного до предела. Там воняло прокисшей мочой и каким-то не менее противным, прогорклым запахом, сочившимся отовсюду почти видимыми миазмами. Парень сидел возле писсуара, подпирая спиной грязную, вздутую кафельную стену, готовую вот-вот на него обвалиться. Рот раззявлен, на подбородке застыла слюна. Кожа нездорового белого цвета, губы синюшные, под глазами – глубокие тени.

С первого взгляда становилось ясно, что мысли в его голове застопорились, как арматура, закрепленная намертво цементом, и лишь подсознание обдирало кожу о занозы наркотических видений. Глаза Тихони, ненормально большие, как блюдца, были холодными и опустошенными, начисто лишены какого-либо налета реального восприятия окружающего мира. Стеклянные глаза куклы.

– В полной отключке, – сделал вывод Клим, с неприязнью покосившись на Тихоню. – Интересно, чем на этот раз он так себя забальзамировал? Похож на того, кто вот-вот воскреснет из мертвых. А начиналось все с невинного пива и клея, как он утверждал. Что будем делать? Дикий ему голову открутит за это. Да и нам перепадет…

Проныра шмыгнул носом, втянув сопли.

Глаза Тихони вперились в какую-то точку далеко позади них и абсолютно не реагировали на свет фонаря, плясавшего в руке Клима. Глубокая прострация.

– Передоз? Слушай, может, он умер? – поинтересовался Проныра.

Клим пожал плечами. Затем нагнулся, похлопал Тихоню по щеке – реакции никакой, после чего взял за руку, подержал. Ощутил слабый пульс. Заглянул в зрачки Тихони, расширенные, словно их показывали через телескоп.

– Нет, – выпрямившись, пробормотал он. – Не умер. Хотя реально похож на просроченного эмбриона, вынутого из банки со спиртом. Сам себе могилу копает.

– Н-да-а, ты прав, кореш… – промычал Проныра, мрачно приглядываясь к Тихоне, и почесал у себя за ухом. – На приболевшего этот катальщик косяков не смахивает. Чувак давно уже сломался. Не рожа, а прямо маска для Хэллоуина. И как теперь этот кусок застывшего говна в чувство приводить? Чем же тут так воняет-то? То ли дерьмо, то ли химикаты какие-то, не пойму…

– Скорее и то, и другое, и третье… – Клим снял очки и провел рукой по лицу. Меж его бровей легла складка. Горло его сжималось, как лапа панды вокруг земляного ореха. Он судорожно соображал, что дальше делать.

– Ага, – согласился Проныра. – Словно кто-то выстриг клок шерсти с немытой, волосатой задницы древесного кенгуру , забил все это убойное дерьмо в косяк и славно покурил. Точь-в-точь.

– Да что мы в угадайку играем… – Клим снова нагнулся, поднял с пола блюдце с обугленной шестигранной пирамидкой, понюхал, чихнул и отшатнулся.

– Что за дрянь? – гундосо поинтересовался Проныра, на всякий случай зажав пальцами нос. И смерил Тихоню таким взглядом, будто вместо него на полу лежали экскременты.

– Точно не знаю, но слышал об этом, – со знанием дела заявил Клим и дважды громко чихнул. – Новый наркотик… очень-очень дорогой. Я доселе ни разу его не видел. О полном химическом строении никто до сих пор не ведает, даже те, кто его изготовляет. Основной ингредиент добывается из панцирей пришельцев-моллюсков и смешивается с кучей химикатов. ДНК пришельцев, как я читал, ученые до сих пор не расшифровали, ничего не попишешь. Наркотик называется «Дуло Черной Дыры». Сокращенно: ДЧД. Слышал о таком? Очень крутая штука.

– Слышал, забористая, сейчас чего только не придумают, – признался Проныра. – В народе эту наркоту еще называют «нырни-и-вынырни». Откуда у Тихони такие деньги и связи, чтобы купить ДЧД в нашем ссаном городишке? Одно название чего стоит! Тут основной доход от мелкой контрабанды и быдловатых фермеров, уставших трахать овец. Был бы Мельбурн или Сидней, куда ни шло.

– Может, выиграл – или украл? – предположил Клим, вернув блюдце на пол. – У него сейчас все одно не узнаешь. Думаю, Тихоня придет в себя не раньше завтрашнего вечера. Похоже, он здесь еще с утра лежит.

– Тогда нам всем скоро кранты, – удрученно произнес Проныра. – Наркодельцы не прощают такого. Да и не мог он ни у кого столько денег умыкнуть, чтобы купить. Тихоня чистит карманы одной лишь шушере, по мелочи. Ты историю о Счастливчике Дике слышал?

– Краем уха. А что?

– А то! Как он умер, знаешь?

Клим покрутил головой.

– Очень удачливый был вор. Из старших. Как-то решил хорошо подзаработать и в таверне обчистил одного мелкого толкача зелья – тот пообедать зашел. Взял-то всего ничего, чепуху, но через неделю нашли на берегу его жалкие останки, над которыми основательно потрудились акульи зубы и крабы. Едва опознали по родимому пятну на макушке. А меж ребер был воткнут крюк с куском перекушенной веревки. Понимаешь? Его использовали в качестве наживки, охотились на тех самых акул.

– Жуть… – В горле Клима застыл колючий комок страха. – Не заливаешь? Что же теперь делать?

– Сколько стоит эта убойная хрень, как думаешь? – спросил Проныра, кивнув на пирамидку.

– Точно не знаю, но слышал, что удовольствие не каждому торчку по карману. Единственный плюс – к нему не привыкают. Что-то вроде развлечения для очень богатых пижонов, решивших повидать дно своего подсознания. Но при передозировке может крыша съехать набекрень. Начисто.

– Что если он припрятал еще немного наркоты? – предположил Проныра, растягивая каждое слово. И предложил: – Давай его обыщем, а?

Клим пожал плечами, протер стекла очков платком и водрузил их обратно на нос:

– Ищи сам.

Проныра склонился и пошарил по карманам Тихони, что-то нащупал и замер. Сквозь стиснутые зубы прорвался сдавленный смешок. Он достал маленький пакетик с перламутрово-желтыми пирамидками, показал его Климу и воскликнул:

– Ого! Глазам не верю! Ты только посмотри! Посмотри! Целая дюжина! Что я говорил?! Метко я почувствовал! Вот урод! – В его глазах блеснула задорная искорка.

Клим ошарашенно смотрел на содержимое пакета. Слова пробкой застряли у него в горле. Его словно ударили в солнечное сплетение. Пол уходил из-под его ног.

– Кранты нам… Точно кранты… – теперь уже Клим повторял эти слова снова и снова, будто застрявшую в гортани мантру.

– Слушай, заткнись! – выпалил Проныра, пряча драгоценную находку в карман, и с жаром его заверил: – Поглядим еще, не все так уж плохо. Есть огромный плюс: теперь мы богачи. Если никому об этом не скажем, то все пройдет без сучка без задоринки. Ищи-свищи нас потом!

– Хм. А ребята? А Тихоня? Он будет молчать?

– Уверен, что перебрав этой дряни, он и себя не скоро вспомнит. Он и в нормальном состоянии всегда занимается мысленной мастурбацией, слова не вытянешь. У него скворечник поврежден давно и туда даже простые слова оседают с трудом. А попробует что сказать – я ему язык вырву.

– Думаешь, все будет в порядке и никто не станет искать пропавшее ДЧД? – не своим голосом выдавил Клим. – Ты сам-то в это веришь? По-моему, у тех ребят, что производят такую дорогостоящую наркоту, все и везде должно быть схвачено. Ты ведь сам сказал, что Счастливчика убили за меньшее? А тут…

Проныра нервно хохотнул – как будто гавкнула собака.

– Да не каркай ты! Заладил, как выдрессированный попугай.

– Мы скорее станем двумя свежими трупами, чем продадим это. Таким наркодилерам лучше не перебегать дорогу. Это не торговцы «колесами» у ворот школы.

– Уверен, что нас кокнут?

Клим кивнул и добавил:

– Да, и распространять наркотики – это зло. Билет в материальный рай, а в конце поездки – ждет ад.

– Так, Башка, всегда говорит мэр Читтерлингса – мистер Большая Шишка. Гигиенический тампон нравственности в образе человека, возомнивший себя черт знает кем, но в то же время не брезгующий брать взятки у гангстеров всех мастей. Ему весь город платит, чтоб тот глазки свои поросячьи вовремя закрывал. А на людях делает из себя многострадальную задницу, красит губы демократией и пудрит рожу верой в несуществующую справедливость. Не знал?

– Нет. Хотя от него, действительно, на три мили разит фатоватым шарлатаном.

– А я о чем талдычу? Так и есть. Мэр думает только о своем туго набитом кармане, а остальное – трын-трава. На все, что происходит с людьми, ему глубоко плевать.

– Нужно вытащить Тихоню отсюда, – сказал Клим. – Спрячем его у меня, пока не очухается. Остатки использованной пирамидки смоем в унитаз, а здесь все засыплем хлоркой. А то, что в твоем кармане – выбросим подальше от дома.

– Смотри сам, – с сожалением произнес Проныра, его очень расстроило, что Башка собирался совершить страшное святотатство над его заветной мечтой: стать богатым. – Я бы так не поступал. Провернул бы одно крупное дело – и вышел из игры с карманами, полными денег. А этот… – Кивнул на Тихоню. – Облюется еще, а тебе убирать потом. Все торчки рыгают. В подвал лучше отнесем. Там, на лестничном марше, есть подсобка, где уборщики когда-то хранили инвентарь. Сам ведь сказал, что до вечера завтрашнего не очухается. Кому он мешать будет? Пусть балдеет и дальше, от него не убудет.

– А крысы? В подвале их много.

– Ерунда. Его они жрать не станут, – Проныра усмехнулся. – Побоятся отравиться. А поточат зубы – не страшно, красавцем он и так никогда не был. Можно и в прачечную его пристроить, в западном крыле. Наши туда редко ходят. И крыс там поменьше, жопу не отгрызут.

– Все-таки он член шайки. Нельзя с ним так поступать.

– А ему можно было нас подставлять?

– Тогда – в прачечную.

* * *

Дикий Джек открыл дверь, вышел наружу, под балюстраду второго этажа, накрывающую сверху козырьком парадное крыльцо, окаймленное большими белыми колоннами. Холодный сырой ветер ударил ему в лицо и взлохматил гриву каштановых волос. В руках он держал охотничье ружье «Беретта-Экспресс» – отличное оружие, найденное им три года назад на чердаке в одном из покинутых домов Пустошей. Джек обожал эту двустволку и был уверен, что если бы сам Иисус решил поохотиться, то непременно взял бы с собой именно такую «пушку».

Тьма вплотную подступила к зданию бывшей гостиницы и, казалось, отрезала его от всего мира. Земля будто провалилась в черную яму и вращалась в пустоте – без солнца, без луны, без звезд – где разница между движением и покоем ничего не значила.

Празднество мрака.

Мириады черных зрачков ночи.

Слева, вдали, тускло горели огни Верхнего Читтерлингса.

Джек включил небольшой, но яркий фонарик, прикрепленный изолентой к стволам ружья, и осмотрелся. На земле валялся дохлый поссуменок  – его разрезало чем-то острым едва ли не пополам, возможно, сорвавшимся с крыши листом железа. Вдали, в мангровой роще, верещали от страха попугаи. Осветил склон холма. Его заполоняли полчища крыс – столько и таких крупных он еще не видел, некоторые доходили до двух с половиной футов длиной от кончика носа до кончика хвоста. Ночные хищники Пустошей. Свирепые и хитрые. И вдобавок эти сволочи все прибывали и прибывали. Они выныривали из сумрака, как боевые пловцы из ночного моря, и ползли по слизкой земле, по скользкой, как лягушачья шкурка, траве, накатывая на холм жуткими волнами. Настоящий крысиный прилив. Десятки, а может, и сотни тысяч глаз-бусинок, отсвечивающих в темноте, следили за появившимся человеком, а некоторые даже приподнимались на задних лапках, чтобы его получше рассмотреть.

За спиной Джека, у окон, кое-как заколоченных снаружи досками, точно испуганные зверьки столпились члены его шайки. Они ежились от страха, их сердца сжимались. Разразившаяся буря вызывала у них суеверный трепет, словно там, за непроглядной стеной стихии, обитали злые фурии и призраки, словно там скрывались все тайны ада. Да и встреча с таким количеством крыс людям не сулила ничего хорошего. Серые твари. Их запах становился сильнее. Мерзкие хвосты били по земле, как плети. Они появлялись из тумана, останавливались на границе света, но их тени, как клочья серой ваты, наступали – ближе, ближе, ближе… Крысы смотрели на отель глазами голодных покойников.

Они встретились: две конкурирующие стаи – люди и крысы. Мрак был им связующим мостом. Материя и энергия – пульсирующей границей.

Небо периодически прорезали молнии, точно обезумевшие огненные шершни, освещая на мгновение лица людей. Звучали раскаты грома, словно боги скрежетали зубами, готовясь к сотворению нового мира. Ветер ревел, как переполошившийся зверинец, и насвистывал песню смерти. Дождь лил с такой силой, как будто начался второй потоп. Небо, потерявшее ночные светила, окрасилось густо-черными красками, и от такого быстрого перехода от великолепия к жалкому упадку становилось еще страшнее.

Сзади кто-то подошел к Джеку и пару раз громко кашлянул в кулак.

– Нашли Тихоню? – не оборачиваясь, спросил Джек.

– Нашли! Он пьяный в стельку, толку с него не будет, Джек! Нагрузился до жабр, на ногах не стоит! – отчитался Клим, ежась. И неожиданно выругался: – Черт! Австралия – подмышка вселенной! Откуда столько крыс?!

– Родину не выбирают, Башка! – ответил Джек. – Ты русский, у вас там и с климатом хорошо, и с землей в полном порядке. Пьете водку с квасом, хороводы с медведями водите, да в баню с вениками и бабами ходите. А тут… Тебе не понять… Чертовы пришельцы превратили Австралию в резервацию для людей, напустив этот гребаный туман.

– В России хорошо!

– А тут что будем делать? Без Тихони в такую темень лезть опасно. Скоро такая канитель начнется… Я такой бури не припомню. Небо аж черное, будь оно неладно.

– У меня есть «Собачий нос»! – напомнил Клим. – Давно хотел его опробовать в условиях непогоды.

– Обратно изобретательские штучки-дрючки, – буркнул Джек, но Клим его не расслышал из-за ветра. – Ты бы и крокодилу в задницу лампочку вкрутил, если б там было электричество. – И громко добавил: – Тебе Румба мало? Нос у него собачий, самый настоящий!

– Но…

– Ладно уж, бери свой хитрый прибор! Собираемся в гараже. Передай мою команду близняшкам и Джо Снежку. Они пойдут с нами. Пусть возьмут стволы, машину заправят, а ты движок прогрей – сядешь за руль. Встретимся через…

Джек посмотрел на часы.

– …тридцать минут.

– Ясно! – ответил Клим, резво развернулся, поправил очки и поспешил вернуться в дом. «Нет, все-таки тут дело не в моем невезении, – думал он, зябко ежась, – а в том, что Джеку нужен водитель. Лучше меня никто не водит, и он это знает. Но почему дурацкий сребреник его всегда слушается?..»

Джек сплюнул сквозь зубы и уставился в темноту. Тени кустарников и деревьев плясали и прыгали. Раздавались жалобные и тоскливые крики куравонгов , свивших гнезда в соснах перед домом. А в эвкалиптовой роще, словно спятившие параноики громким смехом заливались кукабарры. Поначалу он ничего не увидел, но потом зрение выделило среди них более густую тень, появившуюся у каменной ограды, совсем рядом. Посветил фонариком – внимание Джека привлекла большая крыса, неторопливо приближавшаяся к нему.

Странно, но среди этих тварей есть храбрецы, подумал Джек, наблюдая за крысой. Ему вдруг захотелось убить ее, впихнуть ей в хавальник, в ее грязную поганую пасть, вороненые ружейные стволы, чтобы она ощутила на зубах их маслянистый привкус, чтобы она обделалась от страха, а затем нажать на оба спусковых крючка. Пощады не будет! Пусть она взорвется на ошметки! Пусть ее мозги разлетятся, как свадебный вихрь конфетти, и от нее ничегошеньки не останется! Он даже представил, как окровавленная дробь скачет свинцовыми мячиками по ступеням лестницы! Убить тварь! Это желание завладело им полностью. Из горла вырвался запоздалый истерический смешок.

«Привет, мисс Крыса!»

В ответ ему достался визгливый пронзительный смешок крысы, заставивший Джека поморщиться. Этой дерзости было достаточно, чтобы привлечь ее к ответу.

«Ах ты, срань наглая! Испытываешь судьбу? Шансов у тебя – ноль!»

Большой палец привычно нажал на кнопку предохранителя на шейке ложи, а указательный лег на спусковой крючок. Он вскинул ружье и поймал силуэт крысы на мушку прицела, сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Тело Джека на секунду напряглось, как стальная пружина, а затем начало расслабляться.

Крыса не убегала, застыла на месте, в кружке света, как гулящая девка перед фотокамерой заморского секс-туриста.

Джек ловил момент для точного выстрела между ударами своего сердца.

«Стоп! – мысленно сказал он себе и начал медленно опускать стволы. – У тебя мир под носом разваливается, друзья в смертельной опасности, к ним на помощь не прилетит на воздушном шаре Иисус и не скинет веревочную лестницу. А ты прицепился к этой блохастой, мокрой крысе, которая таращит на тебя зенки, точно находится под хорошей дозой анаши. Да и сами крысы, если разобраться, одновременно и наши враги, и невольные союзники. Если б не они, то амфибии давно бы нас переварили в своих желудках, а после раскинули тут свои долбаные плантации и нами же их удобрили. Пришельцы редко появляются в домах, где обитают грызуны и змеи, они вообще боятся всякой химической грязи, отравы и любой заразы. На Пустошах давно хозяйничают легионы полуголодных крыс, хитрых и изворотливых, ко всему привычных. И такие смелые бродяги, как мы, соседствуем с ними. Другим людям и животным здесь долго не выжить вместе. Потому что и они, и мы – голодны и свободны. А свобода – как солнце, могущественней которого ничего нет. В какой-то мере мы с этими тварями чем-то даже схожи, с их любовью к жизни, стремлением сожрать друг друга так шустро, чтоб за ушами трещало. Кто первый – тот и прав. Кто первый – тот и выжил…»

Джек снова сплюнул, и ему внезапно захотелось очень быстро убраться отсюда. Он улыбнулся крысе, точно нейрохирург, решивший без наркоза удалить пациенту половину лобной доли. Да, еще секунда, еще один мерзкий писк, и он бы точно прикончил ее.

Крыса благоразумно сохраняла дистанцию и молчание. И продолжала за ним наблюдать.

Джек поставил ружье на предохранитель. И на мгновение задумался: а в своем ли он уме? Сдалась ему эта тварь!

«Всего доброго, мисс Крыса! Потерпи. Дойдет очередь и до тебя…»

– Жуткая Жуть надвигается, а с ней грядут и перемены, – буркнул Джек. – Мерзостная сегодня ночь. Не нравится мне все это, ох, не нравится. – И вернулся в дом, захлопнув за собой дверь.

* * *

– М-м-м, чего там? Кто-то приходил? – сквозь сон пробормотал Джо Снежок.

– Проныра.

– Попутного ему ветра в спину, – устало произнес Джо, переворачиваясь на бок.

– Я тоже такого мнения, любимый.

– А чего он хотел? – в его голосе звучала апатия. – Он уже во второй раз приходил или в первый?

– Ты разве слышал?..

– Да, но есть единственные в мире часы, показывающие точное время, когда пора подниматься – это мое личное решение. Так чего же Проныра хотел-то?

– Звал к Джеку. Сначала он хотел, чтоб ты помог ему разбудить Дикого, а теперь они вместе собираются организовать миссию спасения и заодно пострелять амфибий.

– Почему ты меня не разбудила! – Джо подскочил, как будто муравьи к нему в кровать забрались. – Джек – другое дело!

– И без тебя обойдется твой любимый Джек, – заявила Магда, насупившись.

– Нет! – фыркнул Джо. – Без меня он не обойдется! Это охота! Мужское дело! Понимаешь? И кого они собираются спасать? Что-то случилось?

– Наши ушли на Корабельное кладбище и до сих пор не вернулись.

– Кто?

– Косой, Шустрик и Прыщавый. И Дорин с ними увязалась.

Магда подошла к шкафу, порылась в нем и протянула Джо ботинки, теплую рубаху и джинсы:

– Надень, там прохладно. Льет как из ведра и ветер сильный.

– Слушай, ну что тебя так связывает с Джеком? – спросила она.

Удар пришелся в цель. Магда заметила, как Джо вздохнул и закусил губу.

– Лучшее качество мужчины, любимая, – ответил он, – это умение хранить тайну.

– Но… – Магда замолчала. Нужные слова не приходили ей в голову.

– Когда я привел тебя в банду… – начал Джо. – В общем, Джек сказал: «Не важно, что она девка, важно то, как она выполняет свою работу». Да и моя наука когда-то пригодилась Джеку как нельзя кстати.

– Понятно, все дело в мужской дружбе? – сказала Магда, хотя поняла, что Джо что-то не договаривает.

– Угу. Без этого не выжить.

Снежок быстро скинул с себя шорты, схватил одежду, надел джинсы, обулся и пошел, скорее даже побежал, на ходу застегивая рубашку поверх футболки.

Хлопнула дверь, но через пару секунд снова распахнулась. Джо Снежок снял с крючка на стене дождевик и пояс с чехлом, в котором красовалась ручка армейского мачете , и послал Магде воздушный поцелуй:

– Я скоро! – и ласково добавил их тайную клятву, слова, останавливающие обиду: – Одно сердце!

– Одна судьба! – ответила ему девушка, чмокнув губами, и улыбнулась.

Снежок тоже улыбнулся, и у него будто гора с плеч свалилась: он не хотел ссориться, но как-то слишком резко повел себя с ней.

Магда сделала последнюю отчаянную попытку:

– Может, останешься? – И капризно наморщила носик.

Он взглянул на нее и медленно покачал головой:

– Нет. Я не могу тебе многого объяснить, но… нет.

Она села на стул, погладила рукой живот, вздохнула:

– Мы будем тебя ждать. У каждого в душе есть свой необитаемый остров, милый…

* * *

Проныра энергично барабанил пальцами по капоту «Тойоты» – потрепанного временем грузовичка-пикапа, краска на котором настолько поблекла и осыпалась, что было невозможно сказать, каков был его первоначальный цвет. Некогда яркий многослойный лак вылинял до цвета зеленой совиной мочи.

– Хватит стучать, – пробормотал Клим. – Ты меня конкретно отвлекаешь…

В гараже повисла тишина, точно в похоронном зале. А за его стенами, пропахшими бензином и маслом, устроила бурный политический митинг стихия, и ветер играл, как на поющих пилах. Вдоль стен располагались ярко-красные шкафы с выдвижными ящиками и открытые стеллажи, заваленные всяким хламом и пустыми канистрами.

Клим стоял рядом с Пронырой, напустив на себя густую ауру академизма и крутя в руках какой-то чудный прибор, приделанный к шлему-маске противогаза. Чуть дальше, на продавленном кожаном диване, из которого кое-где торчали пружины и пучки конского волоса, устроились Угрюмый и Безумец. Они были словно отлиты в одной форме – крупные, неповоротливые, и было в них что-то воловье. На их лицах под сросшимися на переносице бровями тускло сверкали черные блестящие глаза. Вид у них был такой беззаботный, точно братья считали слонов во сне. Но они не спали. С монотонностью роботов доставали из коробок патроны, долго осматривали «свинцовых божков» и вставляли их в барабаны револьверов. Отличало близнецов лишь то, что у Угрюмого все лицо было изрыто оспой. Периодически их глаза поднимались и следили за большой мухой, с ленивым жужжанием летавшей под потолком.

– Всегда хотел у тебя спросить: что это за хрень? – поинтересовался Проныра у Клима, наблюдая за его манипуляциями.

– «Собачий нос», – пояснил Клим, воткнув штепсель наушников в разъем прибора. – Хочешь узнать, как прибор устроен?

– Валяй, послушаю. – Проныра принялся натягивать на ноги высокие рыбацкие сапоги.

– Смотри. – Клим быстро открутил противогазовую коробку и показал ее Проныре. – Я выбросил отсюда фильтрующий элемент и заменил его на специальный керамический сосуд, в котором находится обширная сеть заполненных жидкостью микроканалов, каждый из которых в десятки раз тоньше человеческого волоса. Нанотехногия, одним словом.

– А где ты их раздобыл – эти канальцы? Дорого, небось.

– Дорого, если покупать. У одного заезжего япошки выменял – он пытался их всучить перекупщику деталей на рынке, много просил, а тот брать не хотел, торговался. Я за ним проследил. С рынка японец подался в аптеку, а оттуда вышел расстроенный, надулся, как вомбат , страдающий запором. Я к нему и подошел. На Пустошах после шторма или прибоя много чего интересного можно найти, чтоб это потом выгодно обменять в городе. У япошки, оказалось, была проблема с потенцией, а я ему предложил лекарство – дюжину живых личинок архитеутисов-белемнитов. Видел бы ты его глаза, когда я ему только сказал, что смогу достать это. Хе-хе!

– Ясно. Махнулись не глядя. Самурай, как я понял, решил к члену привязать инопланетную «торпеду», чтобы покорить сердца всех гейш! – Проныра хохотнул.

– Так вот… – продолжил Клим. – Как известно, любой запах – это молекулы вещества, которые во влаге растворяются, а так как в микроканалах прибора слишком малый объем концентрации, то и пахнуть будет в миллионы раз сильнее. В тумане мы практически не ощущаем многих запахов. А в этом приборе стоит что-то вроде насоса, который медленно вытесняет дистиллированную воду из каналов, наполняя их концентрированной влагой извне.

– Ну – и? – моргая глазами, сказал Проныра, который дотоле ни о каких «нанотехнологиях» не слыхивал. – И что с того?

– А то! – Клим сунул руку в поясную сумку и вытащил компактный планшетник с герметичным корпусом. – К влагонакопителю подсоединены чувствительные датчики. Полученная от «носа» информация передается по кабелю от датчиков на этот компьютер, проверяется по базе данных, а затем звуковым сигналом направляется на динамики наушников, если объект представляет угрозу. Принцип у прибора тот же, что и у собачьего обоняния, потому и название такое. Но даже тренированная собака во влаге быстрее потеряет след и будет пользоваться слухом. У моего же прибора один минус – на Пустошах с электричеством проблемы, приходится подзаряжать прибор лишь в тех случаях, когда Джек разрешает включать генератор. К тому же и спирт для промывки, и дистиллированную воду приходится покупать в городе.

Проныра так глубокомысленно почесал в затылке, словно размышлял над взаимодействием, в процессе которого пары нуклонов обмениваются зарядами.

– Понятно. Хотя… Все равно ни черта не ясно. Где ты всему этому только научился? Это ведь не «Лего», из которого можно собрать кучу бесполезного, но дорогого говна.

– Отец разные конструкторы мне дарил, а я разрабатывал свои условия и методы при их сборке, проявляя творческую свободу, – ответил Клим.

– Блин, тебя послушать, так вспоминаются безумные гении из комиксов, которые вечно твердят, как они радеют за прогресс нашей цивилизации. Фиг с два! Только с виду они отличные парни, а на деле – брехуны и мудаки.

– Хочешь меня обидеть?

– А что я сказал не так, в самом-то деле?

Скрипнула дверь и в гараж бодро вошел Джек, держа Румба на поводке. Окинул взглядом гараж и присутствующих в нем.

– Готовы поохотиться?

– Да-а! – хором ответила команда охотников. Близнецы – скорее промычали, но довольно уверенно.

– Готовы пустить кровь амфибиям? – вновь обратился к товарищам Джек.

– Готовы! – с еще большим удовольствием ответили они и заулюлюкали.

– От-лич-но! – отчеканил каждый слог Джек. – Но основная задача: отыскать наших, чтобы я потом надрал им задницы за самовольную отлучку. Ясно?

Джек приостановился, и взгляд его серо-голубых глаз застыл на Проныре:

– А ты что тут делаешь?

Глаза Проныры забегали по сторонам.

Следующий вопрос Джека был адресован Климу:

– Башка, а где Снежок?

Башка что-то невнятно промычал, словно ему приставили к горлу нож, и попытался придумать отмазку тем причинам, благодаря которым он перенаправил приказ Джека Проныре, решив потратить освободившееся время на настройку «собачьего носа».

– А поразборчивей нельзя, боец научного фронта? – нахмурился Джек.

– Я… я… – снова начал было Клим.

– Тихоня выбыл, так я решил вместо него поучаствовать, – ответил за него Проныра. – А Снежка я сам вызвался позвать, но Магда взбеленилась, ни в какую не хочет его будить. Ее любимый негр храпит без задних ног.

Клим развел руками и поправил кончиком пальца очки.

– Черта ей лысого! – разозлился Джек. – Я же сказал – найти и разбудить! Вернемся – завтра же в город ее отправлю. Ствол взял?

– А как же! – Проныра потряс поясом с надетыми на него подсумками. – Ружье и провиант лежат в кузове.

– Проныра, в твоих жилах течет не кровь, а куриный бульон с лапшой.

– Там всего лишь крекеры и две бутылки пива… – ответил Проныра и осекся. Он замер, затем поднял правую руку и указал большим пальцем себе за плечо, испуганно открыв рот – словно выхваченный фотовспышкой. – Тс-с-с!

– Ты чего… – не понял Джек. – Какого черта ты мне тсыкаешь?!

Румб зарычал, оскалился.

Проныра приложил палец ко рту, беззвучным движением губ сказал «тихо» и стал медленно приближаться к кузову пикапа.

Послышался быстрый топоток, а затем что-то выпрыгнуло из кузова и шлепнулось на пол.

– Держи его! Лови! – заорал Проныра.

Зверек, зацокав, быстро вскарабкался на стеллаж, заполненный всяким хламом, и, не сводя больших круглых глаз с Проныры, начал вскрывать ловкими лапками целлофановую обертку с пачки крекеров.

– Проклятый поссум, – сквозь зубы выдавил Проныра, с неприязнью глядя на зверька, которого ненавидел изо всех сил. – Это Бастер! Точно вам говорю! Он опять стащил мои крекеры. Как он сюда только успел пробраться? Жаль, Рыжего нет рядом, а то бы он ему задал.

Он подскочил к верстаку с тисками и в сердцах схватил первое, что попалось под руку – жестяную банку с болтами и гайками – и приготовился швырнуть ее по зверьку, точно олимпиец – ядро.

Угрюмый и Безумец вскочили и направили на поссума револьверы. Сухо щелкнули курки.

Поссум, заметив угрозу, тут же попятился назад, и спрятался за пустыми канистрами. И вскоре оттуда вылетела разорванная упаковка, а следом послышался хруст печенья.

– Чтоб ты подавился, гад, – буркнул Проныра, насупившись. Покрутил в руке банку и вернул ее на место. Потом поднял с пола упаковку с таким видом, словно нашел какую-то недоеденную тварь, выброшенную штормом на берег, и проговорил: – Вот ведь сволочь. Сырные крекеры… мои любимые.

– Плюнь и забудь, ну его в жопу, – сказал Джек и обернулся к братьям. – Этот маленький засранец такой же вор, как и мы. И обчистил Проныру по той же причине: от бедности. Ясно?

– Угу, – в унисон промычали близнецы, сунули револьверы в кобуры и плюхнулись обратно на диван, как ни в чем не бывало. Выражение их лиц абсолютно не изменилось. Словом, им не понадобились лишние доводы о невиновности поссума.

– Ясно, – угрюмо и нехотя согласился Проныра и так недобро покосился на стеллаж, словно там спрятался от возмездия не маленький вороватый поссум, а жирный продюсер порнофильмов, вовлекший в свой грязный бизнес его родную сестру, а он, в свою очередь, пришел за тридевять земель поквитаться за поруганную честь семьи.

Скрипнула дверь и на пороге показался Джо Снежок:

– Не опоздал?

– Ты вовремя, Снежок, – улыбнулся Джек. – Возьмешь с собой в кузов Румба, он тебя слушается и, если что, не позволит амфибиям близко приблизиться незамеченными. Угрюмый и Безумец составят вам компанию. Проныра и Башка – со мной в кабину. Башка – за руль.

Проныра достал из кузова самозарядный «Ремингтон» двенадцатого калибра, радостно потряс им в воздухе.

– Пиво прихвати, – напомнил ему Джек.

– Угу. – Проныра накинул на себя патронташ, взял пакет с пивом и исчез в кабине.

Братья открыли ворота – ветер хлестнул им в лицо; снаружи все заволокло тьмой, периодически разрываемой молниями. Постояли немного и молча полезли в кузов. Джо Снежок откинул борт – и запрыгнул вслед за Румбом.

– И наденьте плащи и сапоги! – распорядился Джек, открыв дверцу кабины.

Угрюмый и Безумец надели клеенчатые плащи и начали ворчать, натягивая резиновые сапоги, пусть и на три размера больше, но все одно узкие, тем более что надевали их поверх ботинок. Оставшиеся две пары они покидали в кузов, под тент, рядом с Джо Снежком. Тот тоже нехотя, но обулся.

Клим плюхнулся на водительское сиденье, поправил зеркальце обзора и осмотрелся.

Бывший хозяин «тойоты» был большой выдумщик. Приборную панель авто он заменил самодельной. Туда, помимо стандартных датчиков, было встроено не меньше дюжины дополнительных индикаторов, датчиков и множество всяких кнопок и тумблеров. И все это подсвечивалось кучей светодиодов. Рядом с рулевой колонкой крепились две рации. Правда, толку от них было мало – связь в тумане зачастую терялась, да и старые аккумуляторы разряжались через двадцать-тридцать минут.

– Крутая тачка. – Джек устроился поудобней и захлопнул дверцу. – Вылитый звездолет. Как ты только разбираешься со всем этим. – Он указал на приборную панель.

– Ну, это гораздо проще, чем пересчитать всех китайцев, – пошутил Клим.

Он повернул ключ зажигания, двигатель затрясся, как аспирин в банке, а затем раскатисто загудел. Выхлопная труба громко закашляла, и гараж обдало едким черным дымом. Стрелки индикаторов шевельнулись и заняли свои места. Замигали светодиоды.

– Не совсем звездолет, – усмехнулся Клим, – но все же как-то до сих пор работает.

– Ну что – ни пуха? – напутствовал Проныра, открывая пиво.

– К черту! – ответил Клим.

– Дорогу найдешь? – поинтересовался у него Джек, закуривая сигарету. После чего выдохнул дым, точно «азбуку Морзе» – чередой длинных струй и коротких колец.

– Найду. Если где ошибусь, то Проныра подскажет.

– Без вопросов! – подтвердил Проныра. – Я раз пять там бывал.

– Неплохо. Хотя в такую погоду надо быть полным психом, чтоб спускаться с холма, – подытожил Клим.

Клим плавно надавил на газ и машина тронулась.

– Полет нормальный, – удовлетворенно сказал он.

По приборной панели заскользило сваленное на ней барахло, скопившееся там с последней поездки: использованные батарейки от фонариков, пивная банка, несколько патронов от дробовика. Маленькое плюшевое кенгуру, подвешенное под зеркальцем, начало раскачиваться взад и вперед. Клим закрыл люк в крыше, а затем протянул руку и щелкнул игрушку по носу.

Желтый свет противотуманных фар прорезал темноту. Клим побарабанил пальцами по рулевому колесу, насвистывая какую-то мелодию, вырулил из гаража и взял курс к месту назначения.

 

Глава пятая

Найденыш

Автомобиль вырвался из гаража под аккомпанемент адских барабанов грома и вспышек молний, вихляя по скользкой дороге, как пьяный моряк, вышедший из таверны. Передавил колесами сотню-другую крыс и стал спускаться по длинному скату холма, растворяясь в клубящемся мраке тумана, пропитанном неизвестностью и враждебной мощью разыгравшегося урагана.

Яркая вспышка рассекла небо, заставив Клима на секунду зажмуриться. Одна их шаровых молний ударила совсем рядом с пикапом, попав в старый эвкалипт. Дерево вспыхнуло ярким пламенем, развалилось на две части, но тут же начало дымиться, угасая от дождя.

– Сиськи небесные! – воскликнул Проныра, вжав в плечи голову. – Ну ни хера себе лупит!

Пикап затрясло на выбоинах дороги и начало подбрасывать вверх и кидать из стороны в сторону. Потом машина успокоилась и покатилась по более ровной ленте дороги. Выехали на шоссе. Пикап напористо пожирал милю за милей под гудение двигателя. Желтые лучи фар дрожали в воздушно-водяной взвеси.

В объятиях тумана Нижний сектор Читтерлингса действительно походил на город-призрак. Это был уже не мир людей, а нечто такое, что напоминало первобытное его состояние, рожденное странными испарениями микроорганизмов пришельцев. Погружаясь в туман, люди подсознательно испытывали чувство тревоги, сродни свободному падению без парашюта в ночную мглу. Материальность смешивалась с клубящимся сумраком и, казалось, что огромный спящий великан шевелится на серых перинах, готовый вот-вот открыть глаз. Даже когда вставало солнце и, прорываясь сквозь бельмо пелены, заливало Пустоши могучими потоками света, людям все труднее было поверить в реальность и постоянство увиденного.

Через пятнадцать минут «Тойота» свернула с шоссе, миновала мост и, сбавив скорость, начала пробираться вдоль улиц, точно наощупь. Клим оказался действительно хорошим водителем. Вокруг было темно, как в банке с маслом, но он находил каждый нужный поворот и ловко объезжал встречающиеся препятствия. Дренажная система, давно никем нечищеная, не справлялась с прибывающей водой, и пикап буквально плыл по дороге, оставляя пенный кильватерный след после себя. Хорошо, что выхлопная труба и воздухозаборник машины были выведены выше крыши кабины, иначе двигатель уже давно бы наглотался воды и заглох, а то и того хуже – взорвался. Желтый свет фар освещал редкие хилые кусты с голыми ветками, брошенные автомобили, пластиковые мусорные контейнеры и обломанные, покосившиеся столбы. Дома обступали со всех сторон безликими стенами, провалами пустых окон, распахнутыми гаражными воротами и бесконечными заборчиками, торчащими из земли, как гнилые зубы. Все это походило на иллюстрацию к страшной сказке.

Озирающийся Проныра, чтобы хоть как-то приободриться, изредка оглашал увиденное матерным шепотком. Джек и Клим молчали. Им казалось, что они путешествуют по внутренностям смертельно старого организма, в клетках которого еще теплится былая жизнь. И они не ошиблись.

Слева, в окнах трехэтажного строения, мелькнул тусклый свет. Клим завернул машину по направлению к дому.

– Ты куда собрался? – встревожился Проныра. – Корабельное кладбище в другой стороне. Мы только что проехали аптеку на Уильям-стрит. Нам нужно направо сворачивать. Я помню дорогу.

– Там кто-то есть, – ответил Клим. – Это могут быть наши. Укрылись от непогоды и развели костер.

– А могут быть и бродяги из банды Шрама, – не согласился Проныра. – Слышал о таких? От этих прощелыг добра не жди. Я слышал о том, что куртка Шрама сделана из человеческой кожи.

– Успокойся, Проныра, – сказал Джек и похлопал по цевью ружья. – Я тоже слышал о Майке Джи разные длинные истории. Но у нас есть чем вести с ними переговоры, если там окажутся его люди.

– Куртка Шрама сшита человеческими жилами, – добавил Проныра. – Если это так, то я уже готов обосраться от страха. В его банде, кстати, больше двадцати отморозков. Взрослые.

– Плевать! – коротко бросил Джек.

– Но они взрослые…

– Возраст делу не помеха. Мы тоже не пальцем деланы.

– …и с оружием!

– У тебя тоже есть ружье, – напомнил Джек. – Будь мужиком. В кузове сидят еще четыре бойца, которые способны надавать по ушам любому, кто решит качать права и лезть на рожон.

Проныра недоверчиво качнул головой и с усилием улыбнулся.

– Если даже наших там и нет, – приобщил к сказанному Клим, – то мы можем поинтересоваться, не видели ли их те, кто развел огонь. Верно, Джек?

Джек кивнул.

– Ты ведь уже встречался со Шрамом? – спросил Клим у Джека.

Тот снова кивнул. Закурил очередную сигарету и стал выпускать дым колечками.

– А какой он из себя – этот Шрам? – поинтересовался Проныра.

– Увидишь, если придется, – криво улыбнулся Джек. – Конкретно чокнутый байкер, одним словом, с завышенными потребностями к собственному величию. Пидор полный.

Проныра с презрением хмыкнул.

– Значит, Шрам – дерьмо! – он произнес это так, будто говорил, что Майк Джи – сын шлюхи. – Я правильно понял?

– Верно, Проныра, верно, – подбодрил его Джек.

Однако оставшуюся часть пути между ними висело натянутое молчание.

Пикап притормозил у большого здания с широкой лестницей, уходящей к массивной двустворчатой двери. В уцелевших стеклах окон второго этажа отражались отблески костра.

Молнии в небе освещали фасад точно сновидение из готического кошмара.

«Публичная библиотека» – беззвучно, губами прочитал название над входом Проныра и задумался. Вид у таблички был жалкий. Забытый. Никому не было до нее дела. Ирония судьбы, что ли?

Клим здесь бывал еще до того, как здесь появилась банда Шрама. И с горечью подумал: «Неужели книги жгут?..»

– Башка, проедешь до Т-образного перекрестка, свернешь налево и припаркуй машину у магазина, он находится в двухстах ярдах на противоположной стороне улицы, и жди нас там, – сказал Джек и указал направление. – Мотор не глуши. Включишь аварийные огни. Джо Снежок и Румб будут тебя охранять. А ты, Проныра, пойдешь со мной и братьями.

Джек распахнул дверцу, выбрался наружу, кинул несколько слов тем, кто сидел в кузове. За ним неохотно вылез Проныра, ощутив, как холодная вода тут же обжала голенища сапог.

Клим открыл наполовину окно, вдохнул влажный воздух, надел «Собачий нос» и проводил взглядом четыре фигуры в плащах с островерхими капюшонами, не спеша поднявшиеся по ступеням и исчезнувших за дверью.

* * *

Маленькая, словно карлик, старушка в лохмотьях, шлепавшая по полу непослушными ногами, появилась из темноты, точно призрак. В руке она держала тускло мигающую керосиновую лампу. На вид ей было лет сто, не меньше. Сморщенное лицо, обильно покрытое пигментными пятнами и похожее на гнилое яблоко, из которого торчал крючковатый нос. Узловатые тощие конечности. Она подняла глаза на застывших у стены подростков и улыбнулась беззубым ртом.

– П-п-привет, – прошамкала старушка. Она остановилась и «глодала» их водянистыми глазами, как собака – кость.

Джек, осветив ее лицо фонариком, спросил:

– Привет, старая швабра, как жизнь? Ничего себе ночка, а?

Джек выступил вперед, склонился над старухой – запах ее немытого тела, прелой одежды, табака и мочи ударил ему в нос.

– Чего приперлись среди ночи? – агрессивно прокаркала старуха, исподлобья уставившись на подростков.

– Кто там наверху, не знаешь? – стараясь не дышать, снова спросил Джек и отпрянул. – Скажешь, дам карамельку пожевать.

– Мне пора домой, – ответила старуха, поморщившись от яркого света. Ее рука поскребла в спутанных зарослях седых волос. – Ей-богу, пора.

Она слегка оттолкнула Джека, и ее лицо приобрело подобие каменной маски, в глазах загорелись сумасшедшие искорки.

– Чокнутая старая крыса… – вымолвил Проныра. – Лучше ее не трогать.

Старушка отвернулась, сочно сплюнула и прошла мимо них.

– Там мой мальчик! – сказала она, не оборачиваясь, и указала грязным узловатым пальцем наверх. – Ваши ружья Майку Джи не понравятся, и он надерет вам жопу, сопляки… – И ее сгорбленный силуэт исчез за углом. Старуха не произнесла больше ни слова.

– Чертова ведьма, ты поговори у меня, – буркнул Джек, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов. Оглянулся на Проныру и близнецов. – Пойдем. Будьте начеку.

– Мамаша Шрама?.. – Проныра покосился на Джека.

Тот оставил его без ответа.

– Скорее – эта старая калоша его бабушка, – промычал Безумец, моргая и пытаясь привести шестеренки своего мозга в движение. Он посмотрел на брата: – Да?..

Угрюмый толкнул его локтем:

– Пошли. Какая разница? Воняет от нее, будто в карманах она носит дохлых хорьков.

Джек остановился.

– Погоди, ребята, – сказал он. – Давайте снимем сапоги. Меньше шуму будет и удобнее.

Все с ним согласились.

Они стянули сапоги, чтобы излишне не шуметь и иметь возможность нормально сгибать ноги в коленях, откинули капюшоны плащей на спину и поднялись по лестнице на второй этаж. Миновав вереницу темных коридоров, замерли у двустворчатой двери в читальный зал, которая была выжидающе распахнута. Проныра принюхался и сглотнул слюну – запах жареного мяса лизнул ему нос. Аромат чем-то напоминал свиные отбивные. И Проныра живо представил, как мясо хрустит у него на зубах, массируя десна. Да, он бы сейчас с удовольствием сжевал сочное мясо – с пулеметным треском за ушами.

В центре просторного округлого помещения, похожего на половину торта, стояло массивное кресло, в котором развалился Шрам, закинув скрещенные ноги на журнальный стол. По обе стороны тянулись стеллажи: одни с полусгнившими от сырости книгами, другие – пустые. Джек узнал байкера по неизменной одежде. На нем была покрытая заклепками кожаная куртка с лисьим хвостом на плече, линялая полосатая майка, потертые джинсы и пара ковбойских ботинок со стоптанными каблуками. Лица не было видно – на него падала тень стеллажа, заполненного ровными корешками книг. В правой руке Шрама, точно кончик бикфордова шнура, тлела сигарета, в левой руке – лениво покачивался длинноствольный револьвер «Смит и Вессон». По столу, у ног хозяина, с важным видом маршировал крупный пестрый попугай, любимец Шрама.

Четверо подручных Шрама расположились у костра, разведенного на листе железа, занятые приготовлением детеныша амфибии. Один из них, имевший вид бухгалтера, медленно проворачивал на вертеле тушку и смотрел выпученными глазами, как капли жира с шипением падают в огонь, отблески которого плясали на толстых линзах его очков. Пот стекал по лицу «бухгалтера», словно слезы. Другие – эти были из той породы людей, кто рисует мужские и женские гениталии на стенах туалета, даже никогда не пытаясь сложить дважды-два – держали руки на спусковых крючках оружия и не сводили затуманенных наркотиками глаз с подростков. Чудеса химии искусственных стимуляторов давно вогнали их в состояние близкое к трансу. Возле костра лежали стопки толстых книг в черных переплетах и сваленные в кучу деревянные ножки от стульев. Едкий дым вытягивало сквозняком в разбитое окно.

«А они нас ждали, – мысленно отметил Джек, и сделал вывод: – Похоже, одним из обязательных условий для вступления в их банду является требование быть хотя бы отчасти таким уродом, как их главарь. А у того, что в очках, с бестолковкой уж точно не в порядке». И тут же подсчитал их арсенал: пятизарядный карабин, два укороченных помповых ружья с пистолетными ручками, револьвер, а также два автомата «Узи» в кобурах на поясе у того, кто «колдовал» над мясом на вертеле. «Если этого «повара» завалить первым, то наши шансы уравняются, – с удовлетворением подытожил Джек. – А начнет стрелять – хлопот не оберешься».

Первым лед разбил Шрам.

– Хорошие мальчики в это время уже лежат в постельках. Не скажу, что очень рад тебя видеть, Дикий Джек, – спокойным тоном произнес он. – Хотя и давненько не виделись. Проходите. Но пусть твои близнецы уберут руки от оружия, иначе и я не смогу рассуждать и поступать здраво. Да и вы с толстяком оставьте свои пушки за дверью.

Проныра что-то проворчал себе под нос.

– И тебе не кашлять, – мрачно ответил Джек. – Оружие мы оставим при себе, с нашего позволения, Шрам. – Он специально акцентировал на слове «нашего», наблюдая за реакцией Шрама, но тот лишь хмыкнул. – Мои же ребята останутся за дверью. Мы пришли по делу и не собираемся устраивать пальбу.

Джек в одиночку прошел в зал и занял позицию чуть в стороне от дверного проема. На всякий случай, чтобы не оказаться на линии огня и не мешать своим парням, если завяжется перестрелка. Огляделся – справа стоял массивный дубовый стол на двух тумбах. Отличное укрытие, до которого всего три шага. «Два выстрела из ружья. Потом воспользоваться гранатой. Перезарядить ружье и добить ослепленных противников. Нет, шансов выжить у них меньше, чем у нас, – мысленно просчитывал свои возможные действия Джек. – Если только другие члены банды этого мудака в ковбойских ботинках не затаились где-нибудь рядом и дружно не подтянутся. Тогда все, сливай воду».

– О’кей, попытаюсь тебе поверить. Ты пришел на ужин или по каким другим причинам? – Шрам указал рукой на потрескивающий костер, на котором жарилась амфибия. На среднем пальце тускло блеснул массивный серебряный перстень с изображением черепа, окантованного дубовыми листьями. – Хочешь отщипнуть аппетитный кусочек?

– Нет.

Шрам расхохотался:

– Ты положил меня на обе лопатки! Что же ты хочешь?

Люди у костра поддержали главаря смехом, похожим на лошадиное ржание.

– Я ищу своих ребят, – сказал Джек. – Троих парней и девчонку с рыжими волосами. И вопрос у меня к тебе один: не встречались?

Люди Шрама уже не ржали, а продолжали неподвижно глядеть на Джека, ожидая приказа своего главаря, как тренированные собаки.

– Нет. Ничем не могу помочь. – Шрам, не вставая с кресла, развел руками, словно принося свои извинения.

– Тогда – пока. – Джек резко развернулся, собираясь уходить.

– Говорить «пока» уже слишком поздно, Джек, – напутствовал его Шрам. – Ты уже испачкался с головы до ног в моем терпении. У меня разве написано на входе: «День Открытых Дверей»?

«Опочки!» – Джек замер на месте. На его лице читалось: «Все ясно».

В этот момент Проныра рассмотрел то, что лежало на столе у ног Шрама. Это были три пирамидки ДЧД. В желудке Проныры появилась тяжесть, будто туда кирпич упал. Он все понял и сопоставил. Тут уж любая теория вероятностей отойдет на второй план. Встретившись глазами с Джеком, он беззвучно прошептал губами: «Они здесь». И пару раз моргнул – для подтверждения.

Джек едва заметно кивнул.

– Поиграем в жмурки с хитрожопыми мотоциклистами, – тихо сказал он, похлопал пальцами себя по карману, где лежала граната. Ребята его поняли, в глазах близнецов появился блеск, говоривший: «Все под контролем».

– Ты слышал, что я тебе сказал? – прорычал сзади Шрам. – Ты адресом не ошибся?

Джек медленно повернулся к нему:

– Шрам, давай не будем портить друг другу жизнь? Ты разве видишь полоски лапши, свисающие с моих ушей? Или у меня из ушей торчит сено? У меня нет желания долго чесать с тобой языки. Отпусти моих ребят.

– Ты мне угрожаешь?! Ты! Мне?! – Шрам резко встал и лисий хвост на куртке заболтался, как человек, только что вздернутый на виселице. – Ты круто лажанулся, когда заявился сюда без приглашения! Я не тот человек, с которым можно встретиться и потом по-приятельски разойтись!

Попугай испуганно вскрикнул, слепо рванулся со стола вперед и, врезавшись в боковую панель стеллажа, упал на пол без чувств, задрав лапки кверху.

Из тени показалось лицо Шрама, больше похожее на маску Франкенштейна. Наголо обритая голова была покрыта небрежно зашитыми шрамами, которые тянулись бугристыми розовыми дорожками во всех направлениях. К тому же кожа носила следы ожогов, а левое ухо и часть нижней губы отсутствовали. Глаза налиты кровью, как с приличной попойки.

«Господи помилуй, ну и кошмар! Его точно ослиная жопа родила», – подумал Проныра, разглядывая изуродованную физиономию Шрама. Лицо у Проныры стало похоже на того, кто пришел посмотреть на живого крокодила.

Шрам покосился на попугая:

– Кардан, чудило, кончай придуриваться…

Птица не отреагировала, всем своим видом говоря: «Хрен с два я встану. Разве ты не видишь, что мне конец?»

– Отпусти моих ребят, – твердо повторил Джек. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Да ты просто сумасшедший! – воскликнул Шрам. – К чему они мне? А?

– Сумасшедший – не означает тупой. Повторю в последний раз, по-хорошему. – И, недобро прищурившись, отчеканил слова по слогам: – От-пус-ти мо-их ре-бят.

Шрам усмехнулся, но его улыбка стала не более человечной, чем оскал акулы.

– Что ты ожидал от меня? – произнес он, а улыбка стала еще более свирепой. – Они нарушили установленные мною порядки. За это понесут наказание.

– Твои порядки? Чем же? – задал вопрос Джек.

– Они шатались по моей территории с кучей дорогущей наркоты. До фигища наркоты! И теперь принадлежат мне со всеми потрохами. И всей дурью. Ты ведь за ней пришел? Вот облом, да? Признайся, Джек. Думаешь, я не знаю, откуда у таких как вы сопляков взялось ДЧД? Ты ведь слышал об этой чертовски дорогой дури? Где они ее стыбзили? На моей земле! Вот где!

– Мы договаривались о… – начал Джек, закипая. И тут же подумал: «При чем тут мои ребята? Наркотики? Во что эти мудаки вляпались?..»

– Наша с тобой договоренность аннулируется! – перебил его Шрам. Он подошел к попугаю, пошевелил его ногой – Кардан не подавал признаков жизни. – Блин, дружище, ты что – окочурился? Вставай! Не пугай меня так. Вставай давай, кому говорю!..

– Кто тебе дал власть? Не смеши! Пустоши никому не принадлежат! – возразил Джек, наблюдая за сценой оживления попугая, и добавил: – Если только ты не родился наглой крысой.

– Выдерживай повороты в словах! – рявкнул Шрам. Его глаза выкатились, как у безумца.

Джек и бровью не повел, хотя и возникало желание огрызнуться. Он выдержал необходимую паузу.

– Сейчас ты поступаешь, как настоящий гондон, Майк Джи, – спокойно сказал он и звучно сплюнул. – Понятно, что ты один из самых гнусных и опасных монстров в округе. Но не слишком ли много залупаешься? Похоже, ты переоцениваешь свой авторитет среди жителей Пустошей.

Шрам бросил на Джека пристальный, ядовитый взгляд. В глазах сверкнул открытый гнев, окрашенный отблесками костра. Настоящий демон с красными электрическими лампочками вместо глаз. Он стрельнул окурком в сторону и протянул руку вперед. Пальцы искривились, как клыки хищника, сжались в кулак, а затем он ткнул указательным пальцем в Джека.

– Мне ничего не стоит остановить и твое сердце пулей, сопляк, – сквозь зубы процедил Шрам.

Джек мысленно прочитал значение этой фразы.

В течение одной загадочной секунды никто не двигался.

Со стороны казалось, что ничего не происходит, но это было совсем не так.

Они стояли друг против друга, как завороженные, сцепленные одной мыслью: «Ну что, так и простоим тут до утра?..»

Каждый, кто находился в зале, по-своему взвешивал сложившуюся ситуацию, но мнения и решение вопроса сошлись в одной точке.

В промежутке между разрядами молний, озарявших небо над Пустошью, выстрел прозвучал оглушительно громко. Несмотря на пятидесятилетний возраст, Шрам первый спустил курок. У Джека дернулся правый глаз – пуля пропела в паре дюймов от его щеки, врезалась в стену, и он остался в живых только благодаря слепому случаю. Вторая пуля выбила кусок штукатурки и кирпича уже возле левого плеча парня. Но и Джек одновременно метнулся вправо и успел дважды выстрелить. Голова «бухгалтера» лопнула, как сырое яйцо, из нее выплеснулась пенная накипь мозгов – в момент выстрела его глаза, искаженные и увеличенные линзами очков, какую-то долю секунды таращились на Джека, как глаза двух напуганных циклопов. А после и на груди того, кто держал охотничий карабин, расплылось бурое пятно крови.

«Как из продырявленной жестяной банки с томатным соком», – мелькнуло дурацкое сравнение в голове Проныры.

Уцелевшие головорезы Шрама кинулись врассыпную, пригнувшись пониже, как солдаты под огнем противника. Они искали укрытие и палили, как сумасшедшие. Стволы близнецов оборвали еще одну жизнь – пузатый бородач в рваной бандане упал на колени, выронил помповик, а затем рухнул мешком на пол. Вспотевший от страха Проныра не принимал участие в перестрелке, он на всякий случай держал под прицелом коридор, если вдруг кому вздумалось бы обойти их и напасть сзади. Он ждал, что из-за поворота вот-вот выскочат враги, и потел, как загнанная лошадь. А Джек в это время перезаряжал ружье, спрятавшись за столом.

Шрам ловко отстреливался, появляясь из-за спинки кресла. Его лицо олицетворяло само безумие.

– Все сюда! Шевелите жопами! Валите гребаных щенков! – орал он, перекрывая грохот оружия.

Похоже, у людей Шрама, затаившихся в засаде, от страха задницы стали свинцовыми. Они не спешили вступать в бой. Тут уже не пахло бравадой и показухой. Можно было огрести по-полной. Пахло смертью.

Нога бородача подрагивала, словно ему сделали успокаивающий укол и он засыпал. Он пытался приподнять голову, но она опускалась обратно, будто кто-то через ухо наполнил ее цементным раствором, сделав необычайно тяжелой.

«Бухгалтер» лежал без движения, но кровь продолжала расплываться бесформенным пятном из-под его головы.

– Мочите их! – продолжал орать Шрам. – А ну вперед, козлы! Вы что, хотите жить вечно?!

Послышался топот. Из-за стеллажей показались еще семь человек Шрама. Пули и дробь посыпались горохом в дверной проем, разрывая в щепки лутку и рикошетя по коридору, как сердитые пчелы. Пламя с отрывистым грохотом вырывалось из стволов.

Близнецам пришлось туго. Безумец схватился за плечо, ретировался за дверь и замычал от боли, а затем тряхнул головой, будто прочищал мозги, и снова начал стрелять. Его брат Угрюмый палил из-за угла почти не целясь. Казалось, близнецы не обращают внимания на летящие в них пули и дробь, словно это был не начиненный смертью свинец, а обычные мухи.

Еще один боец Шрама свалился, держась руками за грудь, и сучил по полу ногами. Он что-то хрипло кричал, пока следующая пуля не заткнула ему рот.

Проныра вжался спиной в стену, едва дыша от накатившего ужаса и смачно ругаясь.

– Откуда у вас руки растут, козлы! – орал Шрам. – Вперед! Убейте сосунков!

Люди Шрама вышли из-за укрытий и, безостановочно стреляя, двинулись к двери. К ним присоединились еще трое. До того места, где сидел Джек, оставалось шагов десять, не больше. Пули с жадностью отхватывали от столешницы приличные куски.

Шрам продолжал исторгать фонтан ругательств и в конце добавлял: «У вас уши не горят от стыда, мазилы?!» – хотя и сам никого не подстрелил и оттого злился еще больше.

«А вот теперь пора спасать свои драгоценные яйца», – решил Джек, затыкая уши заранее припасенными тампонами. Он вытащил из кармана светошумовую гранату, сорвал пластиковую упаковку. В руке лежал тяжелый цилиндр с расположенными по всей длине дырочками, покрытый черной матовой краской. И заорал:

– Шрам! Эй, Шрам! Иди сюда, трусливый урод!

В какой-то момент все люди Шрама обернулись на этот крик, покосившись на наглеца. Глаза их главаря вспыхнули яростью – трусом его никто не осмеливался называть. Лицо его стало красным. Изо рта показалась слюна.

– Поиграем в жмурки! Лови! – отчетливо крикнул Джек, чтобы его услышали свои, и выдернул чеку.

Он швырнул гранату. Люди Шрама замерли, наблюдая за катящимся по паркету цилиндром, похожим не на бомбу, а на дырявую пивную банку.

Хоть Джек и зажмурил глаза и открыл рот, взрыв был настолько оглушительный и яркий, что заложило в ушах, а острые копья света больно ударили даже через опущенные веки. Несколько грамм магния и перхлората аммония вспыхнули ярче миллиона свечей, звук взрыва в замкнутом пространстве превысил двести децибел. Шрам и его головорезы ослепли и дезориентировались, попадали на колени и выронили оружие, терли глаза и зажимали уши, некоторые катались по полу. Наступление прекратилось. Им показалось, что само Солнце взорвалось прямо у их лица.

Джек выскочил из укрытия, вскинул ружье, дважды выстрелил – ствол дернулся, выплевывая тяжелые свинцовые пули и сизый дым. Еще один сподручный Шрама уткнулся носом в пол – тощий мужик лет тридцати пяти со впалыми щеками и прической, претендующей на имитацию панк-рокера. Второй – такого толстого человека Джек еще никогда не видел – схватился за свое огромное пузо, свисавшее жировыми складками через ремень, точно подтеки на пироге, и заголосил на удивление тонким голосом. Руки других головорезов начали нащупывать оружие, а глаза метались из стороны в сторону, пытаясь определить мишень по звуку. Один из них вскочил, выхватил нож и, исторгая невнятные звуки ярости, бросился прямо на Джека. Тот встретил его прикладом – раздался хруст, кровь фонтаном брызнула из разбитого лица, голова запрокинулась назад, он раскинул руки, упал на спину и больше не шевелился.

Шрам, спрятавшись за креслом, тер себе глаза и повторял: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо…»

Джек пулей выскочил из читального зала.

Жирдяй рухнул на пол и задрожал, как гора из студня.

* * *

Старая «Тойота» заглохла.

Клим почувствовал, как мерзкий холодок прошелся по позвоночнику снизу вверх и обратно. Чертыхнулся, провернул ключ. Двигатель потарахтел секунд десять и снова затих.

Дверца с пассажирской стороны распахнулась. Дождь буйствовал. По плащу появившегося Джо Снежка стекали потоки воды.

– Что случилось? – поинтересовался он у Клима. Рядом с Джо обеспокоенно крутился Румб. – Бензин закончился?

Клим закатил глаза, будто говоря: «Ну и олух!»

– Может, аккумулятор разрядился, – ответил он.

– Что же делать? Давай вытолкаем машину, мы стоим на горке, а с нее она самокатом заведется.

Джо уперся плечом в дверную стойку и попытался толкнуть пикап, но у него ничего не вышло. Ноги скользили.

– Черт! – ругнулся Джо. – Ее бы хоть чуть-чуть толкнуть.

– Один ты машину не толкнешь. Тяжелая. Стоит в воде. Нужна помощь.

Джо Снежок согласился и задумался.

– Знаешь что, – сказал он, – ты побудь здесь с Румбом. А я обойду окрестности. Не нравится мне что-то…

– Джек сказал оставаться вместе.

– Я быстро. Ты с машиной пока разберись. – Джо Снежок протянул Климу поводок и револьвер. – Держи. Как только узнаю, что там – вернусь.

– Но послушай…

– Никаких «но»! И Джеку – ни слова! Дай фонарь и рацию.

Клим кивнул, протянул ему фонарик, рацию и взял поводок.

– Рацию включи на «прием», но сам на связь не выходи, – напомнил Джо. – Только слушай, а если я что спрошу, тогда и отвечай. Запомнил?

– Что здесь запоминать? Я помню правила.

Румб запрыгнул в кабину, устроился на пассажирском сиденье и вывалил язык.

– Только не отряхивайся… – начал было Клим, но слишком поздно: его окатила волна брызг с мокрой шерсти пса.

– Румб! – воскликнул Клим и скривился. – Я же просил! Ты специально?!

– Если заведешь тачку, то подгони ее лучше к черному входу того чертового магазина, как просил Джек, – сказал Снежок. – А я пока обойду место нашей будущей парковки.

– Джек говорил – к главному.

– Он сказал – к магазину. Не спорь. У меня со слухом все в порядке.

Клим недовольно фыркнул.

Джо Снежок захлопнул дверцу авто, включил фонарик и, отойдя на десяток шагов, на мгновение обернулся и помахал рукой, а затем стал исчезать в тумане.

Клим проводил его взглядом, покрутил в руках револьвер.

– Что, дружок, остались мы с тобой вдвоем, – он захлопнул дверцу, погладил пса и поправил наушники на своей голове. Румб лизнул ему руку и прижался головой к плечу человека, шумно дыша.

– Блин, ты весь мокрый…

Клим, не отводя глаз, смотрел через лобовое стекло и принюхивался к туману, словно процеживал сквозь себя его мысли и чувства. «Собачий нос» работал исправно. Пришельцев рядом не было. В десяти-двенадцати ярдах поблескивал новой краской автокран с поднятой стрелой, скорее всего, недавно брошенный неудачливыми сборщиками металлолома, нарвавшимися на одну из банд Пустошей или на амфибий. Обрушенные линии электропередачи исчезали в тумане, как оборванные нити паутины. Речевой информатор компьютера, включенный в режиме «чужие», молчал. И пес вел себя спокойно.

Вокруг, словно эскиз граффити, громоздились проржавевшие насквозь механизмы: пара легковых машин, армейский грузовик с оборванным тентом, перевернутый автобус, слепо пялящийся пустыми окнами в небо. Глаза Клима с трудом различали их силуэты в тумане, клубящимся клочьями серой ваты. Но ему было достаточно запахов, которых стало больше в миллион раз. Он вдыхал их, становился частью этого странного мира, растворялся в его промозглом естестве.

* * *

Следы от мотоциклетных шин и подошв обуви Джо Снежок заметил не сразу. Они начинались неведомо откуда – из потоков грязи и тьмы – и заканчивались на пороге «Харрис и сыновья», магазина по продаже автозапчастей и сдаче в аренду подержанных машин. Сохранились отпечатки благодаря широкому навесу крыши над центральным входом, а так же тому, что здание находилось на небольшом подъеме относительно домов на противоположной стороне улице. Воды здесь было поменьше. И, как ни странно, витрины в магазине были почти все целые, их не разбили ни хулиганы, ни мародеры.

Джо немного постоял, подошел к двери, прислушался, принюхался. Тихо. А может, из-за разноголосицы грома, доносившегося с неба, и шума дождя ничего не услышал? Однако нос отчетливо уловил запах бензина. Стекла витрин были непроницаемы из-за тысяч слоев грязи, превратившейся в подобие застывших потеков смолы. Подергал ручку, толкнул дверь – она слегка поддалась, но, очевидно, была заперта изнутри на засов. Джо нахмурился. Его мозг лениво ответил: и что с того? И парень сделал два вывода – один предположительный и один несомненный. Там, в доме, кто-то мог быть. И эти «кто-то», похоже, затащили свою технику внутрь.

Джо обошел вокруг здания, прислушиваясь к звукам между ударами грома, заметил вход в подвал, слева от грузового дебаркадера. Зайти? В парне был заложен хороший внутренний компас, который люди называют «предвидением». И без каких-либо колебаний дал себе ответ – да. Заброшенный магазин у Снежка страха не вызывал – только любопытство, которое стало его незримой одеждой.

Джо схватился за ручку и приоткрыл железную дверь, отозвавшуюся жалобным скрипом петель. Скользнул внутрь и почувствовал, как его нервы тут же натянулись гитарными струнами. Запах сырости и плесени ударил в нос. Стены дышали холодом. Посветил на грязный бетонный пол, истоптанный ботинками и крысиными лапами в оба направления: вход – выход. Крутая лестница терялась в черной пасти подвала, откуда слышалось тихое пыхтение газового генератора.

Джо осмотрелся. Заметил приколоченную к стене доску с гвоздями.

«Ага. Вешалку здесь уже сподобились организовать, – Джо снял плащ, повесил на гвоздь, а затем стянул рыбацкие сапоги и поставил рядом. – Побудьте пока здесь, дорогие вы мои говнодавы».

Откуда-то из темноты пискнула крыса, рассматривавшая незваного гостя, вторгшегося в ее владения. Джо присмотрелся, посветил фонариком. Глаза крысы тускло сверкнули, как грязные серебряные монетки, и исчезли. Снежок поежился – сколько их здесь? Крыс? Поди, много. В подвалах они себя чувствуют столь же уютно, как клопы в старых диванах. Многие люди боятся их до усрачки, но у Снежка они вызывали лишь брезгливость и омерзение, хотя как-то раз одна из этих тварей, распаленная голодом, едва не вцепилась ему в шею своими желтыми клыками. Капелька пота скатилась с левого виска и попала Джо в уголок глаза. Он стер ее суставом пальца, переключил фонарик на ближний свет и начал осторожно спускаться по ступеням, прислушиваясь к каждому шороху.

Что сюда его привело, он и сам не знал, но инстинктивно чувствовал опасность, растущую в сознании ядовитым цветком. Да, он рисковал своей жизнью, но ясно было одно: тут кто-то прятался – этой причины вполне достаточно. И был лейтмотив – работающий генератор, свежие следы шин и обуви у главного входа и отпечатки подошв ботинок здесь. Это точно нити, которые соединяли все.

Шел Джо осторожно, светя себе под ноги, потому как знал, что люди часто падают с таких вот лестниц и сворачивают шеи.

Подвал оказался похож на бомбоубежище – длинный коридор с множеством дверей и чередой крутых поворотов. Не хватало только табличек-схем и жирно-красных стрелок с цифрами – указателей движения. Стены были покрыты плесенью и трещинами, словно детскими рисунками. Многолетняя паутина свисала с потолка наподобие гамаков. И прохлада – совсем уж неприятная, с запахом древесной гнили и крысиного помета – раздражала нос. В таком месте, где мерзкие крысы могли в любой момент брызнуть из-под ног в разные стороны, даже Супермен из дешевых фильмов почувствовал бы себя параноиком. И Джо задался вопросами: «На кой черт хозяин магазина соорудил такой огромный подвал? Хранил финансовые книги и кучу покрышек? Не похоже. Возможно, контрабанда. В те времена, когда Нижний сектор Читтерлингса был заселен людьми, здесь многие, говаривали, занимались подобным незаконным промыслом. Что-то тут не так…»

Джо Снежок собрался было повернуть назад, когда услышал чей-то голос, донесшийся, словно эхо, из темноты. Он был настолько слабый, что больше напоминал вздох, шелестящий, как бумага.

Джо замер и погасил фонарик. Затаив дыхание, уставился в холодную тишину подвала. «Похоже, я разыскал то, что хотел», – решил он. И только сейчас почувствовал, что футболка под рубашкой от волнения пропиталась потом.

Минута ожидания показалась вечностью.

Сердце в груди тяжело стучало.

Послышались неторопливые шаги.

В десяти шагах от него открылась дверь и показался силуэт маленького худощавого человека. Что-то быстро сказав на птичьем языке, незнакомец зажег карманный фонарик и пошел, не оглядываясь, вглубь коридора. И вскоре исчез за поворотом.

Снежок тут же окрестил его «Коротышкой».

Дождавшись, когда шаги Коротышки стихнут, Джо на цыпочках приблизился к двери. Он опасался, что заденет что-нибудь ногой в темноте и наделает шуму. Но этого не произошло.

Джо заглянул в щель приоткрытой двери. В нос дохнул запах – зловоние. Свет в комнате был тусклым – еле-еле горела одна керосиновая лампа – и парень с трудом разглядел то, что в ней находилось. Ему едва не стало дурно. К горлу подступил комок.

Комната была оборудована как импровизированная операционная, но по назначению больше походила на камеру пыток – точь-в-точь из далекого, давно забытого людьми прошлого.

В центре располагался массивный стол, на котором лежало тело девушки, привязанное кожаными ремнями. Лампа с глубоким абажуром, подвешенная на крюк, свисала в паре футов над повернутым набок лицом несчастной, освещая каскад рыжих спутанных волос, капельки веснушек на щеках и ее застывшие, но все еще живые глаза. Это была Дорин, одна из тех, кого искали Джек и его команда. Рядом ютилась капельница, от которой к руке Дорин тянулась трубка, а на табуретах – саквояж и сумка-холодильник для транспортировки донорских органов. Остальная часть комнаты была царством холодных теней и мрака.

Над телом Дорин склонился такой же низкорослый, как и первый коротышка, человек в белом халате и шапочке. Джо окрестил его – «Доктор».

– Сяолун?.. – что-то почувствовав, произнес Доктор, не оборачиваясь, занятый своим грязным делом.

Джо Снежок тихонько вошел и остановился за спиной хирурга-садиста, с профессиональным любопытством разбиравшего человеческий организм, точно отрезал свою долю от рождественского гуся.

Джо весь напрягся. «Он ее убил! Ублюдок разрезал Дорин на кусочки!»

В этот момент Доктор начал напевать какую-то песенку и Снежок понял, что перед ним китаец. Ранее Джо уже слышал этот мотив среди уличных китайских торговцев в Читтерлингсе.

– Ни хао!  – вспомнил Джо одну-единственную фразу по-китайски.

Доктор застыл, услышав незнакомый голос, потом медленно обернулся и его азиатские глаза расширились. Он был так напуган, будто подкравшийся тигр залез ему в штаны, схватил когтистой лапой мошонку и вот-вот заставит петь голосом девочки из церковного хора. На лице китайца забилась в нервном тике жилка. В руке садиста дрожал испачканный кровью скальпель.

Доктор раскрыл было рот, хотел что-то сказать или закричать, но неожиданно пришел в себя, улыбнулся и очень-очень тихо продолжил напевать песенку. Он уже по-иному смотрел на Джо – оценивающе, а рука со скальпелем пришла в едва заметное движение. Однако Снежок не купился на это дерьмо и опередил его планы. Руки парня сомкнулись на голове китайца и резко крутанули ее в сторону и вверх. Послышался сочный хруст шейных позвонков. Скальпель выпал из руки Доктора, а сам он обмяк и осел на пол с маской застывшего изумления на лице. Быстрая и молчаливая смерть, как у раздавленного ногой насекомого.

– Остынь! – сказал ему Джо. – Надеюсь, в следующей жизни ты будешь сговорчивым подорожником у двери фермерского сортира.

Он глянул на девушку – ее глаза все еще тлели жизнью. И его рассудок едва не захлебнулся неожиданно накатившей мыслью: «Господи! Мне страшно, страшно просто до безумия. Неужели она еще жива?»

У Дорин была вскрыта грудная клетка. Грубо, словно огромным консервным ножом. Ужасная котловина, окаймленная проблесками белых костей. И из этого жуткого ландшафта особенно выделялось бьющееся сердце. Оно плавало в красно-желтой слизи, подрагивающей и пульсировавшей. Снежок понял – этот эффект давала слегка покачивающаяся лампа. У него складывалось впечатление, что он спит и разыгравшееся подсознание занесло его в один из кадров некоего фильма ужасов.

Джо смотрел на окровавленное сердце Дорин и не мог отвести взгляд, словно это был кристалл гипнотизера. Страх набивал его до отказа и стопорил дыхание.

Чей-то слабый стон ударил по ушам Джо, словно хлыст. Снежок подпрыгнул на месте, как ужаленный, выхватил мачете и готов был разрубать напополам любого, кто рискнет появиться из темноты.

Бросил взгляд на лицо Дорин. Нет, не она!

В углу зашевелилась какая-то тень.

Джо включил фонарик. Конус света упал на опухшее лицо Шустрика, изуродованное побоями почти до неузнаваемости. Во рту у парня был кляп, руки – крепко привязаны к кровати. Свободные ноги почему-то не двигались, и Джо каким-то шестым чувством понял причину – перебит позвоночник.

Шустрик снова замычал и пошевелился. Сетка кровати жалобно заскрипела.

– Бог ты мой, Шустрик…

Джо подошел к Шустрику, разрезал путы, вытащил у него изо рта кляп. Тот поморщился от боли – ему выбили почти все зубы, а губы напоминали раздавленную медузу. Штаны были в пятнах мочи.

– Извини…

– Не жалей, – невнятно произнес Шустрик.

– Ты идти сможешь?

– Нет. Мне сломали хребет.

– Не вешай нос! Я понесу тебя! Пора убираться из этого чертового дурдома!

– Ты не спасешь меня. Разве не видишь, что со мной сотворили эти козлы? Мне в самый раз на свалку. Тебе самому нужно сматываться. Скоро вернется Сяолун, второй китаец, и тебе не поздоровится.

– Чего?! – насупился Джо и прорычал: – Я этого шибздика по стене размажу!

– Не думаю, его не так просто размазать, он тертый калач, – не согласился Шустрик и протянул руку. – Посмотри туда.

Джо посветил фонариком в указанном направлении и сглотнул слюну. На полу лежали Косой и Прыщавый. Мертвые. Вид у них был такой, точно их прокрутили в мясорубке и попытались собрать заново.

– Кто их так отоварил? – опешил Джо.

– Сяолун, – ответил Шустрик и застонал. – Голыми руками. Обоих сразу. Он им даже ножи выдал, чтоб усложнить себе задачу. Настоящее шоу устроил. Но ребята не продержались и минуты. А ты ведь знаешь, как Косой искусно владел ножом.

– Да, неплохо. Он и меня кое-чему учил.

– У тебя есть пушка?

– Нет. Только мачете. Револьвер я отдал Башке.

– Зря. Плохи дела. Китаец ходит с пистолетом, да и дерется он классно. Я сам видел. И на себе испытал. Ты лучше слушай и не перебивай. У нас мало времени.

– Рассказывай.

– Мы нашли на Корабельном кладбище дирижабль. Похоже, они потерпели крушение. Гондола вся всмятку. В ней – мертвый экипаж, наркотики и… – Шустрик замолчал, будто собирая воедино свои мысли.

– Ну и ну!

– Там был еще один странный предмет. Здоровенный металлический цилиндр с ручками, около пяти футов длиной, слишком тяжелый, чтобы унести вчетвером, да еще и с девчонкой. Мы пытались его открыть, но там какой-то сложный замок, нечем было открыть. Потому бросили его и направились обратно, взяв с собой лишь мешочки с наркотиком. По пути нас застал дождь, а потом и люди Шрама напали. – Шустрик закашлялся и скривился от боли.

– Что дальше? – Снежок с сочувствием смотрел на Шустрика, но где-то внутри понимал, что ничем ему уже не может помочь.

– Суки, кажись, все ребра переломали. Больно-то как, мля… – простонал Шустрик, тяжело дыша. И продолжил: – Притащили сюда, пытали. Языки, разумеется, они нам быстро развязали. Они нашли дирижабль. Некоторые из ребят Шрама, полагаю, до сих пор там бродят, ищут.

– Думаешь?

– Шрам не поверил нам до конца. Не поверил, что там был один такой цилиндр. Он решил, что в нем, внутри, находится что-то очень дорогое, а мы припрятали другие цилиндры. Иначе бы он нас сразу убил.

– Понятно. Шрам совсем страх потерял, если решил мародерствовать у контрабандистов.

– Вот они и ищут. Другие члены его банды находятся рядом, в библиотеке, там у них что-то вроде штаб-квартиры. Шрам, похоже, понял, что с нас больше никаких сведений не выжать и отдал в руки этого торговца органами.

– Да, у этого мерзавца сердце – кирпич, – согласился Снежок, бросив мимолетный взгляд на мертвого китайца. – Мы видели свет в окнах библиотеки. Джек, Проныра и братья уже направились туда.

– Чего? – Шустрик попытался приподняться на локтях, но снова свалился на сетку кровати и застонал. – Опупели? Их слишком много. Катитесь к чертовой бабушке отсюда, пока не поздно.

– Поздно. Не переживай за наших братьев, они тоже не пальцем деланы. Скажи, какого черта вас понесло на Корабельное кладбище?

– Тихоня с вами?

Снежку сразу стало все ясно:

– Вот гад! Стоило сразу понять – где этот торчок сунет свой поганый нос, там и проблемы возникают. Вернусь, бестолковку ему отверну и скормлю крысам.

– Так он с вами?

– Нет, – ответил Снежок. – Он где-то запропастился. Его Башка с Пронырой искали и не нашли. – Я его реально пришибу!

Снежок нахмурился. Дела обстояли вовсе не так, как он полагал. Все оказалось гораздо хуже.

– Не надо. Он с нами хотел идти.

– Ага – пошел… – буркнул Джо. – Чем я тебе могу помочь?

Шустрик кивнул на Доктора:

– У него в саквояже есть коробочка с ампулами и шприцы. Я видел. Там какое-то обезболивающее. Может, морфин или что покрепче, не знаю…

– Нет! – отрубил Джо.

– …вкати мне и Дорин хорошую дозу, прошу.

– Я вас вытащу!

– …мы уже не жильцы. Ты не представляешь, как мне больно. А Дорин уже ничем не поможешь. Мы хотим уснуть. Навсегда. Ты меня понимаешь? – Шустрик с трудом подыскивал слова, чтобы уговорить Джо. Глаза его метались по сторонам, словно находились в путаном кошмаре сна. – Я по собственной воле соглашаюсь на это. А Дорин… ты посмотри на нее, посмотри…

Снежок подумал. Посмотрел на Дорин, обратно перевел взгляд на Шустрика. Тяжело вздохнул.

– Скажи мне, Шустрик, одну вещь – ты уверен?

Шустрик кивнул.

– Где цилиндр? – спросил Джо.

– Прямо по коридору, потом направо и вверх по лестнице. Очутишься в торговом зале. Там их байки стоят. Там и цилиндр разыщешь.

– Понятно.

– Джо, сделай то, что прошу…

Некоторое время Снежок молчал, пытаясь разобраться с хаосом в своей голове. Потом, покачав головой, сказал:

– Хорошо, Шустрик. Я тебя понял.

– Спасибо тебе, Джо, – дрогнувшим голосом проговорил Шустрик.

* * *

Джек выскочил за дверь и увидел, что Безумец, Угрюмый и Проныра стояли, держась руками за стены, колени у них были подогнуты, и они шатались, как пьяницы, готовые вот-вот упасть.

– За мной! – крикнул Джек. Вытащил из ушей тампоны, отбросил их и прислушался к звукам в своей голове. Они напоминали пульсацию огромного сердца. Тупая боль давила на виски. Похоже, и он не избежал легкой контузии. Ребятам, скорее всего, было еще хуже. Но слух хоть и медленно, как будто нехотя, но возвращался к ним.

Проныра и братья помотали головами, немного пришли в себя и побежали за Джеком, и их швыряло из стороны в сторону, как листву, гонимую ветром по дороге.

Уже находясь у поворота, Джек оглянулся и заметил, что из ушей Угрюмого идет кровь.

Когда команда Джека достигла лестницы, ведущей на первый этаж, сзади донеслись звуки преследования – головорезы Шрама топотали как стадо слонов.

И тут громыхнул пулемет.

Угрюмый, успевший уже выскочить на следующий пролет, схватился за грудь, охнул, выронил фонарь и покатился вниз по ступенькам.

Лицо Безумца сделалось серым от увиденного. Глаза почернели, как две глубокие могилы. Он открыл рот, наблюдая за братом.

Джек перевесился через перила, посмотрел вниз и на секунду остолбенел, заметив старуху.

«Вот паскуда!»

Пули продолжали пронзать тело Угрюмого и крошить ступени и балясины лестницы. Из ствола пулемета извергалось пламя.

Неимоверно, но старуха переродилась, словно змея, сбросившая старую кожу. В руках эта полуживая ведьма держала огромный допотопный пулемет с толстенным дырчатым стволом и диском. Глазам не верилось, что она вообще смогла поднять такое оружие, да еще и стрелять из него.

«Где она, сука, его откопала?»

Джек прицелился в нее.

Старуха будто что-то почувствовала, задрала голову и встретилась с Джеком взглядом. Это было сжатие и взрыв одновременно. В ее водянистых глазах мелькнули злость, испуг, удивление.

Джек почувствовал, как ее глаза впились ему в лицо, и спустил оба курка.

Пули угодили старухе в лоб, и ее голова исчезла в вихре крови, мозгов, осколков черепа и клочков седых волос. Ее ноги подогнулись, она выронила пулемет и упала набок, как сломанная игрушка.

Безумец подбежал к брату – тот еще дышал, захлебываясь кровью – и поднял его за плечи:

– Эй, держись, брат!

– Угрюмый умирает, – сказал Джек.

Угрюмый широко распахнул глаза, повернул голову в сторону Джека и спросил:

– Разве?..

– Так и есть, Угрюмый. – Джек нахмурился. – Эта старая кошелка тебя конкретно подстрелила.

Угрюмый попытался что-то сказать, но изо рта пошла густая кровь. Он обмяк в руках брата, глаза его остекленели.

– Нет! Нет! – заорал Безумец.

– Он умер. – Джек отвернулся. – Идем, Безумец.

Безумец прислонил к себе брата и принялся покачивать, как расстроенного ребенка. Плечи его затряслись, он заплакал и что-то забормотал, а затем закрыл ладонью глаза Угрюмого – в момент смерти необычайно чистые и доверчивые.

– Безумец, нужно бежать, – склонился над ним Проныра. – Нас сейчас тут всех завалят!

– Я остаюсь с братом, – апатично заявил Безумец, слыша его вполуха. И посмотрел на Джека так, что у того мурашки пробежали по спине. Взгляд, словно у йога во время медитации.

И Джек понял: горе окутало и моментально опустошило Безумца, выскребло изнутри, и эта пустота останется навсегда. В его взгляде было что-то безнадежное, что-то окончательное.

Он хлопнул по плечу Проныру:

– Оставь его. Ты ж понимаешь…

Проныра несколько раз кивнул, точно китайский болванчик. Он подошел к трупу старухи и пнул ее ногой по ребрам:

– Сволочь! Чтоб тебя крысы сожрали!

– Скорее бежим, Проныра! – сказал Джек. – От нее и так остался явно не фунт изюму.

– Не думал, что эта старая тварь на такое способна, – промямлил Проныра и побежал вслед за Джеком.

Когда они выскочили на улицу, в доме снова послышался грозный голос пулемета, заглушавший крики и ответные выстрелы преследователей. С каждым шагом звуки выстрелов отдалялись. Затем все стихло.

Джек на мгновение замер, ловя новые звуки, но ничего не услышал.

Джек тяжело вздохнул – в библиотеке явно прибавилось покойников. И поспешил вслед за Пронырой.

Гигантские молнии мелькали одна за другой, ветвясь и сплетаясь в тонкие нити паутины над их головами.

* * *

«Так, Клим, не волнуйся, – мысленно себе приказал Клим. – Давай-ка еще разок попробуем завести эту развалюху».

Он провернул ключ зажигания. Двигатель снова затарахтел, фыркнул и заглох. Нажал на клаксон – раздался жалкий звук сигнала. Слишком слабый.

«Ага, значит, аккумулятор еще не совсем сдох! – обрадовался Клим, и в него вселилась частичка надежды. – Ничего, ничего, я тебе еще покажу…»

Он осмотрелся и заметил, что стрела автокрана направлена как раз в нужную сторону. Если…

«Пойдет! Как же раньше до этого не додумался!»

Румб внимательно наблюдал за человеком.

Клим выскочил из машины, достал из кузова нейлоновый трос и привязал один его конец к стреле автокрана, а другой – к переднему бамперу «Тойоты», предварительно его натянув. На все про все это заняло у него не больше двух минут. Затем опустил рычажок на панели управления крана и, к его радости, стрела с грохотом опустилась на дорогу, подняв в воздух целый фонтан грязной воды. Трос натянулся, приподнял машину и резко дернул ее вперед. Бампер тут же отлетел. На ветровом стекле образовалась трещина. Пикап пришел в движение и медленно покатился с горки.

Румб принялся гавкать и норовил выскочить из кабины.

Клим подбежал к машине, уперся плечом в дверную стойку и что было сил начал подталкивать пикап. Одновременно он следил за стрелкой спидометра.

– Давай, давай, ржавое дерьмо! – сквозь сжатые зубы выдавил Клим, чувствуя, как мышцы сводит судорогой от напряжения.

«Тойота» продолжала катиться и понемногу набирала скорость.

Он дождался, когда стрелка спидометра показала пять миль, вскочил обратно в машину и захлопнул дверцу. Переключился на вторую передачу, нажал на сцепление и снова провернул ключ. И стал ждать.

Стрелка спидометра подползла к цифре «10».

«Достаточно. Можно попробовать».

– Ну давай же! Давай!

Клим отпустил сцепление и дважды нажал на газ. Пикап дернулся. Двигатель вначале провернулся, потом закашлялся и равномерно зарычал, набирая обороты.

«Работает!»

Вспыхнули фары, заштрихованные дождем. И замерцали огоньки самодельной приборной панели.

Клим испустил крик ликования и переключил на третью передачу. Он переживал свой звездный час. Румб поддержал его радостным лаем и завилял хвостом.

В небе громыхнуло, молния, похожая на щель, рассекла мир напополам.

* * *

Джо сделал укол Шустрику и тот сразу вырубился, погрузившись в видения: он пополз по длинной дренажной трубе к круглому пятну дневного света, который непонятным образом оставался все на том же далеком расстоянии. По существу, обычное белое пятно. Но он всматривался в него как зачарованный, не мог оторвать взгляд. Через несколько секунд, сам того не заметив, он уже не полз, а скорее – летел. Забыв про страх. С каким-то сексуальным возбуждением, сотрясающим тело. Летел к холодным искрам света. Летел в надежде заглянуть в другой мир. В его безмерность.

Снежок молча наблюдал за ним.

Через пару минут сердце Шустрика остановилось. Он умер. С безмятежной улыбкой и слюной в уголках губ. Скорее всего, последнее слово, что он произнес, достигнув манящего света, было «зашибись».

Джо подошел к Дорин, стараясь не соприкоснуться с ней взглядом. Потрогал ее запястье. Пульс не прощупывался. Невозможно было определить – мертва она или пребывает в коматозном состоянии. Джо вонзил иглу ей в вену, чуть надавил на поршень, затем потянул его назад, наблюдая, как внутри шприца распускается причудливый цветок крови, и впрыснул одним нажатием все содержимое обратно.

Пальцы на ногах девушки дрогнули. В последний раз. Она умерла. Почему-то очень быстро. Точно так гаснет лампа, как если выдернуть шнур из розетки.

Снежок снял со спинки стула платье Дорин – старое, уставшее от частых стирок – и накрыл им ее тело, насколько это было возможно.

Джо закрыл глаза, пытаясь овладеть своим разумом и мыслями. Он едва сдержался от слез и истерического смеха, рвавшихся наружу. «Боже, боже, что же я творю!» – завопил у него внутри голос. Он отвернулся и только сейчас заметил два развернутых журнала с картинками, лежащие под саквояжем Доктора.

«Господи, неужели этот больной узкоглазый ублюдок пролистывал комиксы с каким-нибудь очередным гомиком-суперменом в перерывах между пытками и извлечением человеческих органов?» – поразился Джо. Эти журналы, в гребаном подвале, посреди заброшенного города, казались таким же инородным телом, как плюшевые медвежата со вспоротыми животами на алтаре церкви.

«Гребаный дрочила!» – злость неожиданно подлила масла в огонь.

Джо снова закрыл глаза. Его била нервная дрожь. И начал читать молитву, которой его научил когда-то отец. Забытые слова он смело пропускал. И что-то слышалось в его голосе помимо грусти. Это была борьба его подсознания: «Перепрыгни через это дерьмо, Джо!» – «Нет! Нет!» – «Брось ты! Не можешь перепрыгнуть, так перелезь…»

Он закончил читать молитву и открыл глаза.

И в этот момент к его затылку прикоснулась холодная сталь.

От неожиданности сердце парня едва не провалилось в пятки.

Джо приоткрыл веки и покосился вправо – мачете лежал слишком далеко, не дотянуться, не успеть. Чья-то рука коснулась его плеча, развернула, и взгляд Снежка встретился с вороненым стволом пистолета и пальцем, замершим на спусковом крючке. И он понял, что попал в серьезный переплет.

Рука Джо потянулась к рации на поясе, палец нащупал нужную кнопку и вдавил ее. Сбоку на приборе замигал индикатор. «Моторола» предательски зашипела и затрещала, звуки становились невероятно громкими.

«Джо! Джо! У тебя все в порядке?.. Где… я тут маши… ты… воз… щайся… меня… шишь?» – тут же послышался встревоженный голос Клима, прерываемый треском статических помех.

– Черт! – расстроился Джо и подумал: «Болван! Я же тебя просил…»

Он отпустил кнопочку.

В комнате повисла напряженная пауза.

Снизу вверх на него смотрел китаец, коротко подстриженный, почти под «ежик». Смотрел спокойно, даже с каким-то интересом. Это был Коротышка, Сяолун – жилистый, быстроглазый и решительный враг.

– И что теперь? – В горло Джо будто швырнули пригоршню пыли. Мысли проносились в его голове, нарушая всякие правила. Он уставился на оружие, прямо в черный зрачок ствола. – Давай сработаем вничью и разойдемся подобру-поздорову?

– Иди за мной, – сказал китаец на неправильном, но вполне понятном английском. Вполне спокойно сказал. Он стрельнул глазами на Доктора со свернутой шеей. – Ты умеешь работать руками. И быстр. Это хорошо.

– Я тут не один. – Джо снова бросил взгляд на мачете.

Китаец укоризненно зацокал языком, обошел Снежка справа и сказал:

– И не думай. Не важно, сколько вас. Рацию выключи и оставь здесь, умник. А сам держись впереди меня и не рыпайся. Пошел!

* * *

Джо Снежок молча озирался по сторонам. Он и китаец находились в комнате пять на пять метров. Сяолун – у двери, Снежок – у противоположной стены, до половины выкрашенной масляной краской. Слева, в углу, сиротливо стояли табурет и пустой стол. Лампа в абажуре, свисавшая на кабеле с потолка, храбро светила людям в глаза.

Сяолун прикрыл дверь, достал связку ключей, нашел нужный ключ, провернул его в замке на два оборота и сунул связку обратно в карман. Затем демонстративно показал пистолет, держа его двумя пальцами, достал из него обойму. Не сводя глаз с Джо, он принялся выщелкивать патроны, которые падали на бетонный пол и лениво откатывались ему под ноги. В змеящейся улыбке китайца мелькнули кончики мелких зубов.

– И что теперь? – повторил свой недавний вопрос Джо.

Сяолун совершенно спокойно прошел к столу, аккуратно положил на него разряженный пистолет и медленно обернулся. Джо все время следил за ним глазами, врубаясь в ситуацию и инстинктивно понимая, что волей-неволей, но уже чувствует исходящую от китайца силу и угрозу. К чему весь этот спектакль, если он мог запросто его пристрелить?

«Ничего, я раскалывал орешки и покрепче», – мысленно успокаивал себя Джо, но чувствовал себя не намного лучше, чем попавший в ловушку омар.

На лице Сяолуна играла ухмылка. Даже издевка. В глазах зажглись безумные огоньки. Он снял с себя свитер и рубаху, оголив мускулистый, густо татуированный торс с множеством шрамов. Прогнулся, как кошка, хрустнув суставами.

– Я буду убивать тебя медленно, – произнес он. – О деталях ты узнаешь позже.

– Почему просто не пристрелить?

– Неспортивно, – лаконично ответил китаец.

Джо, не сводя глаз с Сяолуна, тоже скинул лишнюю одежду, оставшись в джинсах и мокасинах.

– Ты в баскетбол не пробовал играть? – с издевкой спросил Джо.

Усмешка в глазах китайца моментально испарилась. Шутка ему явно не понравилась. Он как-то резко изменился и стал похож на бешеного пса, приготовившегося закусать человека до смерти. Сяолун направился решительным шагом к Джо Снежку, подпрыгнул и начал наносить удары…

* * *

Клим чертыхнулся, потряс рацию. Попытался еще раз связаться с Джо Снежком.

Тот молчал. Похоже, отключился.

Румб глухо зарычал.

Клим облокотился на руль машины, бросил взгляд на пса и спросил с растущим беспокойством:

– Думаешь, он в беде? – и, пытаясь сохранить хладнокровие, принялся лихорадочно искать ответ на свой же вопрос.

Румб посмотрел на него с таким видом, будто хотел сказать: «Кто знает? Не мешало бы и проверить».

«Инстинкт…»

Энтузиазма эта собачья подсказка у Клима не вызывала, он сложил в уме все «за» и «против» и сказал:

– Вряд ли это такой уж хороший план… Но в твоей логике что-то есть.

Румб гавкнул и вывалил язык, часто-часто дыша.

– Ладно, ладно… Иду. Уговорил.

Клим сунул за пояс револьвер и крепким узлом привязал собачий поводок к ручке над дверью:

– Оставайся в кабине. Сторожи!

Пес с недовольным видом заерзал на сиденье. Он явно хотел пойти вместе с человеком и смотрел на него с такой мольбой, словно тот был ближайшим родственником Иисуса Христа. Румб был готов к подвигам. Но Клим поднял руку, будто говоря: «Потом, потом, приятель».

Клим подтянул ремни на маске «Собачьего носа», достал из наплечной сумки планшет, что-то быстро ввел в программу компьютера и спрятал его обратно. Затем включил аварийные огни, взял оставшийся фонарь и, распахнув дверцу водителя, выскочил из кабины – в ночь. В лицо хлестнул колючий ливень. Над туманом, все усиливаясь, выла буря. Послышался громкий треск не выдержавшего дерева, и толстая ветвь с грохотом смяла крышу брошенного рядом автомобиля. Вслед молния прочертила небо. На пару секунд Клим остановился, вдыхая всей грудью свежий воздух. Его била дрожь…

* * *

Удар пришелся Снежку в грудь, и он свалился на пол, поморщившись одновременно и от боли, и того, что бетон был холодный, как задница старой ведьмы. Да, такой прыти от китайца Джо не ожидал. Если б нога угодила в голову, то, несомненно, развалила бы череп одним ударом.

Снежок вскочил, успел блокировать несколько стремительных серий ударов китайца, но Сяолун умудрился в каком-то невообразимом прыжке развернуться и протаранить его пяткой в живот. Джо сложился пополам, отлетел назад и снова рухнул на пол. Боль набила его внутренности до отказа, как солома – чехол матраса.

«С этим косоглазым придется попотеть, – подумал Джо, наблюдая за противником. Его душила боль. Мир вокруг него начал расплываться и его облепили серебряные «мухи». – Откуда этот придурок свалился на мою голову? Хорошо хоть не по яйцам вмазал. Еще пара таких ударов и я навсегда потеряю интерес к жизни».

– Вставай и дерись, как мужчина! – рявкнул китаец и его глаза-щелки выпучились от гнева, как у лягушки.

«Нужно покорячиться под новичка немного, потерпеть, а потом уж и башку желтожопому открутить, – решил Джо, поднимаясь на ноги. – Пусть только чуточку ослабит внимание».

Снежок вскочил на ноги и стал кружить вокруг китайца, отклоняя тело то влево, то вправо в боевом танце капоэйры, но, не вступая с ним в бой и памятуя о том, что атакующий гораздо чаще раскрывается, чем обороняющийся. Противник не отрывал от него глаз, но стоял на месте, проявляя железную выдержку.

Нападение Сяолуна было молниеносным, точно распрямившаяся пружина часов. Удары градом посыпались на Джо. Китаец постоянно менял уровни атаки, работая то кулаками, то ребром ладони, а также локтями и коленями. Снежку ничего не оставалось делать, как отбиваться и уклоняться всеми возможными способами, применяя гибкую технику капоэйры.

Сяолун заметил, что его действия уже не возымели былого успеха, и тут же сменил и стиль борьбы, превратившись одновременно в человеческое подобие змеи и обезьяны. Его ладони со сжатыми вместе пальцами напоминала голову кобры, безжалостно жалящую свою жертву, а тело стало гибким и подвижным, как у разыгравшегося в клетке шимпанзе. То гортанное шипение, то рык срывались с губ китайца.

Джо стал пропускать множественные удары. Пальцы китайца были настолько крепкие, что, казалось, могли сокрушить скалу. Снежок дрался отчаянно. Но через пару минут все его тело саднило, словно один большой синяк. Дыхание сбилось. Из носа шла кровь. Левый глаз накрыла гематома. Противопоставить китайцу больше было нечего. Он не помнил себя от боли и ярости, но продолжал схватку.

Нужен был момент. Всего лишь один момент! Джо ловил его. И время подошло. Он ушел в сторону и присел под жалящей рукой китайца, одновременно разворачивая свою правую руку, чтобы ухватить левое предплечье нападающего, дернул его вниз, затем вверх, и, выворачивая по часовой стрелке, потом опять дернул и, наконец, освободил и нанес удар пяткой в поясницу.

Сяолун растянулся на полу.

Джо подскочил к нему, схватил за руку, опустился на спину и попытался произвести болевой прием, зажав руку Сяолуна между своих ног, прижимающих тело китайца к полу. Но тот ловко вывернулся, ударил Джо пяткой в грудь и тут же вскочил, потирая то ушибленную поясницу, то локоть.

Джо неудачно провел атаку. Упустил шанс сломать китайцу руку. Но его противник оценил его бойцовские навыки. Он раскусил его. И это было вдвойне плохо.

В глазах китайца блеснул странный огонь, одновременно выражавший и изумление, и злость. А затем он ринулся вперед.

Джо отбил стремительные удары в голову и грудь, но китаец нырнул вниз и обрушил правый кулак на тазовую кость, а затем схватил запястье парня, дернул его вниз и повернул против часовой стрелки единым мощным движением. Снежок взвыл от боли. Если б не подготовка, то рука Джо непременно бы сломалась, а после китайцу ничего бы не стоило добить его. Но это было еще не все. Сяолун прокрутился вокруг своей оси на одной ноге, уйдя вправо, а затем в прыжке ударил Джо другой ногой в голову снизу вверх. Снежок, проделав сальто, отлетел назад и ударился макушкой об стену.

Снежок попытался подняться, но у него не вышло. В глазах все плыло. Ноги и руки не слушались. Практически бой был им проигран. Китайцу оставалось подойти и свернуть шею нокаутированному Джо. Как это делается, Джо и сам прекрасно знал.

Снежок сплюнул выбитые зубы вместе со сгустками крови. Мысли его остановились. Он проваливался в бездну, в темное бесконечное пространство, словно комната, в которой находился, была заполнена мутной водой. Китаец что-то сказал ему, но слова растаяли в непонятные звуки.

Сяолун расхаживал взад-вперед у двери и похрустывал суставами пальцев рук, сложив их в замок. Пистолет продолжал лежать на столе бесполезным куском металла. Изредка китаец бросал взгляд на поверженного противника и недовольно морщился.

Джо тряс головой и пытался сохранить сознание…

* * *

Клим подошел к двери и заметил, что изнутри бьет свет – через замочную скважину, вокруг петель и в щель у пола. Принюхался. Кто-то прохаживался у двери. И это был не запах Джо Снежка. Клим готов был поклясться, что запах незнакомца сложил в его сознании нечто вроде силуэта человека, находившегося по ту сторону двери, а на этой же стороне – будто отпечаталась его тень, как негатив.

– Пора с тобой заканчивать… – произнес за дверью голос незнакомца.

Стекла на маске «собачьего носа» начали запотевать.

Незнакомец остановился и его тень показалась в щели у пола.

Клим волновался. Его ладони стали влажными. Он ощутил, как спину пронизывают ледяные волны.

Не отводя взгляда от «призрака», он сделал глубокий вдох и засунул в руку в карман плаща…

* * *

Выстрел пронзил тишину как гром среди ясного неба – это был голос самой смерти: БА-БАХ!

Сяолун дернул головой, словно от удара током. Он пошатнулся влево, неуклюже взмахнул руками, но тут же выровнял равновесие. Глаза его широко раскрылись, он опустил подбородок на грудь и посмотрел сначала на вырванную плоть и расплывающееся пятно крови возле правого соска, а затем перевел взгляд на Джо Снежка, зашевелившегося у стены. Изо рта у китайца стекала тонкая струйка крови, с неправдоподобной четкостью высвеченная тусклой лампой.

Сяолун шагнул вперед. Один шаг. Второй. Рука медленно тянулась к ужасной рваной ране.

БА-БАХ!

От второго выстрела Сяолун содрогнулся всем телом. Глаза его заморгали, как неисправные фары. На груди расплылось второе пятно. Китаец сделал еще шаг, но будто наступил в пустоту – и рухнул на колени. Оперся руками на пол и попытался встать. Жизнь сходила с его лица.

БА-БАХ!

Третий выстрел снес ему едва ли не полголовы и размазал его мозги по полу. Сяолун завалился набок.

Невероятно, но все три пули прошли через тело китайца навылет и врезались в стену слева от Снежка, отбив большие куски штукатурки.

Джо наблюдал за Сяолуном, не веря своему уцелевшему глазу.

Китаец не умер сразу. Пальцы продолжали скрести бетонный пол, будто хотели дотянуться до Джо и сомкнуться на его шее.

Джо стало жутко. Он смотрел на шевелящиеся пальцы, как загипнотизированный.

Остекленевшие глаза китайца смотрели на Джо. Изо рта и носа китайца текли струйки крови.

Пальцы скребли. Тише… тише… замерли.

Сяолун умер.

Снежок глянул на дверь. В ней зияли три отверстия с рваными краями.

– Эй! – послышался из-за двери знакомый голос. – Джо, ты жив?

«Башка!»

Джо приподнялся на локтях, подполз к трупу китайца и достал у того из кармана связку ключей.

– Эй! Э-эй! – снова подал голос Клим. – Джо, я в тебя не попал? Отзовись!

– Я сейчас… – прохрипел Джо, встал и, покачиваясь на непослушных ногах, доковылял до двери. – Нет, не попал. Ты попал… куда надо…

Но Клим его не слышал, потому что губы Снежка шептали.

Джо подобрал нужный ключ, распахнул дверь, едва не упав.

В дверном проеме стоял Клим. Растерянный. С приоткрытым ртом. В руке держал револьвер. Дрожащим пальцем он поправил спадающие на кончик носа очки и спросил:

– В кого я стрелял, Джо? Что с тобой?

– Я в порядке, а вот он… – произнес Джо, едва слыша свой голос, и отодвинулся в сторону.

– Слушай, он мертвый? – дрогнувшим голосом спросил Клим, не сводя глаз с трупа. – Может, пощупать пульс?

Снежок хотел даже рассмеяться, но закашлялся. Превозмогая боль в груди, сказал:

– Мертвее не бывает. Ты что, Башка? Да у него мозги раскиданы по всему полу. Ты классно сработал, чувак!

Клим остолбенел и решился дара речи, он сорвал с лица шлем-маску, наклонился и его вырвало.

– Боже мой, что я наделал! – немного спустя выдавил он, тяжело дыша.

«Ты его убил, ты его убил», – отдавалось у него в ушах, «ты его убил», – подтверждали глаза, «ты его убил» – твердил какой-то внутренний голос.

– Да ладно тебе, успокойся. Рано или поздно все кого-нибудь убивают, если так складываются обстоятельства.

– Он… он – человек…

– Что сделано, то сделано, Башка. Такая вот для тебя свежая новость. Ты круто стреляешь, я тебе скажу. Не ожидал.

– Я стрелял с закрытыми глазами, – признался Клим. – Зажмурившись.

– Не заливаешь? – не поверил Снежок. – Три пули всадил, не глядя?

– Я сфокусировал внутреннее зрение. Это сложно объяснить даже самому себе. Пойдем отсюда…

– Да. Пожалуй, пора. Мне нужно забрать мачете.

– Я был в той комнате… – Клим запнулся.

– «Собачий нос»? Шел за мной по запаху? – догадался Джо.

– Угу. А кто эти люди?

– Я бы сказал: звери. Головорезы Шрама. – Джо сплюнул кровь и потрогал то место, где были зубы. Двух не хватало. Десна воспалилась. И боль пронзала пол-лица.

– Понятно.

– И еще нам нужно заглянуть наверх, – сказал Джо, заправляя в штаны футболку.

– Зачем?

– Сам увидишь. – Джо отряхнул рубаху и надел ее поверх футболки. Посмотрел на Клима и сказал: – А ну-ка улыбнись! Все о’кей, чудик! Мы живы!

Клим улыбнулся. Улыбка казалась чужой на его губах. Он достал из кармана очки и водрузил их на нос трясущимися пальцами.

Джо чисто случайно хлопнул себя по груди – амулета не было. Его взгляд с тревогой заскользил по полу комнаты и остановился на акульем зубе, белеющем на сером бетоне, как айсберг. Снежок облегченно выдохнул, подошел, поднял амулет и сунул в карман, так как тонкая бечевка оказалась разорванной. На обратном пути он споткнулся о руку китайца – та дернулась и поднялась, указав пальцами на горящую лампочку.

– Ах, да, приятель, ты прав. Я забыл потушить свет… – Снежок клацнул выключателем и вышел в коридор.

Комната погрузилась во мрак.

* * *

Уже возле лестницы, ведущей в торговый зал, Клим остановился и посмотрел по сторонам, будто кто-то мог его подслушать, а затем сказал:

– Джо, не говори никому, что я убил человека.

– Почему? Ты отправил к праотцам врага. Тебя что, совесть мучает? Брось!

– Совесть – лучший адвокат, Джо. Законы физики говорят, что на каждое действие есть равное ему противодействие. Между разными событиями можно найти соотношения.

– Что ты подразумеваешь подо всем этим? – не совсем понял Джо. Точнее – ничего не понял.

Клим нахмурился, поправил очки и протянул ему револьвер:

– Забери. Я придаю оружию другой смысл существования. Две-три минуты назад он был иной.

– Говоря по правде, ты только что спас мою жизнь. Револьвер дарю. Теперь он твой.

– Нет. Он мне не нужен. Я не желаю делать уступок принятому решению. Постарайся понять меня.

– Кончай ломаться!

– Нет. И на этом точка.

– Дело твое, чудило гороховое, – покосился на него Снежок, забрал оружие. – Как скажешь. Но теперь я твой должник, а ты мне настоящий друг, с которым можно пойти и в огонь, и в воду.

– Спасибо, – немного смутился Клим. – Но «в огонь и в воду» – это безрассудство. Долг – постыдно. А друзья – хорошо. Но мы ведь и раньше были друзьями?

– Да. Но теперь мы друзья не разлей вода. Сечешь? Это клево, Башка!

– Угу. И не называй меня больше «чудило гороховый».

– Не буду. Это было в шутку.

Клим цыкнул:

– Мне не понравилось.

– Ты чего-то скис.

– Ничего я не скис. Тебе показалось.

Джо достал сигарету и размял пальцами табак:

– Закурить после хорошей драки – самое милое дело.

* * *

Луч фонаря скользил по длинным мотоциклам, присевшими на задние колеса с широченными шинами, с выдвинутыми вперед вилками и торчащими, как рога, рулями. Четырехтактные двигатели семейства «Харлей-Дэвидсон» всегда отличались крутизной хрома, а бензобаки – размером. Роскошное сияние источали массивные корпуса воздухофильтров, цилиндры, выхлопные трубы и спицы высоченных передних колес.

– Крутые байки! – восторгался Клим, медленно проходя мимо мотоциклов. – Раритет. Давно таких красавцев не видел. Неужели они Шраму принадлежат?

– Смотри! – Джо указал фонарем на странный предмет, лежащий возле двух баллонов с пропанов на тележке, и толкнул в плечо Клима.

– Вау! – восхищенно произнес тот. – Это оно и есть? Да?

– Угу. Шустрик о нем и говорил.

Они подошли поближе и обошли находку вокруг, пристально рассматривая. Черный цилиндр был настолько гладкий и идеальный, что казался сделанным из дымчатого стекла. Кое-где в нем имелись двухдюймовые отверстия, забранные решетками, а по бокам располагались крепкие ручки для переноски контейнера.

Клим заметил то, что искал. Он нагнулся и откинул крышку над панелью управления, скрытую в торце цилиндра. Прямо под маленьким жидкокристаллическим монитором и динамиками находилась миниатюрная клавиатура с цифрами и буквами.

– Ты уверен, что с этим разберешься? – с сомнением спросил Снежок, нахмурившись. – Думаешь, сможешь угадать код?

– Думаю – нет, – задумчиво сказал Клим, увидев знакомую ему кириллицу на клавишах. – На это, пожалуй, уйдет вся моя жизнь. Но раз эту штукенцию сделали русские, а это не вызывает у меня никаких сомнений, то есть иной способ ее открыть. Более простой. По-русски.

– Сплюнь!

– Попытка не пытка, – сказал Клим.

Он полез в карман, достал швейцарский нож, в рукояти которого был спрятан целый набор всяких полезных инструментов, и мини-отверткой открутил четыре шурупа. Затем аккуратно снял верхнюю крышку вместе с лицевой частью панели, покрутил их в пальцах и отбросил в сторону.

– Посмотрим, что тут у нас… – Клим направил свет фонаря на оголившееся нутро панели управления и поправил очки кончиком пальца. – Так-с… Ага… Хм… Понятно…

– Ну что там? – сгорал от нетерпения Джо.

– Погоди, погоди… – пробормотал Клим, перебирая пальцами цветные проводки. – Вот, нашел. Кажись, они.

Он оторвал маленькими пассатижами сначала один из проводов, затем следующий, вытер выступивший на лбу пот и сказал:

– Ну, с богом! – и ткнул кончиком отвертки в контакты микросхемы.

Внутри открытой панели что-то заискрилось и показался сизый дымок.

Клим набрал какую-то последовательность цифр на клавиатуре приборной панели цилиндра. У него появилась дрожь в ногах. «Спокойно, спокойно…» – приказал он себе.

Динамики ожили.

– Подтверждающий код принят, – сообщил на русском языке электронный голос. – Аварийная остановка системы защиты. Некритическая ошибка. Нарушен процесс инсталляции объекта. Требуется перезагрузка некоторых программ. Чтобы установить новый код и получить доступ к содержимому контейнера, воспользуйтесь клавиатурой на панели управления и нажмите красную кнопку «Принять».

Клим достал из своей сумки планшетник, шустро оголил концы оторванных проводов, пассатижами обжал на них штекеры и воткнул в отверстия на торце своего портативного компьютера. Затем пробежался пальцами по его виртуальным клавишам.

Джо стоял рядом и моргал глазами, ничего не понимая, но продолжая наблюдать за манипуляциями Клима с таким же вниманием, как кот следит за мышкой.

– Что он сказал? – поинтересовался он у Клима.

– М-м-м… Не мешай! – отмахнулся тот. Нажал на кнопку «Принять» и снова ткнул отверткой в микросхему.

– Новый подтверждающий код принят, – монотонно произнес речевой информатор. – Стартует программа инициализации проекта «Оскар». До открытия контейнера осталось пять минут. Ожидайте.

– Фух! – Клим присел на корточки. – Есть! Я его сделал. По ходу, робот маленько сбрендил. Хе-хе! Логика всегда была моим главным оружием.

Джо уставился на дисплей контейнера, и у него отвисла челюсть.

В центре дисплея, поверх бегущей строки появились цифры «5:00». Через секунду они сменились: «4:59».

– Башка, что это?..

– Обратный отсчет, – спокойно ответил тот. – Все в порядке.

– Блин! Какое «все в порядке»?! Ты что, идиот, Башка? Ты включил обратный отсчет? Да это же ядерная бомба, мля! Мамой клянусь, что бомба! – Снежок попятился назад. – Выключи эту хреновину, кудесник, твою мать. Я тебя очень прошу. На фиг такие приколы!

Цифры на экране быстро шли на убывание.

– Не переживай, Джо, это не бомба. На предмете нет соответствующей маркировки.

– Если ты ошибся, я тебя сам убью, – недоверчиво косясь на цилиндр, выдавил Снежок. – Ты хоть раз видел ядерную бомбу? А?

Клим пожал плечами.

– Нет? – остолбенел Джо.

– Нет. Только на картинках. Но в бомбах должна стоять более надежная защита, на тот случай, если какому-нибудь идиоту вздумается в нее залезть.

– Резонно, но не очень убедительно, – фыркнул Джо. – По крайней мере, два идиота уже имеются.

Они замолчали.

– Три минуты, – произнес неумолимый электронный голос.

Несмотря на бушующую за стенами магазина стихию, в торговом зале воцарилась какая-то особенная тишина. Джо Снежок и Клим ждали, не отводя глаз с дисплея.

– Одна минута.

На экране появился зеленый круг, который уменьшался в размерах, точно змея, пожирающая свой хвост.

– Тридцать секунд. Если вы хотите остановить процесс, то введите код доступа и нажмите зеленую кнопку «Отмена».

Зеленый круг погас. Цифры заполнили весь экран.

– Десять секунд… девять… восемь… семь…

Каждое слово отражалось громовым эхом в их сознании.

Клим чихнул.

Джо дернулся, будто по нему пропустили электрический ток, и вперился в него глазами:

– Черт! Нашел, когда чихать, Башка! Я чуть не усрался от неожиданности!

– Прости, – Клим сдавил большим и указательным пальцами переносицу, чтобы снова не чихнуть.

– …одна… ноль.

Парни сжали зубы. «Сейчас!» – мелькнуло у них в головах, и сердца забились быстрее.

Цилиндр едва ощутимо задрожал. Что-то зашипело и из отверстий на пол хлынули потоки какой-то зеленовато-белесой жидкости. Клим и Джо отскочили на несколько шагов и остановились.

– Внимание! Предупреждение! Прототип номер двадцать семь не полностью готов для извлечения, – сообщил голос информатора. – Экстренное вскрытие контейнера нарушило программу инсталляции. На последнем этапе генетического конструирования и взращивания организма произошел сбой. Прототипу двадцать семь не хватает сорок два часа, тридцать пять минут и семнадцать секунд до полного развития. Обнаружены дефекты. Рекомендуется уничтожить.

На мониторе появилась зеленая вращающаяся спираль ДНК, некоторые звенья хромосом которой горели красным цветом. Бегущая строка снизу давала более подробную информацию.

– Конец света отменяется! – радостно сказал Клим. – Ничего не взорвалось!

– Я рад до усрачки! – буркнул Снежок.

Раздался странный шум. Цилиндр раскрылся подобно раковине и из него появился неровный инфернальный свет.

Парни переглянулись и осторожно приблизились к цилиндру. Под ногами хрустнул засохший крысиный помет. Заглянули внутрь и открыли рты от удивления.

– Джо, он зеленый какой-то. Это не человек.

– Прикуси язык. Это подсветка такая.

– Думаешь?

– А ты помнишь, каким сам родился? – задал вопрос Джо. – К примеру, я – черным, уж точно.

– Посвети-ка фонариком.

Джо направил луч на ребенка.

– Нормальный пацан, – заявил он. – Такой же белозадый, как и ты, Башка.

Внутри контейнера лежал младенец. От яркого света он поморщился, отвернулся, а затем открыл глаза и уставился на Снежка.

Клим отметил, что глаза у младенца были какие-то чересчур умные и серьезные, и это ему не понравилось. «Хорошо, хоть орать не начал», – подумал он.

Джо, в свою очередь, заметил пенис ребенка – маленький, дюймовый, но уже стоящий торчком. Это его удивило и позабавило. И он проникся симпатией к малышу.

– Ты смотри, Башка, а елда у него в порядке, работает, – сказал он и хихикнул. – Круто! Надо же… такой маленький… – и добавил с уважением: – Мужик!

– И чего с этим мужиком теперь делать будем? – озадачился Клим.

– Ты где машину оставил?

– У центрального входа.

– Закутай ребенка в свой плащ, неси к машине, садись и сдай назад ярдов на сто от дома.

– Это зачем?

– Потом узнаешь. Меньше слов, больше дела!

Клим снял с себя плащ.

Малыш задрал ноги вверх, изучая взглядом собственные пальцы. И начал издавал отрывистые смешки. Эти звуки тронули сердце Клима – словно младенец понимал, что он не оставлен в полном одиночестве, что о нем обязательно должны позаботиться.

– Джо.

– Что?

– Снимай рубашку. Ему будет холодно в мокром плаще.

Снежок расстегнул пуговицы, снял с себя рубашку и протянул Климу:

– Держи.

– Джо.

– Да что еще?!

– Я не могу его взять. Не умею. И боюсь. Он такой маленький…

– Бли-и-ин! Держи рубаху. – Снежок вытянул младенца, положил его на рубаху и помог Климу его завернуть.

– Не сильно только закутывай, а то задохнется.

– Разберусь…

– Чтоб ты делал без меня…

– Чего? – усмехнулся Джо. – Кто-то из нас и в руки его только что побоялся взять. Молчал бы!

– Ты его сильно укутал. Серьезно тебе говорю. Ты его запаковал точно эскимоса в спальном мешке.

– Нормально.

– Нет. Он может так задохнуться…

Они направились к выходу, споря. У двери остановились.

– Джо, похоже, ребенок облевался…

– Ты его укачал, – с укором сказал Джо, – вот он и облевался. Кстати, надо бы ему имя дать. Как думаешь? Человеку без имени никак нельзя.

Клим на секунду задумался и сказал:

– Оскар.

Почему – Оскар? Какое-то дурацкое имя.

– Ничего не дурацкое, – не согласился Клим. – Во-первых, так проект называется. Слышал, что речевой информатор говорил? А во-вторых, имя «Оскар» означает «божье копье».

– Лады, – кивнул Джо и, вспомнив пенис ребенка, согласился: – Копье у него, действительно, что надо. Пусть будет Оскаром.

Клим подергал ручку двери и посмотрел на Снежка:

– Тут и дверь закрыта. Помоги.

Снежок вытащил металлическую трубу, плотно вставленную в ручки двери, и распахнул створки.

– Ты иди, Башка, а я тут хочу сюрприз сделать Шраму. – Глаза Снежка, черные как уголь, блеснули, сфокусировавшись на канистрах с бензином.

– Может, не стоит? – встревожился Клим.

– Еще как стоит. Мой фейерверк им надолго запомнится.

Клим остановился у открытой двери, посмотрел на Джо и сказал:

– Знаешь, похоже, мы с тобой и этот малыш непременно составим часть истории.

– Плохой? Плохой истории? Думаешь, мы во что-то конкретно влипли?

– Нет.

– А какой же?

Клим бросил взгляд на пухлого светловолосого младенца, завернутого в плащ, на открытый цилиндр и, поглаживая спину ребенка, уверенно сказал:

– Всемирной.

Джо направился к мотоциклам и принялся откручивать крышки с топливных баков. А Клим откинул плащ с лица ребенка, поцеловал его в щеку и увидел, что тот уснул.

* * *

Едва Клим вышел за порог магазина, как услышал лай Румба и увидел бегущих к пикапу людей – Джека и Проныру. Братьев с ними почему-то не было.

Дождь утих, превратившись в унылую морось, в тумане практически незаметную. Вода постепенно уходила.

Джек подбежал к пикапу первый. Проныра едва поспевал за ним из-за лишнего веса.

– А где Угрюмый и Безумец? – спросил Клим у Джека, прижимая к груди сверток с младенцем.

Джек сделал паузу, посмотрев в упор на встревоженного Клима. И медленно, подбирая слова, произнес:

– Они остались там, Башка. Попали в западню. У меня и самого пухнет голова оттого, почему это случилось. Давай сматываться отсюда. – Джек посмотрел по сторонам, затем его взгляд остановился на плаще, в котором что-то закопошилось: – А где Снежок? И что это у тебя?

– Не «что», а «кто»…

– Что?.. – не понял Джек.

– Это Оскар. Ребенок.

– Какой к черту ребенок?! Где Снежок?

– Там. – Клим указал рукой на дверь магазина. – Он что-то задумал, но нам нужно быстрее убираться отсюда. Он сказал отъехать от магазина ярдов на сто. Немедленно. И ждать.

– Джек, мы оторвались, кажись, – сказал Проныра. Он согнулся и уперся ладонями в колени, дышал хрипло, как больная собака. – Черт, надо курить бросать!

– И перестать помногу жрать на ночь, – добавил Джек.

Он обернулся, вгляделся в туман. Шрама и его людей не было видно. Затем перевел взгляд на магазин.

В этот момент в дверях появился Джо Снежок, в руках он держал канистру, из которой струйкой вытекал бензин. Увидев пикап, заорал:

– Блин, Башка, ты еще здесь?! Джек, не устаивайте тут перекличку! Некогда! Садитесь в пикап! Я сейчас.

– Ты что задумал?! – поинтересовался Джек.

– Тут их байки! – ответил Джо и, откинув пустую канистру в сторону, полез в карман за спичками. Он стоял под самым краем навеса.

– С ума сошел… – пробормотал Проныра.

– Я ему говорил… – Клим пожал плечами. – Но он не слушает.

– Нормально, – поддержал Джек. – Это им за Безумца и Угрюмого.

Они переглянулись и бросились в кабину. Однако места там оказалось мало. Проныра взял на поводок Румба и разместился с ним в кузове.

Клим отдал ребенка Джеку, поудобнее устроился за рулем и задним ходом подъехал к главному входу магазина, там развернулся и стал ждать. Джек открыл пассажирскую дверцу.

Джо чиркнул спичкой, она загорелась, но тут же погасла. Он зажег другую и, защищая ее огонек ладонями от дождя и ветра, начал подносить к лужице бензина.

– Прыгай к нам! – крикнул Джек. – Живее!

Бензин вспыхнул. Джо отпрянул назад. Красно-желтые язычки пламени заиграли, разом оживив окружавшую их серость.

Двигатель глухо заревел. Вспыхнули фары.

Джо буквально влетел в кабину, захлопнул дверцу и заорал:

– Жми-и-и! – Его глаза были озарены мстительным удовольствием.

Пикап рванул вперед, проскочил между двух ржавых легковушек и, набирая скорость, исчез в тумане.

Дальше все произошло в считанные секунды. Змейка огня скользнула к двери, просочилась внутрь и исчезла, как козленок в темной пасти питона. Мгновение спустя – нарастающее шипение, превращающееся в гул. Оглушительный хлопок, одновременно с ним яркая вспышка озарила улицу – точно здание откашлялось воспламенившимся горючим из канистр, баков мотоциклов и сжиженным газом из баллонов. Разгневанная стихия, выйдя из-под контроля стен магазина, вырвалась наружу. Стекла витрин выплеснулись тысячами осколков вместе с огненной волной, заставившей туман попятиться. Раскаленный воздух пробежал из конца в конец торгового зала, сметая, деформируя и плавя все на своем пути, а затем с ревом выбил кровлю крыши и поднял в воздух обломки стропил, дымящиеся доски и куски шифера, тут же разлетевшиеся веером по всей округе. Искры закружились, как голодная мошкара.

Из подворотни соседнего дома появился худой бродячий кот. Он сумасшедшим взглядом желтых глаз вперился в бушующий огонь, охвативший магазин, и растерянно пытался осмыслить происходящее.

Помятый и обугленный топливный бак мотоцикла впечатался в жирную глубокую грязь, а возле кота, как копье, в землю вонзилась хромированная выхлопная труба. Кот отскочил в сторону, шерсть на нем встала дыбом. Животное постояло в нерешительности, затем приблизилось к баку, с шумом втянуло воздух трепещущими ноздрями, на мгновение замерло… и бросилось назад, залезло на дерево, а с него перепрыгнуло на чердак, что делало лишь в состоянии панического ужаса.

Через пять минут на яйцо бензобака опустилась нога в ковбойском ботинке со стоптанным каблуком. Какое-то время человек пустыми, отчужденными глазами глядел на горящие и дымящиеся руины. Его лицо, выжатое былыми кошмарами, даже немного разгладилось. А потом каменная стена молчания рухнула – сквозь треск прожорливого огня раздался крик Шрама, настолько громкий, словно взрыв произошел под его задницей.

 

Глава шестая

Каратели

Три месяца спустя. Верхний сектор Читтерлингса. Район Старой Гавани.

Пересекая заброшенное кладбище, Джек все время озирался по сторонам, а его ноги, крутившие педали велосипеда, на какой-то миг замирали. Неприятное чувство преследовало его. Наверно, думал он, нечто подобное испытывает канатоходец под куполом цирка. И с каждым ярдом пути он окунался в новый прилив беспокойства.

Могли ли давно умершие люди следить за ним из своих дремлющих могил и пытаться читать его мысли? Где-то глубоко в сознании Джека проносились страшные видения. Мерещилось, что мертвецы там, под землей, держат рентгеновские снимки его мозга в костлявых пальцах перед провалами своих темных глазниц, излучающих зеленый лихорадочный свет, и беззвучно хохочут. И этот смех раздавался в ушах парня, как маленькое землетрясение. Он приказывал себе: надо очнуться от этого и выкинуть из головы весь проклятый бред!

Джека на кладбище всегда пробирала дрожь. Как-то раз поздно вечером, когда на небе висел серп луны, он видел здесь привидение – среди надгробий промелькнуло что-то бесформенно-белое, вроде простыни. Едва в штаны не наложил от страха. И после того случая ему на ум невольно приходили софизмы о цене человеческой жизни, которые он слышал от Башки. Он их многократно обыгрывал в уме и хотел спросить у покойников: «В чем ваши проблемы? Вы ведь сюда не пришли поспать часок-другой, верно? Таблетки, травка, самогон, болезни и старость заставили вас здесь лечь и вытянуться – при чем тут я?» – но тут же сам себе давал ответ: «Проблемы в том, что они мертвы, а я – нет».

Следовало сделать небольшой крюк, чтобы приблизиться к КПП заставы с севера. Спросят: «Откуда?» – тотчас смело заявить, что проведывал умерших родственников. Дедушку, к примеру. Или бабушку. Да мало ли! А на кладбище добирался через другой блокпост, тот, что находится в трех милях севернее. Солдаты в карауле меняются не часто, многие знали Джека в лицо. Точнее – знали придурковатого на вид парня в толстых очках, которому, возможно, никогда не светит свидание с нормальной девушкой, а о сексе – ни в настоящем, ни в будущем – уж и мечтать не стоит. Последние захоронения здесь делали лет пять назад. Никто ничего не заподозрит, если что. Поверят. И одет он вполне прилично. Даже носки на ногах имеются. Ничего общего с бродягой.

Когда кладбищенская ограда осталась позади, зудящее беспокойство начало исчезать. Джек почувствовал облегчение. Он проехал по дороге еще с четверть мили и повернул налево. Показалась застава: вышка, полосатая будка, ряды заграждений, казармы. Джек достал из кармана очки с толстыми линзами и шустро водрузил на переносицу. Тотчас все поплыло перед глазами, но эта уловка была как дополнительный пункт мелким шрифтом в напечатанной без единой задоринки хитрости. Правда, приходилось теперь чаще смотреть на дорогу, дабы не наехать колесом на какое-нибудь препятствие и не завалиться вместе с велосипедом.

Шлагбаум был поднят, десяток грузовиков с коричневыми тентами стояли в ряд на дороге, будто чего ждали. У обочины замерли два армейских джипа. У одного их внедорожников был поднят капот и виднелась взмокшая от пота спина водителя, склонившегося над двигателем.

«Понятно. Поломка. Потому и колонна остановилась».

Часовые, заметив Джека, уже приближались к нему размеренным шагом, преграждая путь. С вышки за парнем через оптику наблюдал снайпер. Попробуй теперь повернуть и броситься наутек – пуля мигом догонит. Таковы правила. Не спасет и Иисус Христос со всеми своими святыми, даже не надейся.

Джек знал, что делать. Он сбросил скорость, улыбнулся, как чеширский кот, скорчив любезную мину и при этом поправив кончиком пальца очки. Ни дать ни взять – Стопроцентный Маменькин Сынок, только что водрузивший цветочки на могилу любимого дедушки и торопящийся домой, чтобы успеть на занятия в школе. Со стороны, он, наверно, выглядел как полный недоумок, потому что с расширением улыбки на его лице тут же снижался коэффициент интеллектуальности. Улыбка была максимально глупой. Даже дебильной. Джек долго тренировался перед зеркалом. Слава богу, никто из членов его банды этого не видел. Они бы дико хохотали, согнувшись пополам и упершись ладонями в колени. Несомненно. Однако, как ни крути, а визуальная ложь всегда выразительнее путаных слов.

Часовые переглянулись. А дальше все развивалось по привычному сценарию, менялись только детали. Тот солдат, что стоял ближе к Джеку, узнал его, мотнул головой другому солдату – пускай, мол, проезжает. А тот махнул в ответ рукой, точно отгонял назойливую муху, и молча пропустил парня. Однако выглядели они как-то необычно – это не ускользнуло от Джека. Заметно нервничали и все время бросали взгляды то на джипы, то на грузовики.

– Спасибо! – сказал Стопроцентный Маменькин Сынок.

«Болваны…» – одновременно в мыслях добавил Джек. Ему захотелось сделать в их сторону выразительный жест правой рукой. И он едва сдержался.

Однако стоило Стопроцентному Маменькину Сынку притормозить у одного из грузовиков, чтобы заглянуть в кузов, как к нему пружинистой походкой подошел солдат и почти прорычал: «Куда пялишься, пацан? Проезжай, не останавливайся!»

Джек успел краем глаза заметить, что солдат был огромный, напоминал сбежавшего их зоопарка самца гориллы. На его лице не было никакого выражения, как не бывает его на кафельной плитке. А обмундирование – черный мундир с синими лампасами на штанинах, заправленными в высокие начищенные ботинки – было Джеку незнакомо. Никогда прежде он такой униформы не видел.

«Интересно, что тут за пляска с греблей происходит?» – подумал Джек, продолжив путь.

И тут из джипа вылез коренастый офицер в широкополой шляпе и солнцезащитных очках. Джек успел вильнуть влево, избежав столкновения с открывшейся дверцей автомобиля. Офицер потянулся, распрямляя треугольную глыбу спины, медленно повернул голову, пристально проследив за Джеком, затем достал сигару и закурил. На плече его униформы красовался шеврон с каким-то зелено-желтым чудищем, обрамленным надписью: Отряд «Кракен».

Джек не мог с уверенностью сказать, встретились ли их глаза, но предчувствие подсказывало – встретились. На миг он увидел свое отражения в тонированных стеклах его очков – видел ли офицер свое отражение? Причин волнения Джек понять не смог, но в желудке возникло неприятное ощущение, а сердце вдруг заколотилось. Он хотел оглянуться, но сдержался. Похоже, офицер уловил в нем скрытую суть не Стопроцентного Маменькиного Сынка, а настоящего Джека, за долю секунды успевшего прочитать надпись на шевроне. Или Джеку это показалось?

Как ни крути, но офицер Стопроцентного Маменькина Сынка не остановил.

Застава оставалась позади, и с каждым оборотом колес велосипеда в Джеке укреплялось чувство, что эта встреча не сулила в будущем ничего хорошего. Педали продолжали поскрипывать, а Джек размышлял о всяких парапсихологических явлениях, когда люди, наделенные даром предвидения, могут читать чужие мысли. Тот офицер, по мнению Джека, был из таких, потому что он и сам неоднократно испытывал нечто вроде озарения.

* * *

А в то же самое время…

Они лежали на циновке, освещенные солнечными лучами, пробивавшимися сквозь туман и надувавшимися парусами штор. Пока они занимались любовью, прошла добрая половина ночи, и силы их изрядно поубавились.

Джо Снежок лениво отогнал одного москита, парящего над его лицом, второго – прихлопнул на груди.

– Хорошо, что Башка иногда забирает Оскара к себе на ночь, – сказал он. – Надо бы еще москитную сетку на окно приделать. Проклятые кровососы совсем зажрали ночью.

Магда посмотрела на него, вздохнула и подумала, надо ли говорить ему. Ей хотелось сказать, но она боялась его реакции.

– Джо… – начала она, но Снежок повернулся к ней и закрыл ее рот поцелуем.

Затяжной поцелуй. Горячий и влажный. Настоящий.

Она обхватила его голову руками и ощутила трепет, которым пронзило ее от шеи до колен. Губы Джо отпустили ее, он откинулся на подушку, подпер голову рукой и молча разглядывал ее. Расцветающая женственность придала Магде новую прелесть – еще больше округлилась грудь, пополнели бедра. И Джо это нравилось.

– Джо, тебе не кажется, что Оскар слишком быстро растет? – помолчав, как-то неуверенно спросила Магда.

После секундной паузы он ответил:

– С чего ты взяла?

– Нашему малышу два с половиной месяца, верно?

– Ну, допустим. К чему ты клонишь?

– Сколько Оскару?

– Когда мы с Башкой его нашли… – Джо Снежок задумался, глядя в потолок. – На вид ему было уже где-то месяца три. Сейчас должно быть полгода, а может, чуть больше. Да и вообще, откуда мне знать насколько должен выглядеть ребенок в его возрасте? Что за глупые вопросы?

– Да нет, Джо, ничего не глупые. Ты пытаешься меня обидеть?

– Вовсе нет. С чего ты взяла?

– Тогда я тебе проясню ситуацию. О’кей?

Джо кивнул:

– Валяй.

Магда уселась по-турецки на кровать.

– Три плюс три – это шесть. Полгода. Верно? А выглядит он старше и уже бегает так быстро, что не угонишься. Каково? Уверяю, фактически ему уже как минимум год.

– Ну и что? – беспечно сказал Джо. – Подрастает. Входит во вкус. Пусть бегает на здоровье. Чего ты привязалась к пацану? Я бы тоже хотел, чтоб и мой ребенок в полгода начал бегать, как страус, и прыгать, как древесное кенгуру. Плохо разве?

– Это еще не все, Джо. – Магда придала своему лицу решительное выражение.

Он посмотрел на нее со слабой улыбкой.

– Что еще?

– Я не хотела тебе говорить… – Магда на секунду запнулась, но потом выдохнула и продолжила: – Он не человек, Джо.

Снежок приподнялся на локтях и покосился на Магду:

– Чего?!.. Выдумаешь тоже! – и снова опустился на матрас. – Нет, ну всему есть…

– Когда ты его отдал мне… – Магда пыталась подобрать нужные слова. – Когда он был еще мал… В общем, я видела его глаза! Вот!

– И что? Что с его глазами не так? Что?

– Он был грязный, я вытирала его тельце влажным полотенцем, а когда добралась до лица… – начала она, но потом прикусила язык.

– Продолжай, продолжай.

– Он как-то странно на меня посмотрел, Джо… Он моргнул, казалось бы, ничего необычного, но возникло такое ощущение, будто у него опустилось дополнительное веко, как у ящериц. Как у ящериц, понимаешь. Мне до сих пор страшно, как вспомню…

– Понятно. То-то ты к нему с тех пор и прикасаться боишься. Но, уверяю, он человек, а не амфибия. Неужели ты этого не видишь?

– Внешне?

– Да.

– А внутри?

– Но тебе могло показаться. Разве нет?

– Это еще не все.

Он посмотрел на нее удивленно.

– Что еще?

– У него кожа стала скользкой. Он из моих рук буквально выскользнул, как кусок мыла, и упал на пол. Я испугалась, что он ушибся, но он даже не пискнул – улыбался. Я подняла его, а уж потом вытерла сухим полотенцем.

– И?..

– Ничего. Все было нормально.

– Ну вот. Я ж говорю, что тебе показалось. Ты была беременна, а беременным много чего мерещится. Нервы и все такое…

– Не делай из меня дуру, Джо, – надулась Магда. – Я и сама думала, что не выспалась и мне привиделось. Но потом, когда уже родился Томми… Как-то я купала Оскара в ванной. На секунду отвернулась, выпустила его из рук, потому что Томми вдруг расплакался. Я успокоила нашего сына, а когда обернулась, то едва сердце не выскочило. Оскар лежал полностью в воде… и… он дышал, Джо. Он дышал под водой, клянусь.

– Господи-ты-Боже-мой-черт-побери! – выдохнул Джо. – Не говори чепухи, Магда! Он просто пускал пузыри, задерживая дыхание. Я слышал, дети могут такое запросто выделывать. Ты ведь потом вытащила его, правда? Если бы нет, то Оскар бы задохнулся.

– Я-я… – начала заикаться Магда. – Нет, Джо. Я стояла и смотрела. А он дышал и дышал. Несколько минут, представляешь!

– Ты едва не утопила ребенка, Магда, – нахмурился Джо. – Не говори мне такое, иначе я буду переживать и за Томми. Да, кстати, Оскару вообще стоит сказать огромное спасибо. Если б не он, то Джек отправил тебя с ребенком в город и…

– А кто его уговорил так поступить, а? – перебила его Магда. – Ну, ну, скажи.

– Башка. И что?

– А то! С кем сейчас больше времени проводит Оскар? Где он сейчас? С Климом?

Джо кивнул.

– Не чисто здесь что-то, – продолжила Магда. – Клим что-то скрывает от тебя и от меня. Что-то очень важное. Я никогда не доверяла этому умнику.

– Хорошо, Магда, – согласился Джо. – Я скажу Джеку, чтоб он слегка нажал на Башку и тот выложил все, что знает.

– Так будет правильно. Я ведь ему вместо матери. И я обязана знать все.

Какое-то время они сидели молча. Потом Джо поднялся, подошел к детской кроватке и склонился над ней. Малыш Томми спал на животе, повернув голову, и мерно дышал. Одна ручка лежала под щекой.

– Смотри не разбуди его, – негодующе прошипела Магда.

– Не думаю. Томми всегда спит крепко, – отмахнулся Снежок, откидывая москитную сетку над кроваткой младенца.

Джо потянул к сыну руку, но тут же одернул. Тот пошевелился, почувствовав близость отца, пискнул и потянулся. Веки дрогнули, приоткрылись. Губы разошлись в улыбке. Большой палец крохотной ручки пробрался в рот, и ребенок принялся его сосать. Потом веки его отяжелели, он вновь закрыл глаза. Палец вывалился изо рта. Малыш потянулся и заснул.

– Это правильно, сынок, – прошептал Джо, любуясь сыном. – Сон – это здоровье. Спи, спи…

И в этот момент свет накрыла огромная тень.

Джо выглянул в окно, осмотрелся по сторонам, затем задрал голову и тут же обернулся к Магде. Паника окутала его.

– Вниз! – едва не задыхаясь, проговорил он. – Возьми ребенка! Быстрее! Быстрее!

* * *

Джек миновал кирпичный завод, полуразрушенную водонапорную башню, заброшенную ткацкую фабрику, проехал еще милю, прежде чем попал в жилые кварталы Читтерлингса. К тому времени тучи на небе растаяли, и оно приобрело стальной оттенок, усугубляя уже и так невыносимое пекло.

– Просто здорово… – почти простонал Джек, чувствуя как струйки пота ускорили свой бег под рубашкой, она намокла и начала прилипать к спине.

Жара стояла страшная, почище, чем в печи булочника. Ветра практически не было.

На въезде, у развилки дорог стояли огромные рекламные щиты. На том, что слева, была надпись: «НОВИНКА! «БРАВЫЙ МОРЕХОД» для орального секса со вкусом морской капусты». Справа – с сидящей голой красоткой и двумя голыми мужиками рядом – гласил: «ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ПРЕЗЕРВАТИВАМИ «БРАВЫЙ МОРЕХОД» – ЭТО СОХРАНИТ ВАШ ИНТЕРЕС К ЖИЗНИ!» – и Джек, усмехнувшись, сказал: «Непременно воспользуюсь, если понадобится».

Фешенебельные районы города начинались намного дальше, если таковыми их вообще можно было назвать; на улице же, по которой он сейчас ехал, размещались в основном мелкие магазины, лавки, таверны, ломбарды и прочие злачные места, не производившие впечатление приличных заведений. Многие магазинчики, судя по всему, с трудом сводили концы с концами.

Джек ехал медленно, по дороге рассматривая подержанную одежду, выставленную в витринах, поглядывал на обувные лавки с плакатами, которые сообщали, что товары в магазине продаются по сниженным ценам. Кое-где предлагали ассортимент иного характера: устрашающие размерами искусственные пенисы, наручники, плетки, ошейники с шипами и обтягивающее кожаное белье с бахромой – для тех привередливых клиентов, кому вечно не хватало острых «приключений» в борделях.

Человеку, живущему в Пустошах и потом – случайно или по какому-то поводу – оказавшемуся в сети переулков окраин Южного Читтерлингса, могло показаться, что он попал в лучшем случае на другую планету: настолько в этих местах все разное. Вместо постоянной грязи и копошащейся в ней морской живности под ногами оказывались вдруг булыжники, а то и гладко уложенный асфальт, без трещин, из которых растут уродливые кораллы и жесткая, как проволока, трава. Хотя мусора и здесь хватало – им были заполнены не только обочины, но и забиты все сточные отверстия.

Немногочисленная армия дворников не справлялась с горами хлама, остававшимися после ушлых и горластых торгашей из Средней Азии и Вьетнама, устраивавших свой бизнес едва ли не на каждом свободном углу. Этих пришлых торговцев дворники открыто ненавидели и готовы были собрать все свои метлы и сколотить из них кресты, дабы на них распять этих беспардонных и наглых «работодателей». После проливного дождя улицы превращались в огромную помойку, разбрасывая свой выразительный запах на всю округу. К нему примешивались «ароматы» кухонной гари, угольного дыма, гнили и много чего еще, что идентифицировать было сложно. Впрочем, обитатели этих мест давно свыклись с вонью.

Двухэтажные дома стояли сплошным строем, плечо к плечу; их узкие подворотни вели в совсем уже темные дворы – место для разборок между мелкими ворами, быстрого секса и грабежа. А самое главное – тут обитали по большей части люди, чем крысы. Но и они оживляли эти улицы в основном в вечерние и ночные часы, когда спадала жара и слышались шумные ссоры мрачных котов с ворчливыми поссумами. Толпа зевак, торговцев, проституток и их клиентов растекалась по всем направлениям. Звенели и стонали гитары. Люди глазели на звезды, кружились в танце и целовались, а после занимались любовью под пение птиц и лай собак, устраивавших свой концерт в соседних кустах. Магазины не ослепляли роскошью витрин, но соблазняли ценой, и в них можно было приобрести все самое необходимое. Были даже почта, казино и кинотеатр под открытым небом. Но в основном, в дневные часы горожане проводили время так: кто за кружкой холодного пива, стаканчиком крепкого самогона и азартными играми в одной из множества таверн; кто, приняв героин, в тихом одиночестве писал стихи или музыку; кто просто сходил с ума и, накурившись травки, стрелял по бутылкам, метя через горлышко выбить дно. Объединяло людей одно: все они пытались отвлечься от протяжной и унылой, как морская зыбь, жизни.

Южный Читтерлингс уже давно не был рабочим районом. Трущобы, закрытые фабрики и убогая роскошь вполне уживались здесь бок о бок. Последние производства закрылись лет десять-двенадцать назад. Потому на вопрос «кем ты работаешь и на что существуешь?» можно было запросто получить в ухо. Каждый жил, как мог, самостоятельно внося коррективы в свою судьбу. И никто ничего ни у кого не спрашивал просто так, дабы не вызывать к себе ненужный интерес и не наткнуться спиной на нож в одной из подворотен. Никто не молил Бога дать хоть какой-то просвет в жизни, потому что там, наверху, уже давно никто не обращал на этих людей никакого внимания. Каждый искал свой шанс сам, вытряхивая по утрам песок из обуви и трусов, всматриваясь в треснутое зеркало и, достав последнюю сигарету из мятой пачки, мысленно проклинал все на свете, в том числе и жужжащих вокруг москитов, от крови раздувшихся как воздушные шары. Между тем, едва наступала очередная сумасшедшая ночь, каждый опять считал себя полнокровным земным человеком. Именно таким человеком, каким он был в своих мечтах. Но реальность вновь вышвыривала его вон с наступлением рассвета.

Джек продолжал путь. Сменяли друг друга названия на зданиях: «МОРСКИЕ ДЕЛИКАТЕСЫ», «ХОЛОДНОЕ НЕМЕЦКОЕ ПИВО», «СТРИПТИЗ-КЛУБ». Через два квартала ему попалась булочная с вывеской в окне: «СВЕЖИЕ ГОРЯЧИЕ БУЛОЧКИ». Он проехал мимо, вдыхая запах свежеиспеченных булочек, и их аромат снова напомнил ему о матери.

Джек облизнул пересохшие губы. И почувствовал пульс на виске.

Педали велосипеда мерно поскрипывали в утренней тишине, изредка нарушаемой людьми. Улицы были безлюдны. Все попрятались от жары. Лишь кое-где слышался скребущий звук метел и ворчание дворников; кто-то гремел кастрюлями и раздавались детские голоса; где-то громко работал телевизор, к экрану которого приросла подслеповатыми глазами какая-нибудь старушка, с готовностью развесившая уши – передавали новости.

– Что-то ищешь, парень?

На эту фразу Джек затормозил, опустил одну ногу на землю и повернул голову:

– Что?..

Спиной к Джеку стоял толстый буфетчик в незаправленной в брюки рубашке, наброшенной на плечи поверх замусоленной майки. Он переворачивал табличку «ОТКРЫТО» другой стороной – «ЗАКРЫТО». Стекло двери было разбито и не высыпалось на небольшое крыльцо лишь благодаря тому, что его держали полоски прозрачной клейкой ленты. Вверху, над дверью, на вывеске красовались две вздыбившиеся лошадки и название заведения: «БОЕВЫЕ ПОНИ».

– Я говорю, подзаработать не желаешь? – почесывая пятерней пузо, спросил толстяк у Джека.

– Я тут при чем? – едва не возмутился Джек.

– Вчера тут образовалась хорошая потасовка… – Буфетчик повернулся к Джеку и уставился на него щелочками глаз. Он вглядывался подслеповатым взглядом в парня, словно тот был отражением в запотевшем зеркале. – Едва по бревнышку мою таверну не разнесли, черти жареные. А меня, как назло, радикулит схватил. Едва ноги переставляю. Нужно подмести пол и выбросить мусор. Наведешь порядок?

– Я конкретно занят, дядя, – бросил Джек, собираясь ехать дальше. – Да и с какой радости я должен тебе помогать? И на порядок мне плевать. Это твой порядок, а не мой.

– Порядок – основа экономики, сынок! – Прищуренные глаза буфетчика смотрели на него с интересом, с хитринкой во взгляде. – К чему юлить… Мне нужно помочь восстановить порядок в заведении. Плачу двадцать монет. Ты ведь не кагтавый евгейчик, которому папа запрещает честно заработать ручками, верно?

– Верно, если не умеешь зарабатывать головой. Да и с дикцией у меня порядок. К чему мне твоя грязная, грошовая работа? – Джек бросил на буфетчика недовольный взгляд. – Почему не нанять официанток и уборщицу, чтоб они этим занимались? На всем привык экономить, дядя?

– Гм! Молодец! Ты умеешь торговаться. Двадцать два доллара! – тут же поднял цену толстяк и разразился странно тоненьким хохотом, держась обеими руками за свой выпуклый живот. Вид у него был такой, будто он предложил парню купить за бесценок весь оставшийся мир. Потом посерьезнел и сказал: – Больше не дам. И можешь взять себе какой душе угодно завтрак. Идет?

Джек окинул взглядом огромную фасадную витрину, столики за которой пустовали.

– Ты хочешь, чтоб я отравился твоей поганой стряпней? Засунь ее себе в жопу! – выпалил Джек и с места пустился во всю прыть.

– Ах ты сволочь! – побагровел толстяк, не веря своим ушам. На секунду он остолбенел от изумления. И вновь обретя дар речи, процедил: – У меня и выпивка не фальсифицированная, чтоб ты знал! Все по-честному! Да я тебя!.. Щенок!

– Скинь пару центнеров жира для начала, честный! – кинул ему напоследок Джек и рассмеялся.

– Моя еда отличная, сукин ты сын! Отличная!

Буфетчик с трудом нагнулся, что-то поднял. Вдогонку Джеку полетела пустая бутылка из-под пива. Но – мимо. Стеклянные осколки разлетелись по мостовой.

На другой стороне улицы, ярдах в ста стояли два аборигена с метлами. Один из них усердно забивал папиросу марихуаной. Буфетчик, заметив их, заорал: «Держите вора!» Но те и не собирались устраивать погоню за Джеком, как подобает добропорядочным гражданам, потому что к таковым никогда не относились. Они переглянулись, помахали толстяку метлами и сопроводили беглеца дружным улюлюканьем.

Буфетчик осыпал и их ругательствами, но тихо, себе под нос. Храбростью он не отличался, да и обозленные на жизнь аборигены за такие слова могли на месяц-другой забыть о том, что возле его таверны вообще нужно убирать мусор, а то и вовсе – изрядно поколотить даже за разбитую им на дороге бутылку.

Джек, посмеиваясь, стремительно удалялся и вскоре свернул за угол.

Буфетчик стоял, согнувшись и держась за поясницу. Негодование его было безгранично, но сообразив, что это бесполезно, он дал волю своим чувствам и начал сыпать тирады по поводу своей тяжелой жизни, настолько жалостливые, что и ангелы могли бы выплакать глаза, если б прислушались к нему.

Но это был не конец его страданий. Вдруг из-за поворота выскочила вереница машин, полных пьяных подростков, пребывающих на седьмом небе от счастья, с развевающимися вымпелами и флагами местной футбольной команды. «Ура! Мы победили! Ура! Мы победили!» – орали они, проносясь мимо буфетчика. Они давили на клаксоны, и вой сигналов, смешиваясь с их громкими криками, выливался в немыслимую какофонию.

Однако ликование по поводу победы их любимой команды этим не обошлось – кто-то заметил злобное выражение на лице буфетчика. И тогда чей-то гортанный юный голос крикнул: «Ты что, жирный мудак, не рад нашей победе?!» – и меткая рука швырнула по буфетчику почти полную пива жестяную банку, угодившую толстяку прямо между глаз. Буфетчику охнул, его колени подогнулись, он осел на крыльцо и схватился обеими руками за лицо. Банка рассекла ему бровь. Он, не веря собственным глазам, посмотрел себе на руку и растопырил пальцы, с которых капала кровь.

Из замыкающих колонну машин раздался одобрительный хохот и несчастного владельца таверны осыпал целый град полупустых пивных банок и упаковок с воздушной кукурузой и соленой картофельной стружкой. Полуголая шестнадцатилетняя девица с большущей грудью, не вмещавшейся в бюстгальтер, приподнялась, послала буфетчику воздушный поцелуй и тоже зареготала. Похоже, она была под крепким кайфом, потому что ее глаза вылезали из орбит, как стеклянные шарики.

Дворники, заметив выброшенный подростками мусор и погребенного под ним буфетчика, шустро посовещались, отлили у водосточной трубы и тут же ретировались на другую улицу, где работы – «проклятия от белого человека» – могло быть поменьше. Телевидение, алкоголь, случайные связи и рок-н-ролл, – весь этот когда-то чуждый им «дух белых» заставил забыть их о своей прежней жизни. Но это было все лучше, чем прозябание в резервациях, где аборигенов держали на правах объявленной вне закона банды и голод сокращал их численность день ото дня. Там даже собаки с прилипшими к позвоночнику желудками были больше похожи на грызунов. А по ночам крики горести людей и животных достигали небес.

Вереница машин футбольных болельщиков, рыча двигателями и стреляя выхлопными трубами, унеслась прочь.

А Джек наконец выехал на финишную прямую, ведущую к дому, где снимала меблированную комнату Цирцея.

Жара же продолжала сгущаться.

* * *

Джек стремглав мчался по Либерти-стрит, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух, пока не доехал до отеля. Это было небольшое кирпичное здание, неудачная попытка сымитировать стиль пережитков рубежа веков, три этажа сплошного уродства.

У парадной двери, на которой чья-то неумелая рука выцарапала гвоздем рисунок марихуаны, Джека встретила тощая проститутка в ситцевой юбке и блузе, на шее у нее болталось дешевое ожерелье, ярко сверкавшее на солнце. Несмотря на свой жалкий вид, держалась она с какой-то царственной осанкой, совсем не подходящей ни к ее внешности, ни к одежде.

Джек спешился и подкатил велосипед к парадному входу.

– Эй, парень, ты чего такой запыхавшийся? Какая беда стряслась или спешишь к своей азиаточке? – узнала его тощая шлюха и задрала подол юбки, обнажив бедра. – Давай я тебя согрею, цыпленочек. Я многое умею, да и услуга моя по цене более приемлема.

– Моя любовь тебе не по зубам, да и такими мослами меня не соблазнишь, – ответил Джек, окинув ее презрительным взглядом, сложил кисть руки в кулак и ткнул оттопыренным большим пальцем вверх. – Она у себя, не знаешь?

– А где ж ей быть! – усмехнулась черными пеньками зубов проститутка и ехидно добавила: – Только она сейчас кувыркается с очень денежным клиентом. С вечера у нее остался. Придется тебе обождать, цыпленочек.

– Не называй меня так! – буркнул Джек, метнув на нее гневный взгляд. Ему очень захотелось угостить ее пинком. В этот момент его сердце заколотилось от ревности и радостное настроение от предстоящей встречи с Цирцеей, кружившееся старинным вальсом в голове, тут же улетучилось.

– Хорошо-хорошо! – примирительно всплеснула руками тощая проститутка. Потом она полезла в видавшую виды сумочку, достала мундштук, воткнула в него сигарету и закурила, наблюдая за парнем.

Джек извлек из бардачка цепочку с маленьким замком, хотел пристегнуть велосипед к низкой решетчатой ограде газона, но дужка замка отказалась защелкиваться.

– Дьявол! – ругнулся он. Недолго думая, завязал цепочку хитрым узлом, как его учил когда-то дядя Барри. Сломанный замок выбросил.

– Может, подкинешь старой перечнице монетку на выпивку? – не отставала от него тощая. – Кстати, зачем тебе немая, да еще и с маленькой грудью? Я могу подсказать, где найти бабу и получше. Недорого. Я знаю адреса таких сладких девочек, что и сигареты пипкой раскуривают.

– Как тебя зовут?

– Анджела, – ответила шлюха, расплывшись в беззубой улыбке.

Джек пошарил в кармане и протянул ей пять долларов:

– Держи, Анджела. И присмотри за моим двухколесным другом.

– А как же девочки? Хочешь глянуть?

– А что они могут делать лучше? Им что, вручали пластмассовые члены вместо дипломов в этих клоповниках? Не смеши! Ты, Анджела, лучше присмотри за велосипедом. И никуда не уходи.

– Полчаса. – Она покрутила ветхую, мятую купюру в руке и сунула себе за пазуху, в лифчик, поддерживающий отвислую грудь. – Не больше.

– Час. Буду дольше – доплачу, – продемонстрировал Джек широту натуры, глянул на размалеванную физиономию шлюхи, ее тощие бедра и подумал: «М-да, такую трахать так же приятно, как свежеокрашенную скамейку в парке».

– Надеюсь на… – сказала тощая, молитвенно сложив руки, и умолкла, наткнувшись на сердитый взгляд парня, говоривший: «Заткни глотку».

Джек исчез за парадной дверью.

Старая проститутка проводила его долгим взглядом и заметила, обращаясь, очевидно, к своему дешевому ожерелью:

– Правду говорят, что у влюбленных не все дома. Эх, попался б ты мне лет так десять назад, цыпленок…

Оказавшись внутри, Джек поморщился от запаха мочи из углов. Миновав коридор, он оказался в холле, где заспанный мужик – он же портье, он же коридорный, он же хозяин отеля – поднял голову, посмотрел на него, кивнул и провел долгим затуманенным взглядом, а после снова лег щекой на руки и погрузился в дремоту. Должно быть, он принял парня за посыльного. А чего? Одет тот прилично, на вид уж никак не бродяга, да и возраст подходящий. Для него он – человек без лица. Посыльный.

Джек поднялся по темной ветхой лестнице на третий этаж с той быстротой и легкостью, которые доказывали, что он бывал здесь не раз. Прошел по длинному ломаному коридору, пропитанному миазмами секса, марихуаны, потных человеческих тел и черт знает чего еще, что сложно идентифицировать. Кто-то без перерыва переключал телевизор с канала на канал, очевидно, решив делать это до тех пор, пока из него не пойдет дым. Кто-то ругался. Два шестилетних мальчугана писали мелом на соседской двери непристойные слова, от смысла которых и Джек поморщился. И тут мысли парня приняли какое-то странное направление, заставившее его сбавить шаг и остановиться у меблированной комнаты номер «176», практически подкравшись к двери, на которой кто-то из жильцов ножом вырезал слова: «Милый, не желаешь трахнуться со мной по-собачьи?» Он приложил к ней ухо и стал слушать. Меж бровей пролегла складка.

По другую сторону двери раздался знакомый Джеку смех. Но на этот раз он был пьяный и бесстыдный.

* * *

– Твоя информация оказалась первосортной, детка! – произнес высокий худощавый мужчина лет сорока пяти, сидящий в трусах на кровати. Он потянулся к своим штанам, валявшимся на стуле на груде одежды, достал из кармана свернутые трубочкой, перехваченные резинкой деньги и кинул на простыню. – Вот, держи. Часть гонорара.

– А плата за… – начала девушка.

– Это аванс. Но там ровно в два раза больше, чем обычно, – перебил ее мужчина. Он достал сигарету, зажигалку и закурил, пуская дым к потолку. Покосился на аппетитную грудь девушки. – Заказчики не поскупились в этот раз. И пообещали добавить втрое больше, если у них все состыкуется, как надо. Я молодец, не правда ли?

Она отхлебнула из стакана вино и пьяно рассмеялась. А затем сказала:

– Ты решил спать со мной бесплатно? Не много ли ты о себе возомнил?

Он улыбнулся, явно довольный собой.

– Бесплатно сейчас и комар не сосет. Тебе ли не знать этого? Но я дал тебе в два раза больше денег. Не будь такой скрягой – это до добра не доведет.

Девушка снова рассмеялась – с ноткой презрения к жадности мужчины:

– Информация того стоила – сам сказал. Не будь жадной свиньей! Я честно зарабатываю. А ты – пользуешься моментом.

– Ты называешь меня жадной свиньей? Я могу так же назвать тебя слишком дорогой шлюхой. Я простой осведомитель, а не президент нефтяной компании. Но я блюду интересы национальной безопасности. У нас и так все вокруг засрано до невозможности. А ты… Довольствуйся тем, что даю, и тем, что прикрываю твою роскошную попку от полиции, когда в этом возникает потребность. Иначе бы ты выпячивала титьки и подставляла свою дыру на каком-нибудь воняющем мочой перекрестке, а не в этом номере.

Взгляд девушки стал суровым:

– Грязная свинья! Ты – грязная свинья! Хам! Лучше б я и дальше работала официанткой в какой-нибудь вшивой забегаловке, чем работала на такого урода, как ты.

Мужчина рассмеялся:

– Поздно пускать слюни, когда рандеву окончено. Вы только и можете, что зарабатывать на жизнь единственным доступным способом, если рядом нет богатеньких папы с мамой. Не строй, сука, из себя заблудшую овечку.

– Сволочь, ты не хрена не знаешь обо мне! Мой отец был крупным чиновником, и если бы…

Мужчина хмыкнул.

– Теперешняя суть важней прошлого имени. Вы, бабы, вечно спотыкаетесь нарочно. Разве кошка может споткнуться, а?

– И сколько ж ты себе взял за то, что я предала человека, который меня любит?

Мужчина навел на нее тяжелый взгляд, точно ствол неведомого оружия.

– Говори: любил. Так вернее будет. Пожалела сопляка? Не поздно ли? И