— Иди-к сюда, — сказал мне Вовка Ряузов. Было это во время утренней приборки, солнце только поднялось и свежий камчатский воздух, сделавший свое дело где-то в легких, вырывался наружу белым паром.

Очищенная, не далее как вчера вечером, от снега, палуба мостика поражала строгим блеском и свежими царапинами, двадцать седьмое марта неумолимо приближалось, хотелось жить и любить все ее проявления.

Поэтому, я поправил капюшон реглана и затопал вслед за Ряузовым.

Мы с ним одного призыва. Вместе окончили «Анапу», вместе попали во вторую бригаду, потом МЭОН, Керчь, Севастополь и снова вторая бригада. За эти годы мы научились понимать и если не притерлись, то хотя бы притерпелись друг к другу.

Теперь нам осталось только уволиться вместе, что наш любимый командир боевой части уже пообещал. Так и сказал, капитан, наш, лейтенант, будущий флагманский связист: «Хрен вы у меня уедете раньше августа».

Командир корабля в своих прогнозах, однако, не был столь точен. И, взирая на нас с высоты всех своих ста пятидесяти сантиметров (на каблуках и в фуражке), клятвенно заверил, что дома мы будем только тогда, когда наша веселая молодежь (три месяца как из «Анапы») сможет нас заменить. Забегая вперед, стоит заметить, что ни тот, ни другой прогноз не оправдался.

Друг за другом мы прошли на «крыло», поднялись на второй мостик, где наверное и находилось то, что Ряузов хотел мне предъявить. Бросив на меня еще один, довольно специфический, такому мог позавидовать сам доктор Рентген, взгляд, Ряузов опустился на корточки и четырьмя уверенными движениями отдраил лючок «вентиляшки».

Сквозь военно-морской реглан, унитарного черного цвета не в силах пробиться даже рентгеновские лучи, но, если честно, меня абсолютно не интересовало, что Ряузов хотел увидеть. А вот то, что находится в «вентиляшке» меня интересовало. Даже очень, потому как уж мне-то прекрасно известно, что ни черта существенного в одном кубическом метре не поместится.

— Ну, — сказал Ряузов, выпрямившись. — Твоя работа?

Я повторил его действия — нагнулся и заглянул в тесную темноту. У самой «двери», косо уместившись между переборкой и сигнальными фигурами, расположился картонный ящик. «Камбала, — гласил бледный штамп на боку. — Консервы в томате».

Да, Ряузов, ты обо мне слишком хорошо думаешь. Банку, там, две — это я еще смог бы. Но ящик...

Я выпрямился, отрицательно покачал головой.

— Нет, не моя.

— Ты старшина расходного, — совершенно справедливо заметил Ряузов.

Тут он прав. Я действительно исполняю почетную должность старшины расходного подразделения. И буду исполнять ее до вечера. А вчера мы как раз получали продукты. Вот только я, сославшись на то, что старшине совсем не обязательно участвовать, достаточно всего лишь обеспечить, погрузкой непосредственно не занимался. И продуктовые потоки не контролировал.

Мы посмотрели друг на друга. «Хваткая смена растет, — ясно читалось на наших лицах».

— Вова, — нарушил я, наконец, затянувшееся молчание. — Эти рыбы не должны попасть в чужие руки. — И вынул из кармана крохотный замочек.

Ряузов молча выразил свою солидарность. Если ящика до сих пор не хватились, то не хватятся уже никогда. Камбала в томате, конечно же, гадость редкая, но, как учит нас знаменитый фильм «Чапаев» «...на войне и поросеночек божий дар». Тем более, целый ящик.

— Значит молодые, — подвел итог Ряузов. Замок весело щелкнул.

Наша молодежь в утренней приборке не участвовала. По весьма уважительной причине — им выпало стоять в наряде. И пока я крутил диск корабельного телефона, дабы явить их, всех троих, пред светлые очи командира отделения, Вовка Ряузов напускал на себя строгий вид. «Сопли» на его погонах весело блестели в желтоватом свете плафонов. Я невольно поскреб свои, потемневшие и потускневшие, и устроился поудобнее в предвкушении зрелища. И зрелище не заставило себя ждать.

— Ну? — сказал командир отделения Ряузов, глядя на куцый строй откуда-то сбоку. — И зачем вы это сделали?

В нашем шестнадцатом тамбуре на строй нельзя смотреть иначе, чем сбоку. Тесный он — тамбур-то. Я, правда, развалился на вертящемся стуле, который мы гордо именовали креслом, в рубке и сквозь открытую дверь наблюдал строй со стороны фасада. Ряузову же его положение не позволяло такой роскоши и он был вынужден ходить, что, впрочем, у него не очень-то и получалось.

Зато получалось другое. Получалось дознание. Мегрэ из криминальной полиции только бы руками развел в этой ситуации, а Ряузов — ничего подобного. Он выдержал паузу, за время которой я успел поковыряться в ухе и продолжил.

— Или это вы нам? — щедрый жест в мою сторону. — Чтоб по дороге домой не голодали?

Молодежь заулыбалась. Но молча. И признаваться вовсе не собиралась. А если бы и призналась, то что? Что с ними делать прикажете Вовке Ряузову? Святое правило «Не пойман — не вор» соблюдено, ящик под замком, а то, что Ряузов его обнаружил — так это просто стечение обстоятельств.

Молодежь не созналась, ящика не хватились, поэтому, еще целых два месяца мы, со спокойной душой дополняли гадкое корабельное питание не менее гадкими консервами.

Вот так, товарищи молодые матросы, мотайте на ус. Чтобы то, что вы с риском для здоровья украдете у Родины не стало подарком вашим старшим товарищам.