Всемирная история. Том 4. Новейшая история

Йегер Оскар

Книга V

ОТ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ДО ФРАНКФУРТСКОГО МИРА 1848-1871

 

 

Заседание предварительного парламента в церкви Святого Павла, во Франкфурте-на-Майне. Из лейпцигской иллюстрированной газеты за 1848 г.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Февральская революция и Европа. Великий европейский кризис 1848–1852 гг. Германия и Австрия; Франция; Италия

 

Февральская революция

Февральская революция, в результате которой так неожиданно даже для самих ее деятелей появилась новая республика, потрясла всю Европу сильнее и глубже, нежели все предшествовавшие революции, порожденные вулканической почвой Франции. Она отметила совершенно новым характером вторую половину девятнадцатого столетия, поставив во главу угла самые животрепещущие проблемы политической, церковной и общественной жизни. Борьба противоречий, возникавших из столкновения открывавшихся перед человечеством задач, освещая людское сознание, сообщала величие всей европейской жизни. Взаимное отчуждение народов обрисовывалось резче, идея национальности росла и приобретала все большую и большую силу, но вместе с тем расширялось людское мировоззрение и яснее сознавалась та цель, которая должна быть общей для всех человеческих гражданских обществ. Народы чувствовали, более чем когда-либо, общность интересов и наряду с национальной идеей развивалась и крепла идея гуманитарная, идея всечеловечности. Лишь в совокупности эти идеи могут наложить отпечаток прогресса на свою эпоху, придать ей значение плодотворной во всемирно-историческом смысле этого слова.

Европейский кризис, 1848–1852 гг.

Временем кризиса можно считать период с 1848 по 1852 год, точно приходящиеся на половину столетия. Главным очагом долговременного брожения были Франция, Германия и Италия, но последствия парижских событий отразились, в большей или меньшей степени, на всех европейских государствах.

Англия, Швейцария, Скандинавские страны

Слабее всего, может быть, отозвались они в Англии, в которой были разрешены уже ранее жгучие вопросы: о равном со всеми положении католиков, парламентской реформе и уничтожении хлебной пошлины. Демонстрация чартистов в апреле 1848 года обошлась без кровопролития и не оставила следов. Управление страной находилось в руках вигов в течение всего тревожного времени (по февраль 1852 г.), и Англия служила в этот период убежищем для жертв различных превратностей судьбы. Первым прибыл сюда низверженный король французов. В то время, как на материке едва начинали стихать бурные волны, этот достойный зависти остров мог устроить у себя первую из всемирных промышленных выставок (май 1851 г.) в одном из больших лондонских парков. Скандинавские государства, Швеция и Норвегия, остались нетронутыми движением, но Дания, вследствие разгоревшегося еще ранее шлезвиг-голштинского конфликта, была вовлечена в германские волнения. События, происходившие на романском юго-западе Европы, Пиренейском полуострове, также не имели существенного значения в этот критический период, и судьбы этих стран, по отношению их к общему ходу истории, могут быть рассмотрены нами ниже. Нейтральные государства — Швейцария, Бельгия, Голландия — испытали на себе лишь незначительный след великого потрясения. Швейцария употребила это время на улучшение своей конституции, что ей благополучно удалось без особых треволнений. Вместо прежней системы сеймов с переменными и очередными местами заседаний, главным городом Союза был избран Берн, с Союзным собранием в нем. Это собрание состояло из национального совета, избираемого непосредственно населением, и совета старшин, избираемого 22 кантонами. Исполнительная власть была в руках союзного совета, избираемого общим собранием на три года и ежегодно избиравшему, из своей среды, президента Союза. Более того, радикальная партия в Нейенбурге воспользовалась моментом, когда никому не приходило в голову заботиться о том, что происходит в глухом уголке Швейцарии, и высвободила свой кантон из того странного положения, в котором он находился, будучи членов Швейцарского союза и, в то же время, княжеством прусской короны. Нейенбургцы вынудили прусского королевского наместника бежать из кантона. Бельгия и Голландия, после того как Вильгельм I отрекся от престола и покинул страну, увозя с собой свои громадные богатства, стояли обособленными друг от друга. В Голландии, начиная с 1849 года, при Вильгельме II (1840–1849 гг.), одерживало решительный верх либеральное направление. В Бельгии конституция оправдывала себя самым блестящим образом; король мастерски управлял страной, которая отличалась в этот период небывалым спокойствием в то время, как колебались и самые древние престолы в Европе.

 

1. Германия и Австрия

Германия. Мартовские смуты

Через несколько недель после февральской революции Германию нельзя было узнать. Парижские события вызвали здесь волнение, необычное для народа, вообще спокойного, издавна зорко охраняемого и огражденного от всяких влияний полицейскими методами. Наступившее брожение модно объяснить невидимой доселе подготовкой умов, совершавшейся в тиши в течение десятилетий, не замечаемой правительствами, но глубокой и вызванной не искусственно. Либеральная оппозиция в палатах малых и средних государств, заметив внезапно то, чего ей недоставало до тех пор, а именно сочувствие народных масс, осмелилась возвысить свой голос, требуя народного представительства в учреждениях Союза, свободы печати, суда присяжных и т. д., — и это движение взяло верх над слабыми, не приготовленными правительствами.

Повсюду проходили народные сходки, слышались воодушевленные речи; граждане вооружались против каких-то, пока воображаемых врагов; составлялись «принудительные петиции» (Sturmpetitionen), общее возбуждение возрастало. Частью искренне, частью притворно, требование немедленного общего вооружения мотивировалось опасностями, будто бы грозящими со стороны Франции. И повсюду движение достигало своей цели: прежние министры увольнялись и их замещали члены бывшей оппозиции. В Саксонии, Ганновере, курфюршестве Гессенском правительства не сдавались сразу, давали уклончивые ответы, но им возражали так резко, что и они были вынуждены уступить.

Общее воодушевление достигало крайних пределов; казалось, что великая нация просыпается от долгого сна. Первые дни были полны чистых и светлых надежд, но союзное собрание во Франкфурте вскоре оказалось опьяненным своим успехом: 9 марта оно объявило студенческие цвета — черный и красный с золотом, официальными цветами Союза, а на другой день потребовало от правительства прислать уполномоченных во Франкфурт для пересмотра конституции Союза. Таким образом, везде были свои мартовские министерства и мартовские «приобретения прав». Неизвестно было еще, пойдет ли все подобным же образом в Вене и Берлине?

Вена

В Вене, при всем ничтожестве императорской власти и таком правительстве, во главе которого стоял князь Меттерних, уже несколько десятков лет предсказывавший революцию, но теперь растерявшийся вместе со всеми своими приспешниками, революция удалась легко, почти без кровопролития. 15 марта, после того как Меттерних снял с себя полномочия, уже через 14 часов был обнародован императорский манифест, которым возвещалось наступление для Австрии новой конституционной эры. Выражение было довольно неопределенное: какая именно Австрия подразумевалась здесь? Но в тот же день венгерские представители получили заверение в том, что у Венгрии будет свой вице-король и свое министерство, а Италия, как увидим ниже, была уже объята восстанием. Поэтому в Австрии стоял вопрос не только о введении конституции, но и о самом существовании государства. Собственно для Германии было гораздо важнее то, что происходило в Берлине.

Берлин, 18 марта 1848 г.

Здесь давно сознавали все несовершенство и непрочность германской союзной конституции; но исправить ее в обычном порядке было немыслимо; теперь же представлялась возможность выполнить это, но лишь в смысле усиления связи других государств с Пруссией: следовало провести в политическом отношении то, что было сделано таможенным союзом в смысле экономическом. Вся беда в том, что революционное брожение препятствовало и здесь, так же как и везде, всякому разумному обсуждению вопроса. Король созвал соединенный ландтаг в Берлине, сперва на 27-е, потом даже на 2 апреля, причем была составлена программа переустройства Германии из союза государств в союзное государство.

Этот план содержал в себе то, что позднее, через 23 года и после огромных страданий и жертв, было осуществлено при создании Германской империи, и был обнародован в прокламации, подписанной королем, братом его (наследником престола) и министрами. Все разумные требования были удовлетворены, но дела принимали дурной оборот, весьма похожий на то, что происходило в Париже 23 февраля, — а это трудно уже было считать простым совпадением. Толпа двинулась к королевскому дворцу, чтобы благодарить короля; король выходит на балкон, все в самом радостном настроении; вдруг раздаются два выстрела из рядов войска, случайно, как было доказано; эти выстрелы не причиняют вреда никому, но революционных дел мастера, которых и здесь было немало и которые стянули к себе единомышленников через все берлинские ворота, подают сигнал к восстанию, призыв: «Измена! К оружию!» — раздается и здесь, как и в Париже. Заготовленные уже баррикады вырастают как из-под земли и начинается бесцельная и бессмысленная борьба, вызвавшая целые потоки крови. Войско уже полностью одержало верх, когда король, около 2 часов, отдал неразумный и противный всякому мужеству приказ отступить. На следующее утро был сформирован либеральный кабинет министров, объявлена амнистия, король принял так называемые немецкие цвета и заявил в своей прокламации, что Пруссия сливается с Германией, в подтверждение чего он проехал через весь город с трехцветной повязкой на руке и в сопровождении многочисленной свиты из высокопоставленных лиц.

Но сила правительства пошатнулась надолго, потому что, в сущности, победа осталась за мятежниками, которые не преминули отпраздновать ее по-своему: они провезли трупы убитых 18 числа перед дворцом и вынудили побежденного короля смотреть на это зрелище. Принц прусский, который выставлялся демократией как реакционное пугало, выступил из Берлина с войсками; охрана города была поручена гражданской страже, которая и здесь была импровизированной, — совершенно некстати для страны со всеобщей военной повинностью…

Восстание в Бадене

В течение этих же дней союзный сейм, совершенно измененный со вступлением либералов в число членов правительства, постановил созвать германский парламент для составления конституции. Республиканская партия попыталась насильственно установить республику прежде, чем события могли успеть войти в мирную колею. С этой целью она вызвала себе сторонников из Парижа, большей частью людей сомнительного достоинства, вроде, например, поэта Георга Гервега. Во главе этой партии стоял баденский депутат Фридрих Гекер. Знамя восстания было поднято в Баденском округе, после неудачной попытки произвести переворот во Франкфурте, посредством полуреволюционного собрания, которое партия именовала «предварительным парламентом». Но гессенские, баварские и вюртембергские войска, двинувшиеся в Баден с севера и юга, без труда подавили мятеж. Лидеры движения бежали и издали в Страсбурге манифест (29 апреля) с заявлением о близком втором подобном восстании, так как это первое и было подавлено «превосходящей численностью озверелой солдатчины».

Франкфуртский парламент

Между тем выборы во франкфуртский парламент состоялись повсюду, и заседания его открылись 18 мая 1848 года во франкфуртской церкви Святого Павла. Это был важный момент в истории немецкого народа, ожидавшего, что собрание, в ротором было столько талантливых и известных лиц, положит основы Германского государства, в котором предполагалось соединить крайние противоположности: целую массу народных льгот и твердую верховную власть, сильное центральное управление и полную автономию мелких государств. Большинство в парламенте, как и большинство партий, стояло за конституционную наследственную монархию. Первым президентом франкфуртского парламента был человек, также придерживавшийся вышесказанного принципа, член дармштадтской палаты, Гейнрих фон Гагерн, личность весьма примечательная. Но парламент совершил ошибку, не последовав совету баденца Мати, одного из немногих практичных людей в этом собрании, который предлагал вступить тотчас же в деловые отношения с союзным сеймом, который не был уже опасен тому, что впоследствии стали называть свободой, но который мог принять на себя роль посредника между новым парламентом и правительствами, фактически все же существовавшими и располагавшими реальной силой.

Однако в эти дни издавна накипевшая злоба заставляла ненавидеть уже и само имя союзного сейма. Поэтому был создан новый исполнительный орган, центральная власть, в лице наместника; на этот пост был избран (29 июня) 436 голосами австрийский эрцгерцог Иоанн, человек популярный, что казалось главным аргументом в этот момент. Он изъявил свое согласие и образовал общегосударственное министерство, в которое были весьма разумно избраны представители разных частей Германии: один пруссак, один южногерманец, один ганзеец и т. п. Пост министра-президента занят был представителем высшего немецкого дворянства, князем Лейнингеном. Самым замечательным или, по крайней мере, самым умным в этом кабинете был министр иностранных дел, кавалер Антон фон Шмерлинг, австриец.

Эрцгерцог Иоанн Австрийский, правитель Германии. Рисунок с натуры Кригубера, 1848 г.

Франкфуртское царство

Это «Франкфуртское царство», подобно Констанцскому собору в XV столетии, также заседавшему в дни потрясений, опиралось лишь на неясные стремления нации к единению и свободе. Благодаря этому общему стремлению, франкфуртский парламент без труда преодолел сопротивление ганноверского короля и герцога Брауншвейгского. В приказе нового военного министра от 6 августа всем союзным войскам предписывалось признавать наместника. Это было первое серьезное заявление власти со стороны нового «центрального правительства». Мелкие владения выразили покорность, при неизбежных «виват!», Пруссия не поддалась; в Австрии, занятой внутренними волнениями, не обращали внимания на все это; противоречия еще заметно не проявлялись, или их не хотели замечать, и парламент приступил к обсуждению своей magna charta libertatum — «основных прав немецкого народа», причем для желающих перещеголять друг друга в либерализме было широкое поле для деятельности, но тоже для возможности достижения соглашения на этой почве. Во время торжества по случаю завершения строительства здания древнего собора (14 августа) в Кёльне встретились эрцгерцог, представители франкфуртского парламента и прусский король, Фридрих Вильгельм; было взаимно высказано много хороших и приятных слов, тем не менее кризис был уже близок.

Первая шлезвиг-голштинская война

Новая Германия получила в наследство от старой шлезвиг-голштинский вопрос, который уже готовился к разрешению мечом. 20 января 1848 года в Копенгагене власть перешла от Христиана VIII к Фридриху VII, последнему из мужского глюксбургского колена. Когда он пригласил в члены правительства (22 марта) датчан-эйдерцев (т. е. партию, которая рассматривала Эйдер как границу Датского королевства, следовательно, хотела сделать Шлезвиг датской провинцией) ему ответили на это в Киле учреждением временного правительства, и борьба началась. В северную область поспешили добровольцы со всей остальной Германии; союзный совет допустил в свою среду представителей обоих герцогств и поручил их защиту Пруссии.

Мальмёсское перемирие

Прежде чем подоспела прусская помощь, шлезвиг-голштинская армия, представлявшая собой плохо обученный сброд, потерпела поражение при Бау, но генерал Врангель, прибыв с пруссаками, взял штурмом Данневиркские укрепления, а ганноверцы в то же время одержали верх при Оверзее, что и позволило Врангелю перейти границу Ютландии и вынудить датчан к отступлению на острова. Однако победы немцев оказались бесполезными потому, что датчане господствовали на море и могли опустошать немецкие берега, не защищенные никаким флотом. Торговля терпела при этом громадные убытки и европейские державы, в особенности северные, начинали относиться неравнодушно к этой борьбе; русский император смотрел на шлезвиг-голштинцев, как на мятежников. Все это заставило германское правительство отозвать Врангеля из Ютландии.

Предложение имперского наместника выставить 36-тысячное союзное войско, составленное большей частью из южногерманских полков, было заманчиво для усиления патриотизма населения, но не изменяло неблагоприятного положения дел, которое вынудило, наконец, прусское правительство согласиться на перемирие. Это перемирие было заключено 26 августа в Мальме, на шведской территории, и определило следующие условия: продолжительность перемирия — семь месяцев, возвращение судов и военнопленных, роспуск шлезвигского военного контингента и назначение наместников в обоих герцогствах, причем Дания назначала двух членов этого правления для Шлезвига, а Пруссия — двух для Голштинии. Такие условия показались нации позорными, да и были таковыми, только позор этот следовало отнести на счет прежнего государственного порядка, — и франкфуртский парламент, под давлением общественного негодования, отверг Мальмёсский договор 238 голосами против 221.

Государственный кабинет вышел в отставку, но образовать новый не удалось и тогда, спустя 11 дней, палата, большинством, 258 голосов против 236, решилась покориться сложившейся политической ситуации и утвердила Мальмёсский договор. Ближайшим последствием этого решения было то, что радикальная партия, которой было мало дела, вообще, до национальной чести, воспользовалась удобным предлогом для нового призыва взяться за оружие. Возбужденная радикальными говорунами, толпа целый день, 18 сентября, дралась во Франкфурте с правительственными войсками, и два прусских депутата, члены правой партии, Ауэрсвальд и князь Лихновский, были растерзаны чернью; спустя несколько дней, 22 сентября, в Бадене произошло народное восстание под предводительством полупомешанного бюргера Густава Струве.

Обе эти попытки были подавлены без труда, потому что власти находили себе поддержку против анархии среди самого населения, явно переходившего опять к консервативному настроению; но престиж франкфуртского парламента был сильно подорван из-за двух противоречивых решений; становилось ясно, что он лишен всякого настоящего политического значения: Пруссия действовала отдельно от него и даже вопреки ему; в других местах важнейшие дела решались тоже помимо этого парламента; рядом с ним заседали различные палаты малых, средних и двух больших германских государств. Франкфуртские политики сами понимали, что вопрос о германской конституции и различных преобразованиях воплощается теперь прежде всего в вопросе о преобладании Пруссии или Австрии.

Генерал фон Ауэрсвальд. Рисунок с натуры работы Винтерверба

Князь Лихновский. Рисунок и литография работы Г. Гассельгорста, 1848 г.

Австрия переживала такой страшный переворот в эти месяцы, какому едва ли подвергалось когда-либо подобное государство. Нечего и говорить о том, что австрийские владения в Италии были полностью охвачены восстанием; ход этих событий излагается нами в общем обзоре всего, происходившего в Италии. Император уже согласился на все требования Венгрии, и венгерский рейхстаг, в котором главную роль играл теперь Людвиг Кошут, адвокат, оппозиционный оратор, журналист и в этот момент член независимого венгерского министерства, поспешил заявить свою самостоятельность изданием нескольких многозначных органических законов.

Людвиг Кошут. Литография

В новой конституции Австрийской империи, обнародованной 25 апреля, не упоминалось уже о Венгрии и Италии в числе осчастливленных этой конституцией стран. В самой Вене эта конституция, как и все, что делало и не делало правительство, явилась предлогом к ребяческой игре студентов в революцию и к анархистской смуте со стороны полуобразованных «литераторов» и всякого бездомного сброда. Трудно было предвидеть, куда приведут эти волнения в данное время при слабости министерства, носившего кличку пиллерсдорфского, по имени министра внутренних дел. Император не мог оставаться в Вене при таком опасном положении дел и 19 мая переехал со своим двором в Инспрук. Он прожил там среди преданного монархии тирольского населения до августа, когда дела кое-как уладились и он смог вернуться в столицу. Между тем в Вене 22 июля состоялось заседание законодательного рейхстага, который должен был выработать конечную форму конституции. На нем присутствовали 383 члена, в числе которых были 92 крестьянина; многие из них не владели немецким языком, принятым для прений. При этом каждое племя и все его подразделения преследовали свои особые цели.

В Богемии чехи враждовали с немцами; в чешских высших кругах возникала мысль о братском объединении всех славян; одно, по крайней мере, было уже общим у всех славянских племен: их ненависть к немцам. В Праге (12 июня) вспыхнуло восстание, цель которого осталась, однако, неопределенной, и которое привело лишь к бесполезному кровопролитию. Комендант Праги, князь Виндишгрец, водворил спокойствие, приказав обстреливать город, но поступил снисходительно с инсургентами, что было вызвано насущной необходимостью: правительство нуждалось в содействии славян для подавления большей опасности, грозившей со стороны Венгрии.

Эрнст Альфред фон Виндишгрец. Гравюра на дереве XIX в.

Уступки императорского правительства и самостоятельность Венгрии пошли на пользу только господствующему племени, мадьярам, жестоко злоупотреблявшим своими новыми правами для угнетения других народностей, подвластных короне Святого Стефана: славян, румын, немцев. Это вызвало мятеж среди южных славян, сербов и хорватов, и когда 5 июля в Пресбурге был открыт новый венгерский рейхстаг, то вызов венгерских полков из Италии для усмирения внутреннего мятежа полностью продемонстрировал мадьярские замыслы. Деятели, стоявшие за монархическую идею и прозванные демагогами «камарильей», покровительствовали хорватскому бану Елачичу, вождю южных славян, открыто ратовавшему за идею государственного единства против венгерского дуализма. Венгерский рейхстаг отправил делегацию, состоящую из 120 своих членов, в императорскую военную квартиру, где они предъявили императору свои прежние требования, а также несколько новых. Эти посланцы должны были удалиться с отказом, и война разгорелась.

Елачич вступил в Венгрию 11 сентября; 28 числа того же месяца императорский комиссар, граф Ламберг, посланный императором в Офен для посредничества в установлении мира, был убит на дунайском мосту разъяренной народной толпой. Борьба между двумя частями империи была открыта императорским манифестом, в котором пресбургский рейхстаг объявлялся распущенным. Рейхстаг заявил, со своей стороны, что такой роспуск не соответствует конституции. Император назначил Елачича своим наместником в Венгрии; венгры объявили того же бана государственным изменником, которого надлежало арестовать, где бы он ни находился. Так как двор и все окружение бесхарактерного государя были на стороне Елачича, то мадьяры подыскивали себе союзников среди демократических элементов, и им удалось поднять восстание в самой Вене (6 октября), где военный министр, граф Латур, был убит чернью.

Войска выступили из столицы, предоставив ее на растерзание мятежникам; император тоже выехал вторично из Шёнбруна и отправился в Ольмюц, главный город Моравии; большинство славянских депутатов также бежало из Вены. Строго говоря, не было более никакого правительства и будущее Австрии зависело только от результатов вооруженной борьбы. Инсургенты утвердились в Вене, привели город в оборонительное положение, причем получили совсем немного фактических подкреплений, но зато великое множество воззваний и заявлений восторженного сочувствия из различных демократических лагерей.

В это время Елачич приближался к городу с востока, а Виндишгрец с севера, со стороны Праги. Виндишгрец мог бы тогда легко овладеть городом, развернув все свои силы; его требование к мятежникам подчиниться и выдать вожаков, не имело смысла, потому что в городе не существовало какой-либо строго признанной власти, способной давать распоряжения и требовать их выполнения. Дни проходили за днями в бесполезной борьбе и бесполезных переговорах, пока, наконец, 30 октября, последовал новый взрыв мятежа, вследствие того, что с башни Святого Стефана было замечено приближение венгерского войска. Действительно, венгры перешли границу, но превосходившие их численностью отряды Елачича отбросили их назад после сражения при Швехате. 31 числа, после новой битвы австрийские войска вернулись и на город обрушились страшные репрессии. Один из многих, павших жертвой этой реакции, депутат франкфуртского парламента и член левой партии, Роберт Блум, арестованный за участие в бунте, имел простодушие протестовать против нарушения, в его лице, парламентских привилегий. Он был расстрелян в Бригитенау. Другой, Юлиус Фребель, был пощажен благодаря тому, что некогда написал брошюру в пользу единства австрийской монархии.

Министерство Шварценберга. Император Франц Иосиф

Победа над революцией, по взятии Вены у мятежников, была довершена установлением правительства, во главе которого был поставлен князь Феликс Шварценберг, человек смелый, деятельный и с покладистой совестью. Сначала он выказывал, что при восстановлении целости Австрийской монархии дело идет о монархии все же конституционной. Рейхстаг был созван в моравский городок Крезмир для продолжения своих совещаний о конституции. Первое сообщение князя Шварценберга этому собранию состояло в том, что император Фердинанд отрекся от престола 2 декабря, а брат его, Франц Карл, отказывался быть его преемником и корона переходила к 18-летнему сыну последнего, Францу Иосифу.

Кризис в Пруссии

В это же время в Пруссии была одержана победа над революцией, — или над демократией, или над радикализмом? Дело шло здесь не так насильственно и не растравлялось национальной враждой, как в Австрии. Польское восстание в Познани, возбужденное известиями из Франции и поощряемое первоначальной слабостью берлинского правительства, было подавлено в мае без особого затруднения. В том же месяце, 22 числа, в Берлине состоялось законодательное национальное собрание; соединенный ландтаг, как все «домартовское», был оставлен уже далеко позади.

Большинство 350 членов палаты держалось демократических воззрений. Правительство, при частых сменах кабинета, было слабо и терялось перед мятежным настроением столицы, притязаниями собрания и всем его тоном. Возвращение войск генерала Врангеля (7 июля) обострило отношения; весьма характерной чертой вздорности собрания служит тот факт, что при обсуждении проекта конституции оно решило вычеркнуть слова «Божьей милостью» из королевского титула, чем оскорбляло народное чувство и нанесло королю Фридриху-Вильгельму IV совершенно бесцельную и тяжкую обиду. Эти люди должны были вскоре узнать, что монархическое начало обладало большей силой и пустило более глубокие корни в Пруссии, нежели то предоставляли ему статьи полуобдуманной конституции.

Министерство Бранденбург-Мантейфеля

Во всей Германии совершился несомненный поворот общественного мнения. Консервативные силы очнулись из своего забытья, масса рабочих, живущих своим трудом, среднего сословия жаждала водворения порядка и спокойствия. Этот поворот был особенно заметен в Пруссии, благодаря ее историческому прошлому и династии таких правителей, которые возвеличили и себя, и свой народ. Органом этого настроения была «Новая Прусская Газета» («Neue Preussische Zeitung»), около которой группировались консервативные элементы. Эта газета имела большое влияние именно потому, что высказывала свои монархически-консервативные взгляды с такой же резкостью, без всяких оговорок и компромиссов, как радикалы проповедовали свои принципы. Ободренный этим и победой реакции в Австрии, король назначил в ноябре «министерство действия», которого так давно уже и тщетно искали. Во главе его находился военный человек, граф Бранденбург, побочный сын Фридриха-Вильгельма II. Министром внутренних дел был Отто фон Мантейфель. Национальное собрание попыталось устрашить короля выражением недоверия кабинету и отправило во дворец депутацию, но эта попытка не удалась, и декрет из Сан-Суси от 8 ноября доказал, что правительство «твердо решилось покончить с революцией». Национальное собрание, согласно этому королевскому декрету, переводилось в город Бранденбург, лишаясь тем самым своей главной опоры, мятежной берлинской демократии. Собрание попыталось прибегнуть к пассивному сопротивлению, продолжая заседать в Берлине, и издало 15 ноября воззвание к народу, приглашая его не платить податей. Но все это не имело успеха: в Берлине было достаточно войска и 27 ноября заседания палаты были открыты уже в Бранденбурге, а 5 декабря она была распущена и король даровал от себя, — как был дарован в 1847 году февральский патент, — своим полномочием, конституцию, отвечавшую конституционным началам, и согласно которой две палаты, устанавливаемые ею, были созваны в Берлине 26 февраля 1849 года.

До этого времени победа давалась правительству легко и без пролития крови; мероприятия короля вполне оправдывались явной необходимостью воспротивиться безумным требованиям партии, часто совершенно беззастенчивой в своих притязаниях; но он весьма погрешил против своего собственного государства и всей немецкой нации своим неясным, лишенным всякой твердой основы и королевского характера, отношением к германскому конституционному вопросу, выступавшему теперь на первый план.

Разработка германской конституции

Франкфуртское собрание приступило в октябре к рассмотрению проекта конституции, представленного 8 числа того месяца выработавшей его комиссией. Проект этот, проводя идею всеобщего объединения, создавал центральную правительственную власть, которой поручалось главное начальство над армией и флотом, назначение послов и консулов, генералов и всех высших военных чинов; этой же власти подчинялись таможенное, монетное и почтовое ведомства, причем статья, гласившая что связь немецкого государства с другими государствами могла быть разве только что личная, исключала фактически Австрию из состава создаваемого союзного государства. Из всего этого по неотразимой политической логике следовало то, что роль этой центральной власти выпадала на долю Пруссии. Это было ясно для всякого действительно сочувствовавшего созданию Германского союзного государства и понимавшего положение дел. Выразителем этой политической идеи был Гейнрих фон Гагерн, занявший место президента государственного совета министров, по уходе из него умницы Шмерлинга, самого завзятого австрийца из всех австрийцев. Франкфуртские народные представители понимали, что двойственность — враг единства, что союзное государство с Пруссией и Австрией немыслимо; что Австрия со своими итальянскими, венгерскими и польскими подданными могла войти лишь во внешний союз с Германией, как с действительным государством, но не стать членом этого государства, и что, вследствие всего этого, надо было выбирать между Пруссией и Австрией, — Германией и Австрией. Образовалась партия наследственной имперской монархии, партия прусской гегемонии, против другой, состоящей из ультрамонтанов, австрийцев, партикуляристов и людей, страдающих недомыслием, наибольший контингент которых доставила левая. Это составило коалицию отрицающих. Гагерн был уполномочен на переговоры с Австрией, что было неразумнейшим шагом, который не мог привести ни к чему. 19 января собрание признало наследственность сана главы государства, а 25 числа присвоило титул императора этому главе, которого предстояло избрать из числа царствовавших в Германии государей. Мелкие государства одно за другим изъявляли свою готовность покориться этому строю. В это время австрийское правительство сделало шаг, который должен был бы разрешить все сомнения. Министерство Шварценберга даровало 7 марта 1849 года всей Австрии общую конституцию, в которой это государство, с включением в него Венгрии и Италии, именовалось нераздельной конституционной монархией. Таким образом, Австрия устраивалась, не спрашиваясь у Германии; это давало Германии право, даже вменяло ей в обязанность, устроиться, со своей стороны, без соображения с Австрией. В решительном 196 заседании, 28 марта 1849 года, из числа 538 присутствовавших, 290 поняли эту обязанность, избрав короля прусского, Фридриха-Вильгельма IV, императором германским; 248 членов воздержались от голосования. Дело конституции завершалось этим: у Германии был император при ответственном министерстве и с обыкновенными конституционными правами — правом объявлять войну и заключать мир, но с правом налагать свое veto лишь на исполнение решения; эту уступку пришлось сделать для привлечения демократических голосов. Учреждалось народное представительство с одним депутатом на каждые сто тысяч душ населения, причем избирателем мог быть каждый неопороченный немец, достигший 25-летнего возраста; сверх того, учреждалась вторая государственная палата, одна половина членов которой назначалась правительством, а другая состояла из народных представителей разных государств. Все это дополнялось массой разных «основных прав» и всяких «свобод», от которых становилось страшно за саму свободу. Так, например, «всякое религиозное общество могло самостоятельно ведать свои дела»; при этом совершенно упускалось из виду, что римско-католическое религиозное общество склонно считать решительно все своими делами. «Дворянство как сословие» и титулы неслужебные уничтожались в стране докторов и коммерции советников.

Министр-президент князь Феликс фон Шварценберг

Рисунок с натуры работы К. фон Фогельштейна

Германия и Фридрих-Вильгельм IV

Депутация с тогдашним президентом собрания, Эдуардом Симеоном, прибыла в Берлин и была принята 3 апреля в Рыцарской зале королевского дворца. Здесь выяснилось, что на горе Германии престол был занят не надлежащим лицом. При насущном жизненном вопросе для Германии и Пруссии, требовавшем ясного и определенного ответа, Фридрих Вильгельм выразил что-то похожее и на «да» и на «нет»; в этом «да» не было согласия, в «нет» не было отрицания. Он говорил обо всем лишь условно, толковал о «придаваемых ему правах», о том, что теперь правительства должны были испытать, удовлетворяет ли всему данная конституция и т. д. В другие минуты, в интимной переписке своей, он заверял, что не хочет принимать короны из рук революции, но это следует счесть за простые фразы.

Мало того, лучшие люди Германии в парламентском сборе при одобрении громадного большинства тех немецких «старейшин», на которых он ссылался, подносили ему эту корону для того, чтобы прекратить революцию, но он сам вновь поверг нацию в революционные ужасы, а на Пруссию навлек поражение, которое жгло стыдом все патриотические сердца до тех пор, пока один из потомков Фридриха Великого не смыл этого позора.

Конституция, государства

Двадцать восемь германских правительств заявили во Франкфурте о своем согласии на конституцию, выразив это в коллективной ноте от 14 апреля. Принужден был смириться и упрямый, закоснелый в своем династическом высокомерии, король вюртембергский Вильгельм, когда спокойно, но твердо выраженная воля его народа напомнила ему, что прошли те дни, в которые он мог настоять на своем: «Не подчинюсь какому-нибудь Гогенцоллерну!» Главная задача была, разумеется, в том, чтобы вынудить согласие у самого Фридриха Вильгельма; но после того как вторая палата, собравшись (26 февраля) согласно конституции 5 декабря 1848 года, признала законность германской государственной конституции, она была распущена и король заявил уже прямо о своей безусловной решимости отклонить от себя предлагаемую ему императорскую корону. Это было на руку радикалам: прикрываясь именем государственной конституции, они находили себе союзников в стоявших серьезно за эту конституцию, которая, однажды созданная правовым путем, была столь же легальна, как права каждого германского царствующего дома. Радикальная партия взяла при этом перевес, что было в порядке вещей. В первых числах мая в Дрездене вспыхнул такой мятеж, что король и его министры, Бейст и Рабенгорст, вынуждены были бежать в Кёнигштейн; но прусские войска усмирили это восстание. В самой Пруссии, на Рейне, начались тоже беспорядки, не столь опасные, впрочем, как возникшие на юго-западе Германии, в баварском Пфальце и в Бадене, и без видимого к ним повода здесь, так как великий герцог признавал государственную конституцию. В франкфуртcком парламенте тоже брало верх радикальное направление. Императорская партия, от которой отрекался сам император, находилась теперь в печальном, почти смешном положении, и министерство Гагерна подало в отставку (10 мая). Наместник назначил другое, бывшее просто позором для нации: во главе его был прусский советник юстиции Гревель, фанатический реакционер, издавна служивший посмешищем для палаты; одно правительство за другим стали отзывать своих представителей; 21 мая вышли из состава палаты еще остававшиеся в ней 90 членов императорской партии; остальная часть собрания, левая, насчитывавшая более сотни сторонников, решила перенести свои заседания в Штутгарт, где и открыла их, действительно, 6 июня, причем с целью осуществить государственную конституцию назначила регентство из пяти лиц, незначительных и, во всяком случае, бессильных что-либо провести. Восстание в Пфальце и Бадене, усиленное участием возмутившихся линейных полков, страшно распространилось в мае и первых числах июня; революционное войско получало тоже подкрепления из Вюртемберга и движение разгоралось. Правительство, во главе которого находился человек энергичный, старолиберал, Фридрих Рёмер, решило не допускать междоусобия в стране из-за людей, ратующих за бесцельное дело, и когда члены собрания явились 18 июня в помещение, приготовленное для их дальнейших заседаний, они нашли входы в него занятыми войском. Оставаться здесь было нельзя и идти тоже было некуда, потому что баденско-пфальцское восстание можно было считать уже законченным. 13 июня Пфальц был занят прусским корпусом под начальством принца прусского; пфальцская революционная армия (8000 чел.) должна была отступить в Баден (18 июня). Пруссаки вступили в Карлсруэ (25 июня), но победа далась им не без сильного сопротивления со стороны инсургентов, остатки которых искали потом спасения в Швейцарии. Фридрих Гекер, вождь первого баденского восстания, прибыл из Америки лишь для того, чтобы увидеть это поражение; 23 июля сдался и Раштат. Начались расстрелы по приговорам прусских военных судов. Нельзя сказать, чтобы Фридрих Вильгельм обнаружил здесь свои христианские чувства, хотя имел полный повод проявить милосердие.

Политика единения. Союз трех королей

Ему представлялся еще один случай завершить дело Германии и, казалось, что он был на пути к тому. Мысль о создании союзного государства под главенством Пруссии, сплочение всей неавстрийской Германии вокруг Пруссии, эта мысль, лежавшая в основе решения франкфуртского собрания, была столь правильна, столь ясна в отношении интересов Пруссии и Германии, она так соответствовала тому, что излагалось в официальных рассуждениях еще до 1848 года, что не могла не поразить и самого Фридриха Вильгельма. Такой более тесный союз с государствами, добровольно подчинявшимися ему, мог оспариваться с точки зрения прежнего союзного права столь же мало, как и таможенный германский союз. 26 мая 1849 года Фридрих Вильгельм обнародовал совместно с Саксонией и Ганновером проект германской союзной конституции, к которому тотчас примкнуло 21 государство. С остальными велись еще переговоры, на успех которых можно было надеяться, несмотря на сопротивление Баварии и Вюртемберга, потому что Австрия, как увидим ниже, была парализована в это критическое время; прусское войско, подавив пфальц-баденское восстание, занимало полосу от Бельта до Боденского озера, а короли баварский и вюртембергский были, в сущности, обязаны сохранением своих престолов вмешательству Пруссии. Однако эти оба короля, вступившие в союз с Пруссией, оказались предателями: они вовсе не располагали сдержать свое слово, а Фридрих Вильгельм, со своей стороны, старательно избегал всего, сколько-нибудь похожего на насилие; он забывал, что такой человек, как король ганноверский, Эрнст Август, не был способен совершить добровольно доброе и патриотическое дело, и простер свое великодушие до того, что не пожелал воспользоваться отчаянным положением Австрии для проведения меры, которую сам считал полезной и необходимой для Германии и Пруссии. Он поступал как честный человек, идеалист и мечтатель; в поступках его тщетно будем искать государственного соображения, политической мысли, и он, совершенно заслуженно, хотя и к невыгоде Германии и Пруссии, получил от дома Габсбургов ту благодарность, которая прославлена метким выражением Шиллера.

Австро-венгерская война

Австрийское правительство одержало между тем победу над революцией, положив 6 марта конец ораторским упражнениям кремзирского рейхстага с помощью двух гренадерских батальонов, занявших весьма кстати и городок Кремзир, и сам зал заседаний, после чего оно обнародовало ту конституцию от 4 марта 1849 года, согласно которой все австрийские земли, с Италией и Венгрией включительно, объявлялись единой, нераздельной конституционной монархией. С Италией было еще не совсем покончено, но победа была явно на стороне правительства; в Венгрии же дело обстояло иначе и не совсем благополучно. Князь Виндишгрец начал действовать здесь лишь с половины декабря 1848 года, и 5 января 1849 года вступил в Офен вместе с баном. Но успехи на этом остановились. Австрийское военное начальство состояло из людей бездарных, между тем как на стороне венгров было все: избыток военных талантов, действительное национальное одушевление, готовность жертвовать собой, содействие таких бывших польских бойцов, как, например, генерал Бем. Австрийцы терпели одно поражение за другим, но венгерский рейхстаг под влиянием Людвига Кошута сделал безумнейший шаг, объявив (14 апреля) габсбургско-лотарингскую династию навеки лишенной престола. Это была совершенно излишняя и нелепая выходка, которая сбила Венгрию с удерживаемой ей дотоле законной почвы. Император Николай выступил здесь еще раз защитником законности и обещал юному австрийскому императору неограниченную помощь в случае нужды. В данную минуту Австрия была не только готова принять ее, но даже крайне в ней нуждалась. Русские явились 1 мая, но и это не скоро еще доставило Австрии окончательную победу над венграми. Борьба длилась с переменным счастьем. На стороне австрийцев и русских (последние были под начальством Паскевича) было 275 000 человек; но дело велось неумело и вяло, и крайне неловкие, нерешительные действия австрийских генералов парализовали даже весьма смелые и прекрасно выполняемые планы такого талантливого военачальника, как русский генерал Лидере. В августе была усмирена Италия; вслед за тем 13 августа на поле у Вилагоша энергичный и храбрый генерал Гергей, которому Кошут передал свое диктаторство, сложил оружие перед русской армией без всяких условий. Численность его войска простиралась еще до 22 000 человек. «Венгрия у ног Вашего Величества», — писал Паскевич своему императору. Гергей, в своей слепой, но понятной ненависти, выговорил себе только одно условие: сложить оружие перед русской армией.

Генерал-фельдмаршал Иван Федорович Паскевич

Австрия и Пруссия

Как уже явствует из ранее изложенного, благоприятное время было пропущено прусским правительством. В сентябре австрийское правительство назначило совместно с прусским комиссию, которая должна была ведать имеющиеся налицо немецкие дела. В этой комиссии заседало двое австрийских и двое прусских членов; эрцгерцог Иоанн сложил в себя звание наместника. В то же время всюду возникала реакция; мартовские министерства падали одно за другим и замещались реакционерными; можно было предвидеть, куда это поведет. Однако Пруссия оживилась еще раз: 6 февраля 1850 года Фридрих Вильгельм присягнул прусской конституции, выработанной обеими палатами, и Пруссия стала государством конституционным. Через неделю после того союзные государства были созваны на рейхстаг в Эрфурт, к 20 марта. Но 25 и 27 февраля Ганновер и Саксония выступили из состава союзных государств: союз трех королей был нарушен. Эрфуртское собрание приняло ради ускорения хода дел союзную конституцию без рассмотрения ее по статьям, а за три дня перед тем, 26 числа, австрийское правительство пригласило всех членов Германского союза прислать своих уполномоченных снова в Франкфурт-на-Майне, и можно было ожидать, что все вступит в прежнюю колею.

Шлезвигская война. Битва при Идштете, 1850 г.

В феврале 1849 года кончился срок Мальмёсского перемирия и борьба с Данией возобновилась. Было несколько удачных дел, но не существовало уже более Германии, которая могла бы продолжать войну; Россия и Франция возвышали грозно свой голос и в июле 1849 года было заключено новое перемирие между Пруссией и Данией, за которым в июле 1850 года последовал мир, на основе положения до 1848 года. Шлсзвиг-голштинцы попытались еще раз возобновить военные действия на свой страх: 24 июля их небольшое войско из 26 000 человек, под командой прусского генерала Виллизена, далеко не бывшего каким-нибудь Эпаминондом, вступило в бой с 40-тысячной датской армией при Идштете, неподалеку от Шлезвига, и было разбито.

Восстановление союзного парламента

Это поражение на севере отозвалось, понятным образом, на Пруссии и на ее значении в великом германском вопросе, неразрывно связанном с тем, местным. Как в том, так и в другом из этих вопросов, Пруссией — в данном случае лично ее королем — была совершена тягостная ошибка: бескорыстие и идеальничанье не годились там, где требовался трезвый государственный эгоизм. Признание того, что энергично-эгоистическая прусская политика была в то же время и наилучшей политикой для Германии, было еще пока только идеалом будущего.

Курфюршество Гессен

Союзный сейм во Франкфурте был открыт 2 сентября 1850 года представителями государств, приверженных к Австрии. Он возобновил свою деятельность, вполне достойную прежней, допуская полное бесправие в курфюршестве Гессенском. Низкий курфюрст, — третий и, по счастью, последний из притеснителей этой страны, — нарушил конституцию своих владений, повысив налоги после роспуска собрания сословных представителей, следовательно, без согласия этих последних. Встретив отпор со стороны населения, верного своим законам, и самого чиновного ведомства, он был вынужден бежать вместе со своим пособником, министром Гассенпфлугом, и отдался под покровительство союзного сейма, хотя курфюршество Гессенское входило еще, по названию, в состав союза германских государств.

Император Николай I и Фридрих-Вильгельм IV. Россия и Пруссия

В Берлине следовало решить: держаться ли этого последнего союза или подчиниться Австрии? Была минута, в которую казалось вероятнее первое. Прусским министром иностранных дел был назначен генерал Радовиц, сторонник идеи этого союза (Union), человек большого ума, весьма образованный, любимый королем за строгий консерватизм и убежденный католик. Противная партия, имевшая наглость называть себя великогерманской, тоже укрепила свое положение. Короли вюртембергский, баварский и император австрийский съехались в Брегенц, на Боденском озере, — на австрийской территории (10–14 октября). Общее настроение было воинственное, вследствие уверенности найти опору в императоре Николае, смотревшем на восстание в Гессене и в Шлезвиг-Голштинии, равно как на деятельность палат в Германии, как на проявление мятежного духа. Было решено оказать помощь курфюрсту против его подданных. Через несколько недель после этого императоры Франц Иосиф и Николай съехались в Варшаве (26 октября); сюда же прибыл уполномоченный от Фридриха Вильгельма, граф Бранденбург, по возвращении которого (2 ноября) в Берлине состоялся окончательный министерский совет. Здесь произошло нечто странное; меньшинство стояло за программу Радовица: насилие против насилия в курфюршестве Гессенском; постановка армии на боевую ногу; созвание палат; манифест к прусскому народу; большинство же, в том числе и граф Бранденбург, предлагало подчиниться. Король заявил, что разделяет мнение меньшинства, но предоставляет свободу действий большинству, с которым не желает разрыва.

Принесение присяги Фридрихом-Вильгельмом IV в соблюдении прусской конституции, 6 февраля 1850 г. Литография работы Геннериха с рисунка, сделанного с натуры Паулем Бюрдером

Позор в Ольмюце, 1850 г.

Так снова, в такую важную минуту, государь из Гогенцоллернского дома произнес свое вечное и «да», и «нет». Министерство перешло к барону Оттону фон Мантейфелю, и такой второстепенной личности приходилось не долго бороться с собой, чтобы подчиниться тому, чего требовал победоносный австрийский министр, не старавшийся даже особенно скрывать, что ему требовалось сначала унизить Пруссию (avilir), а затем и уничтожить ее (demolir). Вскоре дела едва не дошли опять до войны. 6 числа был отдан приказ о мобилизации прусской армии; 21 час, при открытии заседаний в палатах, энергичная тронная речь возбудила еще некоторые надежды; в Гессене, где военные дороги охранялись прусскими войсками, можно было ожидать ежеминутно столкновения с австрийско-баварскими отрядами; при Бронзеле была, действительно, подстрелена одна лошадь. Но когда австрийский посол в Берлине имел дерзость потребовать очищения Гессена в течение 48 часов, Мантейфель стал не только испрашивать личного свидания у австрийского министра-президента, но даже телеграфировал ему одновременно с тем, что, не дожидаясь от него ответа, отправляется уже к нему. И здесь, в Ольмюце, 29 ноября 1850 года он подписал подчинявший Пруссию договор: союз (Union) уничтожался; Пруссия очищала Баден и курфюршество Гессен; она отказывалась от своих военных конвенций с некоторыми мелкими государствами и обезоруживала герцогства на Северной Эльбе.

Восстановление прежней Германии. Победа Габсбургов

Курфюрст и Гассенпфлуг воротились в Гессен еще 27 числа и стали действовать у себя, как в завоеванной земле, опираясь на экзекуционный баварский корпус. В январе 1851 года прусско-австрийские комиссары стали водворять порядок в Шлезвиг-Голштинии; областной сейм, правительство, войско были распущены; австрийские полки перешли через Эльбу — по мосту, наведенному прусскими пионерами, и вступили в Голштинию. Для виду переливалось еще из пустого в порожнее, под предлогом обсуждения «германской конституции», на «вольных совещаниях», открытых 23 декабря 1850 года в Дрездене, но уже 30 мая «высокий союзный сейм» заседал снова во Франкфурте-на-Майне и в полном комплекте. Первым делом его был роспуск германского флота — поспешного, но не бесславного создания революционного периода. Суда были проданы с торгов 28 августа 1852 года. В том же году сейм объявил гессенскую конституцию 1831 года несогласной с законами Союза и утвердил новую, дарованную курфюрстом своим подданным. Шлезвиг-голштинский вопрос был решен конференцией, в которой приняли участие Англия, Австрия, Франция, Россия и Швеция. В общем своем заявлении, Лондонском протоколе от 8 мая 1852 года, под которым подписался и прусский посол, кавалер фон Бунзен, знаменитый ученый и честный патриот, но все знание и патриотизм которого пропадали при слабом правительстве, эти державы признавали тот порядок престолонаследия в герцогствах, который был изложен в «открытом письме» 8 июля 1846 года, — следовательно, принцип нераздельности датской монархии. Здесь, как и везде, победа оставалась за Австрией. Подобно Шлезвигу, прусские провинции, Познань и Пруссия, выступили из Союза, и все возвращалось к прежнему порядку вещей. Одного только не добился Шверценберг: вступления всей Австрийской империи в Германский союз. Сама чудовищность такого требования была причиной его неудачи; Россия, Англия, Франция никогда не допустили бы даже попытки к его осуществлению. Словом, к этой идее можно было применить известное изречение поэта: «Не будь она так чертовски умна, ее можно было бы назвать глупой». Наглое домогательство Австрии, оскорблявшее национальное чувство и стремления немцев, было, однако, принято Германией очень спокойно: нация пережила уже столько позора и столько переносила его ежедневно; она простилась с германским единством и, вместо свободы, пользовалась повсюду мелочным, полным ненависти и мести, полицейским управлением; одним унижением больше или меньше — уже не было столь важно.

Французский переворот

Реакция чувствовала себя спокойной и слуги ее старались оградить себя, удваивая насилия, в возмездие за вынесенный ими в 1848 году страх и оказанную ими при этом трусость. Их успокаивало и происходившее во Франции, где революция окончила свой круг и завершилась возникновением нового трона, нового своеобразного деспотизма.

 

2. Франция

Республика и временное правительство

Учреждение республики было во Франции чем-то неожиданным для всех, даже для самих созидателей ее. Временное правительство, заседавшее в ратуше, с трудом отвоевывало себе необходимейшее время и спокойствие, будучи осаждаемо народными толпами, которые вторгались в ратушу, одна за другой, чтобы изрекать всякие вообразимые и невообразимые нелепости, приправленные обычными в таких случаях словоизвержениями. Надо поставить в заслугу Ламартину то, что он, обладая тоже неиссякаемым запасом красноречия, умел придерживать и выпроваживать этих непрошеных посетителей. Признание новой республики, о которой возвещал Ламартин своим, тоже очень красноречивым, циркуляром, с заверением о том, что Франция не намерена нарушать каких-либо территориальных отношений, не встретило никаких затруднений ни со стороны европейских правительств, ни в самой стране, судьбы которой порешила очень своеобразная аристократия: та часть парижского населения, которая владела улицей. Оба королевских принца, герцог Омальский и принц Жуанвильский, командовавшие в это время армией и флотом в Алжире, не сделали никаких попыток к отмене порешенного в Париже; они удалились в изгнание вслед за прочими членами королевской семьи. Спокойствие было водворено; пришлось сделать только одну опасную уступку тем, которые остались без хлеба, при застое промышленности, вследствие февральских событий, и считали себя за настоящий народ, le peuple, в исключительном смысле слова. Для умиротворения этой толпы было возвещено право на труд и приступление к устройству так называемых национальных мастерских, в которых стали толпиться тотчас же до 80– 100 и более тысяч народа. В этих мастерских производились большей частью работы бесцельные, потому что полезные работы не могут импровизироваться таким образом; но поденная плата все же выдавалась. Для развлечения тут же устроился род рабочего парламента, под председательством того же доктринера Луи Блана, измыслившего эти мастерские и право на труд. Но будущий государственный строй Франции должен был решиться ею самой и потому на 27 апреля были назначены выборы в национальное собрание, которому предстояло заняться выработкой конституции для страны. Выборный закон или порядок был установлен на весьма «свободных началах», как и следовало ожидать: по одному депутату на каждые 40 000 жителей; избирателем мог быть каждый, достигший 21 года; избираемым — каждый не моложе 25 лет; дальнейших ограничений не было. Национальное собрание вступило в силу 4 мая; временное правительство сдало свой отчет; было учреждено новое правительство или «Исполнительная комиссия» в составе пяти членов, которыми были: Араго, Гарнье-Пажэ, Мари, Ламартин, Ледрю-Ролен — все умеренные республиканцы, за исключением последнего, имевшего некоторые, впрочем, безобидные, якобинские замашки. 15 мая вновь установленному порядку пришлось выдержать испытание: социалисты внесли запрос о том, что они называли польским вопросом, собрали под этим предлогом толпы своих сторонников, вторглись с ними в зал заседаний, что доставило им на несколько часов возможность издать тоже несколько доброжелательных декретов, обложить богачей миллиардным налогом и назначить временное правительство, которое и отправилось в ратушу. Мобили и национальная гвардия, собранные наскоро, прекратили эту передрягу.

Рабочие мастерские и июньские дни

Но опасность должна была возобновиться и в более грозных размерах. Национальные мастерские привлекали к себе до 117 000 человек, из которых иные работали, другие почти не работали, а третьи и совсем тунеядствовали, но все, безразлично, получали по 2 франка поденной платы и находили прекрасную возможность организоваться в партию, которая, по мнению их демагогов, и представляла собой именно «народ». Намерение национального собрания уничтожить эти дома, поглощавшие миллионы и служившие только к общественному вреду, было известно рабочим, и они решили предупредить этот удар. В течение трех страшных дней, 24, 25 и 26 июня, длилась на парижских улицах эта июньская резня, в которой боролись сторонники порядка с охлократией. Национальное собрание облекло военного министра, генерала Евгения Кавэньяка, диктаторской властью, которой он энергично воспользовался. На третий день, после того как было убито 7 генералов и вообще до 5000 человек с обеих сторон, восстание было подавлено — самое кровопролитнейшее из всех на этой почве, привычной к кровопролитиям… Кавэньяк остался главой исполнительной власти; в Париже было объявлено осадное положение.

Июньская революция в Париже 1848 г. Уличная схватка у ворот Сен-Дени

Генерал Евгений Кавэньяк. Гравюра и рисунок работы Риффо

Эта бойня не придала республике большую популярность в столице; не пользовалась она популярностью и в провинции, особенно между сельским населением, потому что республиканское правительство было вынуждено повысить налоги на 45 %, вследствие своих финансовых затруднений. Ближайшие выборы были неблагоприятны, вообще, для Republique honnete, следовательно, для наличных правителей. Но между новоизбранными был принц, — или тогда еще только гражданин, Луи Наполеон Бонапарте, показавшийся уже в первые дни после февральской революции, потом стушевавшийся снова и затем появившийся в национальном собрании (26 сентября). Так как он не выдавался своим ораторством, то великие адвокаты и краснобаи палаты считали его личностью незначительной. Собрание вырабатывало проект конституции, которая была закончена к 4 ноября того же года и принята 739 голосами против 30. Основания ее были следующие: Франция признается республикой; законодательная власть поручается собранию из 550 членов, которые избираются общей подачей голосов на каждое трехлетие, а исполнительная — президенту, избираемому тоже общей подачей голосов, в которой может участвовать всякий француз, достигший 21 года. Президент избирается на 4 года; он состоит главнокомандующим армией, но не предводительствует ею лично; назначает должностных лиц, имеет право помилования, приводит в исполнение постановления собрания и лишается своего поста при попытке отсрочить заседания этого собрания или распустить его.

Завершение работы над конституцией. Избрание президента

Выборы были назначены на 10 декабря 1848 года. На долю Кавэньяка выпало 1,5 миллиона голосов, а 5 1/2 миллионов оказались в пользу Луи Наполеона Бонапарте, которого правящие республиканцы считали столь незначительным. Теперь стало ясно, что он что-нибудь значил: за него стояло, прежде всего перед массами, его имя; его страсбургская и булоньская попытки были сумасбродны, но они говорили в пользу его отваги; сверх того, он не был замешан в кровавую распрю буржуазии с теми, кого называли теперь четвертым сословием; не участвовал и в июньских днях. Все неопределенные надежды и эгоистические расчеты видели нечто обещающее в его имени, заманчивом еще и с той стороны, что оно было ново, и даже такие люди, как Тьер и другие, остававшиеся монархистами в душе, были на его стороне, потому что считали его, ошибочно, разумеется, не самостоятельной личностью, а способным служить им орудием или, по крайней мере, не быть помехой их дальнейшим планам.

Людовик Наполеон Бонапарте

Избранник народа занял свой пост 20 декабря, поселясь в президентском помещении в Елисейских полях. Он составил свое первое министерство из членов различных партий, но выказал тотчас же свою самостоятельность в делах иностранной политики. Республика находилась в хороших отношениях с Англией, Россией, Германией, и ей не было никакого повода нарушать этот мир. Но иначе обстояли дела с Италией, где борьба между Австрией и итальянским национальным принципом была в полном разгаре. Австрия облегчала французам их мирное отношение, заверяя, и совершенно правдиво на этот раз, что единственная цель ее состояла в сохранении Status quo ante. Сами итальянцы, как увидим ниже, вовсе не гонялись за французской помощью. Они охотно повторяли: «L'Italia fara da se», — но после некоторых событий, упоминавшихся ниже, когда Австрия или Испания вмешались в римские дела, заступаясь за папу, бежавшего из Рима, французы, под командой генерала Удино, высадились в Чивита-Вeкии; они потерпели, однако, поражение от республиканцев, когда двинулись к городу (30 апреля 1849 года). При наступившем раздоре между законодательной властью и президентом национальное собрание не могло одержать верх и должно было уступить место новому, выборы в которое произошли 12 мая 1849 года. Заседания этой новой палаты открылись 28 числа. Большинство ее было явно антирeспубликанским, хотя и не столь резко выражало свой монархический характер, как смело выступившая бонапартистская партия.

Людовик Наполеон, президент Французской республики, 1848 г. Литография с натуры

Президент и законодательное собрание

Это законодательное собрание, распадавшееся на партии (при первом выборе президента собрания 336 голосов было за Дюпена, довольно бестолкового орлеаниста, 182 — за Ледрю-Ролена и 57 — за одного умеренного республиканца), было вынуждено теперь считаться с весьма сознательной политикой президента. Людовик Наполеон, в письме к одному из своих адъютантов, полковнику Нею (18 августа), придал римской экспедиции, через которую он выиграл в глазах клерикалов такой оборот, что она приобретала либеральный оттенок и, во всяком случае, указывала на самостоятельный взгляд президента. «Я понимаю светскую власть папы не иначе, — писал он, — как совокупно с амнистией, с правительством из мирян, со свободомыслящей администрацией и введением Наполеоновского кодекса». Еще резче был тон его послания, в котором он сообщал собранию (31 октября) об образовании нового кабинета, замещавшего министерство Одилона Барро. «Среди настоящего смятения умов, — говорил он, — Франция ищет тревожно руки и воли избранника 10 декабря…» Взывая к имени Наполеона, он заявлял, что в одном этом имени уже целая программа, и давал понять, что видит в себе, как это предугадывали проницательные люди, избранника всей нации, между тем как собрание состояло из лиц, представлявших собой лишь дробную часть какого-нибудь департамента. Он пользовался очень искусно своим положением. Войско и администрация были на его стороне, потому что назначения зависели от него. Он привлекал побежденных в июньские дни, широко пользуясь своим правом помилования, а буржуазия была привержена ему за поддержание порядка и ждала от него установления прочного правительства. Его заискивания перед клерикалами поддерживались реакционерным направлением самого собрания, которое утвердило в марте 1850 года школьный закон в клерикальном духе и снабжало правительство оружием во всем, что касалось обуздания печати и права составлять общества. Это восстанавливало всех против палаты, а когда под давлением своего большинства, ненавидевшего общее голосование, она приняла закон, которым, с помощью софизмов и в явное противоречие с конституцией, ограничивалось это право голосования, ставясь в зависимость от 3-летнего пребывания избирателя в данной местности, она дала тем непосредственное оружие самому президенту, и бонапартисты повели открыто свою агитацию во время парламентских вакаций. Впрочем, каждая партия вела пропаганду в свою пользу и большинство департаментских советов настоятельно высказывалось за пересмотр конституции; само собрание должно было заняться этим вопросом в предстоящую сессию: 446 голосов против 278 стояли за пересмотр. Но, согласно конституции, в таких случаях требовалось большинство в две трети голосов; это усиливало неурядицу, между тем, время для вторичных выборов президента республики, на основании конституционных правил, было уже не далеко. Переизбрание Людовика Наполеона, согласно с конституцией, могло совершиться не ранее 1856 года, но что если «верховный народ» переизбрал бы его и в 1852 году? Это не было вполне неправдоподобно, но довольно забавно: государственный переворот был бы совершен самим народом.

Государственный переворот, 2 декабря 1851 г.

Дела близились к своему разрешению. Собрание открыло вновь свои заседания 4 ноября 1851 года; президент, образовавший тем временем министерство из отъявленных бонапартистов, обратился к палате с пространным посланием, в котором говорил о необходимости отменить закон 31 мая, то есть требовал восстановления всеобщей подачи голосов. Палата, поставленная между двух огней, сознавала опасность положения; она решилась отвергнуть проект, но чувствовала меч над собой, искала средств защититься от грозившего государственного переворота, который был уже у всех на устах, и ее квесторы внесли предложение о непосредственном подчинении войска собранию. Если бы это предложение было принято, президенту пришлось бы тотчас вступить в борьбу, но, благодаря радикалам, провозглашавшим: «Мы не хотим давать оружия в руки людям 31 мая!» — предложение было отклонено незначительным большинством (17 ноября).

Наступило 1 декабря. Вечером был прием в Елисейском дворце, между тем как делались все нужные приготовления: в течение ночи и под утро все значительнейшие вожди партий, генералы Шангарнье, Кавэньяк, Ламорисьер, квестор Баз, хитроумный Тьер, так хорошо знавший историю 18 брюмера, а теперь проглядевший, какой настал час, были арестованы вместе со многими другими; войска заняли важнейшие посты, всюду были расклеены прокламации к народу и армии, и в этих воззваниях объявлялось уже о совершившемся перевороте. Всякий мог читать поутру, что законодательное собрание распущено, право всеобщего голосования восстановлено и народ приглашается заявить свою волю на праве своих прежних сходок. Президент обращался к этому «единственному властелину», излагая при этом основы новой конституции, скопированной с консулата VIII года: исполнительная власть избиралась на 10 лет, учреждались сенат, законодательный корпус; министры зависели исключительно от главы государства. Попытки депутатов и членов государственной судебной палаты провести в дело параграфы их уставов были быстро подавлены войском. Кое-где строились баррикады, 3 и 4 числа, но народ оставался спокойным, частью потому, что опаснейшие вожаки, вроде Лангража, были арестованы вовремя, частью и вследствие того, что все видели перед собой внушительную военную силу. На бульваре Пуасоньер, 4 числа, войска дали несколько залпов, которыми было убито немало мирных граждан. Эта бойня не оправдывалась ничем, но навела страх. 21 декабря состоялось всеобщее народное голосование — плебисцит, давшее 7 500 000 «да» и 650 000 «нет». Новая власть была утверждена, таким образом, и арестованные 2 декабря были выпущены на свободу. 31 декабря дипломатический корпус принес свои поздравления «спасителю общества». 1 января 1852 года этот спаситель, вокруг которого теснились и поздравляющие, и ищущие милостей, переселился в Тюльери; 14 числа была объявлена новая конституция, одобренная плебисцитом. Она даровала большие полномочия президенту: помимо обыкновенных прав королей в конституционных монархических государствах, он один обладал правом инициативы в проектировании законов. Законодательный корпус, в составе 261 члена, избирался путем общего голосования и был облечен правом издавать законы и назначать налоги; Сенат, члены которого назначались президентом, определял правильность этих законов по отношению к конституции. Сенаторы получали по 30 000 франков содержания; члены законодательного корпуса по 15 000 франков. Правительство указывало в избирательных округах на угодных ему кандидатов. Выборы наступили тотчас же (29 февраля); нечего и говорить об их исходе. Последний шаг — восстановление империи — был впереди. По закрытии заседаний обеих палат принц-президент совершил поездку по всей стране, и всюду его приглашали ускорить этот окончательный шаг, вследствие чего Сенат и был созван на 4 ноября. Плебисцит дал в этот раз 7 800 000 «да» и 253 000 «нет», и 2 декабря 1852 года, в годовщину битвы под Аустерлицем и коронования первого Наполеона, появилась прокламация: «Наполеон III, милостию Божией и волею французской нации император французов…»

 

3. Италия

Вторая империя, 1852 г.

Так было суждено завершиться вздорной революции 24 февраля 1848 года. Из тех прав, которые предоставлялись Франции хартиями 1814 года и июльской монархией, не оставалось в силе ни одного; взамен их было даровано одно новое, сомнительного достоинства: право всеобщего голосования. Что же касалось продажности, против которой и было поднято оружие 24 февраля, то она изменилась лишь в том смысле, что стала выставляться беззастенчиво напоказ при раздаче денег и как месть в награду за «благонамеренность». Сам император получал 25 миллионов франков содержания, то есть вдвое против Луи Филиппа. Лица, помогавшие Наполеону III устроить государственный переворот, как то: сводный брат его, герцог Морни, пособник его со времен Страсбурга, Фиален — теперь уже «герцог Персиньи», Леруа, назначенный военным министром и прозывавшийся «Сент-Арно», черпали теперь из новооткрытого золотого источника обильную плату за то, что рисковали своей жизнью в пользу империи. Сент-Арно, например, будучи назначен обер-егермейстером, военным министром, маршалом Франции и сенатором, получал, в общем, 300 000 франков жалованья. Февральская революция не имела никакой внутренней основы, она создалась из целой цепи случайностей и грубых ошибок и привела к тирании, не обещавшей вырастить такой правовой порядок, который мог бы быть прочнее прежнего и не мог бы пасть так же внезапно от народной прихоти или взрыва страстей. Опаснее всего было то, что новый трон был воздвигнут именно народной прихотью, причем плебисцит, который выражает всегда лишь минутное настроение масс, а никак не волю, осмысленную, разумную, твердо обоснованную народную волю, был возведен в первоисточник всякого права.

Италия, 1848 г.

В Италии происходила революция иного характера. Она началась не в 1848 году и не закончилась в 1852 году. Нация, которой сама природа страны, ее история, общность языка и культуры судили быть нераздельной, требовала себе возвращения этого естественного права у ненавистных чужеземных поработителей. Сигнал к восстанию, прежде всего в Ломбардии, был подан известием о торжестве революции в Вене. Известие это было получено в Милане 18 марта.

Восстание в Милане. Италия

Главнокомандующий войсками в Ломбардии, престарелый маршал Радецкий, не был застигнут врасплох этой борьбой, которая длилась несколько дней. Но 22 числа, когда уже вся область была объята восстанием, он решился, не бесславя своего оружия, отступить к Вероне со своими 15 000 войска и совершил это отступление без потерь. Находившийся в Венеции 6-тысячный австрийский гарнизон выступил тоже 23 числа. Герцог Моденский бежал еще 20 числа, а владетельные князья в Парме и Флоренции примкнули к «священному делу итальянской независимости».

Австрийско-пьемонтская война

В Риме, получив известия из Вены, потом из Милана, поспешили отметить крестами добровольных защитников папских владений, и отправили этих новых крестоносцев, под командованием генерала Дурандо, к северной границе Церковной области. В Неаполе, после отъезда австрийского посла, король был вынужден сформировать либеральный кабинет министров и тоже решиться на участие в национальной борьбе (3 апреля). Центр этой борьбы находился в Пьемонте с королем Карлом Альбертом во главе. Здесь, в Пьемонте, еще до парижских событий, предвидели столкновение с Австрией. Пьемонтские войска вступили в Милан 26 марта; 8 апреля произошла первая их стычка с австрийцами при Гойто, на правом берегу Минчио; она закончилась незначительной победой пьемонтцев, но настоящее сражение произошло при Санта-Лучии, к юго-западу от Вероны, где встретились 30 000 австрийцев и 40 000 пьемонтцев; последние были вынуждены отступить (6 мая).

Гордое изречение: «Италия справится сама», — выражало доблесть не совсем добровольную потому, что у страны союзников не было, и для заключения какого-либо союза ей уже требовалось быть чем-нибудь единым, сплоченным, чего, разумеется, нельзя было еще и требовать. Понятно также, что при внезапном нарушении всего обычного строя не бывает спокойного разумного отношения к делу. Республиканская партия, со своим лидером Мадзини, проводила подрывную деятельность в Италии, также как и в Германии. Венеция, под руководством благородного Даниеля Манина, преобразовалась в республику. В эту «великую эпоху» каждый клочок земли услаждал себя, хотя бы на несколько дней, осуществлением своих заветных мечтаний.

Не отовсюду и не особенно ревностно стекались охотники в ряды пьемонтской армии, под знамена ее королевского вождя. Но менее всего были надежны Рим и Неаполь. Папа не был уже хозяином в своем городе. Генерал Дурандо повиновался приказу Карла Альберта и выступил за границу Церковной области (21 апреля); и само положение папы, главы Церкви и, в то же время, итальянского владетельного князя, должно было обязательно вызывать массу противоречий и неразрешимых столкновений. В своей аллокуции от 29 апреля Пий IX отклонял всякую мысль о войне с Австрией. Население и министры (новый кабинет подтверждал мнение прежнего) внушали ему, что он как папа может быть сторонником мира, предоставив вести войну тем, кому он поручает ведение мирскими отношениями. Вследствие этого для него было лучше всего выехать из Рима. Но, пока дела оставались еще нерешенными здесь, в Неаполе они приняли уже определенное направление.

В день открытия неаполитанского парламента в городе вспыхнул мятеж, совершенно бесцельный и жестоко подавленный войсками; король, который вовсе не был незначительной личностью, пошел тогда на решительное действие. Продолжая, по-видимому, придерживаться конституционной системы, он отозвал обратно вспомогательный корпус, посланный на север под командованием генерала Гульельмо Пепе, который успел уже дойти до реки По; таким же образом вернул он из Адриатики свой флот. Эти меры были понятны потому, что итальянское движение в отношение объединения было выгодно пьемонтскому королю, и пагубно лишь для него, короля неаполитанского. Пьемонтская армия не могла одержать решительных боевых успехов; они ограничились принятием капитуляции австрийского гарнизона в Пескиере, на Гардском озере, и победой при Гойто в тот же день.

Карлу Альберту было далеко до старика Радецкого, в одном только лагере которого и была еще жива австрийская государственная идея. Радецкий вел войну осторожно, потому что не мог рассчитывать на скорые и верные подкрепления из империи; но 10 июня он увидел возможность разбить фланговый корпус генерала Дурандо при Виченце и вынудить его сдаться на условиях капитуляции. В течение некоторого времени в Вене подумывали об отчуждении Ломбардии, в пользу чего весьма ратовала Англия; сам папа писал в этом духе императору, что ему следовало бы положить конец войне, коли он не может завоевать сердец ломбардцев и венецианцев. Парламенты и комитеты в Турине, Милане и Венеции занимались уже вопросами конституции этих областей, вскоре соединенных в одно целое.

Но Радецкий положил конец всем этим предположениям и толкам, разбив наголову пьемонтскую армию при Кустоцце (25 июля). В течение целых девяти часов при палящем зное бились противники, общим числом в 45 000 человек; король, его сыновья и все пьемонтские войска проявили чудеса храбрости, но все было тщетно, и Карл Альберт с остатками своей армии вернулся в Милан (3 августа). «Герои шестого дня», революционный сброд и его вожаки, требовали уличной борьбы или тому подобного великого дела, угрожая самому королю, но необходимость заставляла Пьемонт признать себя побежденным и подписать конвенцию, за которой последовало заключение шестинедельного перемирия (9 августа). Радецкий вступил в Милан 6 августа и лишь партизанский отряд, всего около 2000 человек, под командованием столь прославившегося впоследствии патриотического вождя Джузеппе Гарибальди, продолжал еще вести войну в горах, но и он был вскоре вынужден укрыться в Швейцарии.

Фельдмаршал граф Иосиф Радецкий. Гравюра, работы И. Л. Рааба

Сражение при Кустоцце. Возвращение австрийцев

Так закончился этот первый поход; но у Австрии еще не были развязаны руки для действий, направленных к возвращению старых порядков. Наступало крайне смутное время. Сицилия объявила о своей самостоятельности и палермский парламент на своем заседании, 13 апреля объявил бурбонскую династию низложенной; затем, после утверждения новой конституции для острова, составленной, разумеется, на весьма демократических началах (11 июля), королем Сицилии был провозглашен второй сын Карла Альберта, Альберт Амедей. Но после поражения при Кустоцце о принятии этой короны не могло быть и речи; этот удар подкосил либеральные силы в Неаполе, как и везде, и придал бодрости королю Фердинанду для похода с целью завоевания острова.

Взятие Мессины сопровождалось такими ужасами, что адмиралы французского и английского флотов вмешались в дело. Англия и Франция настояли на заключении перемирия, стараясь довести обе стороны и до заключения окончательного мира, но эти усилия разбились о взаимную ненависть противников. В марте 1849 года в Сицилии снова вспыхнула война. Но неаполитанский генерал Филанджиери располагал 20 000 человек хорошо обученного войска и сицилийцы не могли устоять против него, хотя ими командовал поляк Мирославский. Теперь везде старались приглашать поляков для командования войсками. 15 мая, после того как все, кто мог, спаслись бегством на английские и французские суда, Филанджиери вступил в Палермо. Он оставался здесь временно в качестве наместника, получив титул герцога Таорминского, по названию одного из городов, разоренных им в течение этой чудовищной войны.

Реакция. Неаполь. Средняя Италия

В Средней Италии торжество австрийского оружия отразилось, прежде всего, на Модене, в которую был водворен прежний герцог, и на Парме, которую приняли пока под свое крыло австрийцы. В Тоскане, наряду с правительством герцога во Флоренции, образовалось другое, в Ливорно, где ворочали делами два полупомешанных демагога. Вся область, еще пользовавшаяся славой известного либерализма, была переполнена беглецами из австрийских и неаполитанских владений. Но старания Флоренции образовать лигу итальянских владетелей были уже не ко времени и, наконец, все было испорчено радикальным направлением Рима.

Противоречие, лежавшее в основе самого государственного строя, здесь выступало еще резче и должно было привести к катастрофе. Палаты открыли свои заседания в июне 1848 года, но не имели времени произвести что-нибудь дельное. Пий IX воспользовался минутным отрезвлением партий после битвы при Кустоцце для формирования умеренного кабинета министров (1 августа). Самым выдающимся деятелем в его составе был граф Пеллегрино Росси, один из тех истинных патриотов, которых и после было немало в Италии и которые понимали, что она может достичь своей независимости лишь путем медленной государственной работы, а не посредством разнузданности разных клубов. Но Росси не долго оставался у власти: его положение стало слишком затруднительным после вторжения австрийцев в Романью и после связанных с тем кровавых событиях в Болонье; однако австрийцы ушли обратно и палата вновь открыла свои заседания.

Однажды Росси шел на ее заседание, неся с собой проекты важнейших реформ. Но тут же, на лестнице, он пал от удара кинжалом и город вновь оказался во власти радикального клуба, «circolo popolare», в котором роль вожака играл один из Бонапартов, князь Канино. Никто не осмелился даже начать расследования по делу об убийстве Росси; чернь угрожала самому папе в Квиринале, так что он тайно бежал (24 ноября) из своей столицы, предавшейся анархии, и нашел себе убежище в Гаэте, на неаполитанской земле. 9 февраля 1849 года «законодательное собрание» в Риме издало постановление, по которому папа лишался своей светской власти над областью и она принимала достославное имя Римской республики. Герцог Тосканский также почел за лучшее бежать и искать себе убежища в той же неаполитанской крепости Гаэте, а в его владениях учредилось республиканское правление из триумвирата ливорнских демократов: Гверацци, Монтанелли и Маццони.

Ломбардия

В Ломбардии господствовали австрийцы, их варварское управление могло сравниться только с ненавистью к ним населения, и эта взаимная вражда усиливалась с каждым днем. Венеция еще держалась. Все эти события как бы возлагали на Пьемонт и его короля нравственную обязанность начать новую кампанию против австрийцев, хотя обстоятельства складывались таким образом, что надежды на успех были минимальными.

Возобновление войны. Новара. 1849 г.

Численность пьемонтской армии была доведена до 120 000 человек; командование ею было поручено поляку Хржановскому и 12 марта был объявлен конец перемирию, а 23 числа на пьемонтской земле, так как Радецкий вступил еще 20 числа в Тессино с пятью армейскими корпусами, произошла решительная битва при Новаре. После долгого и упорного боя, в котором Карл Альберт не щадил себя лично, дело кончилось полным поражением пьемонтцев. В ту самую ночь, которая последовала за несчастной битвой, Карл Альберт отрекся от престола в пользу сына своего Виктора Эммануила. На следующий же день молодой король встретился с Радецким, причем было заключено перемирие, а затем, 6 августа, был подписан в Милане мир, на весьма снисходительных для Пьемонта условиях: восстанавливался статут на 1 мая 1848 года и Пьемонт выплачивал 75 миллионов лир военных издержек.

Виктор Эммануил Радецкий.

Свидание фельдмаршала графа Радецкого и короля Виктора Эммануила пьемоптского по поводу заключения перемирия после битвы при Новаре (24 марта 1849 г.). Литография XIX в.

Французы в Риме

И в Риме было восстановлено в это время «законное правительство». Пока Пий IX обращался с воззванием к католическим державам и между Австрией, Францией, Испанией и Неаполем шли переговоры о возможности возвращения ему власти, в Риме хозяйничал Джузеппе Мадзини. Искренне, до фанатизма преданный своим республиканским идеям, он облек демократию в ореол всемогущества. Новый президент французской республики Людовик Наполеон воспользовался этим случаем, чтобы привлечь к себе клерикалов, как уже было указано выше; французский десант высадившись в Чивита-Векии 30 апреля двинулся к Риму, но был отброшен республиканцами под командованием Гарибальди, понеся при этом значительные потери. Гарибальдийцы держали в страхе и неаполитанского генерала Ланцу, и лишь после двухмесячной осады Рима, на протяжении которой английский министр, лорд Пальмерстон, искренний друг Италии, честно старался склонить инсургентских вождей к соглашению с французами, а через их посредство и с папой, сопротивление было наконец сломлено. Французы вступили в Рим; Мадзини мог утешиться тем, что провозгласил в Капитолии только что выработанную им демократическую конституцию, в то время как Гарибальди, собрав свой отряд на площади Святого Петра, перед Ватиканом, уже выводил его через Форум и ворота Сан-Джованни из Рима.

Через эти самые ворота въехал Пий IX обратно в свою столицу. 12 апреля 1850 года, после того как французы и временное правительство, состоящее из кардиналов, приготовили все для его водворения. О реформах, понятным образом, не было и речи, и объявленная амнистия оставалась пустым обещанием: тюрьмы были переполнены и эшафот тоже не оставался без дела. Через несколько месяцев после Рима пала Венеция, которая держалась до тех пор, пока не было подавлено восстание в Венгрии. После капитуляции Гергея при Вилагоше, 13 августа 1849 года, Венеция потеряла всякую надежду и 22 числа после долгой осады вновь попала под австрийское иго. Австрия принудила и великого герцога Тосканского подчиниться се системе. В герцогстве свершился переворот в пользу конституционных идей и правители сами призвали герцога обратно, надеясь избегнуть тем самым австрийского вмешательства (апрель 1949 г.). Но это не принесло пользы: генерал д'Аспре занял в мае Флоренцию и Ливорно; конституция не могла быть спасена: император Франц Иосиф и его министр Шванценберг, весьма недовольные герцогом, по его прибытии в Вену (июль 1850 г.) возложили на него, в наказание, обязанность отменить эту конституцию. Сначала была распущена палата на неопределенное время, а затем, 6 мая 1852 года, отмена конституции последовала формальным порядком. Но хорошие традиции и здесь доказали свою силу: реакция в Тоскане была несравненно человечнее, нежели в других местах.

Италия, 1852 г.

Итак, в 1852 году во время установления империи во Франции, Италия казалась страной, полностью вернувшейся к старому порядку вещей. Но, на самом деле, это было не так; победа над ней была только мнимой. Все влиятельные круги или отдельные лица в стране, несмотря на различие своих частных воззрений, сходились в одном: своей ненависти к чужеземному игу, и у всех была одна цель: свергнуть его. Это чувство было большим шагом вперед и пустило глубокие корни в сердцах миллионов людей, находивших теперь путь к осуществлению своих надежд, — пока еще только надежд, — на объединение Италии. Сардинское королевство взяло на себя руководящую роль в национальной войне; оно потерпело поражение в поле, но королевская династия и народ сознавали теперь свою национальную задачу: Австрии не удалось склонить молодого короля к установке в стране своей системы.

Вообще, победа старых порядков, восстановление «освященного веками» уклада, было неполным, только кажущимся, несмотря на убеждение в противном не только торжествующей реакции, но и поверженных в прах либерализма и радикализма.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Европейские государства с 1852 по 1859 г. Крымская война и Парижский мир (1856 г.)

Реакция в Пруссии; регентство

Последствия кризиса

Нельзя отрицать, что революция потерпела неудачу везде: в Италии, Германии, Австрии, Франции; было ясно и то, что если власти везде и проявили в минуту опасности трусость или слабость, то за это теперь им пришлось расплачиваться: высшим — удвоенной суровостью, низшим — двойным произволом. Карта Европы также не изменилась; в 1852 году она была, за небольшими исключениями, такой же, как и в 1848 году, но в быту европейских народов произошли существенные перемены. Впервые народные массы — по крайней мере, та их часть, которая была способна заниматься не только повседневными, насущными заботами — были призваны к участию в государственных делах. Всевозможные вопросы и противоречия, не только политической, но и церковной, экономической, общественной сферы выходили на всеобщее обсуждение, занимали народное сознание, нашли партии и органы для своего выражения, излагались гласно, на виду у всех. Журналистика, печать вообще, приобрела громадную силу в этот период, и никакие строгости закона, никакие полицейские мероприятия со всем их насилием, не могли умалить ее значения, как это будет указано нами подробнее при обзоре каждого государства.

Особенно ярко обрисовалось то, что наблюдалось еще во время борьбы против всевластия Наполеона I: с одной стороны необыкновенный подъем национального самосознания среди каждой народности; с другой — не менее сильное сознание общеевропейской связи народов. Победа или поражение, идеи свободы в одном государстве переживались другими, как нечто испытываемое ими самими, тормозящее или поощряющее их собственные национальные стремления. По странной игре судьбы, тот самый государь, которому последние события придали огромный вес и значение, русский император Николай I, сам способствовал развалу возобновленного Священного союза между Россией, Австрией и Пруссией, и тем самым открыл дорогу даже в Россию угнетенному повсюду либерализму.

Россия. Император Николай I

Февральская революция не оказала непосредственного влияния на страны Восточной Европы, Россию и Турцию. Тем не менее Россия готовилась к войне, и в манифесте от 26 марта 1848 года император указывал своему народу на опасности, будто бы угрожающие государству с Запада. Он намеревался вмешаться в дела Пруссии, но воздержался от этого. Действительно, такое вмешательство только усилило бы революцию, придав ей крайне радикальную окраску. Но обстоятельства сложились так, что Россия спасла молодого австрийского императора, который только своими силами не мог одолеть революцию в Венгрии; затем, в союзе с Пруссией и Австрией, Россия усмирила и то, что считалось (не только ею, но и фанатичной партией в Пруссии) революцией в Гtссене и Шлезвиг-Голштинии. Во второй половине 1852 и в начале 1853 годов на русского императора в большей части Европы смотрели как на главного блюстителя консервативных интересов; он был кумиром мелких германских государств, консервативной партии в Пруссии и австрийской военной реакции. Все это утверждало его в убеждении о всемогуществе России: о той важной роли, которая выпадала на долю России в умиротворении Европы — и, конечно, делало его весьма нетерпимым по отношению к политике других государств. Вскоре ему представился случай продемонстрировать эту нетерпимость при столкновении с одним из соседних государств.

Турция. Вопрос о Святых Местах

В известном смысле, и здесь дело шло о подавлении революции. Волнения в Дунайских княжествах, Молдавии и Валахии, именно либеральная демонстрация на пользу пересмотра основного государственного законоположения, «Reglement organique», в смысле идей 1848 года, привела к совместной окупации княжеств турецкими и русскими войсками и к Балта-Лиманскому договору (май 1849 г.), согласно которому России предоставлялись здесь почти одинаковые права с Высокой Портой. После усмирения венгерской революции, Австрия и Россия стали требовать у Турции выдачи венгров и поляков, успевших бежать от кровавой расправы в Венгрии. Порта, поддерживаемая английским, французским и даже прусским послами, отклонила это требование. Но, кроме того, давно был затронут другой вопрос, которым можно было воспользоваться в этом случае. Это был вопрос о Святых Местах. Он касался известных прав греческого духовенства на некоторые, освященные преданием, места в Вифлееме и Иерусалиме; дело шло о серебряной звезде, об одних вратах, одном ключе и т. п., по поводу которых возникали споры и распри между латинянами и греками, греко-католическим и римско-католическим монашеством. Россия взяла на себя своего рода протекторат над греками, Франция — над латинянами. Новый император французов, желавший оказать некоторую услугу своему духовенству, относился к этим дрязгам серьезно; но вскоре отступился, заметив, что царь, совершенно не скрывавший своего отношения как представитель законности монархического начала к нему, как к выскочке, готовится сделать большую ошибку.

После множества препирательств 28 февраля 1853 года прибыл в Константинополь князь Меньшиков, который, опираясь на довольно безвредную статью Кучук-Кайнарджийского договора (1774 г.), потребовал обеспечения привилегий греко-католического духовенства формальным договором между Портой и Россией, что было равносильно утверждению русского протектората над 10 миллионами турецких подданных греко-российского исповедания. Меньшиков вел себя очень высокомерно, объявил ультиматум, затем ультиматиссимум, а когда Порта, опираясь на помощь Англии и Франции, все же отклонила эти требования, ограничивавшие власть султана в его собственных владениях, Меньшиков выехал из Стамбула со всеми членами русского посольства.

Князь Меньшиков, командующий русской армией к Крыму.

Рисунок и литография работы Штадлера, 1855 г.

Планы России. Война, 1853 г.

Русский император уже пытался в своих беседах с английским послом, сэром Гамильтоном Сеймуром, в январе и феврале того же года затронуть вопрос, не больше и не меньше как о разделе Турции, о том, что могло случиться, по его выражению: «Если бы больной на Босфоре внезапно скончался». Если бы между Англией и Россией было достигнуто соглашение, то Франции оставалось бы только подчиниться; о Пруссии даже не упоминалось; об Австрии было сказано буквально следующее: «Вы должны знать, что если я говорю о России, то тут подразумевается и Австрия». Однако Англия не изъявляла сочувствия в этом вопросе и все прочие расчеты русского правительства тоже не оправдались.

26 июня был обнародован царский манифест, в котором заявлялось о намерении России выступить на защиту православной веры; 2 июля русская 40-тысячная армия вступила в пределы Дунайских княжеств. Остальные державы попытались уладить дело коллективной нотой в Вене, но она не имела успеха; по выражению весьма пассивного английского премьера, лорда Эбердина: «Европе навязывали войну». В то время как русские уже приближались к Дунаю, флоты двух западных держав, французский и английский, прошли Дарданеллы, и 4 октября Порта объявила России войну, в которой против Турции она стояла пока еще в одиночестве. На суше не произошло в этом году ничего замечательного ни в Европе, ни в Азии; однако уничтожение турецкой эскадры у Синопа русским флотом (30 ноября) вынудило западные державы к более деятельному вмешательству в это дело. 12 марта 1854 года Турция заключила с ними военный союз; 12 мая заключили такой же союз же между собой Франция и Англия. Русское правительство не предвидело такого развития событий. Все вообще принимало неблагоприятный для России оборот. Райи, ради которых, по-видимому, Россия и обнажила меч, не делали никаких попыток к восстанию; Греция, которая охотно приняла бы участие в войне, не могла ничего сделать, потому что Пирей был занят англо-французскими войсками; сами турки оказались вовсе не столь ничтожными противниками, как то представляло русское правительство, и даже Паскевич, недавно еще покоривший Венгрию, должен был после неудачной осады крепости Силистрии на Дунае, отступить 21 июня, понеся тяжелые потери.

Но менее всего оправдывала надежды императора Австрия. Говорили, будто Шварценберг высказал однажды: «Австрия удивит мир своей неблагодарностью»; но мир еще более удивлялся тому, что император Николай мог рассчитывать на австрийскую благодарность. Можно было предвидеть, что Австрия дала себя спасти не для того, чтобы позволить русским беспрепятственно занять рядом с собой, в княжествах, опаснейшую для нее позицию; поэтому она примкнула к державам, подписавшим 9 апреля 1854 года в Вене конференц-протокол, в котором особенно ясно подтверждался принцип нераздельности Турции; затем, заключив 20 числа с Пруссией особый договор, взаимно обеспечивавший им их территориальные границы, Австрия, вместе с Пруссией, составила заявление (Sommation), требовавшее от России вывести свои войска с территории Дунайских княжеств, а 21 числа присоединилась к Турции для совместной оккупации княжеств. Русское правительство было вынуждено вывести свои войска из этих областей, в которые тотчас вступили турки под командованием Омер-паши, и австрийцы с генералом Коронини.

Союз западных держав

Между тем западные державы спешили завершить свои приготовления. Англо-французская эскадра была отправлена в Балтийское море; английский адмирал Непир собирался провести там несколько операций, однако особенного успеха не имел. Но на Черном море, у Варны, было собрано союзное войско, всего 50 000 человек, — 30 000 французов и 20 000 англичан. Союз держав и война приковывали к себе внимание в обоих государствах: публика жадно ожидала великих событий, подвигов, рассказов, «сенсационных» известий, которые бывают столь необходимы в дни всеобщего возбуждения. Главным вождем англичан был старый лорд Раглан, сражавшийся еще при Веллингтоне; французами командовал Сент-Арно, игравший заметную роль во время государственного переворота 2 декабря. Начал он свои действия против русских неудачным вторжением в Добруджу, где его десятитысячный корпус не настиг русских, но наполовину погиб от холеры, свирепствовавшей в этой местности. Наступательная война против русских была, вообще, затруднительна. В громадной русской империи мало уязвимых мест; ее можно поразить лишь со стороны ее береговой линии. Это заставило англичан и французов, при содействии небольшого турецкого корпуса, собраться у Варны с целью перебросить оттуда союзную армию к главной твердыне русских на Черном море — Севастополю.

Военный министр маршал Сент-Арно. Литография работы Репье с портрета кисти Леполля

Крымская война. Осада Севастополя

Союзники высадились у Евпатории, на западном берегу Крыма, и высадку произвели под защитой своих судов; когда же русские попытались воспрепятствовать их продвижению к Севастополю, то союзники вступили с ними в битву на берегу реки Альмы, и уже в этой первой битве проявилась большая отсталость русских войск в военном искусстве по сравнению с Западом — в особенности с французской армией. Оказалось, что и вооружение их далеко уступает вооружению французов и англичан, а артиллерия у союзников бьет дальше и вернее русской, и все части войска более подвижны в боевых построениях и передвижениях. Против этих преимуществ трудно было бороться даже и с мужеством и стойкостью русских солдат. Более того, в битве при Альме русским генеральным штабом была сделана непростительная ошибка, вследствие которой сражение было проиграно и русское войско, с большими потерями, вынуждено было отступить.

При этом весьма странным образом по всей Европе разнеслась невероятная весть, введшая в заблуждение все слои общества, от низшего до высшего, а именно — весть о взятии той крепости, которой предстояло привлекать к себе взоры всего мира еще в течение целого года. Несомненно, однако, что после неудачного сражения при Альме Севастополю угрожала большая опасность. Если бы союзники действовали решительнее и тотчас после битвы двинулись бы к Севастополю, то его невозможно было бы защитить, потому что он вовсе не был укреплен с суши. Но союзники действовали слишком осторожно, долго простояли на месте, а когда наконец двинулись, то пошли далеким обходным путем вокруг Севастополя, к Балаклаве, где решились устроить обширный укрепленный лагерь, и уже отсюда начать методичное обложение и осаду южной стороны Севастополя.

Однако когда они с этой стороны подошли к Севастополю, то увидели его уже прикрытым целой линией превосходных земляных укреплений… Дело в том, что защитники Севастополя, воспользовавшись промедлением союзников, в несколько дней, ценой неимоверных усилий и неутомимой энергии адмиралов Корнилова, Нахимова и Истомина, успели сделать южную сторону Севастополя настолько же неприступной с суши, насколько он был неприступен с моря. Линия укреплений, возведенных по плану талантливейшего молодого инженера Тотлебена, была оснащена большим количеством тяжелых орудий, снятых с кораблей черноморского флота, затопленных у входа в Севастопольскую бухту. Экипажи с этих кораблей были также переведены на укрепления и оказали на них при обороне Севастополя неоценимую услугу.

Общий вид Севастопольской бухты

Адмирал Корнилов

Адмирал Нахимов

Адмирал Истомин

Вскоре началась знаменитая осада Севастополя, памятная геройским сопротивлением, которое было оказано русскими войсками. Князь Меньшиков, которому поручено было командование войсками в Крыму и оборона Севастополя, неоднократно пытался делать вылазки на укрепленный лагерь союзников; но все эти попытки, неплохо задуманные, были плохо и неумело исполнены: там, где приходилось сражаться в открытом поле, как под Балаклавой, 25 октября, или у Инкермана, 5 ноября, победа оставалась за союзниками; но и о штурме крепости не могло быть речи: каждый раз, как только союзники решались на приступ севастопольских укреплений — они отбрасывались назад с большими потерями. А между тем зима и болезни делали свое дело: армия союзников, и без того немногочисленная, таяла на глазах.

Обеспечение армий было крайне неудовлетворительным, в особенности было плохо налажено полевое интендантство у англичан. Все это заставляло Англию и Францию искать новых союзников. Цель войны была изложена ими в четырех пунктах (июль 1854 г.): русский протекторат в княжествах должен быть заменен общеевропейским; судоходство в устьях Дуная должно быть свободным; власть России на Черном море подлежала ограничению; охрана христиан в турецких владениях возлагалась на саму Порту.

Такая программа была принята также Австрией и Пруссией. Австрия, после смерти Шварценберга (3 апреля 1852 г.), даже заключила формальный союз с западными державами (декабрь); в скором будущем ожидалось объявление и ею войны России; по крайней мере, ради такой цели был произведен в государстве громадный внутренний заем в 500 миллионов гульденов и выставлен обсервационный корпус на границе России. Но далее этого австрийская политика не пошла. Пруссия не решилась на заключение союза с западными державами, что было разумно с ее стороны; зато западные державы, к удивлению всего мира и к досаде Австрии, приобрели себе союзника в лице сардинского короля (26 января 1855 г.), который в мае отправил 15-тысячный корпус из Генуи в Крым. Этот союз имел большое значение в ином направлении, но и эта необходимая материальная помощь была очень нужна при ведении осадной войны, стоившей уже многих жертв.

Французский генерал Ниель составил новый план блокады крепости; подкрепления прибывали; в Англии, под давлением общественного мнения, обвинявшего правительство в слишком вялом ведении войны, министерство Эбердина было заменено другим, во главе которого стоял энергичный лорд Пальмерстон (февраль); в то же время Омер-паша, с Дуная, где его корпус был уже не нужен, переправил свое войско в Крым и усилил им армию союзников.

Кончина императора Николая I. Император Александр II, 1855 г.

Вскоре вслед за тем, в самый разгар геройской обороны Севастополя (18 февраля 1855 г.), император Николай скончался. Однако новый император, Александр II Николаевич (1855–1881 гг.), не мог тотчас же прекратить войну, принимавшую крайне неблагоприятный оборот для России, хотя в азиатской части Турции и были одержаны русскими блестящие победы. Англо-французская экспедиция заняла (май) Керчь и Еникале, уничтожив большие продовольственные запасы русских на Азовском море. Осада самого Севастополя велась энергично, и оборона его день ото дня становилась все труднее и труднее, тем более, что наиболее выдающиеся из его защитников — Нахимов и Корнилов — уже погибли.

Многих из старших офицеров и в союзной армии тоже уже не было в живых: маршал Сент-Арно умер вскоре после сражения при Альме; вслед за тем и лорд Раглан; его заменил генерал Симпсон, а главное командование, для которого сам генерал Канробер считал себя недостаточно способным, было поручено генералу Пелисье, прошедшему высшую и суровейшую школу военного искусства в Африке.

Генерал Пелисье. Гравюра XIX века

Первый штурм двух главных восточных укреплений — Малахова кургана и реданта (18 июня) — был отбит, и союзники понесли при этом тяжелые потери. Новый главнокомандующий русской армией, князь Михаил Горчаков, заместивший князя Меньшикова, захотел еще раз испытать счастья в открытом поле, но это сражение на реке Черной (16 августа) снова оказалось гибельным для русских; они потеряли 7000 человек. Вскоре после того началась последняя бомбардировка Севастополя, продолжавшаяся с небольшими перерывами 22 дня и превратила всю южную часть города в груду развалин. 27 августа (ст. стиля) 1855 года союзники решились пойти на приступ и несмотря на чудеса храбрости, оказанные подчиненными генерала Хрулева, важнейшие укрепления (Малахов курган и редант) остались в руках союзников, и это решило судьбу войны: русская армия перешла на северную сторону города и великая русская твердыня оказалась во власти союзников после 349-дневной осады.

Общая картина осадных работ под Севастополем. Вид с соседних высот. По наброску 1855 г.

Штурм Малахова кургана 27 августа 1855 г.

Главнокомандующий князь Михаил Горчаков

Генерал Хрулев

Падение Севастополя. Парижский мир, 1856 г.

К счастью для России, ее армия действовала победоносно на азиатском театре войны, что облегчало императору задачу начать мирные переговоры. Крепость Каре, обороной которой руководили весьма опытные английские, венгерские и польские офицеры, была взята русскими, тоже после долгого сопротивления (28 ноября). Император Александр II принял все четыре пункта давно уже составленной англо-французско-австрийской программы мирного договора (январь 1856), и Наполеон III был доволен еще и тем, что мирный конгресс собрался в Париже, в его владениях. Условиями этого Парижского мира, от 30 марта 1856 года, определялись русско-турецкие отношения, а именно: улучшение быта христиан в турецких владениях посредством реформ, изложенных султаном в виде закона в январе того же года; объявление акватории Черного моря нейтральной; общий европейский протекторат всех договаривающихся держав над Дунайскими княжествами, вместо единоличного русского. Особенно чувствительной для России, после статьи о Черном море, была та, в силу которой проводилось «исправление границы», то есть урезка 200 кв. миль земли в Бессарабии в пользу Турции. Особой конвенцией между Францией, Англией и Австрией гарантировалась в будущем целостность Турции, и вышеуказанные державы обязывались обеспечить выполнение условий Парижского мирного договора.

Мог ли этот договор, в случае необходимости, оказать пользу Турции — это должно было зависеть от обстоятельств. Но общее значение этой войны и этого мира было громадно: Священный союз, воссозданный в новом виде бурями 1848 года, был разрушен; Россия была на время ослаблена; между ней и Австрией порваны были все отношения, и уже сформировалась, или должна была сформироваться в ближайшем будущем, совершенно новая группировка европейских держав.

Парижский конгресс 1856 г. Литография работы М. Алоша

1. Граф Буоль-Шауенштейн. 2. Кавур. 3. Барон фон Гюбнер. 4. Лорд Кларендон. 5. Фон Брунов. 6. Граф Вaлевский. 7. Граф Гацфельд. 8. Фон Мантейфель. 9. Али-паша. 10. Мехмед Джемиль-бей. II. Де Вилламарина. 12. Граф Орлов. 13. Барон фон Буркеней. 14. Лорд Коулей. 15. Бенедетти.

Франция с 1852 г.

Для уяснения этого нового порядка необходимо бросить взгляд на другие государства в период до и после Парижского мира (1852–1859 гг.).

Наиболее явным последствием только что оконченной войны было укрепление императорского режима во Франции, который, даже с самого начала, там привился быстро и легко. Наполеон III выступил с весьма определенной программой, которую он опубликовал еще в 1839 году под названием «idees Napoleoniennes», хотя в то время эти «idees» не привлекли к себе должного внимания. Возможно Наполеон III именно потому был способен управлять беспокойной французской нацией, что в нем самом было мало собственно французского; он получал образование в Германии, Швейцарии, Англии, Америке, Италии, и лучше понимал французов, или правильнее судил о них, нежели Карл X или Луи Филипп. Признание его императором последовало без возражения со стороны прочих государей. Но план Наполеона вступить в брак с какой-либо ветвью старых царствующих династий не удался; он сочетался браком с красавицей испанкой, девицей Евгенией Монтихо, принадлежавшей к весьма именитому испанскому роду. В то самое время, когда в Париже проходил мирный конгресс, у императора родился наследник.

Наполеон III, французский император. Рисунок и литография работы Мецмахера, 1863 г.

Евгения, французская императрица. Литография работы Лассаля с портрета кисти Дюбюза

Внутреннее управление

Во Франции было достигнуто почти полное внутреннее спокойствие, и эта видимая потребность в мире со стороны трудолюбивого народа служила, в данную минуту, лучшей гарантией прочности престола. Разглагольствования республиканских беглецов, вроде Виктора Гюго, печатавших свои памфлеты против «Наполеона Малого» в Лондоне или Бельгии, и несколько покушений на его жизнь вели лишь к ужесточению законодательства в пользу деспотии. Так, были ограничены свобода печати и право сходок, была устранена трибуна в законодательном собрании, выборы в это учреждение находились настолько явно под контролем правительства, что звание депутата переставало быть почетным. Императорская власть поддерживалась теми же средствами, которые использовались римскими Цезарями; опорой трона были: войско с его высшим командованием; народные массы, не занимающиеся политикой и которую император тешил демократической о ней заботливостью, преимущественно же парижское население, то есть рабочие и класс промышленников, которым не переставал давать работу бывший подпрефект, а затем и барон империи, Гаусман, грандиозно, хотя и нерасчетливо, перестраивавший целые городские кварталы. Вторая парижская всемирная выставка, устроенная в мае 1855 года, еще до окончания войны привлекла в Париж толпы посетителей, чем и была достигнута ее главная цель — поддержать парижан в хорошем расположении духа. Наполеон сумел воспользоваться удачным исходом Крымской войны и сравнительно выдающейся в ней ролью французского войска.

После заключения мира отношения России к Франции стали более благоприятными; с Англией и лично с королевской фамилией Наполеон состоял в дружбе с начала войны, а свидание его с русским императором Александром при дворе короля Вюртембергского (сентябрь 1857 г.) заставило всех считать его действительно могущественнейшим из европейских государей того времени; он давно уже был и самым привлекательным из них для публичного любопытства. Такое положение не могло быть достигнуто только популярными мероприятиями и нельзя не отметить отрицательных сторон императорского владычества во Франции, а именно: поощрения придворного раболепства, грубого подавления свободы слова и печати, покровительства ультрамонтанству, беззастенчиво распространявшему повсюду свое суеверие и фанатизм; но, с другой стороны, нельзя не отдать должное тому искусству, с которым Наполеон III умел употреблять в дело все возможное, что было способно укрепить его власть.

Покушение Орсини, 1858 г.

Новые выборы в законодательный корпус дали результат, которого и следовало ожидать при господствовавшей тогда системе официальных кандидатур и явного давления на избирателей со стороны властей, «l'autoritee». Правительство имело за собой в палате такое громадное большинство, что император мог в своей новогодней речи к поздравлявшему его дипломатическому корпусу, а к этим речам прислушивался весь мир, обещать, что наступающий год будет вполне спокойный. Однако не прошло и двух недель, как покушение на улице Лепелетье доказало, до чего еще была зыбка почва империи.

14 января 1858 года под императорский экипаж, в котором Наполеон ехал в оперу вместе со своей супругой, были брошены бомбы, не достигшие своей цели, но убившие или поранившие до ста пятидесяти совершенно посторонних человек. Злоумышленник, уроженец Романьи, некто Орсини, приписывал Наполеону порабощение Италии и хотел ему отомстить. Он был казнен 13 марта и встретил смерть твердо, хотя и раскаивался в своем поступке, когда его убедили — не без хорошо обдуманного намерения — в том, что Наполеон желает и решается сделать что-нибудь благоприятное для Италии. Однако само покушение послужило правительству страшным орудием для принятия мер против побежденных политических партий. Министром внутренних дел был назначен генерал Эспинас, грубейший солдат, а правительство внесло в палату так называемый охранительный закон, благодаря которому всякое подозреваемое лицо или то, которое при желании можно было бы назвать подозрительным, полностью отдавалось на произвол полиции.

В качестве характерной особенности этого ужасного закона достаточно привести только одну его статью, гласившую, что всякий, осужденный за участие в июньских смутах 1848 и 1849 годов или декабрьских 1851 года, мог подвергнуться, ради общественного спокойствия, новому заключению или ссылке, если навлек на себя подозрение какими-либо «серьезными фактами». А для применения этого повторного ареста или ссылки было достаточно простого заявления департаментского префекта, местного военного начальства или генерал-прокурора о неблагонадежности того или иного лица. Для облегчения таких мероприятий вся Франция была разделена на пять больших военных округов, с маршалом во главе каждого из них. Сенат принял без оговорок вышеназванный закон, дававший право проскрипции, находя его соответствующим конституции и принципам 1789 года; в законодательном корпусе он был принят 217 голосами против 24. Стоит отметить при этом фразу одного из наиболее угодливых наполеоновских ораторов, Тролонга, который сумел открыть среди признаков недовольства императорским правительством и «мятежное безмолвие» (silence seditieux).

Англия с 1852 г.

Англия избежала таких потрясений. Частые смены министерств, происходившие в это время, не имели особого значения для страны. Отставка Пальмерстона, самого выдающегося члена кабинета лорда Джона Росселя, вызванная его произволом во время государственного переворота во Франции, ослабила министерство вигов и в феврале 1852 года, к большой радости континентальных реакционерных правительств, кабинет Росселя заменился торийским кабинетом графа Дерби, в котором канцлером казначейства и лидером Палаты общин стал гениальнейший человек, весьма даровитый романист еврейского происхождения, Бенджамен Дизраели.

Однако радость была непродолжительна: виги, средняя партия Пилитов и радикальная, так называемая Манчестерская партия — объединили усилия для низвержения нового министерства. Последовавшее затем коалиционное министерство лорда Эбердина, которое скорее было само вовлечено в войну, нежели вовлекало в нее кого-либо, вело военные действия очень слабо и необходимость окончить их с честью для Англии заставила поставить снова во главе дел Пальмерстона, как это было уже сказано выше. Этот министр был бы готов продолжить войну и на третий год, «до полного сокрушения русского могущества» (!), но ему не позволило сделать это миролюбие французов, император которых довольствовался достижением своих частных целей.

Пальмерстон не обращал внимания на крики радикальной партии, требовавшей реформ после выявленных войной недостатков и злоупотреблений в различных областях управления. Он направил всю свою энергию — бесполезно, по мнению многих, — на войну с Китаем и с Персией; в первом случае предлогом послужило мнимое оскорбление китайцами британского флага; во втором — дело было вызвано торговыми интересами. Встретив неодобрение в Палате общин, он распустил ее, и новые выборы дали правительству значительное большинство. Обе военные экспедиции окончились для Англии благополучно. В союзе с французами англичане взяли Кантон (29 декабря 1857 г.) и заключили Тиенцзинский мир, согласно которому китайское правительство возмещало победителям военные издержки, открывало им доступ в некоторые из своих гаваней и обязывалось терпеть у себя христианство.

Восстание сипаев в Индии

В том же году британскому владычеству в Азии пришлось выдержать совершенно неожиданное сильное потрясение, которое, действительно, было так же невозможно предусмотреть, как какую-либо стихийную катастрофу, условия которой лежат вне рамок человеческих расчетов. В Британской Индии — владениях Ост-Индской компании — насчитывалось тогда до 160 миллионов жителей, проживавших на (приблизительно) 70 000 кв. милях, около 900 000 европейцев, 50 000 европейского войска и 300 000 сипаев, то есть туземных солдат под командованием английских офицеров. Как видно из сказанного, это было полное чужеземное господство, однако, в целом, благодетельное и, во всяком случае, лучшее из всех, каким когда-либо подчинялись местные туземцы. Но восстание и не было массовым мятежом, национальным движением против чужеземного ига; оно не было также вспышкой издавна накопившейся злобы на какое-нибудь вопиющее насилие; нет, оно было вызвано простым, в сущности совершенно безобидным, распоряжением военного начальства употреблять смазанные салом патроны при введении в войсках ружей нового образца.

Однако индусы не смеют касаться воловьего, а магометане свиного жира, — и это нелепое суеверие вызвало сначала солдатский бунт в Мирате, близ Дели; вслед за тем взбунтовались туземные полки в самом Дели, и волнение быстро распространилось из этой древней монгольской столицы по всем гарнизонным пунктам Бенгальского президентства. Застигнутые врасплох и жившие разбросано европейцы были обречены на погибель; однако они проявили энергию, свойственную англосаксонской расе. Всюду происходили невообразимые ужасы; иначе и не могло быть, потому что дикие силы не управлялись никакой высшей идеей, национальной целью или хотя бы чьей-нибудь преобладающей волей. Собственно народ и не примыкал нигде к восстанию, а только следил за ним с тупым ужасом. Но превосходство европейского ума над простой численностью вскоре дало результаты. Первым успехом англичан был удачный штурм Дели, резиденции Великого Могола, девяностодвухлетнего тупоумного старца, потомка Тимура. Мятежников было около 60 000 человек; англичан, штурмовавших город, в десять раз меньше, но Дели был взят в сентябре 1857 г.

В Бомбейском и Мадрасском президентствах властям удалось удержать сипаев в повиновении. В Лукнове, главном городе королевства Ауд, недавно еще присоединенного к британским владениям, небольшой английский гарнизон держался 88 дней в здании резиденции, выдерживая осаду со стороны в 50 раз сильнейшего неприятеля. На выручку ему прибыл вернувшийся из персидской экспедиции двухтысячный отряд Генри Гэвлока, но и он был окружен и заперт в Лукнове. Освободил всех этих осажденных лишь 17 ноября новый английский главнокомандующий, сэр Колин Кэмпбел. Подкрепления, прибывавшие из Европы, помогли властям подавить восстание и избавили население от еще более худших бед, грозивших со стороны неуправляемой солдатчины. В конце 1858 года спокойствие было восстановлено. Строгость наказаний оправдывалась безусловной необходимостью, хотя и была чрезвычайной; главнейшим же последствием этого мятежа было уничтожение Ост-Индской компании: согласно «Индийскому биллю», все индийские владения с 1858.года поступали в непосредственное ведение британской короны.

Конец Ост-Индской кaмпании

Этот билль был внесен еще лордом Пальмерстоном, но проведен лишь торийским министерством лорда Дерби, потому что покушение Орсини вызвало вторичное падение Пальмерстона: стало известно, что это злодеяние было подготовлено в Лондоне; как искреннее, так и искусственное негодование французских официальных сфер выражалось по этому случаю очень резко, называя Англию «притоном убийц» и другими подобными именами. Само французское правительство обратилось к английскому с требованием принятия каких-либо охранительных мер. Вследствие этого лорд Пальмерстон, и небезосновательно, внес билль, ужесточавший английские законоположения против проступков подобного рода. Однако английское общественное мнение было раздражено резким тоном французского официального мира и потому билль был отвергнут Палатой общин, притом с выражением порицания человеку, имя которого «civis Romanus sum» повторялось всеми устами, и который вообще был известен как неспособный перенести малейший ущерб национальному самолюбию, без отмщения за такое, хотя бы мнимое, оскорбление в отношение Великобритании.

Италия с 1852 г. Кавур

Крымская война и покушение Орсини непосредственно отразились на судьбе Италии. В ней было восстановлено Status quo венских договоров 1815 года, но Сардинское королевство, ставшее национальной и конституционной монархией с 1848 года, держалось в стороне от государств австрийской системы, относясь к ним даже резче и непримиримее, нежели до этой эпохи. Церковную область оберегали, с одной стороны, французские, с другой — австрийские войска; под их охраной папа мог беспрепятственно заниматься догматическими вопросами, причем он и утвердил на созванном им в 1854 году епископском соборе, оспариваемый дотоле некоторыми учеными богословами догмат о «нетленном зачатии Богоматери». Мирскими делами папства заведовал статс-секретарь Антонелли, который сумел, по крайней мере, устроить свои собственные дела: он оставил после себя дочь и миллионное наследство; все прочее шло по-прежнему; о реформах не было и речи.

В Неаполе обстоятельства сложились плохо, в Тоскане несколько лучше: австрийские войска выступили отсюда в мае 1855 года. В Парме был убит герцог, что доказывало страшную ненависть, тлевшую под тонким покровом как бы потухшей золы. Убийца не был найден. В австрийских провинциях понемногу вводились более человечные порядки, и германские газеты, склоненные чем-нибудь в пользу Австрии, не находили достаточно слов для описания того восторга, с которым император Франц Иосиф и его супруга были приняты в Венеции и Милане в декабре 1856 и январе 1857 годов. Эти рассказы были большей частью вымышлены, а если и действительно этот восторг кое-где проявлялся, то он был только расчетом со стороны итальянцев, высшие классы которых категорически отвергали австрийское иго. Они признавали своей настоящей родиной то, что лежало за Тессином, и здесь, в Пьемонте, находились люди, способные провести государственную ладью среди угрожавших ей бурь.

В Италии не было недостатка в прозорливых патриотах: после того как туринская палата приняла мирный договор с Австрией без излишних разглагольствований, министерство Массимо д'Азелио воспользовалось мирным временем для проведения необходимых реформ. Ультрамонтаны были обузданы законами Сиккарди, по которым представители духовенства подвергались общему суду в делах уголовных или гражданских. Король и страна нашли самого подходящего государственного деятеля для данного момента в лице графа Камильо Бензо ди Кавура, родившегося в Турине 10 августа 1810 года и приступившего к управлению двумя министерствами — торговли и земледелия — в октябре 1850 года, благодаря своей способности к неутомимой работе. Этот человек был воодушевлен теми возвышенными патриотическими идеями, которые объединяли все правящие классы в Италии как бы в незримую, без слов понимаемую всеми, к одной цели стремящуюся общину; вместе с тем, он обладал большими Практическими познаниями в политико-экономических вопросах, что позволило ему поднять благосостояние страны и сделать ее образцом для всех других, несмотря на необходимость выплат тяжелых военных издержек. Он достиг этого благодаря проведению своей свободной торговой политики, разумному покровительству национальным производствам, ограничению праздношатания монашества, законной веротерпимости и установлению свободы печати и слова.

Граф Камильо ди Кавур. Литография работы Демэзона, IS56 г.

Сардиния. Союз 1855 г.

Кавур, одно имя которого представляло собой уже целую программу, стал главой министерства в ноябре 1852 года. Когда вскоре после этого, в феврале 1853 года, австрийское правительство наложило запрет на имущество ломбардских выходцев, он имел смелость обратиться по этому случаю с запиской к великим державам и отозвал сардинского посланника из Вены. Весьма ловким шагом с его стороны было заключение между Пьемонтом и западными державами союза против России (26 января 1855 г.). Борьба против реакции, представительницей которой являлась тогда Россия и ее правительство, была в интересах Италии. Между тем Пьемонт оказывал услугу западным державам в такую минуту, когда союз второстепенного государства и 15 000 хорошего войска имели громадное значение для них, давая, вместе с тем, Сардинии право участвовать на мирном конгрессе. После заключения мирного договора, члены конгресса провели еще несколько частных заседаний для свободного обсуждения некоторых важных европейских вопросов; при этом, к великой досаде австрийцев, сардинский посланник выступал уже в качестве представителя Италии, а не только одного Пьемонта. Отношения между Австрией и Сардинией становились очень натянутыми. В Турине больше и не скрывали, что прежние отношения становятся невозможными. Общественное настроение в остальной Италии обрисовывалось тоже с большой резкостью.

В 1857 году было основано итальянское «Национальное общество»; это была уже не «Карбонария» с ее таинственностью и условными знаками, а открытый союз, распространивший свое влияние по всему полуострову. Лучшие люди республиканского или радикального лагеря, как, например, бывший венецианский диктатор Манин или Гарибальди, признавали теперь, что объединение Италии может быть достигнуто лишь путем твердой приверженности к савойскому дому. Начиная с 1856 года, двусмысленная политика Австрии в восточном вопросе весьма послужила на пользу делу Кавура. Негодование России в отношение Австрии помогло быстрому установлению хороших отношений между русским и сардинским правительствами, а надежды реакционных партий на то, что Наполеон III, вследствие покушения Орсини, станет смотреть враждебно на объединение Италии как на мысль, вдохновившую убийцу, оказались совершенно напрасными. Наполеон III не был таким учеником Меттерниха, как граф Буоль-Шауэнштейн, в руки которого перешло австрийское министерство иностранных дел после смерти Шварценберга (3 апреля 1852 г.); он знал свет и не был чужд тем кругам, из которых вышел Орсини со своим планом. Сам Кавур поступил очень разумно, предложив и проведя закон, по которому подстрекательство к цареубийству подлежало не суду присяжных, как другие проступки против законов о печати, но суду обыкновенному; он указывал всем пьемонтским посланникам при чужих дворах, что лучшим средством к предупреждению подобных покушений следует считать устранение в суде их мотива, побуждающего горячие головы вступать на преступную дорогу.

Граф Буоль-Шауэнштейн. Литография работы Демэзона. 1856 г.

Император Наполеон разделял такое воззрение. Он решил сделать кое-что для Италии и нельзя ставить ему в упрек, если он при этом думал также и о выгоде для Франции и для своей династии. В июле 1858 года Наполеон и Кавур встретились на водах в Пломбиере (в Вогезах); при этих переговорах был решен вопрос о браке одного из двоюродных братьев императора с дочерью Виктора Эммануила, а при приеме дипломатического корпуса в Тюльери, 1 января 1859 года, Наполеон обратился к австрийскому послу с роковыми словами: «Весьма сожалею о том, что наши отношения к вашему правительству уже не столь хороши, как прежде…» Он еще более усилил значение этих слов, прибавив, что его личные чувства к императору Францу Иосифу нисколько от этого не меняются.

Положение Наполеона. Новый 1859 г.

Смысл этой речи скоро стал ясен не только для посвященных в глубокие тайны дипломатии, но и для всех, кто под влиянием своих патриотических чувств следил с напряженным вниманием за событиями, начиная с 1848 года. Война между Францией и Австрией, за Италию, становилась совершенно неминуемой. Нельзя было ошибаться и в том, что эта война, прямо, или непосредственно, но затронет и всю Европу, в особенности Германию. Германия еще не сознавала, что речь шла действительно о единстве Италии, и что Германия и Италия имели перед собой, в сущности, одну и ту же задачу, одно и то же назначение; но это сознание должно было вскоре пробудиться — именно сознание того, что обеим странам надлежало бороться с одним и тем же противником: чужеземным габсбургским господством.

Австрийская политика с 1852 г.

Год 1852, как 1548 и 1629 годы, был весьма счастливым для Габсбургов. Едва спасшись от гибели, Австрия получила возможность предписывать законы Германии; была даже минута, в которую едва не осуществился смелый план вступления Австрии, со всеми ее землями — Венгрией, Галицией и итальянскими владениями — в состав Германского союза, что превратило бы его в 70-миллионное целое, в союз среднеевропейских государств с Австрией во главе, как с самым могущественным из них. План мог удаться, но в Вене поняли невозможность идти напролом и решили действовать окольными путями, добившись сначала доступа в германский таможенный союз; первым шагом к тому было заключение торгового договора с этим союзом; затем последовало и полное вступление в него (1 января 1859 г.). Но глубоко униженная Пруссия достигла здесь первого успеха.

Напрасно старались приверженцы Австрии — Вюртемберг, Бавария, Саксония, оба Гессена, Нассау — сделать невозможное возможным, устраивая съезды в Вене, Бамберге, Дармштадте. Пруссия оставалась тверда в этом вопросе. Она заключила в сентябре 1851 года с упомянутым выше налоговым союзом, в который входили Ганновер, Ольденбург и Брауншвейг, таможенный договор, и соглашалась возобновить свое участие в таможенном союзе вместе с прежними участниками его не иначе, как на этой расширенной основе, притом на 12 лет. Материальные интересы так возвышали свой голос, что к нему не мог оставаться глухим даже какой-нибудь гессенский курфюрст: эти государства покорились, и с 1 января 1854 года наступил новый период таможенного союза, между тем как австрийский министр, рейнский сторонник фон Брук, вернулся из Берлина лишь с тощим договором, весьма мало облегчавшим таможенные отношения.

Реакция в Германии

В политической сфере Австрия могла гордиться почти полным успехом до тех пор, пока царствовал в Пруссии Фридрих-Вильгельм IV. Гессенский и шлезвиг-голштинский вопросы были разрешены в смысле, желательном для Австрии, по крайней мере, на известное время; во всех немецких государствах замечалось обратное движение — контрреволюция, которая проявлялась где с большей, где с меньшей силой или жестокостью. В Саксонии, Вюртемберге, Люксембурге, Мекленбург-Шверине были восстановлены старые конституции и бывшие выборные порядки. В Ганновере юнкерство отвергало конституцию 1848 года, и после многих перипетий король Георг V, наследовавший престол с 1851 года, после Эрнста Августа, отменил эту конституцию (август 1855 г.), в соблюдении которой поклялся своим королевским словом, вступая в управление страной.

Однако поразительнее всего была контрреволюция в Гессене, где курфюрст и его министр Гассенпфлуг не могли набрать такого сословного представительства, которое согласилось бы угождать им, и потому управляли страной по своему личному усмотрению. Бессовестный министр, попиравший права своих сограждан, был наказан публичным оскорблением, нанесенным ему одним из зятьев короля, по поводу, не имевшему отношения к общественным делам. Здесь, как и везде, церковная реакция шла бок о бок с политической. Римско-католическая Церковь извлекла свою пользу из великого кризиса 1848 года. Епископы Верхне-Рейнского церковного округа представили весьма пространные требования; так, они просили отмены утверждения светской властью выдаваемых папой дозволений, отмены государственного экзамена для духовных лиц, отмены права апелляции к гражданскому суду в случае наложения наказания духовными властями, а также предоставления епископам права утверждать преподавателей католической религии в школах и т. д. При этом они объявляли, что ввиду услуг, которые они могут оказывать правительствам в консервативном смысле, они будут уже действовать, в каждом отдельном случае, как бы получив согласие на все изложенные выше требования.

В великом герцогстве Гессенском министр Дальвик заключил тайный уговор с епископом; в Вюртемберге шла речь о конкордате, что принесло свою пользу, пробудив снова общественное мнение, оробелое и не осмелившееся выражать никакого протеста. Подобная церковная борьба особенно обострилась в Бадене, полностью подтверждая то, что как вера, так и суеверие, не отжили еще своего времени. Ортодоксальность громко заявляла свои права и на протестантской почве. В курфюршестве Гессенском жизнь была как бы снова отнесена на середину XVII столетия; член консистории Вильмар действовал здесь на основании правила cujus regio ejus religio, и в самой Пруссии, как мы увидим ниже, грубо проявлялся тот иерархический дух, которому католические духовные сановники, лучше приспособлявшиеся к характеру времени, умели придавать более мягкие формы и утонченный расчет.

Впрочем, в протестантских землях церковное влияние было все же не так ощутимо: подобно тому, как и в XVII веке, оно ослаблялось именно многочисленностью владений. Что было дозволено в одном из них, возбранялось в другом; это благоприятствовало развитию мелкой прессы. В Баварии не было сильной реакции и нарушений правовых порядков, и там, где даже такой, не особенно могущественный, владетель, как герцог Эрнст Кобургский, имел смелость оспаривать право Союза вмешиваться во внутренние дела его страны и стеснять в ней свободу мысли и слова, несостоятельность этого Союза обнаруживалась полностью: ему недоставало той силы и твердости, которые сообщаются учреждению единственно сознанием своей правоты в деле.

Австрия утратила часть своего безусловного влияния со времен восточной войны. Саксонский и баварский министры, фон Бейст и фон дер Пфортен старались внушить Союзу, как могущественному учреждению, проведение самостоятельной руссофильской политики, а признавали его могущественным уже в силу только того, что у них были два таких именитых государственных деятеля, как они сами; но их совещания в Бамберге не привели ни к какому результату, так как были и начаты совершенно неосновательно. Иностранная политика Германии направлялась только двумя великими державами.

Обновление Австрии, 1852–1859 гг.

Мартовская конституция была отменена в Австрии через несколько недель после свершения во Франции переворота, 31 декабря 1851 года. Был восстановлен чистый абсолютизм; «кремзирская фантазия» уничтожена. Во внутренних делах наступило нечто совсем бестолковое. Говорилось много об обновлении или возрождении Австрии и правительство запаслось нужными органами печати, которые возвещали в Германии об этом обновлении «пышно расцветающего» государства на Дунае, пересыпая эти известия потребным набором громких слов. Они уверяли весь мир, что абсолютизм в Австрии вызван только финансовой необходимостью, потому что конституционная система стоила бы слишком дорого, и что он проникнут «демократическим» направлением, в доказательство чего приводился императорский приказ о производстве в офицеры не по результатам экзамена, а лишь сообразно их служебным и боевым заслугам.

Примерно также же вещалось о кардинальных реформах в школьном образовании и по поводу того, что в Вену был приглашен один известный русский педагог, действительно честно принявшийся за такие реформы; но в то же самое время одно училище за другим переходило в руки иезуитов, возобновивших свою деятельность с 1850 года. Интеллигентный обскурант, заведовавший в том же свободомыслящем иезуитском духе министерством вероисповеданий, граф Леон Тун, заключил с римской курией конкордат, подписанный в Вене 18 августа 1855 года, и первая статья которого гласила: «Поддержание римско-католического исповедания со всеми его правами и преимуществами, предоставленными ему по указанию Божиему и определению церковных законов вовеки». Даже и при этом те же угодливые перья украсили такое заявление, предоставлявшее римской Церкви обширнейшие права и во многих случаях подчинявшие ей государственную власть именем весьма либеральной меры, за которой — как разумно предсказывали они — должны последовать и другие подобные ей по отношению к разных религиозным обществам.

Все это было вымыслом; скоро должно было обнаружиться, что ни в армии, ни в гражданском управлении не было произведено никаких реформ. Однако была проведена одна, действительно весьма важная экономическая реформа: она состояла в отмене барщины, освобождении земли от остатков феодализма. К этому следует прибавить еще известные облегчения в торговле и других видах деятельности, но и здесь, как и в остальном, вредило неустранимое зло — пестрый состав империи, имевший множество из разнороднейших элементов: в ней насчитывалось 15 миллионов славян, 8 миллионов романского племени, 8 миллионов немцев, 5 миллионов мадьяр, — и при такой смеси было трудно решать, где кончается внутренняя политика, и где начинается внешняя.

Кончина Шварценберга, 1852 г.

Скончавшийся князь Феликс Шварценберг не оставил никого преемником той гениальности, которую ему приписывали, или хотя бы такого человека, который мог бы править делами, если не гениально, то с разумной последовательностью. Новый министр иностранных дел в Австрии, граф Буоль фон Шауэнштейн, был никак уже не самым гениальным среди своих сотоварищей: министра внутренних дел Александра фон Баха, министра торговли, ставшего с 1855 года и министром финансов, фон Брука, и министра народного просвещения фон Туна.

Из трех «мировых положений» Австрии — как высокопарно именовалось ее господство в Италии, Венгрии и Германии — первому, итальянскому, предстояло выдержать серьезное испытание. Что касалось Венгрии, то император сам посетил эту страну по окончании деятельности в ней Гайнау, ознаменованной кровавыми расправами, расстрелами и всякими жестокостями. Поездка императора казалась удачной, и лица, привыкшие себя обольщать, торжественно провозглашали, что Венгрии больше нет. В официальных сферах действительно полагали, что восстание уничтожило старую венгерскую конституцию, — другими словами, что Венгрия завоеванная страна. Было похоже на то; по крайней мере из сложившегося положения не вырабатывалось нового правового порядка; единственная существовавшая в Венгрии партия в это время, староконсервативная, не способствовала тому, а напротив, настойчиво противилась какому-либо проявлению общеполитической жизни в народе.

Пруссия после Ольмюца

Как было уже указано выше, Австрия могла быть спокойной по отношению к Германии, пока в Пруссии царствовал Фридрих-Вильгельм IV, хотя с 29 августа 1851 года представителем Пруссии, по крайней мере на одном важном посту, а именно: в союзном сейме, состоял ультраконсерватор Отто Эдуард Леопольд фон Шенгаузен фон Бисмарк, великие способности которого были, по счастью, не вполне разгаданы заседавшими на сейме хитрецами.

Конституция 1850 г.

Несмотря на тяжелое поражение, которым закончились для Пруссии 1848–1852 годы, она достигла двойного успеха. Во-первых, как для друзей, так и для недругов Пруссии становилось ясно, что ей принадлежит руководящая роль в Германии. Избрание короля императором 28 марта 1849 года было знаменательным в этом смысле, и в Германии тотчас же создалась партия (названная Готской, по ее первому съезду в Готе 26–28 июня 1849 г.), поднявшая знамя наследственной прусско-германской империи. Но этот единственный исход из затруднений и смут, в которые была погружена Германия, был крайне странно прегражден самим королем — Гогенцоллерном, предпочитавшим оставаться под игом какого-нибудь Шварценберга, нежели быть германским императором. Вторым успехом Пруссии был окончательный переход ее от абсолютизма к конституционному строю. Фридрих Вильгельм присягнул новому государственному уложению (6 февраля 1850 г.), соответствовавшему в своих основах конституционным принципам, требующим от правителя проведения определенного в уложении политического курса, посредством соединенных усилий монаршей власти и народного представительства.

По новому, довольно либеральному избирательному закону, право голоса имел каждый законопослушный пруссак, старше 24 лет, не пользующийся социальной помощью со стороны попечительств о бедных и проживающий не менее полугода в избирательной местности; эти избиратели разделялись на три класса, в зависимости от ценза, и избирали из своей среды депутата, не моложе 30 лет. Из этих депутатов составлялась «Вторая» палата в составе 352 членов, имевших обычные права, в том числе и одинаковое с правительством право предлагать законопроекты. Наряду с этой Второй палатой учреждалась «Первая», с мая 1855 года принявшая название «Палаты господ».

По истечении периода развития нового конституционализма, состав этой палаты был, по меньшей мере, столь же разумно установлен, как и в других государственных органах; народные права — если они соблюдались честно — были вполне соразмерны. Но король, не способный, как все бесхарактерные люди, однажды решась на что-нибудь, поступать твердо или же столь же крепко стоять на своем несогласии, не делал ничего без задней мысли и принес присягу не от чистого сердца, а лишь в надежде (как он говорил), что все так устроится, что ему можно будет управлять и при такой конституции. Но им самим, как прежде, так и после, управляли недоверие и досада на все, что ему угодно было называть «революцией»; и маленькая, но сильная «контрреволюционная» партия, внушавшая ему это безрассудство, недостойное правителя отвращение ко всему созданному новым временем, поддерживала в нем это чувство и пользовалась им очень искусно.

Внутренние дела, 1850–1858 гг.

Таким образом, история внутриполитической жизни Пруссии за период до 1858 года представляет собой неутешительную картину: правительство действовало круто, в интересах известных партий, попирая право в угоду им, употребляя для поражения своих противников полицейские, часто слишком недостойные, уловки или же самое грубое насилие; оно поощряло клерикальное ханжество, которое процветало и возносилось над всем, носившим либеральную окраску. При необходимости правительство демонстрировало свой типичный немецкий характер, однако при этом, с одной стороны, покровительствовало ярому, пустозвонному пруссачеству, а с другой — заискивало перед Россией, подчинялось Австрии и не хотело даже думать о том, чтобы Пруссия приняла на себя главную роль в Германии, о завершении шлезвиг-голштинского конфликта и других подобных вопросов чести, принимая их за революционные бредни.

Тем не менее оно должно было принять конституцию и даже осталось довольно ею, когда ему удалось приобрести в новоизбранной палате ландратов (1856 г.) значительное большинство благодаря крупным землевладельцам, правоверным пасторам, выслуживающимся ландратам и беззастенчивому влиянию администрации на выборы. Не входя в подробности законоположений, можно сказать, что реакция не оставляла особенно глубокого следа на законодательстве: конституционный государственный строй обнаруживал здесь свою пользу, не допуская законодательный механизм до слишком поспешной работы.

Международные отношения

При таком правительстве и таком короле, как Фридрих-Вильгельм IV, доводивший великодушие свое в отношении Австрии до пожертвования ради нее будущностью своего собственного государства и провозглашавший каким-то догматом, что Австрии принадлежит первенство в Германии, Пруссия не могла добиваться каких-либо успехов во внешнеполитических делах. Она усилилась лишь за счет княжеств Гогенцоллерн-Зигмаринген и Гогенцоллерн-Гехинген, владетели которых сами пожелали в революционные годы выйти из числа жалких германских властителей. Прусская политика во время восточного кризиса соответствовала положению крупного серединного государства: она отличалась не смелостью или широтой замыслов, а осторожностью, и государство, не рискуя ничем, не потеряло тоже ничего; но при этом оно впало в такую неподвижность, что Пруссия, к великой обиде ее короля, не была даже приглашена на конгресс.

Однако это приглашение последовало (уже после седьмого заседания собрания), за что Фридрих Вильгельм был весьма благодарен министру Наполеона III, которого, в глубине души, он терпеть не мог. Чтобы вынести что-нибудь свое на конгресс, Мантейфель заговорил о несчастном Нейенбургском деле, которое — что весьма характерно — занимало короля и окружавшую его партию Крестовой Газеты гораздо больше, нежели шлезвиг-голштинский вопрос, хотя, по существу, оно и не касалось Прусского государства. Крохотная область, площадью в тринадцать квадратных миль досталась прусским королям по наследству с 1707 или 1713 года, и была, вместе с тем, швейцарским кантоном (см. выше); этому двойственному положению был насильственно положен конец радикалами в 1848 году.

Право было на стороне короля; швейцарцы поступили заведомо против закона, но восстановление этого права, по обстоятельствам дела, то есть по неестественной принадлежности этого клочка земли Пруссии, составляло своего рода незаконность, хотя и не юридическую, и было понятно, что спор можно было покончить только полюбовной сделкой. Между тем несколько сотен нейенбургских роялистов при подстрекательстве или только намеке из Берлина, в сентябре 1856 года овладели местным замком, а на следующий день полторы сотни человек, нарушителей спокойствия, попались в руки республиканцам. Дело приняло размеры политического события: люди Ольмюца и их партия бряцали палашами, а швейцарцы витийствовали, упоминая о Моргартене и Земпахе; наконец, 16 мая 1857 года, после того, как конференция держав признала права короля и швейцарцы выпустили удерживаемых ими роялистов на свободу, Фридрих Вильгельм отрекся от своих владетельных прав на фантастическую республику и продемонстрировал столько такта, что отказался от присужденного ему за то вознаграждения в миллион франков.

Относительно шлезвиг-голштинского вопроса Пруссия и идущая вместе с ней на помочах у Австрии остальная Германия не сделали в это время ничего. Господствовавшая в Копенгагене партия пользовалась своим успехом, переиначивая в Шлезвиге все на датский манер: церковь, школу, администрацию. Немцы подвергались преследованию, лишались мест, высылались из области. Эти изгнанники, к чести Пруссии, находили там приют. Дело осложнялось еще больше вследствие дарованной государству Фридрихом VII общей конституции, которая с октября 1857 года вновь находилась на рассмотрении Союза. Оно затягивалось благодаря нерасположению Австрии и слабости других германских правительств. Этот вопрос, который не мог быть разрешен тогдашней Германией — Германским союзом — мог найти свое разрешение лишь одновременно с самим германским вопросом. Австрия была несколько потрясена результатами восточного кризиса, но ее могущество тогда еще не ослабло; теперь же «новогодний привет» императора Наполеона III выносил на первый план вопрос об австрийском владычестве в Италии; то, что Фридрих Вильгельм называл «революцией», снова поднималось против Австрии. Не исключено, что он заступился бы за нее, оставаясь верным ольмюцской политике, но кормило правления выпало уже из его рук.

С октября 1857 года Фридрих Вильгельм был поражен недугом, который оказался неизлечимой болезнью мозга. Правление перешло к брату его, Вильгельму, назначенному сначала наместником, а вскоре, при получении доказательства того, что недуг короля может быть продолжительным, принц Вильгельм был признан регентом. Перемена правителя стала тотчас же ощущаться по всей стране: прихотливое благодушие, произвол, наклонность к партийности сменились разумной и мужественной волей. Будучи наместником, принц Вильгельм терпел министров, избранных его братом, но, став регентом королевства, он окружил себя людьми прямого и честного характера, подобными ему самому. Во главе их был князь Антон Гогенцоллерн-Зигмаринген; военным министром был назначен фон Бонин, некогда вытесненный русофильской партией за то, что он жестко отверг возможность для Пруссии быть на стороне России во время восточного кризиса; министром финансов был фон Патов, министром внутренних дел, несколько позднее, граф Шверин, вождь либералов в стане ландратов.

Принц-регент изложил свою программу в своем обращении к министрам 8 ноября; от нее можно было ожидать блага, потому что теперь за словами стояло и дело. Он обещал идти вперед, но не порывая с прошлым, уважая права католической Церкви, как и права евангелического Союза, при полной свободе в области науки. Отвергая всякое клерикальное лицемерие, прикрывающее собой политические происки, он обозначал свою немецкую политику словами: «Защита прав и нравственные завоевания». Партия Крестовой Газеты потерпела полное поражение при первых же новых выборах: за ней осталось лишь 15 мест в палате; однако ее нельзя было еще считать окончательно побежденной, потому что новое правительство действовало с крайней осторожностью и сдержанностью.

Этому правительству предстояло решать огромную задачу, вследствие фразы, сказанной 1 января, и ее неудержимо развертывавшихся последствий.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Итальянская война и Виллафранкский мир 1859 г. Итальянское королевство. Европейские государства 1859–1863 гг

 

Франция и Сардиния, 1859 г.

В первую минуту всеобщего возбуждения, вызванного новогодними словами Наполеона III, Европе показалось, что весь мир уже объят пламенем и развернулась борьба германского начала с романо-славянским, среди стихийного столкновения всех, волнующих европейскую жизнь противоречий и осложнений. Но дела совершаются не так быстро и войны этого времени имеют естественную наклонность локализироваться, ограничиваясь определенной целью. Король Виктор Эммануил выразил в своей тронной речи (10 января 1859 г.), что он и его народ не могут оставаться безучастными к воплям, раздающимся в разных частях Италии. В том же месяце, 31 числа, состоялся брак принцессы савойской, Клотильды, с двоюродным братом Луи Наполеона; 17 февраля туринская палата предоставила своему правительству кредит в пятьдесят миллионов.

Между тем, Англия, Пруссия и Россия прилагали усилия на примирение сторон. Сам Наполеон телеграфировал своим союзникам, что принимает в принципе условие, поставленное Австрией в вопросе о предполагаемом конгрессе, то есть разоружение (апрель). Казалось, что этим разрушаются все надежды итальянских патриотов, все разумные меры Кавура, все долговременные приготовления к борьбе, но Австрия сама испортила себе все дело, предъявив в Турине через одного из своих офицеров, барона фон Келерсберга, ультиматум, которым требовалось немедленное разоружение и в течение трех дней дать однозначный ответ: «да» или «нет». Через три дня Кавур ответил Келерсбергу, что ему нечего сказать. Война была объявлена, и в день прибытия Келерсберга за ответом, 23 апреля, министр предложил палате облечь короля на время войны диктаторскими правами. Через два дня после этого французы вступили в Пьемонт.

 

1. Франко-итальянско-австрийская война

Австрия во время войны

В своем манифесте Франц Иосиф указывал на свое долготерпение по отношению к Пьемонту. Он выражал также надежду на содействие Германии, в которой поднялся весьма шумный, но неопределенный патриотический задор. Виктор Эммануил объявлял, что сражается за права целой нации, а император Наполеон III, что он обнажает меч для освобождения Италии и ее возвращения самой себе: Австрия должна или господствовать до Альп, или предоставить Италии свободу до Адриатики.

Силы обеих сторон были равны. Если австрийцы несколько уступали противникам в численности войск, то имели преимущество во времени и могли быстро одержать несколько побед, прежде чем французы подоспели бы с достаточными силами; но они упускали дни за днями и их главнокомандующий, граф Франц Гиулай, перешедший Тессин еще 29 апреля, бездействовал, как бы нарочно давая французам и пьемонтцам время соединиться. Наполеон, прибыв в Геную 12 мая, воскресил в своем дневном приказе имена наполеоновской эпохи: Арколе, Риволи., Маренго; он говорил, что «новая итальянская армия не посрамит своей старшей сестры». В то же время на севере, вдали от главных квартир государей, Гарибальди организовал свои партизанские отряды, в которые вступали многие ломбардские жители.

Первая битва произошла в горах, к югу от По, между Алессандрией и Пьяченцой, при Монтебелло. Французами командовал генерал Форе, австрийцами — граф Стадион. Австрийцы, пытавшиеся по своему обыкновению сделать «усиленную рекогносцировку», к вечеру отступили и, не потерпев, собственно, поражения, позволили противнику, по крайней мере, полагать, что проиграли сражение. 31 числа итальянские дивизии, под командованием Чиальдини, завязали бой при Палестро, причем король, плохой полководец, но отличный солдат, сражался в первых рядах, не щадя себя. Однако генеральное сражение произошло только 4 июня при Мадженте, на левом берегу Теслина. Гиулай подошел к этому месту, расположенному между Маджентой к северу и Абиатеграссо к югу, во главе 115 000 человек. Французы переправлялись через Тессин не спеша, постепенно собираясь в боевой порядок, и австрийцы могли бы легко разбить их центр, где находился император со своей гвардией, если бы Гиулай понимал свое дело. Но генерал Мак-Магон, развернув наступление с севера от Турбиго, к вечеру решил исход боя в пользу французов. В последующие дни австрийские войска, треть которых и не принимала участия в сражении, оставили все позиции вплоть до Минчио: Пьяченца, Парма, Модена, Анкона, Болонья, Феррара, вся Ломбардия были потеряны для Австрии, потому что и фельдцейхмейстер Урбан, преследовавший гарибальдийцев, должен был отступить, и 8 июня Наполеон III и Виктор Эммануил вступили в Милан, который австрийцы покинули 5 числа.

Маджента. Настроение в Германии

Император французов обратился с новым красноречивым воззванием к итальянцам: «Будьте сегодня лишь солдатами для того, чтобы завтра стать свободными гражданами великой страны!» Таким образом, он обращался непосредственно к силе народной, и вообще, ввиду предстоявшей еще наиболее тягостной части войны, союзники вступили уже в тайные переговоры с различными революционными элементами или искали к тому возможности. Австрийцы пополнили свои потери, Гиулай был отправлен в отставку и император Франц Иосиф принял на себя главное командование над армией, руководствуясь советами одного из лучших генералов школы Радецкого, барона Гесса. 3»та 200-тысячная армия держалась в знаменитом четырехугольнике между Минчио и Эчем: Пескиерой, Мантуей, Вероной и Леньяно. Судя по воинственным крикам в Южной Германии и во всех реакционных и ультрамонтанских кружках, не возникало сомнений в том, что Германия склонится на сторону Австрии, и даже должна будет так поступить, потому что при своем дальнейшем продвижении союзные войска перешли бы на территорию Германского союза.

Однако боевой пыл Германии несколько охлаждался поведением Англии и России. Русский канцлер князь Горчаков, который не мог огорчаться возможностью поражения Австрии, напомнил Союзу, что он представляет собой лишь оборонительное учреждение, а новый английский министр иностранных дел, лорд Джон Россель, незадолго до того начавший заведовать делами в министерстве вигов (июнь) под руководством лорда Пальмерстона, обозвал в своей ноте «грубостью и глупостью» завывания немецкой печати и другие демонстрации, направленные к пробуждению национального чувства немцев в пользу австрийского господства в Италии. Другого названия и не заслуживали ходячие фразы того времени о том, что Рейн следовало защищать теперь на берегах По. Однако 14 июня в Пруссии, политика которой характеризовалась уже благоразумной твердостью, был отдан приказ мобилизировать шесть армейских корпусов, и прусское правительство предложило Союзу выставить на Верхнем Рейне армию под баварским командованием.

Император Франц Иосиф хотел быстро покончить дело; продолжительность войны действительно ухудшала финансовое и общее положение Австрии. Поэтому он решился на активные действия, что в случае успеха вернуло бы ему обратно Ломбардию. Австрийские колонны перешли на правый берег Минчио, где в это время тоже собрались союзные войска, в количестве 180 000 человек. Здесь, между Киезой на западе и Минчио на востоке, произошло большое сражение, названное Сольферинским, по имени деревни, бывшей в центре расположения австрийских войск, и которую французы успели занять в три часа пополудни после ожесточенной битвы среди палящего зноя итальянского летнего дня. Но этот успех не гарантировал еще победы: в северной части простиравшегося на полторы мили поля сражения, Бенедек теснил пьемонтцев к Гардскому озеру, а на левом австрийском крыле, где Вимпфен держался против Ниеля, дело было еще далеко не проиграно; однако в 4 часа был отдан приказ к отступлению, которое совершилось беспрепятственно, благодаря разразившейся страшной грозе.

Французы убедились в своей победе лишь на другой день. Потери австрийцев убитыми, ранеными и пленными достигали 22 000 человек; союзники потеряли около 17 000 человек. Это была страшная бойня, за которой могли последовать и другие, так как выигранная битва не представляла еще собой окончательного решения, и Австрия была еще вовсе не истощена и имела возможности пополнения своих войск.

Наполеон III смотрит с высот на битву при Сольферино. Гравюра с картины кисти Мейссонье

Битва при Сольферино. Австрия и Пруссия

Театр войны приближался к германской территории: дело становилось критическим и для Германии. Можно считать большой удачей то, что политика Пруссии, за которой, волей или неволей, должны были следовать прочие немецкие государства, направлялась теперь твердой и разумной рукой. Со своей обычной смелостью и той хитростью, которой отличалось австрийское правительство со времен Меттерниха, Австрия старалась представить свои итальянские дела как нечто, затрагивающее общие немецкие национальные интересы, и требовала от Пруссии, как члена Германского союза, помощи в это трудное время. Однако прусское правительство придерживалось такой программы: посредничество в качестве великой европейской державы; в случае действительного нарушения германских интересов, участие в войне всеми боевыми силами своего государства, несравненно большими, нежели контингент, требуемый от несло договору с Союзом; и затем — главное командование над германским (по крайней мере, северогерманским) контингентом.

На предложение, сделанное Пруссией в этом смысле, габсбургская мудрость ответила другим, которое могло поставить Пруссию в ложное положение перед либеральными южно-германскими недоумками, а в случае принятия его Пруссией, подчинило бы ее немецким союзникам, то есть Австрии и ее реакционным пособникам. Австрийское предложение состояло в мобилизации всего союзного войска и назначении прусского принца-регента главнокомандующим союзными войсками, согласно союзно-военному уложению, 48 статья которого подчиняла такого главнокомандующего инструкциям и приказам союзного сейма. Это различие в двух предложениях таило в себе весь антагонизм между положениями Австрии и Пруссии. Фридрих-Вильгельм IV писал однажды Меттерниху: «Мое честолюбие состоит в том, чтобы стать верховным вождем союзного войска» (18 апреля 1848 г.); но эти времена миновали, и если теперь возникал Германский вопрос, если германско-прусская армия должна была одержать победу, то разрешение этого вопроса могло последовать лишь в смысле положений от 28 марта 1849 года.

Между тем военные действия продолжались. Франко-сардинская армия, подкрепленная резервным корпусом, приведенным принцем Наполеоном из Тосканы, перешла через Минчио. Тема войны была весьма популярна в Европе; в Италии общее внимание было приковано к ней, но внезапно разнеслась весть о перемирии, и через несколько дней состоялось свидание двух императоров в Виллафранке (11 июля), а вслед за тем стали известны и предварительные условия мира, заключенного на другой же день, 12 июля. Император Франц Иосиф передавал Ломбардию императору французов, а тот, в свою очередь, уступал ее королю сардинскому. Владетели Пармы, Тосканы, Модены возвращались обратно в свои земли; Венеция, оставаясь за Австрией, вступала в итальянскую конфедерацию, учреждавшуюся под почетным председательством папы. Окончательный мирный договор на этих основах был подписан в Цюрихе 10 ноября того же года.

Виллафранкский мир

Причины, склонившие Наполеона на такое быстрое заключение мира, были ясны: он достиг своей частной цели, приобрел известную боевую славу, во всяком случае оказал громадную услугу Италии, которая продолжала притом все еще нуждаться в помощи Франции, следовательно, оставалась в зависимости от него. Если же война превратилась бы из «локализованной» в общую, в войну и за Рейн тоже, то Наполеону пришлось бы поставить на карту само свое существование: он был бы вынужден призвать к себе на помощь революционные силы, которые все еще бушевали. С другой стороны было совершенно естественно, что общественное мнение в Италии, в которой все уже мечтали о близком единстве и полной независимости страны, ставило ему в качестве страшного упрека, хотя и несправедливо, такое неожиданное заключение мира. Он возвратился в Париж; Кавур, развязавший эту войну, уступил свое место Раттацци; казалось, что республиканская партия была права, утверждая вслед за Мадзини, что эта война велась лишь из-за династических интересов, ради увеличения Пьемонта, который выразил за то свою признательность, отрезав от себя часть Савойи, или каким-либо другим способом.

Однако такой пессимистический взгляд, совершенно не свойственный итальянцам, был ошибочен. Виллафранкский мир был лишь опущением занавеса после первого акта великой драмы. Начиналось второе действие, которое должно было создать, немногим более чем через год, Итальянское королевство с 22 миллионами жителей, тогда как Виллафранкский договор увеличил Пьемонт лишь на 9 миллионов человек.

 

2. Объединение Италии

Присоединения к Италии, 1860 г.

1860 год можно считать весьма замечательным в истории человечества, и если, в этом случае, Италии благоприятствовало то, что у людей называется счастьем, то нельзя не признать также, с другой стороны, прозорливости ее правящих лиц, рассудительности и решимости народа, самообладания партий и общего самоотверженного патриотизма. Все шло здесь, как в хорошо разученной пьесе: каждый знал свою роль, одна сцена разыгрывалась вслед за другой, постепенно развертывая цепь событий, олицетворявших собой идею итальянского национального государства. В 1848 году гордый лозунг: «L'Italia fara da se» был еще преждевременным; но теперь слова становились истиной. Прежде всего взялись за свое переустройство государства Средней Италии. Собственно низвержения тронов в Модене, Парме, Тоскане и не было: они рухнули сами собой. Так, например, великий герцог Тосканский выехал со своей супругой из Флоренции 27 апреля того года, не услышав вслед себе ни одного оскорбительного возгласа. Населения этих областей решились только не пускать обратно своих бывших владетелей; а кто из посторонних захотел бы или мог бы вмешаться в эти дела и силой восстановить здесь власть вассальных австрийских князей? Все происходило спокойно; созванные собрания выражали единодушно, без лишних декламаций и каких-либо насильственных действий, свое желание присоединиться к Пьемонту. Они образовали среднеитальянскую лигу, а так как никто не желал насильственного переворота, то пьемонтский уполномоченный, Буонкомпаньи, поселился во Флоренции в качестве временного генерал-губернатора этой лиги (21 декабря). С сентября к ней присоединилась уже и часть Церковной области: Романья. Здесь, на собрании народных представителей в Болоньи (7 сентября), было спокойно решено тоже примкнуть к Пьемонту — вследствие чего Антонелли послал пьемонтскому посланнику в Риме его паспортa.

Но духовные государственные деятели тщетно пытались воспротивиться закону исторической необходимости, возвещавшему смертный приговор последнему из церковных государств в Европе. Напрасно раздавались повсюду вопли и проклятия клерикальных партий, забавно воображавших и старавшихся уверить весь свет, что Церковная область составляла общее владение всего католического христианства. Император Наполеон III, вынужденный действовать очень осмотрительно, считался с национальным движением в Италии; косвенным образом, посредством одной брошюры (14 декабря), он подавал Пию IX совет ограничиться одним, так называемым, наследием Святого Петра, то есть Римом и его ближайшей окрестностью.

Папа не находил защиты ни в ком: предполагавшийся сначала конгресс держав не состоялся, как бесцельный; также не мог помочь ему Итальянский союз, согласно условий Цюрихского договора, и в тот самый день, когда папа довольно грубо выразил свое неудовольствие французскому императору, диктатор областей, входивших в лигу, Фарини, принял для них название «Королевских провинций Эмилии». В январе 1860 года во главе государственных дел снова стал Кавур, который составил итальянский кабинет из уроженцев различных частей страны, а 12 марта, с одобрения Наполеона, последовал плебисцит, по которому Эмилия и Тоскана громадным большинством голосов присуждались Сардинии. Свершилось это недаром: 24 марта Виктор Эммануил подписал договор, по которому Савойя и Ницца, то есть около 240 квадратных миль с 800 000 жителей, отходили к Франции. 22 апреля последовало народное решение и здесь; 29 мая туринский парламент утвердил эту уступку земли 229 голосами против 56. Дело было необходимо и приносимая тому жертва умеренна.

Так был разрешен «среднеитальянский» вопрос. Туринский парламент, открытый королем 2 апреля, представлял собой чаяния 11 миллионов итальянцев, «благодаря Провидению и императору французов». Но вопрос был общеитальянским, и прежде чем окончился 1860 год, от прежней Италии оставались лишь Венеция и остаток Церковной области.

В мае 1859 года в Неаполе умер суровый и энергичный Фердинанд II; наследовал ему неопытный юноша Франц II. Он продолжал применять прежние насильственные меры, в то время, когда великое движение было уже во всей своей силе: тайные комитеты устраивали мятежные демонстрации, сначала в Палермо и Мессине, потом и в самом Неаполе. Молодой король не сумел вовремя подчиниться конституционному и национальному принципу, несмотря на советы английского правительства. При том возбуждении, которое охватило всю итальянскую нацию, следовало ожидать, что тот же взрыв произойдет и в Неаполе.

Вождем активной партии был Джузеппе Гарибальди, снискавший себе безграничную популярность своими подвигами. Помимо короля Виктора Эммануила, который не знал этого, или не хотел, или не смел знать, он навербовал волонтеров, посадил их в Генуе на суда и с этим отрядом в одну тысячу человек высадился в мае 1860 года у Марсалы, на западном берегу Сицилии. Старинный дух независимости острова и ненависть сицилийцев к неаполитанскому владычеству, помогли ему добиться успеха, между тем как королевское войско с его вождями растерялось, как бы пораженное какими-то чарами.

Джузеппе Гарибальди. Литография работы И. А. Винтера

Гарибальди объявил себя диктатором от имени «итальянского короля» и занял Палермо 27 мая. Королевские войска держались еще некоторое время только в Мессине. Ввиду этих событий настроение неаполитанского двора изменилось, наступила национальная и конституционная реакция, было образовано либеральное министерство, обещана новая конституция, затем восстановлена дарованная в 1848 году (июль), которой и присягнули теперь снова войска. Правительство Виктора Эммануила, желая доказать свою добрую волю европейским кабинетам, требовало, чтобы Гарибальди воздержался от нападения на материк. Он ответил: «Ваше величество, позвольте ослушаться вас на этот раз». Мессина капитулировала 28 июля; 19 августа 5000 гарибальдийцев переправились на материк; королевские полки рассеивались перед ними сами собой. Дела дошли до того, что 6 сентября Франц II был вынужден покинуть свою столицу, в которую на следующий день вступил одиноко, как простой путешественник, великий партизанский вождь. Гарибальди не скрывал, что конечная цель его еще не достигнута: он говорил, что царствование короля-рыцаря, il re galantuomo, должно быть провозглашено с высоты Квиринала.

Вхождение Неаполя в состав Италии

Так разрешал римский вопрос этот отважный революционер несмотря нa то, что не получал поддержки ниоткуда. Все державы, за исключением Англии, относились к Сардинии неблагосклонно; даже Франция грозила ей разрывом дипломатических отношений, в случае вторжения пьемонтских войск в Церковную область. Правительство Виктора Эммануила находилось в весьма затруднительном, но, в то же время, и благоприятном положении. Оно вынуждено было действовать и не могло попусту терять времени, потому что иначе все свершилось бы революционным путем. Поэтому сардинские войска, под командованием Фанти и Чиальдини, вступили в Церковную область (11 сентября). Рим и его окрестность охранялись французами, но в это время Мархии и Умбрия присоединились к Итальянскому королевству, и папские войска, под командованием выписанного из Франции генерала Ламорисьера, потерпели поражение у Кастельфидардо, к югу от Анконы, которая сдалась генералу Фанти.

29 числа французский посол действительно был отозван из Турина, но Кавур не свернул с дороги, указываемой происходящими событиями, и которая не могла уже не привести к цели. Войска Виктора Эммануила вошли и в пределы неаполитанского королевства для совместного действия с Гарибальди, что было необходимо, потому что он был готов попасть под влияние таких республиканских фантазеров, как Мадзини и Ледрю-Ролен. Две неаполитанские крепости, Капуя и Гаэта, еще держались; в последней из них находился сам король Франц II со своей отважной супругой, баварской принцессой. Капуя капитулировала 2 ноября 1860 года, Гаэта — 13 ноября 1861 года, после мужественного сопротивления. Через месяц сдалась Мессина; в этот же период в Неаполе, Сицилии, Умбрии и Мархиях происходили народные голосования с тем же общим результатом.

14 марта 1861 года Виктор Эммануил принял титул короля Италии, к которой принадлежало теперь все население полуострова: 22 миллиона человек. Гарибальди, вступивший в Неаполь рядом с Виктором Эммануилом (7 ноября 1860 г.), вслед за тем удалился на остров Капреру.

Виктор Эммануил, итальянский король. Гравюра работы Мецмахера, 1859 г.

Слияние населений различных итальянских провинций произошло сравнительно быстро и легко; парламентская система при этом показала свою силу. За исключением Австрии, новый порядок вещей в Италии был признан всюду без затруднений, ввиду свершившегося уже факта и невозможности осуществления прежнего проекта держав — уладить дела полуострова посредством конгресса.

Еще 30 мая Англия признала за новым королевством его королевское достоинство, а 15 июня и Франция последовала ее примеру. 6 февраля того же года «вторая» прусская палата, по представлению вождя либералов барона фон Винке, приняла важное и предусмотрительное решение, вставить в свой ответ на тронную речь итальянского короля оговорку, что она, «как в интересах Пруссии, так и в интересах Германии, не думает идти наперекор преуспевающей консолидации Италии». Не прошло года, как Россия и Пруссия также произнесли свое признание за Италией королевского достоинства. Это новое государство могло не особенно печалиться, что в этом случае Испания, Бавария и несколько мелких германских государств составили исключение: зато в Австрии его права находились на прежних условиях, и для обоих правительств — австрийского и итальянского — их обоюдное положение было совершенно ясно и определенно.

Римский вопрос

Объединение далось Итальянскому королевству чрезвычайно легко; единственной трудностью оказывался теперь для него Римский вопрос. Он был тем более труден и опасен, что папская власть обладала, так сказать, удвоенной силой, потому что на ее стороне было католичество всего мира, и особенно потому, что это ставило в затруднительное положение императора французов, который был дружественно расположен к Италии, и в то же время должен был оказывать уважение клерикалам. Ум и находчивость Кавура также ничего бы не смогли поделать с католической Церковью, для которой не могло иметь значения его заманчивое выражение: «свободная Церковь в свободном государстве». Умирая (в 1861 г.), он повторял его монаху, напутствовавшему его на смертном одре. Но какая же это «свободная» Церковь, если она стремится только властвовать над принадлежащими к ней людьми и их душой, или, вернее, поработить их?

Министры, продолжавшие дело, начатое Кавуром, — Рикасоли, Роттацци и Фарини, ничего не добились в деле решения этого вопроса, потому что на все попытки к примирению с «заальпийским» королевством, папа отвечал своим непоколебимым: «Non possumus» (не можем). В то же время и для итальянского правительства не представлялось возможным нарушить права Рима, как настоящей (и даже будущей) столицы Италии. Летом 1862 года Гарибальди на свой страх и риск предпринял дерзновенную попытку решить этот вопрос с помощью военной силы; он оставил свой остров и в окрестностях Палермо собрал добровольцев. Однако революция уже была подавлена, а его ополчение, едва высадившись на материке, было встречено королевскими войсками при Аспромонте. В результате сражения Гарибальди был ранен и взят в плен.

Итальянскому правительству предстояло решить столько трудных задач, что даже этот важнейший для него вопрос ему пришлось на некоторое время отложить: его решение последовало само собой тогда, когда был окончательно разрешен вопрос о составе Германской империи, которая получила новое государственное устройство. Его повлекло за собой, собственно говоря, весьма незначительное для Италии событие, случившееся в конце 1863 года. Но прежде чем приступить к нему, посмотрим, какие перевороты (из которых первым был итальянский) повлекло за собой в Европе событие 1859–1860 годов.

 

3. Европейские государства с 1859 по 1863 гг

Пиренейский полуостров

Из этого обзора мы можем исключить Испанию и Португалию. Испания в октябре 1859 года начала войну с североафриканскими марокканскими племенами и благополучно заключила в апреле 1860 года с Марокканским государством Тетуанский мир. Волнение в феодальных сферах, смены кабинетов министров и, наконец, карлистское движение — все это не миновало и испанцев за этот краткий период. К государственному перевороту в Италии королева Изабелла отнеслась не особенно благосклонно. Чем слабее становилось ее собственное правление, тем более предавалась она благочестию, как ярая католичка. В Португалии же, наоборот, с воцарением дом Луиса, 11 ноября 1861 года, положение страны стало более независимым и в следующем же 1862 году юный король сочетался браком с дочерью короля Виктора Эммануила, который находился в изгнании.

Последствия войны. Англия

События в Италии имели потому особенно важное значение, что служили явным доказательством того, какую силу представляет собой чувство национального самосознания. Чем больше или меньше было его в населении того или другого государства, тем сильнее или слабее отзывались на нем те или иные события. Англия, в этом отношении, могла считать себя вполне огражденной от тревог: на Ирландию, как на страну папистов, не могли влиять случайные антикатолические события в Италии. Английскому народу эти события были безусловно симпатичны, как не требующие от него непосредственной жертвы. В Англии возбудило только некоторую тревогу то обстоятельство, что Наполеон (судя по присоединению Савойи и Ниццы, которое он называл «возвратом»), до некоторой степени пошел по тому же пути, как и его дядя. Но там господствовало не особенно воинственное настроение. Швейцарии, нейтралитету которой, до некоторой степени, угрожало это слияние, так как актами Венского конгресса два савойских округа, ставшие теперь французскими, были объявлены нейтральными, теми же актами было дано право, в случае войны, занять их войсками; но, в таком случае, она не могла рассчитывать ни на чью помощь, даже со стороны Англии. Бельгия и Голландия также поступили мудро, что не понадеялись на нее. Между тем, вследствие вышесказанных событий, англичане обратили внимание на недостаток своих собственных средств для ведения войны. Даже сам лорд Пальмерстон, который был дружественно настроен и неоднократно доказывал свое расположение к французскому королю, и тот мотивировал свой 11-миллионный заем в июле 1860 года необходимостью обороны от «воинственного соседа». Вследствие такой недоверчивости к французам в Англии возникла целая армия добровольцев, военное уменье которых пока еще оставалось не испытанным на деле.

Положение Наполеона III с 1859 г.

Наполеон, со своей стороны, старался противодействовать этому недоверию свободным направлением своей торговой политики. Вскоре в 1860 году состоялось подписание торгового договора с Англией, за который английские торговцы, — и не без основания, — превозносили его. Со стороны немцев, которые действительно могли иметь опасения при виде неожиданно заключенного мира, Наполеон также старался оградить себя от нареканий, демонстрируя намерения самого успокоительного свойства, приведшие, наконец, к свиданию в Баден-Бадене (в июне того же года) императора французов с принцем-регентом Пруссии и многими другими германскими государями.

На личные позиции Наполеона внутри его владений благотворно подействовала победоносно законченная война, доставившая французам еще две блестящих победы, при Мадженте и при Сольферино и, что еще более должен был ценить народ в своем государе, — своевременное прекращение военных действий. После победы он даровал амнистию, которая, однако, была встречена злобными выспренними возражениями со стороны вождей враждебно настроенных партий в иностранных владениях, где их последователи находились в безопасности. Эти великие люди еще больше озлобились на «изменника 2 декабря», который доказал им, что он далеко не так простоват, как они себе представляли, или делали вид, что представляют.

Положение Наполеона было тяжелое и полное противоречий. Он был одновременно наследником престола и укротителем революции и в его положении относительно событий 1859 и 1860 годов выступила наружу эта двойственность и связанные с ней противоречия. В качестве первого, т. е. наследника престола, Наполеон помогал делу революции в Италии и даже поднял ее; он не препятствовал итальянской народной партии нарушить Виллафранкский договор, завладеть Неаполем и половиной церковных владений; и он же вынужден был охранять Рим от их притязаний, потому что не мог обойтись без клерикальной партии, а благодаря ей и без папы. Довольно искусно он сумел придать этим противоречиям вид посреднической, умеренной политики, которая имела у итальянцев некоторый успех. Наполеон был настолько умен, что ясно видел, в какой именно мере мог рассчитывать на клерикалов, как на надежную опору, и потому сделал некоторые уступки парламентской системе, допустив, чтобы впредь сенат и законодательные учреждения отвечали на тронные речи государей посланиями, при обсуждении которых правительственные комиссары давали необходимые разъяснения по внутренней или внешней политике.

Законодательному корпусу также был разрешен некоторый финансовый контроль и даже прессе была предоставлена большая свобода действий. Полностью уяснить себе положение французских финансов было бы весьма трудно, так как оптимистические взгляды на них сильно противоречили пессимистическим, — и наоборот. Благосостояние страны, видимо, увеличивалось, а министрам без портфеля, которым приходилось быть представителями палат в качестве «министров-ораторов», предоставлялась, таким образом, полная свобода и даже необходимость сыпать цветами своего красноречия, не щадя красок, чтобы придать им благоприятный оттенок в глазах своей страны и всей Европы. Этого было совершенно достаточно для того, чтобы неудачные предприятия представить весьма выгодными и успешными, и в высшей степени исполненными духом патриотизма.

Влияние национализма

В мае 1863 года законодательный корпус окончил свои заседания. Против 249 правительственных кандидатов новые выборы выставили лишь 34, которые были выбраны помимо воли первых; но в числе этих 34-х был и Тьер, избранный в Париже, где главным образом выбирали кандидатов оппозиции. Французский император созвал новое министерство, во главе которого стал в октябре того же года самый опытный и самый значительный из всех государственных деятелей-бонапартистов — Эжен Руэ. На этот раз в тронной речи императора главным образом и с особенным значением говорилось об одном обстоятельстве, которое было в тесной связи с победоносным значением идеи национальности, с польскими делами.

Эжен Руэ (Rouher)

Восточные земли. Турция

Самым важным последствием итальянского переворота было возрождение событий в Польше; но и в других восточных государствах он имел значительные последствия. Среди них наибольшую опасность для Турции так же, как и для Австрии представляли собой межнациональные конфликты. Европейским государствам пришлось в 1860 году двинуть военные силы в Сирию, вследствие давнишней вражды друзов (магометан) и маронитов (христиан), обитателей Ливана, которые довели эту вражду до резни, и жертвами ее оказались христиане. Следствием ее было вторжение в сирийские владения Порты и Франции, в виде 6000 человек войска.

Вследствие же Парижского мира в обоих придунайских государствах — в Молдавии и Валахии — пошло на лад дело их объединения, в котором им тайно помогали Россия и Франция. В то время дворянство Западной Европы, даже в таких центрах, как Вена и Париж, было не особенно образованно и ощущало потребность в более широком развитии, стремясь, в то же время, и к более видной роли в государстве. Некоторое время еще держался Парижский мир, а вместе с ним и раздельность Молдавии и Валахии. Однако в начале 1859 года в народном собрании в Яссах, а затем и в Бухаресте, был избран господарем Александр Куза, а в ноябре того же года, на самых либеральных началах произошло и окончательное слияние обоих господарств в одно целое под общим названием Румынии.

Это новое государство занимало территорию в 2000 кв. миль с населением в 4 000 000 человек — число настолько почтенное, что Порте поневоле пришлось признать его независимым в фирмане, выпущенном в декабре 1861 года, с оговоркой, что фирман этот вступает в силу лишь после смерти Александра Кузы. Одновременно с Румынией, еще немало беспокойств причиняло Порте христианское население Сербии, Боснии и Черногории; но эти беспокойства не имеют исторического значения, как не имело значения греческое восстание, свергнувшее бесплодную баварскую династию, в лице короля Греции Оттона I, в 1862 году. Однако национальные стремления, как ни был силен дух греческого народа, были направлены не в ту сторону, куда было бы желательно и полезно для государства, и потому не достигли цели; главная же вина королевского управления была в том, что оно не доводило до конца завоеваний и расширений границ государства, какие были бы желательны для греческого честолюбия. Довольно долго искали державы замену Оттону, и наконец выбор их остановился на несовершеннолетнем датском принце Вильгельме. В сопровождении воспитателя и наставника своего, графа Спонека, юный принц высадился в Афинах 31 декабря 1863 года и, в качестве короля Греции, принял имя Георгиоса I. Не с пустыми руками вступил он на берег своей новой отчизны: он принес ей в дар Ионические острова, которые были ему дарованы Венским договором и от которых Англия добровольно отказалась.

Россия с 1857 г.

Во внешней политике России по отношению к Западной Европе, со времени Крымской войны, не произошло ничего выдающегося; но нельзя сказать того же по отношению к политике России на дальнем и ближнем ее азиатском Востоке. Здесь, прежде всего, укажем на приобретение обширного Амурского края, которым Россия обязана Муравьеву, генерал-губернатору Восточной Сибири.

Но прежде, чем определить значение этого важного приобретения, припомним вкратце историю всей колонизации Сибири Россией, со времени завоевания небольшого «Сибирского царства» Ермаком. Уже в конце XVI века, в царствование Бориса Годунова, борьба с сибирскими племенами прекратилась, и в начале XVII века московские цари беспрепятственно строили городки и маленькие укрепления (острожки) по сибирским рекам, высылали в Сибирь поселенцев, давая им льготы, снабжая их конями и орудиями земледелия с тем, чтобы они заводили там новые поселения и занимались землепашеством. Одновременно с этой колонизацией приобретенной территории продолжались дальнейшие поиски и исследования местности к востоку от Сибирского царства. Все эти поиски и весьма ценные географические открытия были произведены сибирскими казаками, которые с поразительной смелостью, маленькими партиями, проникали в непроходимую глушь сибирских лесов и чащоб, покоряли московским царям местные племена и собирали с них в царскую казну дань драгоценными мехами. С 1640 года русские села появились на Лене и в Сибири было распространено христианство; сорок лет спустя казаки уже утвердились на Амуре и построили здесь городок Албазин, который много лет геройски защищали от нападения китайцев. Но по неосмотрительности правительницы Софьи (или, вернее сказать, ее уполномоченного посла), городок был уступлен Китаю; а между тем и вся остальная (Восточная) Сибирь, не исключая Камчатки, вошла в состав владений обширного Московского государства. Отчасти постепенно возрастающее могущество и значение России в Азии, отчасти и сами события последней (Восточной) войны, вынудили Россию искать себе более прочного и более выгодного положения на азиатском Востоке — искать новых земельных приобретений на берегах Восточного океана.

Владея верховьями и большей частью среднего течения Амура, Россия видела необходимость владеть и устьями этой важной реки, и вот эту-то политическую и дипломатическую миссию удалось необычайно умно и ловко выполнить Муравьеву. По трактату, заключенному им с Китаем в Айгуне, в 1857 году, весь приамурский край без малейшего кровопролития был уступлен Китаем России; а три года спустя, в 1860 году, по Пекинскому трактату, приобретен был и Уссурийский край, причем Россия твердой ногой стала на берегах Японского моря и русские приморские владения распространились почти до самой Кореи. За столь важные услуги, оказанные России, Муравьев был возведен в графское достоинство, и к фамилии его присоединено прозвание «Амурский».

Граф Муравьев-Амурский

Два года спустя, после заключения Айгунского договора, была окончательно покорена Россией и другая богатейшая страна — Кавказ, где в течение 65 лет, со времен Екатерины II, велась упорная борьба с независимыми горскими племенами. С самого начала XIX века горцы принимали участие во всех войнах Персии и Турции против России; а затем, в царствование императора Николая I, в горах Кавказа проявилось сильное религиозное движение (мюридизм), соединившее разрозненные племена горцев под командованием храброго и предприимчивого имама (духовного вождя) Шамиля; и ожесточенная борьба с ними не прекращалась, хотя русские постепенно продвигали все далее свои укрепленные позиции, прокладывали внутрь страны новые пути и расширяли сферу своего влияния. Особенно много, в этом смысле, сделано было генералом А. П. Ермоловым.

Однако Шамиль упорно вел борьбу с русскими войсками в Закавказье, и особенно вредил России своими действиями во время Крымской войны. Вот почему тотчас по окончании ее император Александр II решился во что бы то ни стало покорить горцев и подчинить их русскому владычеству. Эта трудная задача поручена была князю Барятинскому, издавна известному своим мужеством и опытностью в войне с кавказскими горцами. Под его командованием главные усилия кавказской армии были направлены на завоевания самой дикой части восточного Кавказа — Чечни и Дагестана, где русским войскам приходилось преодолевать величайшие препятствия, представляемые кавказской горной природой, и в то же время вести отчаянную борьбу с горцами. Постепенно большая часть горских племен покорилась России, и наконец Шамиль с небольшой горстью своих приверженцев, должен был искать себе убежища на самой восточной окраине Дагестана. Но и здесь русские войска его настигли, овладели его неприступным Гунибом и вынудили к сдаче (1859 г.); а император Александр II милостиво принял этого заклятого врага России, дал ему пожизненную пенсию и дозволил ему поселиться с семейством в Калуге.

Фельдмаршал князь А. И. Барятинский

Не менее трудным было и завоевание западной части Кавказа, в которой горские племена получали постоянную поддержку со стороны Турции и Англии, которые, пользуясь тем, что у России не было военного флота на Черном море, подвозили горцам на кораблях порох, оружие, всякие военные запасы и подсылали людей, способных руководить военными действиями горцев. В этой части Кавказа главное командование над русскими войсками было поручено генералу Евдокимову, который после долгой борьбы наконец сломил упорство горцев. Весной 1864 года последние остатки воинственного горского племени отчасти подчинились русскому владычеству, отчасти выселились в Турцию — и вся страна в такой степени прочно вошла в состав владений Российской империи, что наместником Кавказа мог быть назначен великий князь Михаил Николаевич.

Великий князь Михаил Николаевич

Внутренняя политика Александра II. Реформы, освобождение крестьян

В то время, когда эти важные приобретения в Азии расширяли пределы России и значительно изменяли ее границы извне, внутри нее, по воле императора Александра II, совершался целый ряд задуманных им гуманных и либеральных преобразований. Первое и важнейшее из всех обнародовано было в манифесте 19 февраля 1861 года. То было: освобождение крестьян, при котором они получали не только личную свободу, но и земельную собственность — надел землей, которую они должны были, при помощи правительства, выкупить у помещиков. На территории 350 000 кв. миль, из числа населявших их 70 000 000 человек, около 22 000 000 человек были крепостными, и теперь получили свободу и статус граждан.

Государь император всероссийский Александр II

Литография и портрет работы А. Колетта

«Положением об устройстве крестьян» было дано новое устройство крестьянским общинам и самим крестьянам было предоставлено право решать все дела, касающиеся их сельской жизни. Вслед за освобождением крестьян произведены были важные преобразования во внутреннем устройстве губерний, путем введения земских учреждений и городского самоуправления, и одновременно с этими реформами, в том же 1864 году, введен новый гласный суд с присяжными заседателями и мировые суды.

Польские смуты

Именно в то время, когда Россия так быстро ступила на путь прогресса, на западной окраине ее вновь возник призрак польских притязаний на восстановление «прежней Польши» и в «прежних пределах». Напрасно пытался император Александр II образумить поляков гуманным отношением к их нуждам и заботами о их благосостоянии. В доказательство своего расположения и доверия к полякам государь прислал наместником в царство Польское своего родного брата, великого князя Константина Николаевича, а во главе всего гражданского управления поставил природного поляка, маркиза Вельопольского.

Великий князь Константин Николаевич

Но поляки больше доверяли подстрекательствам польских эмигрантов, которые обнадеживали их вооруженным вмешательством и заступничеством Европы, в случае, если бы поляки вздумали восстать против русского владычества. Образовались тайные революционные кружки, которые во многих местах привели к открытому мятежу и вынудили русское правительство к объявлению края на военном положении. Вожаки восстания пытались поднять народ против правительства, но это им не удалось, точно так же, как и надежды их на получение помощи от Европы разлетелись прахом.

Когда в январе 1863 года восстание шляхты, поддерживаемой богатыми панами и духовенством, проявилось открыто и правительство стало подавлять это восстание вооруженной силой, Австрия, Франция и Англия попытались было вмешаться в отношения России с Польшей; но ограничились только дипломатическими нотами. Это совершенно естественно вызвало общий взрыв негодования в России, и министр иностранных дел князь Горчаков, по воле императора, ответил западным державам такой энергичной нотой, которая сразу отбила у них охоту к вмешательству во внутренние дела России. Мятеж в царстве Польском был вскоре подавлен военной силой и строгими мерами в Западном крае, где виленским генерал-губернатором был назначен генерал-адъютант М. Н. Муравьев с весьма обширными полномочиями.

Генерал-адъютант М. Н. Муравьев

Вскоре после того правительством был принят целый ряд весьма разумных мер, направленных на предупреждение от повтора подобных волнений в крае в будущем. С этой целью все отдельные еще сохранившиеся в царстве Польском правительственные учреждения были упразднены, и все внешние признаки самостоятельности прежней Польши сглажены. Уничтожено было в официальной терминологии даже наименование «царства Польского», и губернии, входившие в его состав, получили название «привислянских»; в самом внутреннем устройстве этих губерний произведены были значительные преобразования, и они во многих отношениях были приравнены к устройству остальных губерний Российской империи. Трудная работа этого приравнивания возложена была на так называемый «учредительный комитет», во главе которого были поставлены лично известные императору Александру II деятели; из них особенно выделяются князь Черкасский и Н. А. Милютин, особенно много потрудившиеся здесь в области устройства и улаживания весьма запутанных отношений между местными помещиками и крестьянами. Однако нельзя не заметить, что самый чувствительный удар всяким дальнейшим польским попыткам к восстанию был положен именно тем, что польские крестьяне получили свободу и были наделены землей по воле императора Александра, наравне со всеми русскими крестьянами.

Князь Черкасский

 

4. Германия

Германия с 1859 г. Австрия. Последствия войны

Наиболее непосредственное и сильное влияние оказал итальянский переворот на Австрию, побежденную в 1859–1860 годах. Нравственное, фактическое и финансовое поражение Австрии болезненно отразилось на всех слоях ее общества. Деморализация была повсеместной и очень сильной. Таким шатким положением Австрии поспешили воспользоваться зависимые от нес земли, и первой восстала Венгрия. Императорский патент (сент. 1859 г.), который, по-видимому, был написан в либеральном духе и разрешал протестантам свободу вероисповедания, пробудил здесь подозрения и противодействие потому, что подтверждал права, уже данные давно. Австрийцы заблуждались, считая Венгрию как одну из своих провинций, тогда как она не только не считала себя австрийской провинцией, но еще требовала от империи утверждения своих старых законов, равно как и постановлений 1848 года.

Императорский патент 1860 г.

В то время, как поднялись смуты в Венгрии, и в других владениях Австрийской империи тоже было далеко не спокойно. Правительству приходилось принять решительные меры. И вот, сместив в августе 1859 года ненавистного народу министра Александра фон Баха, император 5 марта 1860 года обнародовал свой патент, которым созывался «усиленный сейм» в Вену, куда должны были впредь являться представители народа. На этом сейме впервые выяснилось, что еще далеко не решена многотрудная задача: в какой мере единение империи с отдельными ее частями и государствами существует на деле, в чем вообще и в частности оно заключается и, наконец, как могут согласоваться между собой «федерализм» и «централизм». В октябре 1860 года появился императорский «Диплом», содержавший в себе основные правила и статуты для отдельных государств, главным представителем интересов которых (каждого в отдельности) являлся «государственный совет».

Венгрия

Австрия вынуждена была сделать Венгрии большие уступки: у этого зависимого государства появились теперь совершенно самостоятельные, независимые от Австрийской империи, высшие должностные лица и учреждения. Так, например: «собрания комитатов» (Komitatsversarsammlungen); особый государственный канцлер; восстановление венгерского языка, как служебного, для документов и судопроизводства, — все это было крупным шагом вперед к возвращению Венгрии ее прежней самостоятельности. Венгры хорошо сознавали слабость императорского дома и твердо настаивали на своих правах: на Прагматической санкции 1723 года и на законах 1848 года.

Видя неизбежность принятия какого бы то ни было окончательного решения в официальной форме, император созвал сейм в Будапеште, в феврале 1861 года, на котором взяла верх сравнительно умеренно настроенная партия в лице своего представителя Франца Деака. В форме «адреса» (а не в виде «постановления сейма») ему удалось высказать императору требования о признании прав, дарованных Венгрии законом 1848 года. Однако в то же время тот же самый сейм «постановил» отнюдь не признавать Франца Иосифа своим королем, пока он не допустит депутатов Хорватии и Словении (которые были теперь отдельными землями) представительствовать на венгерском сейме.

Министерство Шмерлинга. Февральская конституция 1861 г.

Правительство еще раз попробовало уклониться от окончательной уступки конституции и парламентских прав Венгрии. В декабре 1860 года вместо поляка Голуховского был назначен немец-либерал, бывший министр во Франкфурте, Антон фон Шмерлинг, который предпринял немало усилий по слиянию воедино, посредством «соединенной государственной конституции» (Gesammtstaatsverfassung), все австрийские владения. Это решение и было обнародовано 26 февраля 1861 года. «Палата господ» состояла из представителей высших слоев духовенства и дворян; «Палата депутатов» — из членов сейма; обе вместе составляли так называемый «Государственный Совет». В ограниченном составе его числилось лишь 213 депутатов цислейтанских земель; в неограниченном — к этим 213 депутатам присоединялось еще 9 хорватских, 26 трансильванских и 85 венгерских представителей транслейтанских земель.

Эта февральская конституция встретила сначала более или менее сильное противодействие в различных государствах. О Венеции упоминать не приходится; но оно проявилось и в Тироле, и в Богемии, и в Галиции. В одной местности его двигателем была преданность папизму; в другой — упорный национализм, или же, наконец, федеральные воззрения, при которых Австрия могла казаться лишь коалицией отдельных независимых земель. Как бы то ни было, 1 мая того же 1861 года, заседание «Государственного Совета» было открыто тронной речью императора, в которой он указал на необходимость решения этого весьма злободневного вопроса.

Венгерский и другие вопросы

Однако и Венгрия сама находилась в затруднительном положении; так, она, подобно Австрии, состояла из отдельных частей, которые твердо отстаивали свою независимость; словом, относились к ней точно также, как она сама — к Австрии. Хорватский сейм в Аграме постановил: держаться на стороне не венгерского государственного совета (или сейма), а на стороне триединого, Далматско-Хорватско-Словенского королевства; о их мнении ничего, в свою очередь, знать не хотел особый далматский сейм. Сложившаяся ситуация могла привести к кровавой развязке, и венский государственный совет достиг лишь одного мирного результата: сейм в Трансильвании 10 октября 1863 года объявил выборы, на условиях соответствующих положениям февральского патента. 20 числа его выборные (числом 26 человек) заняли место в австрийском государственном совете, который впервые подписал свои финансовые постановления громкой фразой: «с согласия обеих Палат нашего Государственного Совета». Во внешнем проявлении единения и торжественности не было недостатка, а министры и депутаты придерживались исключительно конституционного направления; имелся даже в виду закон об ответственности министров. После закрытия совета было собрание сеймов и парламентское управление снова деятельно принялось за работу, которая закипела во всех концах некогда мирной империи. Но сначала она принесла мало пользы. Вопросы: итальянский, венгерский, польский и богемский все еще оставались неразрешенными, и потому решительное вмешательство императора Франца Иосифа в решение главного из них, — вопрос о единстве и о союзной реформе Германии, вызвало всеобщее удивление.

Германия после договора в Виллафранке

Выдающийся по своему уму французский деятель Тьер заранее еще предсказал, что объединение Италии неизбежно повлечет за собой и объединение Германии. Он подметил большое сходство между положением Сардинии, крупнейшей части Италии, и Пруссией — в Германии — которого не замечала германская правящая элита. Вопрос о германской конституции оказался тем более настоятельным, что в период кризиса 1859 года резко возросла рознь между Пруcсией и Австрией, которая проявлялась еще в 1849 году. Известие о Виллафранкском договоре повлекло за собой основание в Эйзенах «Национального Собрания» (Nationalverein), на которое особенно повлиял ганноверский депутат Рудольф фон Беннигсен. В его программе ясно высказывалось убеждение, что пора Германии объединиться, сосредоточив свою власть в общем «национальном» собрании, а следовательно и представительстве. Большую пользу принесло развитию этого государственного учреждения празднование столетнего юбилея Шиллера, 10 ноября 1859 года: оно особенно оживило дух народного самосознания и еще более укрепило недоверие австрийского правительства.

Отдельные немецкие государства

Что касается истории отдельных германских государств, то необходимо заметить, что при Сольферино потерпела поражение не только Австрия, но и германская реакция вообще. Реакция потерпела значительные поражения и в последующие годы потому, что к политическим интересам примешивались теперь и религиозные. В Вюртемберге был заключен с Церковью конкордат, вызвавший в этой исключительно протестантской земле горячие споры и возражения; так что в Нижней палате в мартe 1861 года было наконец решено — чтобы правительство решало вопросы, касавшиеся католической Церкви, на основании постановлений сейма. При всем том у кормила правления при короле Вильгельме стоял, по-прежнему, министр-реакционер фон Линден, выразившийся так (в мае 1862 г.) в своей речи на открытии заседаний палаты: «Твердо решено приступить к переговорам насчет положительных предложений о союзной реформе». Но это могло еще долго продлиться; а между тем народный дух, который был в то же время и либеральным (так как стремление к свободе непременно основано на любви к родине), одержал в Бадене полную победу, благодаря великому герцогу Фридриху, который с полным убеждением (как и эрцгерцог Эрнст Кобургский), превратился в образцового конституционного государя.

Римский конкордат, заключенный в 1859 году, был здесь (как и в Вюртемберге), отвергнут, а упрямство партии ультрамонтанов еще более укрепило правительство в правильности проведения им национальной политики, достойным представителем которой явился граф фон Роггенбах, — человек умный и энергичный. В феврале 1863 года были запрещены игорные дома в Баден-Бадене, что, несомненно, следует считать похвальным поступком со стороны великогерцогского управления. Неудачное и неумелое управление Фридриха Вильгельма Гессенского до некоторой степени было теперь ограничено. Население же строго придерживалось законов 1831 года; а в мае 1860 года курфюрст издал новые.

Однако неоднократные выборы дали в результате лишь несогласие обеих палат, не расходившихся только в одном мнении: придерживаться законов 1831 года. Палаты остальных германских государств поддерживали это мнение, и прусское правительство, которое было верно словам регента, что «весь свет должен узнать, что Пруссия готова повсюду защищать законные права», — также разделяло его. Когда же курфюрст принял прусского посла не с должным почетом, Пруссия мобилизовала два военных корпуса. Тогда Австрия и союзники увидели, что дело становится серьезным, и решили, в силу австро-прусского договора, требовать восстановления законов 1831 года. Таким образом упрямство тирана было сломлено: он распустил свое министерство и восстановил прежнюю конституцию (в 1862 г.). Пришлось, однако, еще раз угрожающей нотой поддержать его в принятии решений в том же направлении, которое теперь поддерживалось и Австрией; а с 1863 года в Касселе уже соблюдался снова законом установленный бюджет.

Было бы излишне подробно рассматривать борьбу противоречий в отдельных германских государствах; скажем только, что повсеместно — в Баварии, Ганновере, Саксонии, Нассау и Гессене — национальной партии противодействовала партия партикуляристов и реакционеров. Иногда прорывалась наружу у последних какая-нибудь глупость или необдуманность, как, например, сообщение ганноверского министра фон Борриса, объявившего в палате, что германские князья могли предвидеть для себя необходимость взаимного внутреннего союза или даже союза с другими державами в виду того, что со стороны Пруссии угрожало сосредоточие власти под видом национального единения. Король, его повелитель, слепой Георг V, видел необходимость и выгоду лишь в том, чтобы примкнуть к той из держав, которая окажется сильнее, чтобы тем самым подкрепить влияние своего дома, — дома Гвельфов, связи которых становились все незначительнее и слабее. А между тем приверженцам прусско-германский идей, — т. е. единственной возможной формы преобразования в германском народном государственном строе, — пришлось пережить тяжелое время. В том государстве, на которое они наиболее надеялись, наступил кризис.

Пруссия. Организация армии

С тех пор, как в руках прусского кронпринца оказалось кормило правления, политика Пруссии стала яснее, определеннее и твердо высказалась за крайнее ограничение народных прав союзного собрания во Франкфурте, но в то же время отстаивала тесный Государственный союз, а следовательно и объединение Германии посредством «тесного слияния отдельных государств». Для того, чтобы придать большую силу этой политике, которая при данном положении дел была далеко не безопасна, регент предпринял новую организацию армии.

Опираясь на законы 1813 и 1814 годов, эта мера дала в результате вместо 40 000 — 63 000 человек солдатского набора; продолжила вдвое (т. е. всего до 4 лет) срок двухгодичной службы в резерве, а службу в ополчении (ландвер), напротив, сократила. Тем самым последняя мера представляла собой неоспоримую выгоду: при последующих мобилизациях можно было ограничить предельный призывной возраст лишь 27-ю годами. Из-за вышеупомянутых мер, целесообразность которых доказали на деле военные события следующего десятилетия, завязалась многолетняя борьба, давшая лишь тот определенный результат, что палата разрешила либеральному министерству произвести затраты на «приведение войска к боевой готовности».

Кончина Фридриха Вильгельма IV, 1861 г. Вильгельм I

2 января 1861 года скончался в Сан-Суси Фридрих Вильгельм IV и на прусский престол вступил Вильгельм I, царствовавший с 1861 по 1888 год.

Король прусский Вильгельм I в 1862 г.

Литография работы Зюсснапа с коронационного портрета кисти Винтергальтера

Ему был в то время уже шестьдесят шестой год и хотя в эти годы естественнее было бы думать об отдыхе, король Прусский деятельно принялся за дела управления, главным из которых он считал организацию войска. Его программа по германскому вопросу была весьма проста: «Мои обязанности по отношению к Пруссии совпадают с моими обязанностями к Германии», — говорил он, и первейшей из них являлась в его глазах организация армии. Но партия либералов отказывалась принять эту меру, потому что возможное ограничение военного бремени вошло как бы в догмат либералов. В противоположность так называемой старо-либеральной партии, действия которой казались слишком умеренны и медлительны, на основании программы, установленной в Берлине в июне 1861 года, образовалась новая, более решительная передовая партия. Она выступила прямо против планов короля и военной реформы, в то время как консервативные и реакционные элементы, оправившись от толчка (каким являлось для них их временное поражение), все надежды свои возлагали на столкновение, по недальновидности своей полагая, что эти надежды оправдываются восстановлением их управления и устранением конституции. Когда возобновились заседания палаты, большинство членов палаты допустили грубую ошибку, спровоцировав правительство предпринять неверные действия в финансовом вопросе. Это повлекло за собой роспуск Палаты депутатов и смену министерства, либеральные члены которого — фон Ауэрсвальд, Патов, Шверин и Вернут — вышли в отставку, а консервативные: фон дер Хейд, фон Роон и граф Бернсторф — остались.

Военный министр фон Роон. С фотографии, снятой в 1863 г.

Однако на новых выборах большинство голосов оказалось на стороне передовых; старолиберальная партия проводила разъяснительную работу и, хотя правительство и действовало в духе примирения, большинство все же было против. На правительство не произвели никакого впечатления последствия этих мер в Гессенском курфюршестве и в вопросе о французском торговом договоре, с которым мы ознакомимся ниже. После больших прений, на которых впервые парламентарные средства и способы применялись в важном для государства вопросе, сверхсметные затраты на организацию армии были отвергнуты. Это поставило государство в невозможное положение, потому что новую военную организацию и новоучрежденные полки нельзя было отменить. Палата хотела добиться того, чтобы в пехоте был введен лишь двухгодичный, а не трехгодичный срок службы; но этому положительно противился король, как знаток военного дела, а также и все другие знатоки его. Ошибка была сделана: благодаря ненадежному согласию были созданы учреждения, которых нельзя было уничтожить. Произошло столкновение: министр фон дер Хейд подал в отставку и его заменил реакционер «чистейшей воды» (или так, по крайней мере, казалось) бывший посол при императорском дворе в Париже — Отто фон Бисмарк-Шенгаузен, которого сам король поставил во главе правления.

Министр-президент фон Бисмарк-Шенгаузен.

Литография работы Энгельмаха, 1863 г.

Министерство Бисмарка. Конституционное столкновение

В Германии того времени лишь поверхностно знали этого человека, да и то судили о нем, как, впрочем, обо всем вообще, с точки зрения партийности, т. е. пристрастно, а именно: он составил себе известность в соединенном сейме, в Нижней прусской палате, в Эрфуртском парламенте, где заявил себя ревностным представителем консервативных и старопрусских воззрений, и это наименование утвердилось за ним, как однозначащее с реакционным и антиреволюционным духом убеждений, которые ежедневно можно было встретить на столбцах газеты «Kreuzzeitung». Но о том, что Бисмарк, которому в это время минул 47-й год, успел выделиться своими убеждениями из общей узкой формы воззрений своей партии, что он, благодаря горячей партийной полемике того бурного времени, созрел для высшей государственной деятельности, о том знали или догадывались лишь немногие, за исключением, конечно, близко стоящих к нему людей. Он был высокого древнего рыцарского рода; родился 1 апреля 1815 года и лишь в 1851 году достиг на государственной службе некоторого более высокого положения: он был послан в преобразованный сейм (Bundestag) в качестве представителя; послал же его туда сам его начальник, министр фон Мантейфель, выбор которого оказался весьма удачным. Во-первых, Бисмарк убедился здесь на деле, что значила австрийская дружба, за которую он до сих пор готов был ручаться, и чего Пруссия может ожидать от Австрии и от других смежных государств. «Эти люди готовы бы гвозди всадить нам в голову!» — говорил он. Он уже поборол эти былые предрассудки, когда его послали в Петербург, в апреле 1859 года. Его вмешательство еще более обострило недоверие, которое вызвано было уже одним его именем и вызвало столкновение. Честная умеренность и гений поневоле должны были столкнуться и вскоре (19 сентября 1862 г. он прибыл из Биаррица в Берлин) сессия палат была закрыта, несмотря на то, что три главных фактора государственной власти не пришли в финансовом вопросе к обоюдному соглашению, как того требовала конституция. Правительство и Верхняя палата были единодушны, а последняя к тому же еще и оформила документом свое противозаконное решение. Превышая тем самым свои права, которые допускали принятие или непринятие бюджета в ценности, палата приняла требования правительства; но это решение палата депутатов еще успела отвергнуть и признать недействительным. Между тем правительство смотрело на это дело так, что, если что и не предписано законом в данном случае, ответственность в том должно принимать на себя правительство и «исправить этот пробел в законах», — как говорилось в консервативной печати, последователи которой были бы не прочь и вовсе изгнать все эти законы из пределов Пруссии.

Положение Германии. 1863 г.

Таким образом военный конфликт обратился в конституционный. Он захватил интересы всей страны и заставил ее пережить страшно тяжелое, безотрадное время, угрожавшее разрушить весь строй народной жизни. Новая сессия в январе 1863 года, еще более ухудшила положение дел: король не принял депутатов от Нижней палаты, а правительство не обращало внимания на их речи. Противоречия их поведения с горячим польским вопросом Бисмарк презрительно не замечал, так как оно было недостаточно доказательно и ему не хотелось углубляться в этот вопрос. Самые умные из членов этой партии, против своей воли, должны были признать, что противника их (короля прусского) нелегко побороть; да и вообще во всей остальной Германии в этом скоро все убедились. Та форма, в которой выразилось его назидание курфюрсту Гессенскому, что «государственные требования в большой стране не имеют ничего общего с деспотическими прихотями незначительного принца» — достаточно доказала населению, что с консервативным правительством в Пруссии нельзя было шутить. Еще раз сессия была распущена без определенного результата: все-таки в финансовых законах соглашения не были достигнуты. Высшей же степени своего разгара достигла эта злополучная борьба приказом от 1 июня 1863 года. Он опирался на статью закона, в которой говорилось, что в случаях настоятельной надобности допускаются правительственные распоряжения, имеющие силу закона, пока не соберутся обе палаты; приказом же 1 июня, по образцу французской системы порядков печати, свобода печати была подвергнута предостережениям и запрещениям. Все это время Пруссия чувствовала себя под гнетом правительства, тем более, что приказ этот шел вразрез с законом. Даже и те немногие друзья, какие были у Пруссии в южногерманских государствах и которые во все времена возлагали на нее непоколебимые надежды, теперь начали колебаться. Но эти худшие из худших времен скоро для Пруссии миновали, и на этот раз спасение пришло к ней из Австрии.

Вопрос объединения Германии, с 1859 г.

Глава австрийского правительства, Шмерлинг, рассчитывал на то, чтобы воспользоваться положением Пруссии, по-видимому, обессиленной внутренними распрями, для того, чтобы решить германский вопрос в пользу Австрии и таким образом сделать дело, выгодное для ее отношений с Богемией, Польшей, Венгрией и Италией. Стремление Германии к объединению, конечно, было несколько задержано ее неурядицами, но оно не было ни на минуту приостановлено. Сила свободного духа в народе даже еще решительнее стала развиваться: безгранично стало разрастаться число собраний и торжеств, на которые сходились то фехтовальщики и охотники, то юристы и преподаватели, то естествоиспытатели, портные, содержатели гостиниц, аптекари, стекавшиеся в известный, определенный срок со всех концов Германии, то в тот, то в другой город, где и проводили вместе несколько дней подряд. Но и в этом отношении был сделан шаг вперед: основания и правила этих съездов были представлены в сентябре 1862 года депутатам германской палаты, а в октябре 1863 года и представителям германских городов, и с тех пор был установлен день съезда для депутатов и для горожан, как уже были и до того дни юристов или филологов. Хотя конституционный конфликт в Пруссии и не изменил ничего в программе национального ферейна, но он наиболее здесь пострадал. Чувствительные болтуны снова всплыли на поверхность и затмили ясные политические воззрения, которых держалось первоначально собрание. Сначала явилось новое, так называемое, противособрание, соединившееся с великогерманской партией, а затем германское реформенное собрание, которое снова отчасти возвратило этим убеждениям их прежнюю ясность. Враждовавшие партии разделились на малогерманскую и великогерманскую, причем к последней, т. е. к австрийской партии (против Пруссии) примкнули те же элементы, которые еще во Франкфурте замяли вопрос объединения Германии: ультрамонтаны, дворяне из различных земель и демократы.

Великогерманская и малогерманская партии

Однако на почве хозяйственных интересов скорее всего пошло дело объединения и тяжкий кризис миновал благополучно. Торговый договор, после долгих переговоров состоявшийся между прусским правительством и Францией, через посредство и от имени таможенного собрания, 29 марта 1862 года, помешал планам австрийцев, о которых мы говорили выше, и повлек за собой оживленные возражения Австрии. Она была настолько наивна, что, ссылаясь на параграф 19 союзных актов и на связанные с ним обещания, вызвала горячую скорее политическую, нежели хозяйственную оппозицию со стороны средних сословий. Но Пруссия держалась твердо, в то время как «отдельный союз», вызванный Баварией, потерпел поражение, благодаря невозможному хозяйственному положению. После того, как все достаточно нашумелись в обиду Пруссии, каждое государство, одно за другим, поспешило, пока его еще не успели остановить, заключить таможенный союз на основании прусско-германско-французского договора и установило его тариф. 12 октября того же 1862 года Вюртемберг, дольше других споривший и колебавшийся, сложил оружие. Кроме того, на почве торговых интересов, как наиболее доступной для единения людского, явился еще один прекрасный результат: выработанный и составленный комиссией из знатоков торгового дела «Свод германских торговых законов», введенный во всех государствах, принадлежавших к таможенному союзу.

Проекты союзных реформ. Саксонский проект

Между тем все что ни предпринималось или имелось в виду предпринять, не двигалось с места. По окончании войны в Италии, Бавария, Вюртемберг, оба Гессена, Нассау и некоторые другие государства, из которых состояла Вюрцбургская конференция, много хлопотали с предложениями насчет союзной реформы. Многие подобные проекты вызваны были страхом перед Пруссией: в октябре 1861 года Ганновер ухватился за инициативу или подобие проекта в виде восстановления союзного флота; а в том же месяце выдвинулся вперед саксонский министр, барон фон Бейст, со своим особенно тонко выработанным званием «делегационного проекта» (Delegiertenprojekt). Этот проект состоял в том, чтобы образовать из делегатов народа так называемое соединенное народное представительство на поддержку союзного сейма. Тогда Германия пользовалась бы также и известной исполнительной властью, которая находилась бы в руках императора австрийского, короля прусского и еще одного — г третьего государя — представителя всех остальных. Но как ни были глубокомысленны все эти или подобные проекты, все они пали перед открытой политикой Пруссии, о которой, в своем ответе на саксонский проект, граф Бернсторф выразился, что она стремится к сохранению союза свободных народных прав и еще более тесного единения на почве свободного согласия его отдельных членов. На этот путь Пруссия постепенно вступила при посредстве «военных конвенций» с некоторыми небольшими государствами, как то: Кобург-Готским, Саксен-Альтенбургским и Вальдекским.

Австрийский союз. Франкфуртский сейм государей, 1863 г.

Ясно было, что этот путь был самый правильный и действительный, потому что разом раздались на него протесты со стороны Австрии, Баварии, Вюртемберга, Ганновера, Гессен-Дармштадта и Нассау, выразившиеся в нотах соответствующего содержания в феврале 1862 года. Эти ноты служили возражением на ноту Бернсторфа. Пруссия была (или казалось, по крайней мере) не в состоянии придавать значение положительным воззрениям, выраженным в этой ноте. Воздействие Пруссии на Германию было пока приостановлено и этим удобным случаем решил воспользоваться Франц Иосиф, поспешивший вступить в переговоры с королем прусским, посетив его, с этой целью, лично в Гаштейне. Затем император пригласил главнейших германских государей на конгресс во Франкфурте-на-Майне, 16 августа 1863 года. На этом съезде высочайших особ, заинтересованных в вопросе объединения Германии, император предложил им «акт реформ» довольно запутанного характера; по этому акту в Германии должен был состояться союзный совет (Bundesrat), союзная директория (Bundesdirectorium), собрание государей (Furstenversammlung) — государей независимых и равноправных — которые, однако, подчиняли бы свое мнение известным законам, а отчасти и отдельным корпорациям представителей тридцати пяти германских государств. Предлагалось также учредить союзный суд наряду с обыкновенными судами; для союзной войны считалось необходимым, чтобы потребность в ней признавалась большинством двух третей голосов; то же условие было обязательным для права принимать участие в войне какого-либо из членов Союза, — у которого, кроме того, есть еще и особые владения (отдельные от Союза) — с какой-либо внешней державой. Предложение Австрии, придуманное там каким-то патером Ламорменом, в последнем случае ограничивалось лишь «простым», обыкновенным большинством голосов. В первую минуту особенно внушительное впечатление произвел поступок Франца Иосифа на общественное мнение и настроение в Южной Германии. Его путешествие во Франкфурт было настоящим триумфальным шествием, а высочайший конвент быстро справился со своей задачей и решил принять предложенную императором реформу; а между тем в ней не хватало главного: присутствия и согласия короля прусского. Вильгельм I отклонил не только приглашение императора на съезд, но даже и саму, уже утвержденную, реформу. Еще 22 января 1863 года прусское правительство уже высказалось по поводу делегационного проекта Союза, в том смысле, что настоящим органом для взаимного воздействия германских государств Германии могут быть лишь непосредственные выборы в народные представители. То же самое повторил и Бисмарк 15 сентября 1863 года в своей критике на акт реформы. Ему хотелось, чтобы Пруссия вышла самостоятельно (при этом удобном случае) из противоречий, которые ее обессиливали. Палату депутатов распустили, чтобы дать народу возможность высказаться в том, новом для него положении, в какое его поставили: проект союзной реформы и «сейм государей». Но эта надежда на новые выборы оказалась обманчива. Как ни трудно допустить, что немцы, которым национальное объединение было необходимо, поддались обещаниям, — этой приманке новой реформы, — но факт тот, что она была принята, несмотря на то, что в ней скрывалось совершенно обратное, т. е. разъединение и лишь кажущийся конституционный блеск. А между тем среднее сословие, руководившее выборами, не могло настолько возвыситься умственно, чтобы понять необходимость поддержки своего короля и министра в их союзной реформе, которая всецело соответствовала либеральной программе, — программе народного собрания, и что, кроме того, необходимо решить военный вопрос в его же духе. Ноябрьские выборы опять-таки дали значительное оппозиционное большинство голосов.

Кончина Фридриха VII датского, 1863 г.

Не прошло, однако, и двух недель, как случилось событие, которое принесло германскому народу большое испытание и повлекло за собой неизбежные последствия: 15 ноября 1863 года внезапно скончался король датский Фридрих VII. С ним вместе угасла на датском престоле королевская династия Ольденбургского дома по мужской линии, и вследствие Лондонского протокола 1852 года ему наследовал принц Христиан, в качестве короля соединенной Датской монархии, — Христиан IX.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Германско-датская война. Европейские государства с 1863 по 1866 г

Великая германская война, 1866 г

Этим событием (смертью Фридриха, короля датского и восшествием на его престол Христиана IX) начался для Европы ряд значительных военных событий и перемен, которые, в связи с такими переворотами, как, например, создание королевства Италии и Германской империи, совершенно изменили общий вид Европы и придали ее мировому развитию за последние десятилетия XIX века вполне законченный характер.

Дания и Шлезвиг-Голштейн

За два дня до смерти короля значительным большинством голосов в датском государственном совете была принята новая конституция, которая касалась Дании и Шлезвиг-Голштинии, закрепленной за ней взамен обнародованных королем Фридрихом VII обещаний (29 января 1852 г.) Австрии и Германии — обещаний, бывших лишь продолжением условий Лондонского протокола, к которому они примкнули, и данных также союзному собранию, которое, как таковое (т. е. союзное), не примкнуло к нему и в общем действовало вяло в смысле оппозиции Дании. Эти действия 1 октября 1863 года пришли к благополучному окончанию, а именно: к решению организовать военный поход союзных войск в Голштинию, через Саксонию и Ганновер, с австрийскими и прусскими войсками в резерве. Датское правительство, которое состояло из партии датчан-союзников, под председательством Галля, со своей стороны, отклонило от себя всякое право вмешательства в шлезвигские дела. Под влиянием населения Копенгагена, охваченного такими же стремлениями, новоизбранный король подписал 18 ноября только что подготовленную конституцию.

Фридрих VIII. Германское движение

Тем временем герцог Фридрих фон Августенбург, который и по всем законным правам, и во мнении народа, был прямым наследником Шлезвига и Голштинии, прокламацией от 16 ноября объявил себя герцогом, под именем Фридриха VIII. Этому решительному образу действий сочувствовала и следовала вся Германия, глубоко возмущенная бесцеремонным протоколом Австрии, желавшей воспользоваться шатким положением германского народа, чтобы навязать ему свою волю. Движению против австрийского могущества принесло большую пользу то, что по этому вопросу сошлись консервативные воззрения с либеральными, благодаря тотчас же возникшим народным собраниям, в которых этим обеим партиям приходилось сходиться вместе.

Августенбуржец Фридрих VIII был в глазах народа его законным герцогом как в силу общего желания, так, бесспорно, и в силу законов престолонаследия, — это было совершенно просто и ясно для союзных незначительных государств и для общественного мнения. Но не так просто смотрели на этот вопрос обе главные германские державы, подписавшие Лондонский протокол: для них шлезвиг-голштинский вопрос являлся, с их особой точки зрения, особенно тяжелой политической задачей. Следуя общему направлению, прусская Палата депутатов высказалась подавляющим большинством голосов за наследственные права августенбургского герцога. Против него высказалась лишь незначительная часть господствующей партии, во главе которой стоял весьма известный представитель стародемократической партии, Вальдек. Но Бисмарк противопоставил мнению палаты очень хорошо обдуманное разъяснение; однако и в нем разгоряченное общественное мнение усмотрело защиту Лондонского протокола. А между тем он вошел с Австрией в соглашение (и весьма успешно, как оказалось впоследствии), и этот новый австро-прусский союз теперь дал обстоятельствам иное направление.

В соответствии с условиями соглашения союзное собрание решило 7 декабря (около 7 голосов), опять-таки согласно с решением 1 октября того же года, продолжать преобразование в Голштинии. Под командованием саксонского генерала Хакке, 23 декабря, 12 000 человек саксонско-ганноверского войска перешли границу и датчане вынуждены были отступить. Союзные комиссары не могли, или не хотели помешать народу провозгласить Фридриха VIII своим государем. Однако этот вопрос касался лишь Голштинии; третье же герцогство, Лауенбургское, не было непосредственно затронуто этой распрей. Что же касается более важного и решающего вопроса, то обе главные союзные державы обратились к датскому правительству, чтобы оно разрешило признать шлезвигскую конституцию от 18 ноября недействительной и, таким образом, удовлетворило бы требованиям Лондонского протокола; в противном случае залогом послужит оккупация и этого герцогства. А когда большинство заседавших во Франкфурте-на-Майне необдуманно отвечало, что отклоняет это предложение, так как оно заключало, или как будто заключало, в себе признание престолонаследия по Лондонскому протоколу, то державы и объявили, что они впредь возьмут в свои руки охрану прав Шлезвига, и вследствие того обратились 15 января 1864 года к королю Христиану IX (которого в силу Лондонского протокола Бисмарк назвал наследником «прав» и «неправд» его отца), с требованием, чтобы он в течение 48 часов уничтожил в Шлезвиге действие конституции 18 ноября. Датское правительство, в лице епископа Монрада (с 28 декабря 1863 г.), ответило отказом. В это время датское войско, 30 000 человек, под командованием генерала де Меца, уже стояло на юге шлезвигских владений за знаменитыми данневиркскими укреплениями.

Пруссия и Австрия. Война

Датское правительство и население подвели итоги всем вероятным положениям и вопросам, давшим в результате следующие предположения: помощь со стороны шведов, французов или англичан; рознь между двумя главными державами или между ними и более незначительными государствами, которые доставили им возможность отнестись с неуважением к германской нации, и, наконец, конституционная распря в Пруссии. В одном только они были правы: большего ущерба, как потеря Шлезвига, не могла им нанести никакая война.

Но и внешняя помощь была немногим лучше внутренней; а между тем она должна была поспешить ввиду того, что Австро-Пруссией руководил ясный и мощный ум, и они обе действовали быстро и твердо. Вопреки общему возбуждению в Германии, а также и неразумному решению Палаты депутатов, которая отказала правительству в займе на основании того, что оно злоупотребляет своим высоко державным положением (22 января), — 20 000 чел. австрийского и 25 000 чел. прусского войска переправились 1 февраля через Эйдер. Съезд членов германских народных собраний (или представительств, Landesvertretungen) решил 1 декабря 1863 года, во Франкфурте-на-Майне, «осуществить августенбургские права всеми допускаемыми законом средствами». Сверх того был назначен комитет из 36 членов, которые и набросились, в горячих речах, на обе германские державы. Население же Шлезвига, напротив того, радостно приветствовало германские войска. Эти войска — пруссаки, под начальством прусского фельдмаршала Врангеля и австрийцы, под командой фон Габленца — подвигались вперед, образуя левое крыло, а пруссаки с принцем, племянником короля Фридрихом Карлом во главе — правое.

Начальник генерального штаба, которого в то время знали еще лишь немногие, Гельмут фон Мольтке, возымел смелое намерение отрезать отступление датской армии от ее Фленсбургских укреплений и таким образом совершенно уничтожить ее. Но этот план, к сожалению, не был осуществлен. 2 числа бились пруссаки при Миссунде (Шлейе), а 3-го австрийцы при Оверзельке и Ягеле; а на 6 число была назначена переправа через Шлейю. Но под вечер 5 числа датчане благоразумно оставили свои позиции при Данневирке. Союзники преследовали их; но только австрийцам удалось нагнать датский арьергард при Оверзее. Датские войска без дальнейших потерь достигли своего другого укрепленного пункта — шанцев при Дюппеле, в юго-восточной части полуострова Зундевитта. В то время, как австрийцы и подоспевшая прусская гвардия, в виде третьего корпуса, двинулись по направлению к северу, первый корпус, под начальством принца Фридриха Карла, обложил дюппельские укрепления: осада эта продолжалась с 9 февраля по 18 апреля. В этот день в 10 час. утра умолкла перестрелка и войска, которые уже стояли наготове, пошли на штурм. Через десять минут были взяты главные позиции, а затем после краткого сопротивления пала и вторая линия. Горячая схватка позади этой линии стоила датчанам потери их генерала Дюпла; а в то время, как датские войска бежали на Зондербург к Зунду, который разделяет полуостров от острова Альзена, отдельные части прусского войска, по эту сторону воды, овладели тэт-де-поном и к двум часам пополудни материк был окончательно очищен: датчане потеряли при этом 5000 чел. ранеными, убитыми и пленными и 118 орудий. Между тем другие корпуса вступили в Ютландию, после того, как прусский генерал фон Мантейфель особым сообщением в Вену устранил там последние сомнения. После нескольких сражений, в которых особенно отличились австрийцы, — при Фейле (Veile) и при Фридериции, — эти корпуса стали пред стенами последней (29 апреля 1864 г.), добровольно очищенной датчанами.

Штурм дюппельских укреплений 18 апреля 1864 г. Портрет работы К. Кампгаузена (W. Campliausen). (Из его сочинения «Художник на ноле брани. 1864 г.»)

Лондонская конференция. Перемирие. Венский договор

Тем временем через посредство англичан 25 апреля состоялась в Лондоне конференция держав, представительствовать на которой Германский союз отправил своего уполномоченного фон Бейста. Наступило краткое военное перемирие; но в переговорах дело не двигалось вперед благодаря тому, что датчане упорно отказывались от каких бы то ни было уступок. Этим обстоятельством воспользовались германские державы для того, чтобы еще раз отступить от Лондонского протокола, и 28 мая, вместе с представителем Союза потребовали, чтобы оба герцогства (Шлезвиг и Голштиния) отложились от Дании и соединились в одно государство, под властью герцога Августенбургского. Итак, 26 июня, неприязненные военные действия снова возобновились, а в ночь с 28 на 29 число того же месяца пруссаки отличились в жарком деле: под предводительством генерала Герварта фон Биттенфельда они переправились через широкий (800-1000 шагов) пролив Альзензунд под самым огнем датских орудий. Высадка на берег отлично удалась пруссакам, а в семь часов утра был взят и Зондербург, при сравнительно небольшой потере со стороны победителей; в то же время датчане опять потеряли до 4000 человек, из которых 2000 человек (т. е. половина) были взяты в плен. Таким образом, они были вынуждены очистить остров. Это сражение было последним между союзными державами и Данией, так как в Ютландии, куда прибыли прусские войска 11-го, а австрийские — 13 июня, уже не было больше неприятельской военной силы. 19 же числа австро-прусский флот взял в плен датского капитана Хаммера, который угнетал население западных ее берегов своей безмерной жестокостью. Между тем в Копенгагене произошла перемена правительства и начались переговоры, приведшие к заключению «Венского договора», 30 октября 1864 года. Ни от Союза, ни от герцогств не было на нем представителей; датский же король передал все свои права на Шлезвиг и Голштинию и Лауенбург императору австрийскому и королю прусскому и обязался признать все, что бы они ни решили относительно этих земель.

Генерал-фельдмаршал граф фон Врангель в 1864 г.

Портрет работы В. Кампгаузена (W. Camphausen). (Из его сочинения «Художник на поле брани. 1864 г.»)

Шлезвиг-голштинский вопрос

Относительно же их назначения был большой вопрос, а в нем заключался также и весь вообще важный общегерманский вопрос, т. е. вопрос союзной реформы в том виде, как она не сходила со сцены еще с 1848 года и как ее Австрия недавно торжественно поставила на Франкфуртском конвенте государей. К счастью для Пруссии, этот вопрос был также и для нее вопросом жизни; для Бисмарка же, этого главы и руководителя прусского министерства, значение и смысл шлезвиг-голштинских дел были совершенно ясны. Секрет, как бы достигнуть единения Германии, лежал вовсе не в той бескорыстной политике, какая велась с 1848 по 1852 год, а в здравом эгоизме Пруссии, который один только мог доставить Германии единство. Эта здравая политика воспрещала Пруссии как государству, уважающему свои державные права, дозволить Мекленбургу или Саксонии разрастись в самодержавные государства. Самое большее, что можно было сделать для такой страны, — это потребовать, чтобы она примкнула к прусской системе; однако стремление слить воедино сухопутные и морские силы герцогства со своими не удалось пруссакам. В переговорах, которые Бисмарк вел с герцогом 1 июня 1864 года, достаточно выяснилось, что этот государь придерживается таких же воззрений на державную власть, как и все другие. Он надеялся действительно сделаться государем, но «при менее тягостных условиях, нежели те, которые ему ставит Пруссия»: пусть лучше постараются завладеть его сердцем, нежели связывать его крепкими условиями. Когда с герцогом оказалось невозможным этого достигнуть, Пруссии пришлось обойтись и без него, иначе говоря, попросту подчинить себе германские земли. Это подчинение закончило то большое и долго тянувшееся дело, которое началось во время Семилетней войны присоединением Силезии; но как и тогда, теперь противниками являлись такие соединенные силы, перед которыми и самый смелый мог бы оробеть. Мысль объединения Германии встретила отпор в населении герцогств, в большей части Прусской Германии, в главнейших иностранных державах и, главное, в Австрии: и это еще в такую критическую минуту, когда заблуждения Палаты депутатов еще более усилили внутренний разлад в самой Пруссии.

Германский вопрос

Под влиянием удачно оконченной войны воззрения народа, однако, стали изменяться, равно как и от сознания необходимости расширения власти, в которой с 1815 года была для Пруссии настоятельная необходимость. Король Вильгельм сказал депутатам от герцогств: «Ваше дело для меня свято, и я постою за него». И действительно блестяще сдержал свое слово, благодаря новой организации войск и сравнительно небольшим потерям. Однако большинство, на которое слишком действовали внутренние вопросы и влияние некоторых из вожаков, в сущности не знатоков дела и дилетантов, были глухи к предостережениям недавнего прошлого и к неизбежно надвигавшейся важной развязке. Как и до того, 1865 и 1866 годы протекли в борьбе, мелочность которой у обеих враждующих сторон выступала еще резче в сравнении с грандиозностью главного германского вопроса. В большинстве второстепенных государств положение дел было то же, что и в Пруссии: разлад между правительством и народным представительством, между тем как Пруссия, по крайней мере, во внешней политике, достигла крупных успехов, меньшие государства и их орган, союзный сейм, потерпели фиаско, выказавшее их бессилие. Их войска бездействовали и должны были лишь издали следить за победами Австро-Пруссии. В июле, наскоро предупредив об этом главнокомандующего союзными войсками, пруссаки вступили в Рендсбург. По заключении мира союзный сейм принужден был признать экзекуцию законченной и очистить занятую территорию. Все это событие совершилось помимо главнейших вождей и представителей второстепенных германских государств, и наравне с ними, общественное мнение оказалось бессильным.

Настоящее положение герцогств, кондоминат (совладение) и общее с Австрией управление Германией — все это не могло быть продолжительным. Поэтому вскоре, согласно требованиям прусского правительства, заявленным Бисмарком в феврале 1865 года, Австрия должна была вернуться к своему прежнему положению и взяться снова за свой прежний партикуляризм, как это в действительности и случилось. Еще в декабре 1864 года Австрия снова предложила поручить германские земли герцогу Августенбургскому, а что касается остальных (Ольденбургского и других) и их притязаний, положиться на решение союзного суда. Австрийский комиссар если не поощрял, то и не подавлял августенбургской агитации в герцогствах. Но Пруссия не далась в обман и не испугалась. Морская станция была перенесена из Данцига в Киль и военный министр фон Роон открыто заявил в палате, что правительство твердо решило оставить за собой эту гавань. Политика Австрии еще имела бы смысл, если бы Пруссия того времени оставалась такой же, как при Фридрихе-Вильгельме IV; но теперь с ужасом увидели австрийцы, что имеют дело не с Фридрихом и не с Мантейфелем. Идти же войной на Пруссию, когда свои собственные дела внутри государства были еще хуже и запутаннее, чем прусские за последние годы, было бы опасно. Система Шмерлинга (конституционная соединенная Австрия) довела австрийские дела до такой точки, дальше которой уже нельзя было идти. В то время, как государственный совет и его комитет усердно работали, чтобы изыскать средства на содержание войска и флота, правительство предъявило еще новые требования и поразило палату требованием займа в 117 миллионов гульденов. Министерство Шмерлинга подало в отставку и получило ее; но в то же время, надо заметить, что по некоторым параграфам конституции правительству разрешалось в случаях настоятельной необходимости издавать указы и помимо рейхсрата. Сессия была закрыта; затем утверждено министерство с штатгальтером богемским графом Белькреди во главе; венгерский сейм созван 17 сентября на 16 октября, а остальные — 18-го — на 23 ноября; и, наконец, 26 ноября обнародован манифест февральской конституции, а соединенная государственная конституция устранена. Теперь австрийское правительство спешило покончить с Венгрией, и тогда только окончательно предложить конституцию всем остальным корпорациям представителей. Конституционализм был, таким образом, восстановлен в Венгрии, а абсолютизм в Цислейтании. При таком положении дел, когда денежных средств более чем не хватало, нельзя было и думать о войне, во избежание которой и была заключена конвенция в Гаштейне 14 августа 1865 года. По этой конвенции за 6 000 000 марок герцогство Лауенбург отошло к Пруссии; Шлезвиг очутился под управлением Пруссии же, а Голштиния — Австрии: Киль — будущий военный порт союза и Рендсбург — будущая крепость союза — считались общим владением.

Австро-Пруссия. Голштинский договор, 1865 г.

Этот договор был, однако, не более как перемирием в ожидании все яснее и яснее надвигавшейся войны. В то время как в Шлезвиге прусский губернатор, генерал фон Мантейфель, воспрещал какое бы то ни было признание герцога «прирожденным наследником престола» и даже угрожал ему тюремным заключением, когда народ торжественно встречал его, в октябре 1865, в Эккернферде, — в Голштинии эта агитация происходила на глазах у всех и с согласия австрийского губернатора лейтенант-фельдмаршала фон Габленца, который высказывал, что «он не желает править там, как турецкий паша». Но именно это обстоятельство и подало прусскому правительству повод придраться к его поведению под предлогом, что он самоуправствует и, при первом удобном случае, затеять войну.

Затруднения в Пруссии

Глава прусских государственных деятелей князь Бисмарк твердо решился на войну, которая, как неизбежное зло в будущем, не ускользала ни на минуту от внимания всего королевского дома. И этот день настал. Представлялся удобный случай для завоевания, которое должно было закончить развитие германской власти. В случае поражения Пруссии угрожали неожиданные и неисчислимые беды и падение; и прежде всего можно было ожидать полного торжества, благодаря большинству голосов прусской Палаты депутатов в военном вопросе, который еще более обострился за последнее время. А такое поражение повело бы прямо к ослаблению Пруссии. Поэтому Бисмарк и придумал связать этот важный вопрос со Шлезвиг-Голштинским.

От прежней Германии нельзя было требовать разрешения этого вопроса; так этого потребовали от новой. Сильнейшее из германских государств предложило теперь вопрос о союзной реформе, который и мог быть предложен не иначе, как с ножом к горлу. Таково было мнение Бисмарка, который еще в 1862 году в бытность свою министром-президентом так выразился в бюджетной комиссии Палаты депутатов: «Важные вопросы нашего времени разрешаются не речами или решениями большинства, но кровью и мечом».

Германия и Италия. Австро-германско-итальянcкая война, 1866 г.

Такому разрешению, однако, воспротивилось столько враждебных элементов, что самый смелый и тонкий дипломат мог бы стать в тупик. Еще далеко не все трудности и невзгоды исчерпывались для Австрии распрей внутри страны, где противоречие между большинством в Палате депутатов и правительством выступало теперь резче, чем когда-либо. Настроение в Шлезвиг-Голштинии и даже в остальных государствах Германии, в которых (как в них ни было вообще мало единодушия) господствовало одно общее чувство недоверия к Пруссии, враждебность Австрии, постепенно убеждавшейся, что она допустила вовлечь себя в запутанный и даже опасный для нее вопрос, и наконец — зависть всех остальных держав — таковы были тяжелые условия, в которых стояла в то время Пруссия; но они еще более осложнялись настроением в кружках консервативной партии и влияниями в среде, окружавшей короля, который совершенно обдуманно пристал к военной политике, имевшей революционный характер и поставившей его почти в положение противника всех вообще германских государей. Но что было для Пруссии неизбежно, так это союз с Италией — единственной державой, на которую она могла рассчитывать в случае своей войны с Австрией; да и та смотрела на всю католическую часть германского и прусского населения, а с ним вместе и на консервативную часть Пруссии, как на продукт революции. Однако во всех этих противниках Прусского королевства было нечто общее — сознание того, чего бы они не желали, и это сознание отнимало у них последнюю силу: определенность государственной воли. А между тем глава прусской дипломатии, величайший из государственных деятелей, спокойно и уверенно шел своей дорогой, опираясь на прочные основы правительственной и военной организации Пруссии и на мужественный характер короля, принимавшего сознательно и смело такие решения, на которые его предшественники посмотрели бы совершенно иначе. 8 апреля 1866 года состоялся тайный договор Пруссии с Италией, сроком на три месяца. Условия его были таковы: Италия получает Венецию, а Пруссия — земли, равные ей по ценности; Италия обязуется (равно как и Пруссия) не заключать отдельного мирного договора с Англией. Договор падает, если Пруссия, по истечении условленных трех месяцев, не объявит австрийцам войны. Переговоры с Австрией не привели ни к чему, и на следующий же день по заключении с Италией вышеупомянутого условия, прусское правительство предложило на окончательное решение союзную реформу во Франкфурте, 9 апреля 1866 года. Народное собрание, созванное на ближайший срок, должно было установить дальнейшие условия предлагаемой конституции. Основные черты этой новой конституции Бисмарк изложил в циркулярной депеше 27 мая, в которой он совершенно правильно упирал на то, что этого рода реформа, вылившаяся в данные формы в силу обстоятельств, прямо необходима в интересах монархического и консервативного принципа. С помощью этой реформы выяснится и разрешится сам собой шлезвиг-голштинский вопрос, но уже не с точки зрения наследственности, а национальных убеждений. Решение, в ответ на этот запрос, Австрия поручила 7 июня Союзу. Его наместник вызвал на следующий день голштинских сословных представителей в Итцехо (Itzehoe). Таким образом распался Гаштейнский договор и потому пруссаки, под начальством Мантейфеля, снова вступили в Голштинию с севера. Это было 7 июня; а 12-го австрийцы, сообща со своим любимцем, герцогом Августенбургским, прогнали их из Голштинии. Под влиянием своего энергичного поступка австрийцы предъявили Германскому союзу требование мобилизовать соединенные военные силы всей Германии, кроме Пруссии, на основании того, что она преступила правила, постановленные 11-й статьей союзного акта, которая воспрещала членам Союза воевать между собой. Требование австрийцев было принято большинством 9 голосов против 6-ти, и прусский уполномоченный в союзном собрании тут заявил, что, по его мнению, дальнейшее соблюдение договора теперь немыслимо. Вслед за тем он предложил союз на новых условиях, так же как прусское правительство «усердно стремится к единению германского народа». В этом предложении прямо, без утайки, была высказана основная мысль Союза, возникшая некогда среди тревог и опасностей во Франкфурте в 1848–1849 годах, — мысль беспощадно-жестокая по отношению к прежней Германии: параграф 1 — «Союзные владения будут впредь состоять из существующих доселе государств, за исключением императорских австрийских и королевских нидерландских земель».

Генерал Эдвин фон Мантейфель. С фотографии 1864 г.

Предложение прусской союзной реформы. Война

С наступлением 14 июня 1866 года конституционный кризис, развитие которого началось еще в 1848 году, но не шло дальше, благодаря различным козням, распрям и ухищрениям, достиг крайнего своего предела. Это событие, уже и без того весьма важное по своему историческому значению, было особенно важно в эту минуту, когда происходило повсeместно столько значительных перемен, и когда интересы Италии слились с интересами Германии. Таким образом, конституционная борьба получила характер разрушения старых порядков и передовых стремлений, которые поддерживало единодушие национальных чувств.

Но прежде чем приступить к описанию быстрых и решительных перемен, вызванных этим неожиданным разрешением такого важного кризиса, бросим беглый взгляд на значение этого вопроса для Средней Европы, и тогда нам яснее станет вся важность этих германских событий и значение их деятелей.

Положение Европы в 1866 г.

В этом крупном перевороте, впрочем, не было непосредственно замешано ни одной из главнейших держав; а косвенно, т. е. тесным сцеплением обстоятельств, связывавших европейский культурный мир, были замешаны все, как первостепенные, так и второстепенные державы. Наименее же всего коснулся германский переворот Англии и России. Первая из них (Англия) во время германо-датской войны сочувствовала Дании, и ее правительство, в лице лорда Пальмерстона, было бы даже не прочь оказать датчанам и материальную помощь под условием, чтобы и Франция присоединилась к ней. Но как только состоялось окончательное решение германского вопроса, Англия перестала принимать непосредственное участие в германских делах и главное свое внимание обратила на североамериканские события, которые должны были повлиять на интересы Великобритании. Россия, еще со времен восточной войны враждовавшая с Австрией, стала теперь на сторону Пруссии, но не вмешивалась в германские дела, и не мешала ей также в ее намерениях относительно шлезвиг-голштинских земель. Русское правительство было поглощено заботами по обрусению Польши и освобождению крестьян и терпеливо выжидало удобной минуты, когда ей можно будет и в Европе восстановить ее прежнее значение, несколько поколебленное Восточной войной. Отношение Турции к германскому кризису было весьма слабое и отдаленное, тем более, что со времени мирного договора 1856 года в Турции настали сравнительно спокойные времена. Условия, в которых находились в то время скандинавские и нейтральные державы, как то: Голландия, Бельгия, Швейцария, а также Испания и Португалия — важны в другом отношении; но более других коснулся германский кризис Франции, отчасти в смысле ее самой, отчасти же в смысле того, что одновременно с ней он захватил и Италию, а также и потому, что благодаря особенностям положения Наполеона III, на Францию, скорее чем на другие державы, могли повлиять внешние события.

Франция. Политика Наполеона III

Потерпев дипломатическое или нравственное поражение, которое сам Наполеон III уготовил себе, совместно с Англией и Австрией, в польских делах 1863 года, по всему свету были разосланы его пригласительные грамоты. Но конгресс этот провалился с самого начала, которое и положила Англия своим отказом в нем участвовать. Английский министр иностранных дел, лорд Джон Россель, весьма разумно привел в оправдание этого отказа свое мнение, что конгрессы, может быть, и созданы для того, чтобы ими заканчивать войны, но уж отнюдь не для того, чтобы предотвращать их. В шлезвиг-голштинском вопросе Наполеон держался нейтральных воззрений или даже скорее благоволил к стремлениям германского народа. В этом отношении он выказал своего рода такт и предусмотрительность, без сомнения, предвидя, какие большие последствия повлечет за собой такой незначительный вопрос. Он думал, что на этом пути может ему представиться та возможность отличиться и получить влияние на внешнюю политику, которой он искал уже давно (с 1861 г.), но на ложном пути. Этот путь был весьма гадательный и фантастичный план соединенного испанско-английско-французского похода на Мексику в духе Наполеона I, вроде его египетских или испанских предприятий. Эти планы Наполеона III возбудили сильную оппозицию в законодательном корпусе, а с 1863 года явился здесь еще более сильный противник его идеям — бывший министр Людовика Филиппа — Адольф Тьер. В высшей степени замечательный по своему прошлому, по своему необыкновенному уму и знанию внутренних и внешних дел, по своему красноречию и преданности отечеству, Тьер был действительно выдающимся деятелем; а как таковой, он, понятно, не задумался, в подобающих выражениях, требовать восстановление конституционных начал. Он встретил себе поддержку против императора в партии умеренных, под предводительством адвоката Эмиля Оливье, противником которого явился представитель интересов императора, министр Эжен Руэ. На открытии вновь законодательного корпуса, в феврале 1865 года, эта партия завербовала себе 45 человек для составления проекта адреса и слияния воедино, во время программы, гласившей, что «Франция, преданная династии, дарующей ей благоустройство, тем не менее стоит и за свободу». Все эти и подобные стремления должны были пока дать дорогу лишь одному главному вопросу — германскому объединению, и весьма вероятно, что Наполеон льстил себя тайной надеждой при этом поживиться, расширив свои границы со стороны Германии, на что он, впрочем, и метил с самого своего восшествия на престол. В одной бумаге, адресованной им к министру внутренних дел, Наполеон так высказывает свои искренние пожелания Франции: увеличение французской территории, только тогда, когда карта Европы окончательно изменится, исключительно на пользу одной из главных держав, и в то же время, когда жители пограничных с Францией владений сами потребуют, чтобы их присоединили к ней; Пруссии он желает «побольше силы и однородности на Севере»; Австрии — поддержания ее высокого положения в Германии, и, наконец, второстепенным германским государствам — «более тесного между собой сближения». Итак, в общей сложности, император французский желал Германии распасться на три части, из которых одна — «более тесный союз второстепенных государств», вероятно, имела бы то же значение, как и какой-нибудь современный Рейнский союз под протекторатом Франции. Этим актом великодушно требовалась для Италии Венеция, а так как Бисмарк относился к предложениям союзов, сопряженным с приобретениями новых владений, неблагоприятно, то Наполеон скорее и покончил с Австрией, заключив с ней тайный договор, по которому от Австрии отходила Венеция, а взамен ее к ней присоединялась Силезия.

Италия. Рим. Венеция

Между тем Италия, признанная большинством европейских держав королевством, постепенно окрепла в своем государственном строе, и окрепла тем легче и скорее, что не встретила сопротивления со стороны свергнутых династий, как будто они и вовсе не существовали. Но в то же время положение молодого королевства было весьма неспокойно. Оно было (как выразился сам король в своей тронной речи) создано, но еще не закончено, а для того, чтобы закончить его, необходимо было присоединение Венеции и завоевание Рима. Отказаться от этого последнего было немыслимо: что же бы это была за Италия без Рима?! После смерти Кавура много сменилось министров, но ни один не посмел предложить такую сделку. С другой стороны, об отречении папы от его положения тоже не могло быть и помина, как ни были хороши те речи, с которыми Риказоли, самый выдающийся из государственных деятелей после Кавура, обратился по этому поводу к папе. Благодаря этим противоречивым и несогласным между собой вопросам (так как каждый из них в отдельности был совершенно основателен), французское правительство попало в весьма неловкое положение. Дружба Наполеона с Италией была, в сущности, совершенно личным его воззрением: окружающие, сам французский народ и государственные деятели не разделяли ее. Такому человеку, как Тьер, было ясно, что в преобразованиях Италии, уже почти законченных, много сходства с преобразованиями Германии, которые и начались освобождением Шлезвига. Таким-то образом дело шло до того, что 15 сентября 1864 года состоялась сделка, в силу которой Франция обязалась вывести из Рима свои войска, а Италия — уважать и защищать остальные папские владения; местопребывание же короля перенесено из Турина во Флоренцию. Последний факт, казалось, мог иметь двоякое значение: одни истолковывали его как отказ от всяких притязаний на Рим; другие же считали его лишним шагом к завладению им же. Но папская курия откликнулась на этот договор и на его полумеры решительным и далеко недвусмысленным посланием — папской энцикликой от 8 декабря 1864 года. В ней объявлялась война всем «ложным учениям и заблуждениям», перечень которых (в итоге добрых 80 пунктов) заключался в приложенном к окружному посланию «Syllabus». Все это были основные мысли и правила, на которых основывался порядок современного государственного строя, и которые, понятно, были здесь переданы иезуитами в нарочно искаженном виде. Так, например, 77-е и 80-е из этих учений гласило в их передаче: «В наше время уже нет пользы в том, чтобы католическая вера была единой и общей для всего государства, с наложением запрета на прочие культы; поэтому хорошо сделали в некоторых католических странах, что законом обеспечили пришлому населению право открыто исповедывать их веру, — какова бы она ни была».

Прусско-итальянский союз

Совпадение германских и итальянских интересов не ускользнуло от проницательности итальянских государственных людей и еще для Каву-ра было совершенно ясно, что вскоре Пруссия последует примеру Сардинии. В мае 1866 года Тьер сказал речь, в которой выразил мнение, что главным образом следует воспрепятствовать Италии входить в союз с Пруссией. А между тем, как нам уже известно, этот союз уже был тайно заключен 8 апреля. В силу же австро-французской сделки Франция располагала теперь Венецией и предлагала ее итальянцам, вследствие чего уже не представлялось больше надобности из-за нее обнажать меч. Итальянские государственные деятели, однако, непоколебимо стояли на своем: не подарок французов, Венеция, мог бы им быть полезен, а союз с Германией, обновленной Прусским королевством. И, конечно, не в союзе с полупапистской страной, Францией, могла Италия надеяться вернуть себе Рим.

Начало войны. Взятие Ганновера, Дрездена и Касселя

Вряд ли было дотоле в истории время, в которое бы, как летом 1866 года, борьба велась из-за более важных интересов и целей. Замечательно, что повсеместно, а особенно в Германии и, к тому же, в так называемом либеральном кругу, господствовало настроение, враждебное Пруссии. Мы всегда охотнее верим тому, к чему сильней стремимся; в силу этой житейской привычки, вероятно, и австрийцы убедили себя, наравне с участниками коалиции, в неизбежности победы над Пруссией. Официальные численные данные, действительно, дали значительный перевес на стороне австрийцев и их союзников; поэтому они тотчас же приступили к военным действиям, которые начались неблагоприятно для австрийских войск. 14 июня началась война, а в последующие три дня — 15-го, 16-го и 19-го пруссаки овладели Ганновером, Дрезденом и Касселем.

Южный театр войны. Кустоцца

На юге, на театре войны в Италии, поход начался несчастливо для соединенного итальянско-прусского оружия. Во главе министерства стал Риказоли и, таким образом, кормило правления оказалось в критическую минуту в надежных руках. Король Виктор Эммануил и его министр-президент, генерал Ламармора, выступили на поле битвы. К сожалению, они не последовали разумному совету пруссаков «разить» австрийскую армию «прямо в сердце», ввиду того, что численный перевес был бесспорно на стороне австрийского войска. Сплотив свои военные силы, они стянули их в укрепленный четырехугольник при Кустоцце, на левом берегу Минчио, и 24 июня потерпели тяжкое поражение. Эрцгерцог Альбрехт, стоявший во главе неприятельского войска, настолько дал себя знать, что итальянское войско еще добрых недели две не могло быть приведено в порядок, чтобы снова подготовиться к битве.

Положение дел на Западе. Лангензальца

Но решающее значение имели не эти военные действия в Италии, где Австрия желала только одного: с возможно большим достоинством или хотя бы выгодой лишиться Венеции; нет, эту роль должна была играть Германия, как театр военных действий, которые следовало подразделить на западные и восточные или, иначе говоря, на германские и австрийские. Пруссии предстояла задача дать мат ганноверским и гессенским войскам и помешать их слиянию с южногерманскими, баварскими, вюртембергскими и баденскими военными силами. Бисмарк не оставлял Ганноверский дом в заблуждении насчет того, какое значение имел бы для него союз с Австрией; но король Георг V был глух к этим предостережениям и, казалось, был уверен, что Бог не оставит своей помощью дом царственных Гвельфов до скончания века.

Король Георг V, ганноверский. Гравюра с фотографии

Он гордо отверг предложение прусского правительства заключить нейтральный мир при обеспечении ему, королю ганноверскому, его положения на престоле, но на условиях предложенной союзной реформы. Георг V пошел со своими войсками по направлению к югу, а в это время с севера подошел к его столице генерал Мантейфель, с востока же Фогель фон Фалькенштейн. 17 июня Ганновер уже был во власти пруссаков, а на следующий же день Кассель был взят генералом Бейером, подоспевшим сюда из Вецлара. Там тоже удалось пруссакам победоносно завладеть городом и взять в плен жестокого князя, который уже много лет бесчестил этот древний престол. Его курфюрста, Фридриха Вильгельма, захватили в его замке Вильгельмсгее и отвезли в Штеттин, как прусского военнопленного. В военных действиях союзников сперва не было единодушия и энергии. Медленно собирались баварские войска под начальством принца Карла Баварского, всего 40 000 чел. и 131 орудие; а также, долгое время спустя, и отряды 8 германского союзного корпуса, нассауские, вюртембергские, гессенские, баденские и австрийские майнцские подкрепления, всего 45 000 чел., под предводительством принца Александра Гессенского. Согласно Ольмюцской конференции, состоявшейся 14 июня между Австрией и Баварией, кроме общей военной цели, было обращено внимание еще и на обеспечение земель. Возможное лишь при быстром движении войск слияние ганноверских войск с баварскими не состоялось, потому что быстрого движения не было ни с той стороны, ни с другой. 27 июня 1866 года 10 000 чел. пруссаков, с генералом Флиссом во главе, дали сражение 22 000 ганноверцев при 52 орудиях, при Лангельзальце, где и разбили их 28 числа, заставив сдаться на капитуляцию, — на почетных, впрочем, условиях. Только что перед этим король ганноверский возымел мысль заключить договор со своим неприятелем и, в силу его, обещал, что он целый год не двинет своих войск против Пруссии, а затем переехал на житье в Вену. На развалинах военной защиты ганноверцев произошло слияние прусских сил в одну, так называемую майнскую армию, довольно умеренную по своей численности, — 45 000 чел. и 3000 конницы. Эта армия, предводимая генералом фон Фалькенштeйном, быстротой своих движений вполне искупала недостаток в числе, в то время как войска союзников, баварские и 8 армейского корпуса, не одушевленные единством или энергичным предводительством, действовали недружно и вяло, без определенного плана.

Пруссаки же благоразумно сосредоточили гвардию и все свои восемь армейских корпусов — в общем итоге до 326 000 чел. — в восточной части театра войны, направив их против главного своего врага — австрийцев. Как военные, так и политические их действия пошли теперь у пруссаков рука об руку по заранее тщательно обдуманному плану. Главнокомандующим здесь, на месте всесторонней самозащиты, был король Вильгельм, которого, после Фридриха Великого, следовало считать первым из главнокомандующих дома Гогенцоллeрнов. Начальником генерального штаба состоял граф Мольтке, подобно королю, человек ничем особенно не выдающийся, но, как и он, призванный волей судьбы свершить громкие, выдающиеся дела.

Генерал Хельмут Карл фок Мольтке-старший, начальник генерального штаба прусской армии. Гравюра с фотографического портрета

Как в данном случае, так и во всех других, Бисмарк умел выбирать людей, которые обеспечивали успех его планам и таким образом помогали их выполнению. Если бы в Германии все были в состоянии что-либо об этом думать в такое смутное время, то были бы сильно озадачены манифестами обоих государей и главнокомандующих — Вильгельма и Франца Иосифа — к своему народу: крайне трудно было бы решить, на чьей стороне было единство и свобода мысли? Впрочем, с последней точки зрения, война, которую вела Пруссия, могла считаться оборонительной. «Куда бы мы ни взглянули (совершенно справедливо говорилось в манифесте), по всей Германии мы окружены врагами и их бранный клич — унижение Пруссии!» Но и эта оборонительная война, подобно Семилетней, велась наступательно. В то время, как северная австрийская армия в 240 000 чел., под командой фельдцейхмейстера Людвига фон Бенедека, соединилась при Ольмюце, туда же подоспела и прусская, в виде трех корпусов, причем второй из них, левое крыло, под командой кронпринца Фридриха Вильгельма, числом 150 000 чел., пришел из Нейсы в Силезии; первый (центр), под начальством принца Фридриха Карла, 96 000 чел., из Герлитца в Лаузитце; а третий, правое крыло, под начальством генерала Герварда фон Биттенфельда, 71 000 чел., из Торгау в Саксонской провинции. Когда, по примеру Ганновера и Касселя, Дрезден также отказался принять требования Пруссии, прусские войска двинулись вперед с колокольным звоном, и 20 июня 1866 года вся Саксония была уже в их власти. Но в противоположность 1756 года, саксонские войска успели благополучно присоединиться к австрийской армии, а прусская тем временем уже вступила в Богемию, чтобы затем соединиться при Гитчине (Gitschin) с остальной армией на враждебной территории. Ложные телеграммы о мнимом поражении кронпринца, которого будто бы оттеснили на Нейсу, ободрили друзей империи; но это отнюдь не помешало победоносному шествию прусской армии, надвигавшейся на врага с трех сторон. Сознание самозащиты, военные доблести, неустрашимость в низших слоях войска, образованность и общая с солдатами храбрость в высших слоях — выказались теперь в полном блеске целым рядом самых блестящих побед. Армия Эльбы отличилась при Хюнервассере 26 июня; первая армия — при Турнау и при Подоле, а 29-го при Гитчине; третья — при Траутенау (Буркерсдорфе и Сооре), при Находе, Скалице (Skalitz) и Швейншеделе. Главнокомандующий австрийской армии при виде потерь (особенно военнопленными), каких уже стоила ему эта война, и сам растерялся. «Катастрофа для армии неизбежна!» — телеграфировал он в Вену 1 июля, и уже было собрался смиренно заключить мир; но ободрился и двинулся к северу от Эльбы на большую дорогу, которая ведет из Гитчи-на в Кениггрец, — крепость с 210 000 чел. войска и 500 орудий, которыми он вполне мог располагать, так как они еще были нетронуты. 30 июня прибыл к своим войскам король Вильгельм и принял на себя непосредственное над ними командование. 2 июля он прибыл в Гитчине (Gitschin), где и получил известие, что австрийцы расположились по ту сторону Эльбы. Все три армии были теперь так близко одна от другой, что дело могло дойти до решительного сражения, которое, действительно, и состоялось 3 июля 1866 года при Кёниггреце. Австрийская армия была расположена на высотах между Тротинабахом на северо-востоке и Бистрицем на западе. Поутру вся сила нападения обрушилась на центр прусской армии, которым командовал принц Фридрих Карл, и Бенедек надеялся, что он успеет с ним порешить прежде, чем к нему на помощь подоспеет с востока армия кронпринца. Более определенно можно уяснить себе положение вышеупомянутого центра, если припомнить, что он был расположен при деревне Садовой; эльбинская армия, под начальством Герварта, у правого прусского крыла, могла переправляться через Бистриц лишь медленно, по единственному наведенному мосту; но на ее правом берегу войска встретили упорное сопротивление при деревнях Приме и Пробле со стороны саксонцев, войска которых составляли левое крыло австрийской армии. С 12 до 1 часа дня наступил самый опасный для пруссаков момент. Однако Бенедек не сумел воспользоваться вовремя критическим положением неприятельского центра и не повел своих австрийцев в атаку; а там подоспел к пруссакам кронпринц и соединение прусских войск состоялось, так что вскоре самим австрийцам уже пришлось опасаться, как бы их не оцепили: с правого их крыла — армия Эльбы, а с левого — кронпринц. Около 3 час. пополудни первая гвардейская дивизия с генералом Гиллером фон Гертрингеном во главе штурмовала самое слабое место неприятельской позиции — высоты Хлума. Усилия австрийцев снова овладеть деревней были тщетны, и к 5 час. Бенедек был вынужден отдать приказ об отступлении. На высотах Хлума, под вечер, кронпринц Фридрих Вильгельм соединился со своим царственным отцом, который собственноручно надел ему на шею орден «Pour le merite». На следующий день, когда были приведены в известность результаты прусской победы, оказалось у австрийцев 22 000 чел. военнопленных, а в общем 44-тысячные человеческие потери, тогда как со стороны пруссаков убыло всего 9000 чел.

Фельдцейхмейстер Людвиг фон Бенедек. Литография и рисунок работы К. Кайзера

Положение дел на Западе. Поход на Майн

Таким образом, две недели спустя по объявлении войны, она была, по-видимому, уже окончена. Поход майнской армии и события в западной части театра войны интересны в историко-научном и военном отношении лишь настолько, насколько их касается победа нового самостоятельного государства — Пруссии — над старым и несамостоятельным, т. е. над союзными германскими владениями. Первое столкновение майнской армии с баварцами произошло через день после Кёниггреца, а именно 10 июля 1866 года при Кисингене. Часть майнской армии, которой командовал Мантейфель, служила ей же прикрытием при отступлении на Вюрцбург, а генерал Гебен пошел против 8 корпуса, разбил его при Ашаффенбурге и 16-го вступил во Франкфурт-на-Майне. По настоянию сената сейм (союзное собрание), однако, успел оттуда вовремя выехать в Аугсбург, и там, в знаменитой гостинице «Трех Мавров», покончил свое почти 50-летнее существование. Теперь этому городу приходилось расплачиваться за свои симпатии к Австрии; но в общем, в отношениях Пруссии к остальным государствам не проглядывало в войне никакой ненависти и настроение их уже начало изменяться с той минуты, как союзные войска, успевшие соединиться, вынесли целый ряд сражений: при Вербахе, Таубербишофсгейме и т. д. Наконец 2 августа наступило перемирие, в то время как в восточной стороне военных действий оно началось еще с 22 июля. Но с некоторых пор дела эти получили совсем неожиданный оборот.

Генерал фон Гебен. Гравюра с фотографии

Никольсбургский мир. Наполеон III

Не особенно достойным образом Габсбургский дом покинул свой высокий пост в Германии. Когда до Франца Иосифа дошло известие о большом поражении в ночь с 3 на 4 июля, он уступил Венецию Наполеону с явным намерением приобрести себе благосклонность французского императора, а следовательно и защиту союзника против своего победоносного соперника в Германии. Это намерение было настолько очевидно, что в нем не могло быть сомнения; но первая половина этого намерения не удалась совершенно, так как Риказоли, глава итальянского министерства, высказал следующее мнение: «Есть вещи подороже Венеции: это честь Италии и ее короля!» Вследствие этого Виктор Эммануил отклонил внушенное ему Наполеоном перемирие. Итальянцы занялись деятельными приготовлениями к войне, которая хоть и не принесла им удачи, но не принесла и позора, несмотря на поражение их флота 19 июля под начальством Персано при Лиссе, у далматского берега: победителем оказался австрийский адмирал Тегетхофф. Относительно французов итальянцы больше не принимали на себя никаких обязательств. 14 июля французский посол Бенедетти прибыл в прусскую главную квартиру. Здесь он узнал, что условия перемирия будут заключены лишь по утверждении условий мирного договора. Бенедек приютил свое тяжко потерпевшее войско в Ольмюце, чтобы оттуда препроводить его в Вену, на Пресбург. С юга был призван на место этого главнокомандующего эрцгерцог Альбрехт. К 20 числу прусские войска стали на востоке до Пресбурга и на западе до Кремса вдоль Дуная, готовые вступить в битву. Самой столице Австрии, Вене, угрожала опасность, и Бисмарк на всякий случай заключил союз с даровитым вождем венгерской эмиграции — Клапкой. 22 июля во время сражения при Блуменау, которое должно было предать Пресбург во власть пруссакам, пришла весть о заключенном перемирии, и противники обоюдно, поневоле, прекратили неприязненные действия.

Быстро, один за другим, стали теперь следовать за этим перемирием мирные договоры. 26 июля 1866 года состоялся между Австрией и Пруссией в Никольсбурге предварительный, а 23 августа в Праге — окончательный мир. В августе, в Берлине, между отдельными германскими государствами и Пруссией; в октябре — между Австрией и Италией, в котором признана была Наполеоном его обратная уступка Венеции итальянскому правительству. Австрия вынуждена была уплатить Пруссии довольно умеренные военные издержки; порвала свою политическую связь с Германией; отказалась в пользу Пруссии от своих прав на Шлезвиг-Голштинию и признала за Германией ее новый государственный строй.

Смена строя в Германии

Мирными договорами германские государства принуждены были уплатить Пруссии не особенно большие военные издержки, а Бавария и великое герцогство Гессенское — сделать незначительные уступки в своих владениях. Из Шлезвиг-Голштинии, Нассау, Ганновера, курфюршества Гессенского, Гессен-Гомбурга и Франкфурта, с Пруссией во главе, было образовано объединенное государство под общим названием северогерманского союза, на основаниях прусской союзной реформы, к которой присоединилось, в северной своей части (к северу от Майна), и великое герцогство Гессенское. К югу от Майна остальные владения герцога Гессенского, Бавария, Баден и Вюртемберг — остались независимы и получили возможность составить отдельный союз, которому не было указано примкнуть к северогерманскому союзу. После шестимесячной отсрочки они остались в таможенном союзе и потому объединение их, в сущности, было еще крепче, тем более, что всему свету было известно, что в новом победоносном германском государстве теперь заключались тайные оборонительно-наступательные союзы между Баварией, Баденом и Вюртембергом, т. е. договоры, взаимно гарантировавшие соучастникам безопасность их владений от посторонних нападений, причем на случай войны Пруссии предоставлялась роль главнокомандующего над второстепенными государствами.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Германия и Франция после 1866 г. Североамериканская междоусобная война и Мексиканское царство. Непогрешимость папы. Италия, Германия и Франция с 1866 по 1870 г

Благодаря войне и ее неожиданным результатам, Германии представилась возможность осуществить, и сравнительно довольно легко, устройство нового союзного государства. Следующим следствием войны было устранение конституционного проекта в самой Пруссии. Палата депутатов была распущена, а новые выборы, состоявшиеся в день Кёниггереца, значительно усилили правительственную партию. Общее положение дел совершенно изменилось. Прусская армия, преобразованная самим королем, под его личным руководством, отличилась самым блестящим образом, а грандиозная победа привела, наконец, к достижению того, что созидалось стараниями либералов еще со времен Франкфурта, Готы и Эрфурта. Король и его главный министр, у которого было так много врагов, воспользовались удобным моментом и использовали свою замечательную победу на поле битвы на то, чтобы водворить мир внутри своего государства. Сознавая важность одержанной победы и опираясь на свои конституционные обязанности, король направил все усилия на дальнейшее развитие страны. Благодаря военным событиям, умеренно либеральные элементы стали на сторону Бисмарка, да и вообще новый государственный строй нашел себе опору в либеральной партии присоединенных государств. Затем последовало время тяжелой, кипучей законодательной работы, в которой правительство и большинство представителей народа совместно трудились в интересах народа, а по истечении лишь одного года к ним примкнули и депутаты подчиненных Пруссии владений. Тогда же была введена всеобщая воинская повинность во всем вновь образованном государстве, которое в итоге представляло собой вполне связное целое, охватывая территорию в 6,595 кв. миль с населением в 24 000 000 человек. Осуществить это слияние особого труда не составляло. В курфюршестве Гессенском запас верности и преданности подданных своему государю (особенно при трех последних курфюрстах) сильно поистощился, также, как и в Ганновере.

Северо-германский союз.

С наступлением февраля 1867 года в Берлине открылся рейхстаг, избранный согласно правилам союзной реформы и злополучной фракфуртской конституции 1849 года, а вслед за тем была создана и конституция Северогерманского союза, которая была принята в декабре 1866 года на конференции союзных правительств и окончательно утверждена в Берлине. Эта конституция провозгласила единение в 22-х отдельных государствах и их 30 000 000 населения, но обязательства объединившихся государств перед союзом не были обременительными. Президентом союза становился прусский король, который наряду с другими полномочиями имел право объявлять войну и заключать мир, а также и быть главнокомандующим соединенных германских войск. Союзный совет, состоявший из 43 человек, представителей отдельных государств (из них лишь 17 человек пруссаков), учредил постоянные специальные отделы в тех владениях, которые относились к ведению союза; кроме того, он был представителем отдельных правительств, но совершенно в ином роде, нежели те статисты, которые некогда составляли союзный совет во Франкфурте.

Помимо этого ежегодно собирался в Берлине рейхстаг, т. е. тот именно парламент, которого добивались уже более четверти века. Он состоял из депутатов, представителей народных интересов, по одному депутату на каждые 100 000 человек, которые выбирали его на основании обычных правил подачи голосов, наделяя всеми конституционными правами. При неукоснительном соблюдении этих трех главных факторов составлялись и союзные законы: военное, морское, таможенное, торговое и почтовое ведомства были общие, но самый славный шаг вперед был изложен в п. 3 этой новой конституции, составление которой было закончено 17 апреля 1867 года: каждый гражданин каждого отдельного государства был признан одновременно гражданином и других союзных государств.

Южные государства. Таможенный союз.

Таким образом были созданы все условия для успешного развития; но не так обстояло дело с южным союзом, который был предложен Пражским договором. Он был неосуществим, так как составлявшие его владения — третья часть гессенских, Бавария, Баден и Вюртемберг, т. е. 2114 кв. миль с населением 8 600 000 человек населения, — не могли, да и не хотели отказываться от своей независимости в пользу федерации, которая не давала им никаких ощутимых выгод. Впрочем, союз был для них, пожалуй, даже излишним, потому что эти же государства были членами таможенного союза, положения которого (конституция) постепенно стали настолько мягкими и доступными, что со всех сторон к нему стремилось и действительно присоединялось множество депутатов союзных владений на тех же выборных условиях. Таким образом, сформировавшееся здесь единство, несравненно большее, нежели когда-либо могло быть в прошлом на союзных сеймах, и из того, как шли теперь дела, можно было сделать твердое заключение, что из таможенного сейма образуется, с течением времени, таможенный парламент, из таможенного же союза — всеобщий союз. Наиболее ясно это представлялось тем, кто хотел помешать слиянию своим ограниченным партикуляризмом. Но настроение народа, сознание в нем своей силы и правоты убеждений восторжествовали и парламентаризм оказался могучим рычагом для внедрения всего доброго и справедливого в государстве; правительство и представители народа, наконец, принялись за дружную работу над разрешением великой задачи государственного устройства.

Остальные государства Европы с 1866 г.

Такие крупные преобразования в сердце Европы не могли не отразиться на всех остальных государствах, и тем сильнее, чем прочнее была в них вера в гибель Германии. Скандинавских земель эти треволнения почти не коснулись. В Дании довольно скоро погасла надежда на вспыхнувший между Австрией и Пруссией раздор, а та статья Пражского договора, по которой шлезвигские земли должны были отойти к Дании в случае, если бы их население высказалось в пользу такого решения, оказалась теперь совершенно бесполезной. В Швеции, после богатого событиями 1866 года, прежний четырехобластной государственный строй был заменен современным конституционным, с двумя палатами во главе. Преемник Оскара I, наследовавший ему в 1859 году, Карл XV, попробовал преобразовать свое войско по принципу новой германской системы самозащиты; но эта попытка не имела успеха. Впрочем, как в Швеции, так и в Норвегии, сожаление об утерянном Данией Шлезвиге скоро изгладилось. Как та, так и другая держава сознавали, что им не только не страшна, но даже полезна сильная вновь созданная германская держава, которая их не поглотит, а скорее защитит в случае нападения на них могущественной их соседки — России, тщеславные замыслы которой, были направлены теперь в другую сторону.

По тем же соображениям, как и Скандинавия, могли приветствовать основание нового Германского государства и другие нейтральные державы, как то: Голландия, Бельгия, Швейцария. Народная гордость предписывала королю и его главному министру чрезмерно грандиозные цели и стремления, которые могли быть весьма опасны для Бельгии как для страны, являющейся естественным вознаграждением Франции за расширение прусских владений. Король бельгийский, Леопольд II, преемник своего досточтимого отца на престоле, вместе с Фрер Орбаном I, вождем либерального правительства, которое управляло делами государства с 1867 по 1870 год, противился косвенным попыткам незаметно присоединить Бельгию к Франции. Такова, например, была цель объединения железнодорожного управления бельгийской и французской сети восточных дорог, которая подорвала бы самостоятельность бельгийских железнодорожных путей. В целом же оба эти государства продолжали выполнять свое естественное назначение, а именно: смягчать взаимные отношения и противоречия сильнейших держав благодаря тому, что представляли собой удобную почву для мирных и международных отношений, а внутри страны продолжали успешное развитие своих самых прогрессивных и лучших реформ.

Леопольд II, бельгийский король. Рисунок и литография работы Мецмахера

Россия

Россия также приняла нейтральную позицию в отношение старого и нового германского государственного строя. Личные симпатии императора были на стороне Пруссии; в то же время скорее поверхностный, нежели действительный упадок австрийского могущества был выгоден для русских интересов на Востоке. Но, несмотря на это, политика России после 1856 года была очень осторожна по отношению к восточному вопросу. Отчасти эта осторожность объясняется необходимостью долгой и упорной борьбы, которую Россия была вынуждена вести в этот период времени в Средней Азии. Действительно, в период времени между 1864 и 1876 годами, император Александр II вновь был вынужден вести целый ряд упорных войн в Средней Азии, прокладывая европейской цивилизации новые пути в глубь Азии.

Движение России в глубь Средней Азии началось еще давно и было вызвано необходимостью защиты своих восточных границ от разбойнических набегов со стороны кочевников и желанием завязать торговые отношения со среднеазиатскими ханствами. Первые попытки утвердиться на восточном берегу Каспийского моря и завязать отношения с Хивой были сделаны в период царствования Петра Великого. При его преемниках была построена Оренбургская линия укреплений для защиты от разбойнических набегов туркменских племен. Позднее эта линия была с двух сторон продолжена в глубь среднеазиатских степей: с одной стороны от Оренбурга, с другой — от Западной Сибири. В течение столетия, с 1740 по 1840 год, на этом пространстве возникли десятки городков и укреплений, заселенных оренбургскими и сибирскими казаками. В это же время Россия успела подчинить своей власти большую часть кочевых (киргизских) племен, обитавших к северу и северо-востоку от Аральского моря. Однако, несмотря на это, даже и в царствование Александра II торговые пути из России в Среднюю Азию не были безопасны, так как подвергались нападениям разбойнических шаек хивинцев и кокандцев, которые грабили русские торговые караваны и, уводя русских людей в плен, продавали их в неволю на рынках Хивы и Коканда. Именно поэтому России пришлось последовательно вести войну с Кокандским, Бухарским и Хивинским ханствами, предпринимая дальние и трудные походы в глубь среднеазиатских степей, причем войскам приходилось бороться не только с врагом, но и со всеми трудностями переходов по бесплодной и безводной степи.

Войны России в Средней Азии

Сначала, в течение двух лет — 1864–1865 годы, завоевано было Кокандское ханство. Русские генералы, Веревкин и Черняев, овладели важнейшими кокандскими крепостями, а затем и двумя главными городами ханства: Туркeстаном и Ташкентом. Нельзя при этом не отметить тот любопытный факт, что большой и богатый город Ташкент, с 100 000 населением, был взят горсткой русских храбрецов, под командованием генерала Черняева, который решился идти на приступ, имея в отряде всего 2000 человек. Так как в войну с кокандским ханом собрался было вступить эмир бухарский, то русским пришлось обратить оружие против него и нанести войскам эмира сильнейшее поражение; затем русская армия легко овладела важнейшими укрепленными пунктами Бухарского ханства. Когда русские войска заняли столицу ханства, древний и богатый город Самарканд, эмир бухарский запросил мира и признал над собой главенство России.

К. П. фон Кауфман. Генерал-губернатор Туркестанского края

Спустя несколько лет России пришлось воевать и против Хивы. При этом русский отряд, под командованием генерала Кауфмана, совершил ранней весной (1873 г.) трудный переход из Ташкента в Хиву, рассеял хивинские войска, овладел городом Хивой, и хивинский хан вынужден был признать над собой верховную власть российского императора. Пожалуй, наиболее значимым результатом этой войны было окончательное уничтожение торговли невольниками в Средней Азии, где Хива служила гигантским невольническим рынком. После взятия этого города огромное количество рабов (персидских и русских подданных) было освобождено русскими войсками из тяжкой неволи и отпущено на родину. Окончательное же умиротворение Средней Азии закончилось гораздо позднее покорением воинственного племени текинцев и взятием их крепости Геок-Тепе русскими войсками, под командованием М. Д. Скобелева (1881 г.).

Начиная с 1856 года, восточный вопрос, столь важный для России, как-то затух. Ослабление внимания к эти проблемам лишь замедлило реформы в Турции. Стремление ее христианских подданных к независимости, которое имело успех в Греции в начале столетия, не прекращалось и теперь достигло некоторых видимых результатов.

Греция

В 1862 году в результате революции в Греции был свергнут король Оттон I, а в 1863 году державы-покровительницы после долгих поисков остановили свой выбор на несовершеннолетнем датском принце Георгиосе I, которому Англия великодушно подарила Ионические острова. Но это отнюдь не ослабило аппетитов греческого честолюбия, действительно заключенного в 1830 году в слишком тесные рамки, и стремлений добиться расширения пределов страны. Когда же в 1868 году вспыхнуло критское восстание, греческое правительство рисковало быть вовлеченным в войну, но все-таки поддерживало его. 15 апреля Порта предъявила Греции свой ультиматум; по предложению Пруссии, в Париже состоялась в январе 1869 года конференция держав, которая поддержала его и решениям которой Греция должна была подчиниться.

Румыния

Сильно продвинулась вперед в своем развитии и Румыния, в которой, в феврале 1866 года, князь Куза был свергнут с престола в результате дворцового переворота, закончившегося призванием на княжение Карла, второго сына князя Карла Антона Гогенцоллeрн-Зигмаринского. Выбор вельмож княжества и народных представителей пал, таким образом, на человека умного и энергичного, весьма удачно справившегося со своей трудной задачей: Карлу румынскому удалось ограничить зависимость от Турции лишь ежегодной данью в 700 000 франков и отменой некоторых державных прав, которые не имели для Румынии особого значения.

Сербия

За последние годы Сербия также достигла высшей степени своей независимости, а Порта отказалась от права размещения в сербских крепостях своих войск, и 18 апреля 1867 года князь Михаил торжественно вступил в Белградскую крепость. Через год он пал от руки убийцы; но народ, верный династии Обреновичей, которой он был обязан своим освобождением, в лице скупщины, призвал на сербский престол еще несовершеннолетнего Милана, воспитывавшегося в Париже. В то же время той же скупщиной в 1869 году была разработана в письменном виде и провозглашена конституция.

Босния, Черногория и Болгария также не были для Турции надежными владениями, потому что население этих стран было крайне смешанное. Однако в то же время турецкому султану представился случай напомнить египетскому хедиву Измаилу-паше, что он его вассал и не имеет права поступать самовольно, без разрешения своего турецкого владыки. А между тем, Измаил, без ведома султана, пригласил на открытие Суэцкого канала все европейские державы. Это открытие состоялось 17 февраля 1867 года после 20 лет тяжелого, упорного труда, под руководством и по плану энергичного, выдающегося деятеля, французского инженера Фердинанда Лессепса, которому принадлежала и сама инициатива этого сооружения. В 1866 году хедив Измаил задумал, в подражание европейским государствам, объявить у себя в Египте своего рода конституцию и даже парламент, который он открыл подобием тронной речи; и даже сам султан Абдул-Азис, по возвращении с Парижской всемирной выставки, последовал примеру своего вассала.

Англия

Почти столь же отдаленная, как и эти восточные земли, Англия не могла не интересоваться великими событиями 1866 года. После смерти лорда Пальмерстона (18 октября 1865 г.), благодаря которому Англия стала пользоваться очень большим влиянием в международных делах на материке, его утверждение, что Англия должна стоять в стороне от всяких европейских смут и неурядиц, превратилось почти в догмат для англичан. Так, например, в 1867 году, при решении одного важного общеевропейского вопроса, член английского правительства, лорд Стенлу, высказал прямо, что общая гарантия нейтралитета Люксембурга по отношению к Европе (нейтралитета, в котором принимала участие и Англия) не обязывала Англию с оружием в руках противостоять нарушению этого нейтралитета. Таким образом, в то время, как европейские (континентальные) державы стонали под бременем военных расходов и нужды, Англия могла лишь радоваться своему избытку в бюджете. К тому же еще подоспели и окончательные преобразования: в 1867 году — продолжение трудов 1832 года, расширение права выборов; и в 1869 году, — после того, как выборами было призвано к государственному кормилу либеральное правительство, — учреждение в Ирландии англиканской государственной Церкви, которую обязаны были за свой счет содержать ирландцы. Эта мера была введена гладстоновским биллем отчуждения, принятого под давлением тайного союза так называемых ирландских «фениев», иначе говоря, вновь разгоревшейся враждой кельтов и саксов. За это время Англия отличилась лишь одним деянием в прежнем благородном духе, а именно: узнав, что абиссинский негус Феодор позволяет себе варварски мучить англичан и других европейцев, которые попадали к нему в руки, английское правительство послало туда целую экспедицию, под предводительством сэра Роберта Нэпира. Негус воображал, что, за дальностью расстояния, ему все сойдет безнаказанно; но он жестоко ошибся. В январе 1868 года английские отряды высадились на североафриканском берегу недалеко от Массове и штурмом овладели абиссинской твердыней Магдала, у входа в которую они увидели труп негуса, покончившего жизнь самоубийством.

Америка

Сознание государственной чести, чувство долга и собственного достоинства с которым произносились в Древнем Риме слова: «Civis Romanus sum» (т. е. «я римский гражданин!»), по замыслу многих американских правителей должно было привиться с тем же пафосом и на их континенте, однако они далеко не с таким достоинством отнеслись к трудной задаче, которую представляли собою события в Америке в семидесятых годах XIX века.

Соединенные Штаты

Общее внимание всей Европы обратила на себя североамериканская борьба за независимость, равно как и злополучное созидание габсбургского престола в Мексике. Большое значение в области непосредственных и материальных интересов европейцев давно уже занимало переселенческое движение в Америку (особенно усилившееся за последнее столетие), торговые отношения и, наконец, то воздействие, которое оказывало знакомство с американской жизнью на либеральные стремления в Европе. С изумлением следили европейцы за успехами американского передового движения, вместе с которым росла и численность населения, увеличиваясь вдвое через каждые 20 лет. Так, например, с 5 300 000 человек в 1790 году она повысилась к 1859 году до 28 000 000 человек (из них 3,5 миллиона негров-невольников). Это число было расселено в 34 штатах и 7 территориях.

Северные и южные штаты. Избрание Линкольна

Но с течением времени все яснее и яснее выступали противоречия между северными и южными штатами. Основой этих противоречий, главным образом, послужил невольничий вопрос. Рабство, которое, несмотря на конституцию 1787 года, все еще не возбранялось, было удобно для южных штатов и даже отчасти обусловливало формы их жизни. Этот вопрос был главным при выборе президента и возбудил такое сильное противоречие, что вызвал распад общественной жизни на республиканскую и демократическую партии, как это бывает при всяком общественном управлении. Республиканская партия, у которой был перевес в северных штатах, особенно указывала на авторитет Союза и, по отношению к главному вопросу, получила характер аболиционистический. Демократическая же партия преобладала в невольничьих штатах и требовала, чтобы каждому штату в отдельности дано было как можно больше самостоятельности; и этим-то полностью самостоятельным штатам должно было предоставить решение главного вопроса — вопроса о невольничестве. Дух народа был исполнен глубокой ненависти к общественному строю, который противоречил христианским и вообще гуманным убеждениям. Как два враждебных лагеря относились друг к другу члены этих обеих партий или, вернее, народностей, причем одна из них — «рабовладельцы» — занимала южные владения, а плебеи, или «янки» — северные. 6 ноября 1860 года на выборах кандидатом в президенты выступил и избран был Авраам Линкольн, а вслед за тем последовало давно ожидаемое отпадение невольничьих штатов: Южной Каролины, Джорджии, Флориды, Миссисипи, Алабамы и Луизианы. Они соединились в г. Монгомери (в штате Алабама) в особую конфедерацию, президентом которой в феврале 1861 году был избран Джефферсон Дэвис. Война началась взятием южанами форта Семтера, близ Чарльстона, в Южной Каролине, и, так как они давно к ней готовились, то для не готовых к обороне янки это оказалось неприятным сюрпризом. Но они все-таки решились воевать, тем более, что новый президент объявил, что «Союз этих штатов нерасторжим», и, по истечении четырехлетней борьбы, они вышли из нее победителями.

Авраам Линкольн

Джефферсон Дэвис

Гражданская война в Америке 1860 [42] -1865 гг.

Мы не имеем возможности подробно описать военные события этой исполинской борьбы, происходившей на огромном пространстве, в бесчисленных битвах и боях. С обеих сторон в этой войне участвовали больше чем миллион воинов. Сначала североамериканцы терпели поражения, которые и побудили этих энергичных людей предположить, что войну нельзя закончить иначе, как полным подавлением восстания в южных штатах. «Нет такой черты, ни прямой, ни кривой, которая могла бы служить пограничной линией в случае их отмежевания», — говорил Линкольн. Попытки вмешательства со стороны европейских держав считались оскорблением и, как таковые, были с негодованием отвергнуты. Однако без затруднений были получены огромные займы, которые были необходимы для содержания войска, стоившего до 1 500 000 долларов в день. С неописуемой яростью защищались южные штаты, войско которых было лучше организовано, а их военачальники сначала превосходили северных в опыте и умении.

1 января 1863 года, в качестве якобы «особой и необходимой военной меры», Линкольн объявил рабов свободными, и из освобожденных негров-невольников вскоре были сформированы целые полки: они-то первые и вступили в завоеванную столицу конфедератов — Ричмонд. Через шесть дней после этого достопамятного дня — 3 апреля 1865 года — между самыми доблестными из вождей, Робертом Эдуардом Ли и Улиссом Симпсоном Грантом, заключена была Аппоматокскортхоузская капитуляция, по которой генерал Ли сдался с остальными 26 000 человек войска, 159 орудиями и 71 знаменем. Война прекратилась: добрые начала победили, но, несколько дней спустя, жертвой их пал благородный и энергичный Линкольн, незадолго перед тем вторично избранный президентом. Умный и честный, он неустрашимо шел к своей цели, твердой рукой направляя дела своего отечества, и пал 15 апреля 1865 года в городе Вашингтоне, неожиданно сраженный убийцей в театре. Вице-президенту Эндрю Джонсону предстояло довести до конца дело Линкольна — введения в побежденных штатах прежнего образа правления, и он справился с ней без особых затруднений.

Генерал Роберт Эдуард Ли. Гравюра работы А. X. Ритчи (Ritchie).

Генерал Улисс Симпсоп Грант. Гравюра работы А. X. Ритчи

Английская уния

Великая американская война имела для Англии весьма тягостные и унизительные последствия. Сооружение каперских судов на английских верфях, еще во время войны, уже повело к неприятной по этому поводу переписке между обеими столицами: Лондоном и Вашингтоном, и, как только победа склонилась на сторону Союза, то министр иностранных дел, Сьюард не сразу же предъявил Англии счет на покрытие убытков, которые нанесло каперское судно «Алабама» и другим Североамериканским штатам. В течение многих лет тянулся этот Алабамский вопрос, пока не разрешился, наконец, приговором, по которому Англия должна была уплатить 15 000 000 долларов в счет возмещения убытков.

Мексиканское царство, 1861–1867 гг.

Почти одновременно с этой грандиозной, горячей борьбой, происходившей на юге Североамериканских Соединенных Штатов, в Мексике произошло событие, определенно рассчитанное на то, чтобы воспользоваться случаем того распада штатов, которое могло произойти в начале распри. В 1861 году Англия, Франция и Испания предприняли совместную экспедицию с целью заставить Мексиканскую республику удовлетворить денежные претензии со стороны их подданных. С этой целью был заключен договор — Соледадская конвенция — с президентом этой республики Бенито Пабло Хуаресом.

Англичане и испанцы возвратились в свои отечества; но французы остались, следуя совершенно фантастическому плану Наполеона III, который мечтал о каком-то возрождении Мексики. После многочисленных потерь под стенами Пуэблы, которую они осаждали, французы 7 июня 1863 года вступили в покоренную ими столицу Мексики. Их генерал, Форэ, созвал собрание из числа наиболее именитых граждан, и таким образом, решено было основание наследственной Мексиканской империи; первым представителем и главой этой династии Наполеон избрал эрцгерцога Максимилиана, брата австрийского императора Франца Иосифа. В то время, как в Мексике играли в плебисцит, Максимилиан, получивший в Риме благословение папы, для предстоящих расходов сделал заем под ростовщические проценты и, заручившись поддержкой клерикальной партии, уже был на пути в Мексику, куда последовала за ним и его супруга, дочь бельгийского короля.

Максимилиан, мексиканский император

В июне 1864 года они вступили на территорию своей будущей империи. Некоторое время Максимилиан держался на престоле под защитой Франции. В победах над республиканскими отрядами не было недостатка, как не было его в честном и добром желании государя все сделать к лучшему; но ни то, ни другое не принесло пользы; и новый престол существовал здесь лишь с помощью французских войск под командованием маршала Базена. Но именно присутствие французских войск на американской территории и вызвало протест со стороны Соединенных Штатов, которые тем временем снова окрепли. Они принялись защищать общую идею, высказанную некогда Джеймсом Монро (президентом с 1817 по 1825 г.), которая, собственно заключалась в том, что «время для основания европейских государств на американской почве уже миновало», и что «Америка существует для американцев». Французам волей-неволей пришлось внять этому угрожающему предостережению и они удалились; а злополучный мексиканский император остался в Мексике, его супруга, вернувшись в Европу и не найдя там помощи и защиты, лишилась рассудка. Покинутый своими союзниками, Максимилиан попался в руки хуаристов и был расстрелян 19 июня 1867 года, в Кверетаро. То же самое судно, на котором прибыла в Мексику злополучная императорская чета, отвезло обратно в Европу останки эрцгерцога Максимилиана, павшего жертвой своего и чужого честолюбия.

Этим печальным событием мы закончим перечень исторических фактов и событий по ту сторону океана и вернемся в Европу, где могущество Наполеона III, которое он хотел поднять этим предприятием, падало, вместо того, чтобы возвышаться. Мексиканские события сильно повредили ему и повлекли за собой весьма серьезные последствия.

Австрия с 1866 г.

Все случившееся в 1866 года оказало прямое или косвенное влияние на Италию, Францию и Австрию более, чем на все остальные государства Европы. Как выяснилось в течение последующих десятилетий, неудачный исход войны Австрии с Германией благотворно подействовал на Австрийскую империю, несмотря на то, что он стоил последней ее итальянской провинции и преобладания в Германии. До тех пор, пока Австрия вынуждена была вмешиваться в дела и распри этих двух государств, у нее оставалось слишком мало сил для своей внутренней борьбы на востоке своих владений. Министерство Белькреди, действовавшее нерешительно и нарушившее февральскую конституцию, лишь усилило энергию отдельных народностей в предъявлении своих безграничных требований. Таким образом, дело скоро дошло до союза отдельных частей государства, который мог привести к полному расчленению империи; с другой стороны, и объединение, как в форме абсолютизма, которую придал ему Шварценберг, так и в конституционной форме, выработанной Шмерлингом, тоже рушилось. Оставалось только испробовать третью, новую форму, которую в противоположность централизму и федерализму назвали дуализмом, а именно: вступить в сделку, примириться с Венгрией. Чванство и напыщенная гордость венгров разрушила все планы объединения, созданные Шварценбергом и Шмерлингом, и теперь оставался лишь один выход: разбить империю на две равные части, с сохранением только самых необходимых черт объединения.

Умным и усердным исполнителем этой политики оказался бывший саксонский министр, барон Карл Фердинанд фон Бейст. Это был карьерист и интриган, который оказался лишним в новом государственном устройстве Германии, но в Австрии он мог даже принести пользу своей изворотливостью. Первым делом, в котором он проявил свое искусство, было примирение с Венгрией. Ей возвратили ее прежний государственный строй; дали возможность образовать свое особое самостоятельное министерство; владения престола Св. Стефана были восстановлены в прежних размерах; в их число вошли Трансильвания и Хорватия; примирение торжественно состоялось по древневенгерскому обряду, в Офене, где в июне 1867 года император Франц Иосиф короновался королем Венгрии. После этого прежнее министерство было распущено, а затем произошел возврат к конституционализму даже в цислейтанских землях.

Граф фон Бейст, австрийский рейхсканцлер

Самый первый и главный успех немецкой конституционной партии заключался в том, что этот переход состоялся при помощи не чрезвычайного, а обычного, очередного рейхсрата, которым и была восстановлена февральская конституция. Особая комиссия этого рейхсрата соединилась с комиссией венгерского сейма и подписала, наконец, «соглашение» обеих сторон, в виде единой «Австро-Венгерской монархии», как ее впредь и титуловали. Однако во всем остальном эти оба государства были обособлены; общими для них интересами были только война, внешняя политика и общая для них часть финансовых интересов. Ими управляли государственные министерства, которые в свою очередь состояли под парламентским наблюдением делегаций, собиравшихся каждый год, поочередно, то в Цислейтании, то в Венгрии. При распределении финансов Венгрия даже совершила выгодную сделку, так как она приняла на себя лишь 30 % государственного долга и других общих обязательств. Вообще, эта половина Австрийской империи достигла значительной степени спокойствия и правильного развития; вдобавок, спустя некоторое время, ей удалась и еще (ее собственная) одна сделка с триединым Далматско-Хорватско-Словенским королевством.

Несравненно большие затруднения приходилось преодолевать западной половине империи, — Цислейтании. В Богемии большинство (чехи) резко враждовало с меньшинством (немцами) из-за владений «Короны Венцеслава» (т. е. богемской короны), для которых оно требовало такого же положения, какого добилась для себя Венгрия; ее же примеру последовали поляки в Галиции, где правительственное единение было отчасти подавлено преобладанием среди населения русинов над поляками.

В Тироле конституционное правление и его цельность встретили сопротивление со стороны населения, на которое влияло духовенство; особенно тогда, как после состоявшегося соглашения были пересмотрены условия февральской конституции и законами вероисповедания был нарушен конкордат 1868 года — к великой досаде папы и епископов. Но самым главным препятствием к успешному развитию была внешняя политика самого рейхсканцлера графа фон Бейста, который вел тайные переговоры с Францией и Италией для того, чтобы при первой возможности разрушить государственный строй новой Германии — «Германии Бисмарка», как говорили его соперники.

Италия с 1866 г.

Несмотря на то, что Италия получила обратно давно желанную провинцию, и что в лице Германии — нового объединенного государства — она приобрела себе на ближайшее время надежного союзника, положение ее было далеко не отрадное. Войну она вела неудачно и неумело: всеми выгодами своими она была обязана военным успехам немцев или мнимой дружбе французского императора, а зависимость ее от Франции отнюдь не стала от этого легче; между тем, ее надежда завладеть своей законной столицей — Римом — представлялась, пожалуй, еще более отдаленной, чем прежде. Условия сентябрьской конвенции 1864 года относительно Италии были исполнены к 1866 году.

Французы вынуждены были вывести войска из Рима и римских владений, но не надолго. Гарибальди, не желавший мириться ни с «Римским попом», ни с «Человеком 2 декабря», пришел к заключению, что ему пора снова начать свою самостоятельную войну. Первая попытка его войск прорвать итальянский кордон, охранявший римскую границу, окончилась неудачей. Гарибальди был взят в плен и арестован, но бежал и воспользовался удобной для него минутой политической неопределенности, переменой министерства для того, чтобы в октябре 1867 года со своим отрядом в 4000 человек добровольцев прорвать сторожевую цепь и подойти к Риму на расстояние часа пути. Между тем, до него дошли слухи о том, что французы высадились в Чивита-Веккии, и он поспешил отступить. Во время его отступления ему пришлось выдержать нападение папских отрядов, организованных после сентябрьского договора под руководством французов. Битва при Ментане, 30 ноября 1867 года, закончилась полным поражением гарибальдийцев, но лишь благодаря вмешательству французских отрядов, вооруженных грозными недавно изобретенными ружьями системы Шасспо.

Главнокомандующий де Файльи совершенно справедливо мог телеграфировать в Париж, что ружья «действовали изумительно»: на месте остались 1000 человек еще совсем юных гарибальдийцев, а 1400 человек были взяты в плен и уведены в Рим. Французы остались в Чивита-Веккии, а в законодательном корпусе министр Наполеона III, Руэ, настаивал на своем мнении, что никогда Италия не должна завладеть Римом. «Если же сентябрьский договор не будет иметь действительного применения, то Франция и сама окажется на ее месте», — добавлял он.

Папство. Ватиканский совет 1869 г.

Его мнение во многом отражало мнение большинства не только палаты, но и народа; поэтому папство и императорская политика пошли рука об руку. Франция сама по себе и Франция, воюющая с новоустроенной Германией — вот на что была в этот момент вся надежда папы и иезуитов. Только такая успешная война (а в успехе иезуиты не сомневались) могла восстановить папскую власть и оттеснить в определенные рамки «заальпийское» королевство, против которого папа Пий IX поминутно разражался бессильными угрозами. Для папы, как и в иные тяжкие времена, главное было — стоять за принцип, не уступать своих прав, и он строго держался этого правила. Заявлением 22 июня 1868 года австрийские «вероисповедные законы» были признаны папой, в силу его апостольской власти, греховными и впредь ненужными.

С хитростью и предусмотрительностью, достойными лучшего применения, папское управление решило держаться наступательного образа действий, и не только в Италии, но и всюду. Поэтому было торжественно заявлено, что весь гордый своим разумом мир должен подчиниться новому великому догмату, какого не придерживался еще ни один папа за все прошлые века. 29 июня 1868 года появилась булла «Aeterni patris», в силу которой 8 декабря 1869 года в Риме созывался духовный собор, и лишь постепенно стало известно, что на соборе поднят будет вопрос о возведении в степень догмата и утверждении непогрешимости папы в делах веры и нравственности. Весь протестантский мир отнесся к этому довольно равнодушно, чем и доказал, насколько мало он был знаком с могуществом католического мира; но католики пришли в волнение. Повсюду раздались горячие речи и толки среди философов и богословов. Так например, известнейший из них, профессор Игнатий Дёллингер в Мюнхене, выступил в качестве вождя и оратора во главе несогласных с новым догматом. Дёллингер доказывал, что этот догмат прямо противоречил убеждениям католической Церкви, утверждающей и допускающей непогрешимость суждений папы лишь совместно с епископами.

Однако дело все шло и шло своим чередом, и 8 декабря 1869 года святейший собор был объявлен открытым в храме Св. Петра. В его состав входило 750 членов и громадное большинство было на стороне Пия IX, действовавшего по наущению иезуитов; все старания меньшинства, состоявшего большею частью из немецких, австрийских и французских епископов, которые силились доказать несогласие нового догмата с воззрениями христианства, и указывали на беды, в которые он мог вовлечь Церковь, — все было тщетно. 18 июля 1870 года, после последнего голосования, в котором более 115 епископов оппозиции уже не принимали участия, были объявлены новые постановления «о Церкви» («de еcclesia») и «о первосвященном Римском» («de Romano pontifice»), по которым впредь полагалось каждому христианину верить, что папа непогрешим в тех случаях, когда он выступает как высший судья и учитель, когда он говорит «ex cathedra» (с кафедры), что он непогрешим сам по себе, а не вследствие совокупного действия с Церковью, «ex sese, non ex consensu ecclesiae».

Догмат непогрешимости 1870 г.

Установление непогрешимости папы как раз совпало с той достопамятной минутой, когда Франция решилась отомстить новому германскому государству за поражение своей политики при Садове. Через день после известия о ватиканском декрете в Берлин пришло объявление Францией войны.

Франция с 1866 г. Люксембургский вопрос

Надежды, которые французы возлагали на германский кризис, были совершенно развеяны победоносными действиями пруссаков. Французские министры и государственные деятели не скрывали того глубокого разочарования, в которое повергла их победа пруссаков при деревне Садова (как они называли бой при Кениггреце); но это было лишь начало целого ряда неудач. Уступка Венеции итальянцам не привела, как они надеялись, к разрыву между Италией и ее союзником — Пруссией; мирный договор был заключен без существенного вмешательства Франции, которая вынуждена была довольствоваться незначительными и даже скорее кажущимися, нежели действительными, уступками. 6 августа французский посол в Берлине, Бенедетти, поставил Бисмарку альтернативой: или уступить Франции Майнц с соответствующими землями, или тотчас же принять объявление войны. На это Бисмарк лишь сухо ответил: «Хорошо! Пусть будет война!» (Gut! Dann ist Krieg!).

Между тем, открылись новые виды на «вознаграждение себя» и на ограничение власти Германии над германскими же владениями. Так, например, голландский король выразил готовность продать Франции за довольно крупную сумму герцогство Люксембургское. Это небольшое государство, занимавшее всего 46 кв. миль при 200 000 человек населения, находилось, с прекращением существования Германского союза, в неопределенном положении; но оно все еще принадлежало к таможенному союзу и потому в его крепостях стоял прусский гарнизон, Пруссия же отказалась стать в этом случае на сторону Франции. Весной 1867 года уже готова была начаться война из-за этого клочка земли, население которого вообще относилось к этому вопросу равнодушно. В это время были обнародованы тайные оборонительно-наступательные союзы Пруссии с южногерманскими государствами, и Наполеону, как оказалось, приходилось теперь иметь дело не только с одной Пруссией, но и со всей Германией. Наполеону пришлось приостановить свое решение и допустить вмешательство в это дело посторонних держав; особенно усердно хлопотал о его осуществлении австрийский министр граф Бейтс. Впредь, опираясь на гарантию Европы, Люксембург должен был оставаться нейтральным владением, не выходя из состава германского таможенного союза. Прусский гарнизон вскоре покинул Люксембургскую крепость, а 11 мая 1867 года решено было уничтожить все ее укрепления.

Внутренняя политика. Либеральное направление

Император Наполеон III, в своем желании отвлечь внимание Европы от своих неудавшихся замыслов, задумал устроить всемирную промышленную выставку, на которую 1 апреля 1867 года были приглашены державные гости, в том числе и король-победитель французов при Садовой (Кениггреце). С заключением нового таможенного союза власть Пруссии еще более усилилась. Когда же, вследствие свидания в Зальцбурге французской и австрийской державной четы, в августе месяце прошли тревожные слухи, Бисмарк дал понять французам циркулярной депешей, что отношения северогерманского союза к южногерманскому носят исключительно внутренний характер. Все эти неудачи, к которым прибавилась еще и мексиканская, окончившаяся злополучно для легковерных и обманувшихся в своих ожиданиях, поколебали уважение к императору и еще более усилили власть оппозиции. Выборы в законодательный корпус, состоявшиеся в мае 1869 года, ослабили существовавшее дотоле большинство и, наоборот, усилили партию умеренных настолько, что император признал за лучшее сделать народу некоторую уступку.

Министр Оливье. Плебисцит, 1870 г.

В конце 1869 года Наполеон поставил во главе министерства Эмиля Оливье — вождя партии умеренных, — человека умного и настолько энергичного, что он во главе своих единомышленников смело шел вперед по пути преобразования императорской Франции в конституционную. Он встретил сильную оппозицию со стороны прежнего большинства — императорских пособников, равно как и со стороны республиканской оппозиции с Жюлем Фавром, Гамбеттой и памфлетистом Рошфором во главе: успех его листка скандалов, «Марсельеза», достаточно ясно указывал на то, в каком смутном и напряженном состоянии находилась тогда Франция. Однако изменения в конституции, предложенные министерством, были приняты, а законопроект, охватывающий их целиком, был представлен на утверждение Сената 28 марта 1870 года.

Эмиль Оливье

Суть этих изменений заключалась в следующем: император, Сенат и законодательный корпус должны войти между собою в обыкновенные конституционные отношения. До сих пор Наполеон III давал волю Оливье и не мешал проявлениям его доверчивых увлечений; но, в то же время, он был настолько проницателен, что решил изменить существующий государственный строй империи в конституционную монархию. Поэтому, по совету опытного и умного Руэ, своего бывшего министра, а ныне так называемого «вице-императора», он ловко вывернулся из раскинутых ему сетей, потребовав, чтобы новые конституционные постановления были утверждены плебисцитом. Оливье ничего не имел против, тем более, что это требование не выходило за пределы положений настоящей конституции; он горячо отстаивал это желание императора в Палате. Палата же, «вполне полагаясь на покорность министров императорскому и парламентскому управлению», перешла к очередным делам. Префектам была внушена «кипучая деятельность» (activite devorante), а сам Наполеон, желая укрепить свою власть и свое значение, обратился к каждому из избирателей с одинаковым для всех письмом, в котором он искал у них утвердительного ответа на вопрос: «Находит ли французский народ законными и справедливыми те либеральные реформы, которые сделаны императором и его главными государственными учреждениями в конституции после 1860 года и одобряет ли он заключение Сената от 20 апреля 1870 года?»… т. е. то его заключение, которое делало его новые назначения согласованными с конституцией. Такой вопрос просто означает: Наполеон или нет? Наполеон или война? Наполеон или республика? Наполеон или… ничто? Общее настроение народа сказалось в пользу Наполеона, а следовательно и в пользу единодержавия, на стороне которого оказалось 7 350 000 голосов, а против него было лишь 1 500 000. Таким образом, министерство Оливье превратилось в монархическое, а он сам, со своими сподвижниками, оставил его. На место министра иностранных дел Дарю был назначен посол в Вене, герцог де Граммон, которому, как мы увидим ниже, предстояло играть в ближайшем будущем весьма печальную роль.

Рядом с этими парламентскими и внепарламентскими делами, проходили и другие важные события. После прусских побед французы почувствовали необходимость преобразования своей армии по образцу прусской: собрали активную армию, резервы, подвижную национальную гвардию, наподобие германской, оснастили ее ружьями системы Шасспо и митральезами. Но неприятель, против которого все это готовилось, на этот счет не мог заблуждаться: национальный дух в Пруссии еще более поднялся после целого ряда достославных побед, а Тьер усматривал для Франции оскорбление в объединении Италии и Германии: «Садова была для меня тяжкой мукой», — говаривал он лично про себя. Да и сам Наполеон рассчитывал, что может укрепить свою династию лишь ценой успеха, победы или завоеваний. К этому присоединилась еще ненависть ультрамонтан и иезуитов всего мира к новой протестантской Германии; орудием же в руках иезуитов оказалась сама императрица, влияние которой на слабого здоровьем императора все более и более усиливалось. В Германии тоже для всех было ясно, что военное столкновение с Францией близко и неизбежно. Однако непосредственной опасности еще не предвиделось; не видел ее даже ловкий и дальновидный первый министр французского монарха, Руэ, говоривший еще 30 июня 1870 года: «Куда ни глянь, — нигде не подметить вопроса, который, пожалуй, мог бы таить в себе опасность!»

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Франко-Прусская война и возвышение Германской империи. 1870–1871 гг

Испания. Революция 1868 г.

В сущности, вовсе не было такого вопроса, который мог бы оправдать войну, с точки зрения интересов того или другого из враждующих государств. Предлогом к ней скорее могло служить лишь обстоятельство или, вернее, воззрение, возбудившее сильное волнение в Испании, этой плодоносной стране — соседке Франции.

Мы предпочитаем обойти молчанием государственные перевороты в Испании за все время с 1840 по 1870 год, последний из них почти опозорил общество тщеславных или легкомысленных государственных людей, которые сочли его достаточным поводом к войне — безжалостной, разрушительной войне, не вдохновленной доблестным, похвальным влиянием на народ. В Европе было известно, что генерал Эспартеро — представитель либеральных, а генерал Нарваэс — консервативных сил, и что в 1843 году, по счастью, подоспевшая революция поставила последнего у кормила правления, а первого удалила в изгнание. Интересовались также испанскими браками, т. е. замужеством королевы Изабеллы и ее сестры потому, что это вызвало натянутость отношений между королем Луи Филиппом и Англией.

Наступил 1848 год и только тем нарушил общий обычный в Испании мир и тишину, что вызвал, впрочем, весьма мимолетное, восстание кар-листов. Крымская война и возрождение Италии ни на чем не отразились в Испании. Колебания между либеральным и реакционным министерствами продолжались. В 1866 году королева, искавшая отпущения своей греховной жизни в реакционных и клерикальных стремлениях, назначила министром Нарваэса; но, когда этот энергичный поборник реакционных принципов скончался (в 1868 г.), в Испании произошел переворот, предводители которого, генералы и обиженные представители противной партии, на этот раз не довольствовались простой переменой министерства и государственной системы. Королева вынуждена была бежать за пределы своих владений вместе со своими духовными и иными сподвижниками, входившими в состав ее «камарильи». Лозунгом революции было: «Долой Бурбонов!» — но за конституционную монархию стояли такие выдающиеся деятели, как, например, маршал Серрано, генерал Прим, Олоцага и др., и конституционные кортесы в феврале 1868 года окончательно решили этот вопрос в пользу конституции. Теперь дело стало только за тем, чтобы выбрать короля для вновь созданной конституционной монархии и, после долгих поисков, маршалу Приму удалось, наконец, найти его в лице принца Леопольда Гогенцоллерна, старшего сына князя Карла Антона Гогенцоллерна. О согласии его занять испанский престол посол при французском дворе в Париже, Олоцага, известил императорское правительство 3 июня 1870 года.

Поиски короля. Кандидатура Гогенцоллерна

Этот выбор был удачен во многих отношениях. Леопольд был человек в полном расцвете лет, но уже окруженный сыновьями-подростками — католиками, как и их отец. Богатый, прекрасно образованный, принц Леопольд был женат на дочери короля Португалии и в то же время приходился дальним родственником как прусскому королевскому дому, так и дому Бонапартов; в высших сферах его все уважали; он пользовался общим доверием. Кандидатура французского правительства также ни для кого не была тайной и, конечно, она могла бы помешать прусской кандидатуре, как некогда сумела помешать герцогу Монпансье. Избрание «прусского принца» породило сильное волнение в европейских высших сферах: в нем ясно увидели самый удобный предлог к войне, к которой стремились эгоистические представители различных царственных династий, фанатики-иезуиты и их последователи, а также и французские честолюбцы. На этой почве и разыгралась одна из неприглядных политико-дипломатических комедий. 6 июля французский министр иностранных дел, герцог де Граммон, в своей речи в законодательном корпусе, высказал мнение, что немцы, по-видимому, стремятся к возрождению империи Карла V, и что французское правительство не может полагаться на рассудительность немцев и на дружелюбие испанцев настолько, чтобы быть уверенным, что до этого у них не дойдет; в случае же, если бы это предположение осуществилось, оно (т. е. французское правительство) без колебания и трепета исполнит свой долг. Пресса явилась в качестве усердного отголоска этих слов, которые довольно прозрачно намекали на склонность Франции к войне. Это пробудило Германию, нарушило ее мирное состояние; а между тем, как-то не укладывалась в голове мысль, что может действительно возникнуть война из-за такого пустяка, или собственно повода к причине, война между народами, численностью (в совокупности) превышавшими 40 000 000 человек. Поэтому вся Европа напряженно ожидала исхода грозившей возникнуть военной распри, или же добровольного отказа принца, как уверяла в том Франция Англию.

Франция: повод к войне, 13 июля 1870 г.

Этот отказ последовал 12 июля 1870 года. Тогда французские министры Граммон и Оливье поставили прусскому послу в Париже условие, чтобы его государь, ради спокойствия французов, написал французскому императору письмо, и имели дерзость потребовать, чтобы переговоры по этому поводу велись по телеграфу; но при этом не сделали оговорки, что в случае, если такое письмо (содержание которого у них было приблизительно набросано) будет написано, распре будет положен конец. А именно этого они и не хотели, хотя весь свет, да и сам Оливье, в сущности, посвященный в эту интригу лишь наполовину, считал, что с отказом Леопольда Гогенцоллерна от испанской короны падает и сама возможность войны. 9 июля прибыл в Эмс к королю Вильгельму французский посол при прусском дворе, Бeнедетти, и потребовал от него запретить принцу Леопольду принимать испанский престол, т. е. французы требовали, чтобы этот отказ состоялся по совету или по приказанию прусского короля. В ночь с 12 на 13 июля, когда в Париже узнали, что принц отказался от испанского престола, император Наполеон III, по настоянию императрицы, все-таки окончательно решил объявить войну и дал знать Бенедетти по телеграфу, чтобы тот потребовал от короля ручательства, что он, прусский король, обязуется никогда больше не давать своего согласия на кандидатуру Гогенцоллерна, если бы она снова была предложена. Бенедетти выполнил возложенное на него поручение на эмском «Brunnenpromenade» в то время, когда король сам протянул ему «Кельнскую газету» с известием об отказе принца. Одним из самых славных дней, пережитых Германией, был день 13 июля, когда король проявил крайнюю степень самоотверженности и силы воли, изъявив свое желание оградить Европу от общей междоусобной войны: он велел передать Бенедетти, что одобряет отказ Леопольда. Но на это посол отвечал лишь настойчивой просьбой, чтобы ему дана была еще вторичная аудиенция по тому же поводу. Тогда Вильгельм возразил ему, через дежурного адъютанта, что он уже сказал по этому поводу свое последнее слово.

Герцог де Граммоп

Граф Бенедетти, французский посол в Берлине

Война

Итак, вспыхнула война — великий момент в истории германского народа. Интрига французского правительства, его желание унизить короля Пруссии и затем, все-таки, объявить ему войну, побудило во всех его подданных негодование и гнев на дерзких оскорбителей их маститого, семидесятитрехлетнего властелина. Вся Германия, — все ее собрания, партии, округи — все, как один человек, поднялись на защиту своего отечества. Народ и вся страна действовали единодушно: победа была несомненна.

Единодушие Германии

15 июля король Вильгельм вернулся в Берлин. Повсеместно, а особенно в столице, его встречали с шумным, искренним восторгом. В то же время в Париже происходило нечто совершенно иное. Герцог де Граммон и Оливье, полагавшие всего три дня тому назад, что отказом принца Леопольда мир упрочен, заговорили теперь о какой-то неведомой прусской ноте, оскорбительной, якобы, не только для Франции, но и для всей Европы. Оппозиция обратилась к ним с просьбой показать эту ноту, но они отказали под предлогом, что и их честного слова достаточно. Однако большинство этим не довольствовалось и продолжало шуметь, в том числе и старик Тьер. «Со вчерашнего дня вызваны уже наши резервы!» — объявил министр, и его слова были встречены громким одобрением. В ночь на 16 июля прусский король также подписал приказ о мобилизации своей армии, а северогерманский рейхстаг (государственный совет) созван был на 19 июля.

Европейские державы

На этот раз ни с той, ни с другой стороны не было и речи о союзниках: обе державы должны были сами решать свой спор. Испания рада была, что выбралась из неприятного и затруднительного положения; там даже, по-видимому, не было и тени того задора, который приписывала почему-то испанцам Франция, воспользовавшись их делами, как поводом к войне с третьей державой. Англия вела себя нейтрально, под руководством министерства Гладстона, которое, как оно ни было «разочаровано, чтобы не сказать, оскорблено» поведением французов и объявлением войны, дало указание своему послу не реагировать на все происшедшее и даже подтвердило свои заверения в дружелюбных отношениях к Франции. Италия также придерживалась нейтралитета, равно как и Россия, нейтральное положение которой было так благоприятно для Германии.

Единственным союзником французов мог быть только первый министр Австрийской империи, фон Бейст, который, еще в бытность свою германским «патриотом», уже вел тайные переговоры с французским императором, с целью подготовить падение нового строя Германии, иначе говоря: осуществление наполеоновской программы 1866 года. Но в послании от 20 июля Бейсту волей-неволей (или, как он выразился: «не без сожаления») пришлось высказаться за нейтралитет, так как все немецкое население Австрии сочувствовало своему прусскому соотечественнику. «Этот нейтралитет, — прибавлял он, — лишь средство приблизиться к настоящей цели нашей политики», — т. е. осуществить мобилизацию армии, и он как протестантский министр габсбургского дома льстил себя надеждой привлечь на свою сторону итальянцев, которым он, по его выражению, «вынул занозу».

Германские штаты, не принадлежавшие к северогeрманскому союзу, стали на сторону народа. 19 июля правое дело восторжествовало на заседании второй камеры (Палаты) в Мюнхене, где клерикальная партия подавляла своим большинством: самые лучшие из ее членов были согласны с народом и с ее правлением. Только сорок семь неисправимых сторонников Рима и закоснелые демократы отстаивали вооруженный нейтралитет, опираясь на то, что даже герцог де Граммон объявил, что война не должна дать французам ни одного фута немецкой земли и что Франция предложила нейтралитет, «если я верно понимаю, с положительной гарантией для фальцграфств», — как выразился вождь этой партии патриотов-политиков, Иёрг. В тот же день объявление французами войны пришло в Берлин, когда прусский король только что открыл заседания рейхстага. «Сегодня, когда вооруженные силы Германии не дают доступа врагам, Германия обладает силой и волей для отпора возобновленного французского насилия».

Начало войны

Между тем, наступление войск по направлению к границе уже пошло своим чередом. 23 июля Наполеон III передал регентство императрице и обратился к народу с воззванием, в котором брал на себя ответственность за войну, потому что, по его мнению: «В жизни народов бывают торжественные моменты, когда понятие национальности возвышается до степени непреодолимой власти!» Говорил он также и о притязаниях Пруссии, об уважении к независимости Германии и об «идеях цивилизации нашей великой революции». 28 июля Наполеон выехал из Парижа со своим четырнадцатилетним сыном, который «понимает, какие обязанности возлагает на него его имя», и направился в Мец к своим войскам, получившим громкое название Рейнской армии.

Настроение во Франции и в самом деле было воинственное, как это не раз демонстрировали французы в самохвальных речах. Так, например, военный министр говорил, что он «всецело» убежден, что «никто и в пуговице для гамаш не будет нуждаться», если война продолжится с год. Французская (она же и Рейнская) армия, состоявшая почти из 210 000 человек, собралась вдоль линии от Бельфора до Тионвилля. Прокламацией, с которой обратился император к своим войскам в Меце, заявлялось, что война будет ведена на германской земле и, согласно этому заявлению, офицеры были снабжены картами германских владений. План военных действий был таков: соединить военные корпуса при Меце и при Страсбурге; переправиться через Рейн при Максау; принудить южногерманские владения к нейтралитету, и затем перенести театр войны на Эльбу. Превосходный по численности французский флот мог одновременно искать себе применения в Немецком море, произвести высадку в Ганновере или войти в союз с датчанами.

Немцы же не дожидались 19 июля 1870 года для того, чтобы привести в исполнение тщательно разработанный еще в 1868–1869 годах план Мольтке для сосредоточения войск в Баварском фальцграфстве с целью «отыскивать главные силы неприятеля и, где бы они ни находились, нападать на них». Мобилизация была проведена также по заранее разработанному плану. В течение каких-нибудь десяти дней все соединенное северогерманское войско перешло с мирного положения на военное, т. е. с 300 000 человек оно разрослось до 900 000. С такой же быстротой и четкостью была произведена и мобилизация южногерманских войск, которые без малейших помех были доставлены сквозными поездами на границу.

Выше Кобленца собралось правое крыло — первая армия под командованием генерала Штейнмеца; выше Майнца и Бингена центр — вторая армия под командованием принца Фридриха Карла; при Мангейме и Максау левое крыло — третья армия под командованием кронпринца Фридриха Вильгельма. С величайшим восторгом приняло его войско в Мюнхене и Штутгарте 31 июля 1870 года. Три армейских корпуса и 160 000 человек ландвера остались в Германии, для защиты ее от козней австрийских министров. Главнокомандующим же над соединенными германскими силами был сам престарелый император Вильгельм. Он выехал из Берлина 31 июля; но еще перед тем Бисмарк обнародовал документы, из которых явствовало, что французское правительство постоянно интриговало против Германии и действовало ей во вред.

Генерал фон Штейнмец

Саарбрюкен

Накануне, 2 августа, французское войско одержало свою первую победу, при Саарбрюкене. Громко кричала о ней французская пресса, описывая подробности этого замечательного сражения. В Саарбрюкене давно уже стоял полк гогенцоллернских стрелков и несколько эскадронов гарнизонного Саарбрюкенского уланского полка и патрулей под командованием полковника Пестеля. На них наступали три французские дивизии, спустившиеся с высот Шпихера. Организованно и ровно отступали перед ними пруссаки; а император дал знать в Париж, что его армия ведет свои действия наступательно, несмотря на численность врага и на его силу. Он говорил, что его войска «стремились вперед»; а генерал Фроссар докладывал, что они «располагались на завоеванных позициях», несмотря на то, что в течение дня уже получил сведения о действительных размерах неприятельского войска.

Вейссенбург

Со стороны пруссаков первый удар был нанесен французам с левого крыла, и сразу же удачно. Армия правого крыла, под предводительством маршала Мак-Магона, герцога Маджентского, расположилась под Страсбургом и отделила от себя дивизию, под командованием генерала Абеля Дуэ, направив ее на Вейссенбург. Но баварцы и пруссаки отбили у него этот городок и взяли штурмом Гайсберг, лежавший на небольшом расстоянии к югу от Вейссенбурга. Этот штурм был победоносно окончен уже в 2 часа дня, причем ТОО человек французов были взяты в плен, в том числе и их генерал; остальные же в беспорядке отступили к Хагенау. Но еще более важное значение имели для французов два неприятельских нападения: на правое и на левое крыло французских позиций, и оба они произошли 6 августа.

Маршал Мак-Магон

Вёрт

Во главе 45-тысячного войска Мак-Магон расположился близ нижнеэльзасского городка Вёрта. Ручей и долина шириной почти в 1000 шагов отделяли его от приближавшихся войск кронпринца. Ранним утром 6 августа французы начали бой шквальным огнем артиллерии, но кронприц достиг высот к востоку от Вёрта лишь в 1 час пополудни. Тогда сражение приняло более решительный характер, а до тех пор оно шло с переменным успехом. Пятый германский корпус, состоявший из познанцев и южношлезвигцев, под предводительством генерала Кирхбаха, мог только удерживать за собой этот город: но одиннадцатый — гессенцы, нассауcцы, тюрингенцы — весьма успешно подвигался вперед под командованием Бозе. К ним подоспели подкрепления, и в половине третьего уже состоялся удачный штурм подожженной деревни Эльзасхаузен. Этот штурм ощутимо отозвался на французском центре, благодаря баварцам, которые теснили их под предводительством Гартмана и фон дер Танна.

Они угрожали середине позиций Мак-Магона — деревне Фрешвейлер, и в половине пятого последний вынужден был признать сражение проигранным, и только затем поддерживал его так долго, чтобы обеспечить своим войскам отступление. Но подоспевшие незадолго перед тем на поле битвы вюртембергцы уже направились на ту дорогу, по которой должны были отступать французы, т. е. на Рейхсгофен. 8000 человек последних полегли на поле битвы, 9000 человек были взяты в плен; а правое крыло французской армии, оттесненное от остальной части войска, бежало через Хагенау на Страсбург. Между тем, чтобы оцепить этот город, двинулась вперед и баденская дивизия. Однако немцы также понесли тяжкие потери: 10 000 солдат и 489 офицеров; но это было вскоре забыто под влиянием радостной телеграммы кронпринца, которую везде читали с восторгом: «Победоносный бой при Вёрте. Мак-Магон совершенно разбит большей частью моей армии».

Шпихерн

Под вечер того же дня от правого крыла немецкой армии пришло известие, что оно одержало вторичную победу при Шпихерне. 4 августа французы, действительно, вернулись из Саарбрюкена на плато при Шпихерне. Эта гора по склонам своим и по вершине своей производит, если смотреть на нее с высот Саарбрюкена, впечатление естественной крепости, отстоящей от Винтерберга лишь на четверть часа пути по открытой местности. Там французы возвели свои шанцы и укрепления; но против них смело выступил генерал Камеке, так как немцы вообще опасались их отступления и хотели их задержать. До трех часов не оказалось еще никаких решительных результатов битвы, хотя в ней и принимали участие 12 батальонов нижнерейнцев, ганноверцев, вестфальцев, но бой был не равен, так как французских батальонов было несравненно больше: всего 39, из корпуса Фроссара. Тем не менее, немцы взобрались на высоты, которые они и оцепили с помощью подоспевших подкреплений. Долго кипел ожесточенный бой на склонах и в долине, пока, наконец, взятие обратно Штиринга (на шоссе из Саарбрюкена в Форбах) не решило вопроса о победе в пользу немцев. Бой прекратился с наступлением темноты и на стороне последних оказался бесспорный перевес как в смысле нравственного, так и материального результата сражения. Уже четыре дня продолжались упорные схватки с неприятелем, и за это время железным дорогам пришлось тысячами отправлять в Германию военнопленных и множество трофейных орудий.

6 августа на парижской бирже и по всему городу разнесся слух о блестящей победе. Народ ликовал, но недолго: на следующий же день пришла телеграмма императора: «Мак-Магон проиграл битву; Фроссар вынужден отступить на Саару». Разочарование, гнев и обманутое тщеславие овладели французами, которые обратили всю свою злобу на министерство Оливье и Граммона. Основы империи грозили пошатнуться, так как республиканские депутаты уже настолько взяли волю, что потребовали в законодательном корпусе низложения охранного комитета: «ввиду того, что неспособность главы государства подвергла Францию опасности».

Но на этот раз опасность еще удалось предотвратить. Императрица сформировала новое министерство, во главе которого стал семидесятитрехлетний генерал, получивший вследствие одержанной им в Китае победы титул графа Паликао. Этот министр был настолько предусмотрителен, что позаботился о снабжении Парижа дополнительным провиантом. Дело дошло уже до того, что самым безопасным для армии оказывалось возвращение ее к Парижу. Однако народ еще льстил себе надеждами на храбрость своих войск и на вмешательство Европы, о чем все и думать перестали, кроме австрийского интригана фон Бейста.

Кронпринц Фридрих Вильгельм в 1870 г. Гравюра с портрета кисти А. Вернера

Битвы за Мец и Коломбэ-Нуйльи, 14 августа 1870 г.

Двойное поражение французов 6 августа разбило их позиции, так сказать, на две части: Мак-Магон, с остатками своей армии при Вёр-те, отошел к Шалону-на-Марне, где он и нашел подкрепления. Корпуса Рейнской армии соединились при Меце и император, чувствуя себя не в состоянии (как нравственно, так и физически) исполнять обязанности главнокомандующего, передал их Базену. От него-то и ожидали теперь французы тех чудес храбрости и искусства, в которых обманулись по отношению к Мак-Магону и другим. Тут-то, при Меце, и произошла ужасная развязка в три роковых и кровавых дня: 14-го, 16-го и 18 августа 1870 года. 13 числа в главной квартире французов было решено отступать далее, на Верден (Verdun). Как ни трудно было привести этот приказ в исполнение со 180-тысячным войском, однако 14 числа к нему приступили, тогда и началась переправа с правого на левый берег Мозеля. Передовые отряды первой германской армии заметили это и генерал Гольц произвел нападение на колонны переправлявшихся. К нему на помощь подоспели еще первый и седьмой корпуса — восточные пруссаки с Мантейфелем во главе и вестфальцы с Застровом, так что это преследование просто превратилось в сражение, которое и произошло при Коломбэ-Нуйльи. Для немцев, потерявших 4600 человек, эта жертва была тяжела, но то, что переправа французов была задержана на целый день, было для них большой удачей, а для французов — непоправимым бедствием.

Маршал Базен

Марс-ля-Тур, 16 августа 1870 г.

Тем временем отряды второй германской армии выше Меца переправились через Мозель и направились к самому южному из всех путей отступления, а именно: от Меца на Верден. Вечером 15 августа французские отряды уже наткнулись на немецкую разведывательную кавалерию. Базен слишком поздно двинулся в обратный путь: император и его сын еще успели благополучно проскользнуть, но армия нашла южный путь уже прегражденным. 16 числа при деревне Марс-ля-Тур, близ дороги на Верден, разыгралось 12-часовое сражение. Немцам пришлось иметь здесь дело с двойной военной силой: третий корпус, бранденбургцы, под командованием Альвенслебена, затем постепенно прибывавшие войска ганноверцев, вестфальцев, ольденбургцев, а позднее — гессенцев, в общей сложности не превышали 60 000 человек; тогда как французская армия состояла из 120 000 человек, т. е. ровно вдвое больше. В самый критический момент, когда у немцев уж больше не было свободных пехотных войск, в три часа дня подоспела к ним на выручку кавалерия: магдебургские кирасиры и маркграфские уланы. Начиная с четырех часов бой вел сам принц Фридрих Карл. Результаты его, однако, остались неопределенны; только то и было в нем выгоды, что немцам удалось, при потере 15 000 человек (у французов 16 000 чел.), преградить неприятелю отступление к югу.

Гравелотта, 18 августа 1870 г.

Все равно французская армия была обречена на погибель: теперь все усилия немцев были направлены на то, чтобы отрезать ей путь отступления на север и оттеснить ее опять обратно к Мецу. Такова была цель третьего сражения, при Гравелотте, 18 августа 1870 года. Действительно, Базен придвинул свои войска ближе к Мецу и расположил свои 140 000 человек на плоскости к западу от этой старинной крепости, на пространстве между Гравелоттой и Сен-Прива, по северной дороге, и выстроил их в линию длиною в 1,75 мили. Боевые условия для обеих армий уже настолько изменились, что французская стояла теперь фронтом к Франции, а немецкая — к Германии. Король Вильгельм, прибывший на поле сражения 17 числа, сам стал во главе своих войск. Согласно плану Мольтке, который советовал отыскивать главные силы врага и на них напирать, германская 200-тысячная армия двинулась вперед с самого утра 18 августа.

В полдень начался бой в центре при Верневилле и закипел по всей линии, причем особенно отличилась немецкая артиллерия. Французам же ни с какой стороны не было удачи, потому что Базен ни за что не хотел отходить от Меца; но все-таки ему удалось сохранить за собой укрепления. Немцы же, со своей стороны, ожидали успеха, если им удастся обойти правое крыло французской армии у Сен-Мари-о-Шэне и Сен-Прива, куда уже направились саксонцы. Около пяти часов пополудни была сделана попытка взять штурмом последнюю деревню, превращенную трудами французов в настоящую крепость; но эта попытка закончилась неудачей и большими потерями для немцев. Только к семи часам удалось саксонцам взять эту деревушку, а французы решили переправиться на другой берег. Незадолго до этого французы на противоположном конце своих позиций, у Гравелотта, попробовали энергичным нападением овладеть южной дорогой. Но до самой деревни это нападение не дошло: полчаса спустя подоспел померанский корпус, с генералом Франсеки во главе, на то же место, где на следующее утро состоялось отступление французов.

Сам прусский король так сообщает об этих событиях телеграммой: «На французскую армию, занявшую очень сильные позиции к западу от Меца, произведено сегодня нападение под моей командой. Французы разбиты наголову, после девятичасового боя; отрезаны от сообщения с Парижем и оттеснены назад к Мецу». Однако этот крупный успех был куплен немцами ценой 20 000 человек убитых, против 12 000 человек французов. Ночь король провел в Резонвиле, где ему была приготовлена весьма бедно обставленная комната.

Положение дел в Париже

Ни минуты не теряли немцы, чтобы — не упустить из виду важную добычу, какую для них представлял Мец. Они поспешили отрезать своей великой пленнице — Рейнской армии французов — всякое сообщение с внешним миром, даже с Тионвилем, и оцепить ее со всех сторон: на это были обращены семь армейских корпусов первой и второй германской армии, к которой все подходили и подходили подкрепления; они, под командованием Фридриха Карла, и остались перед Мецем. Для того, чтобы воспрепятствовать неприятелю осуществить прорыв, были возведены шанцы, укрепления и окопы. Под предводительством кронпринца Альберта Саксонского была образована так называемая Маасская армия, состоявшая из остальных трех корпусов и четырех кавалерийских дивизий, — всего 90 000 человек. Этой — четвертой по счету — германской армии пришлось вместе с войсками прусского кронпринца вести действия против Парижа; ей также приказано было отыскивать главные силы врага для наступления на них: ведь у французов еще были остатки армии Мак-Магона. Но к этим остаткам присоединились еще другие войска, образовавшие с ними вместе, в общей сложности, 150 000 человек.

Здесь-то и собрал император военный совет, на котором решено было поручить управление городом Парижем популярному человеку, некоему генералу Трошю. Под прикрытием назначения такого популярного человека в губернаторы Парижа, император хотел вернуться к себе в столицу; но, по прибытии своем туда, Трошю нашел себе оппозицию в лице императрицы и ее управления, относившегося к нему с недоверием. Здесь знать ничего не хотели о возвращении императора, который и без того не был популярен, но появлением своим в такую минуту еще более мог распалить готовую вспыхнуть революцию.

Страх перед революцией влиял также и на военные отчеты, которые маршал Паликао умел представлять народу в извращенном и притом же якобы правдоподобном виде. Так, например, о сражении 18 августа при Гравелотте, он сообщал 19 числа, что на маршала Базена напали соединенными силами три неприятельских корпуса и что неприятель был оттеснен «к каменоломням Жомона»; а 22-го, не получая от Базена никаких известий, объявил, что от него нет депеши и что «поэтому правительство может заключить, что этот твердо установленный план еще не приведен в исполнение». А между тем, после дела при Гравелотте, исход борьбы был ясен для всей Европы и отсутствие известий от Базена прямо указывало на этот исход. Извинением в ошибках престарелого министра (Тьера) была его боязнь революции, и эта-то боязнь руководила его дать приказание Мак-Магону соединиться с Базеном, что он и заявил на военном совете 17 августа. Переписка его с Мак-Магоном окончилась тем, что последний, вопреки своему твердому убеждению, пошел 20 августа из Шалона к Реймсу, а оттуда 23-го еще далее на север, чтобы, согласно предписаниям, полученным им из Парижа, соединиться с Базеном, описав для этого большую дугу. Тогда же, 22 числа, до него дошла телеграмма Базена от 19 числа с таким содержанием: «Все-таки, думаю двинуться вперед, еще севернее, на Монмеди (Montmedy)».

Военные действия по 1 сентября

Когда 24 августа далеко выдвинувшаяся немецкая конница принесла известие, что лагерь под Шалоном опустел и что французские войска уходят по направлению к северу, тогда военное управление решило прибегнуть к более важным мерам. Движение армии прусского кронпринца, главная квартира которого помещалась 23 августа при Линьи, было приостановлено и армия отклонялась то вправо, то влево. Теперь следовало собрать третью и четвертую армии вокруг войск Мак-Магона и 27 августа начальник штаба кронпринца, генерал Блументаль, говорят, будто бы подвел корреспондента какой-то английской газеты к карте военных действий и наглядно доказал ему, что французская армия близка к погибели. Указал он также и то место, куда она неизбежно должна была прийти, если не перейдет на бельгийскую территорию, и где ее ожидает верное поражение: это местечко было Седан, небольшая крепость на реке Маасе. Еще с 29 числа Мак-Магон стал предчувствовать, что ему не миновать сражения на пути своего движения к Базену. Да, кроме того, и само состояние его войск оставляло желать много лучшего. 30 августа при Бомоне, к западу от реки Мааса, на часть войск Мак-Магона — пятый корпус под предводительством де Файльи — неожиданно напали во время обеда войска третьей немецкой армии, саксонцы и тюрингенцы, которые и захватили 3000 человек военнопленных, с 20 орудиями: остальные французские отряды с большими потерями добрались до реки Мааса и получили приказание соединиться с Базеном у Седана.

Генерал Блументаль

Мак-Магон расчитывал на то, что там его войска могут хоть денек отдохнуть; в Седан же направился и сам император, выехавший туда из Кариньяна. Но уже 31 августа начала теснее опутывать его сеть неприятельских войск: с востока (Монмеди) ему преградил дорогу кронпринц саксонский, который также достиг Мааса; третья армия уже угрожала ему с запада, со стороны Мезьера (Mezieres). Свободным оставался только один путь отступления, отстоявший на одиннадцать километров от бельгийской границы; а семь немецких армейских корпусов стояли настолько близко друг от друга, что однодневный переход или однодневный бой легко могли слить их всех в одно целое.

Битва при Седане

На следующий день, 1 сентября 1870 года, суждено было свершиться событию, имевшему решающее значение для обеих сторон. Крепость Седан лежит в небольшой долине, на правом берегу реки Мааса, которая, протекая здесь по направлению с юга на север, с юго-востока к северо-западу окаймлена возвышенностями. Если следовать вдоль дуги, которую описывают эти возвышения, то придется подниматься вверх (с юга на север) по речке Живонне, мимо деревень: Базейль, Ла-Монсель, Дэньи, Живонн, здесь повернуть на северо-запад — на Илли, а оттуда к западу — на Сен-Манж, которая расположена у самой реки.

К юго-западу от Седана, у первой из этих деревень — Базейле — баварцы ранним утром вступили в битву; к ним присоединились саксонцы у Дэньи, а прусская гвардия — у Живонне. На возвышенности, между Базейлем и Ла-Монсель, французский главнокомандующий Мак-Магон был ранен осколком гранаты и это лишило его возможности участвовать в бою, ведение которого он передал генералу Вимпфену, прибывшему из Африки лишь накануне. Такая перемена в управлении битвой пагубно на нее повлияла: между 10 и 11 часами утра деревни у реки Живонне уже перешли во власть неприятеля. Во время этого длинного ряда упорных, кровавых стычек подошли с запада пятый и шестой корпуса третьей армии: нижнешлезвигцы, познанцы, гессенцы и тюрингенцы — и притом подошли настолько близко, что могли перейти в наступление на левое крыло французской армии, на позиции Сен-Манжа и на плато близ Илли.

Генерал Дуэ, который там командовал, попробовал противопоставить врагу все свои соединенные артиллерийские силы; но немецкая артиллерия открыла по ним такой искусный и сильный огонь, что французам было некогда действовать. От двух до трех часов пополудни генерал Дуэ выслал навстречу неприятельским наступающим отрядам весьма значительную конницу — кирасиров, африканских егерей, гусар, одиннадцать полков — и все они не могли устоять против ужасного непрерывного огня 32 и 95 полков немецкой пехоты. Немного позднее, часа в три, окончательно сомкнулось кольцо немецких войск, преградив французам последний путь отступления — к бельгийской границе: между Живонной и Илли прусская гвардия соединилась с пятым корпусом. Судьба французской армии была решена. Быстро редея и разрушаясь, в беспорядке бежали французские ряды по направлению к Седану, но и там было не легче.

По дороге, над рощей Гаренны, через которую они бежали, свистели им вдогонку немецкие снаряды. На восток от беглецов была Живонна, на север — Илли, на запад — Флоинг, и все пространство между этими деревнями вскоре покрылось убитыми и ранеными; роща наполнилась их криком и стенаньем, раздававшимися в хаосе беспорядочно, кучами, сваленных людей, повозок и лошадей. В четыре часа город Седан был уже d безнадежной опасности. Германская армия окружила его на расстояние выстрела: до 600 орудий было расположено на окрестных высотах. А за ними, готовые к битве, стояли семь с половиною корпусов, так что горстке французов, собравшихся в Седане, ничего больше не оставалось, как только погибнуть или сдаться на условиях капитуляции.

Особенно ясно представился такой исход французским вождям после нескольких выстрелов неприятеля и их губительных последствий. Император Наполеон III, у которого не было иного выбора потому, что ему уже больше нечего было терять, приказывает поднять белый (парламентерский) флаг. В семь часов, по его поручению, генерал Рейль является к прусскому королю, который находился вместе со своей свитой к югу от Седана, на высотах Френуа (Frenois). Уполномоченный императора подал Вильгельму его собственноручное письмо такого содержания: «Так как мне не пришлось умереть в рядах моих войск, то мне остается теперь лишь передать мою шпагу в руки вашего величества».

Генерал Рейль передает письмо Наполеона III королю Вильгельму во время битвы при Седане.

Гравюра с картины А. фон Вернера.

Факсимиле собственноручного письма Наполеона к королю Вильгельму, во время битвы при Седане.

Наполеон и Бисмарк, на утро после битвы при Седане. Гравюра с картины В. Кампгаузена

Капитуляция, 2 сентября 1870 г.

В ночь на 2 сентября, в Доншери, генералы Вимпфен и Мольтке приступили к обсуждению условий капитуляции. Утром, 2 сентября, она была заключена в Френуа, в следующих выражениях: «Французская армия, будучи окружена превосходящими силами, сдается в качестве военнопленной». Соединенной Германии удалось неслыханное дело: битва стоила французам 13 000 убитыми и 25 000 пленными. Около 3000 человек успели спастись, перейдя через бельгийскую границу, 10 000 человек, группами или поодиночке, бежали в Мезьер и далее; теперь, по условиям капитуляции, в руки немцев переходила армия в составе 83 000 рядовых, 2866 офицеров и 40 генералов, вместе с гигантской материальной частью, больше 400 орудий, не считая самой крепости. Упавший духом император встретился с Бисмарком в садике одного рабочего, в Доншери; с победителем своим он увиделся лишь после подписания капитуляции, в небольшом замке Бельвю, на дороге из Седана в Доншери. Победитель назначил местопребыванием бывшему императору французов замок Вильгельмсгее, близ Касселя.

Переговоры о капитуляции в Доншери, в ночь с 1 на 2 сентября 1870 года. Гравюра с картины кисти А. фон Вернера.

Капитан д 'Орсей, дю Фор, Вимпфеп, Кастельно, Подбельский, Мольтке, Бисмарк, граф Ностиц, Бронзарь фон Шеллендорф, Верди дю Вернуа, майор Блюме, де Клэр.

Мец. Вылазка Базена

В те же дни решилась участь рейнской армии, запертой в Меце. Базен попытался сделать большую вылазку в восточном направлении, 31 августа, с целью прорвать железное кольцо, которым охватывала Мец немецкая армия, более и более тесня крепость. Французы встретились тут впервые с ландвером, над которым так трунили их газеты. После 24-часового боя, названного по имени лежащей на дороге в Германию деревни, делом при Нуазвиле — седанская канонада доносилась в это время до главной квартиры принца Фридриха Карла — французы были вынуждены вернуться в крепость (1 сентября). Не было никаких реальных шансов на успех вторичной подобной попытки, потому что силы осажденных таяли с каждым днем, между тем как положение немецкой армии в тоже самое время только улучшалось.

Возвращение французского флота

Действий французского флота не приходится отмечать: он крейсировал вдоль хорошо защищенных берегов Германии, причем плохие вести с суши лишали его инициативы и бодрости. Эскадра Северного моря вернулась в Шербург 12 сентября, а эскадра Остзейского моря 14 числа того же месяца. Они потратили 66 дней на бесполезное плавание, не предприняв ни одной попытки к реальным боевым действиям, да и не имея, впрочем, пред собой никакого определенного плана.

Рим — столица Итальянского королевства

Король Вильгельм прибавил к телеграмме о седанской победе: «Какой поворот по Божиему произволению!» Этот государь, всегда сохранявший свое достоинство, но никогда не превозносивший ни в чем своей личности, справедливо указывал здесь на Высший Промысел, проявивший Себя так явно в ходе этих событий. Трудно описать впечатление, произведенное вестью о такой победе, в Германии: особенно глубоко прочувствовалась она теми, которые выстрадали на себе все препятствия к объединению Германии, воздвигаемые антинациональными стремлениями, попытками вернуться ко временам Фридриха Вильгельма IV, унижением немецкой идеи в 1848–1852 годах, и недостойными происками партикуляризма и реакции. Над полем седанской битвы, на котором сражались рядом, за великое отечественное дело, немцы разных званий, разных сословий, исповеданий и партий, и на котором они одержали неслыханную еще в военной истории победу, восходило теперь солнце, первые лучи которого возвещали о создании нового германского государства.

В то же время завершилась судьба и другой страны: разрушилась светская власть папы, только что провозгласившего свою непогрешимость, в силу своей личности, а не единомыслия членов Церкви, — и Италия (здесь тоже можно повторить: «Какой поворот по Божиему произволению») могла довести до конца дело своего объединения, благодаря победе соединенной Германии. Путь в Рим, загражденный французскими войсками, был теперь открыт. Итальянское правительство заявляло, что не считает себя более связанным условиями сентябрьской конвенции, возбранявшей ему доступ в Рим и в числившуюся еще за папой часть области, и 20 сентября, после ничтожного сопротивления со стороны папских зуавов, итальянские войска вступили в великий город через Порта-Пиа.

Парижская катастрофа, 4 сентября 1870 г.

Нельзя было сомневаться во впечатлении, которое произведет на Париж, следовательно и на всю Францию, известие о седанском погроме. Естественным последствием подобного бедствия бывает в здоровом государстве еще более тесное сближение между государем и народом, как то было в Пруссии в 1806 году и в Пьемонте в 1849. Но здесь не могло этого быть. Правительство получило ужасное известие 3 сентября после полудня. Оно сразу сделало ошибку, ослабив себя созывом законодательного корпуса и совещаниями с ним при первых же неудачах французского оружия. В полночь 3 сентября Палата собралась на заседание и скрыть поражения было уже нельзя.

Маршал Паликао, несший на себе большую часть вины за это поражение, в сущности, должен был устраниться и последнее слово было теперь за оппозицией. Жюль Фавр внес предложение о безотлагательном низложении Наполеона III и его династии, и 4 сентября парижское население прочло манифест, в котором правительство признавалось в капитуляции. Остальную часть реляции можно себе представить. На другой день, 4 сентября, Палата собралась снова. Жюль Фавр и его друзья повторили свое предложение низложить императора, между тем как правительство назначало комиссию обороны, а Тьер предлагал образовать учредительное собрание, «как только позволят на то обстоятельства». Но, в то же время, собирались возбужденные толпы народа; они легко прорвались сквозь небольшие пехотные караулы, охранявшие палату, и проникли в зал заседаний, откуда их невозможно было вывести. Пока эта уличная аристократия города шумела, в ратуше собралось правительство национальной обороны, состоявшее из депутатов города Парижа, которые выбрали губернатора Трошю своим президентом. Законодательный корпус, собравшийся еще раз вечером в тот же день, распускался этим новым учреждением. Сенат, как бы недовольный тем, что никто не позаботился его разогнать, разошелся сам еще после полудня; императрица, покинутая всеми, тоже скрылась из Тюльери среди дня и была настолько счастлива, что добралась до порта, из которого могла отплыть в Англию. Этим закончились ее отношения с Францией.

Жюль Фавр

Адвокаты, краснобаи и газетные писаки, — так как даже и гнусный Рошфор стали членами этого правительства, — захватив власть, заявили в своем манифесте к Франции, что она, Франция, низвергла прежнее правительство, и что: «Республика отразила вторжение 1792 года… Провозглашается республика!». Однако нельзя было с уверенностью уповать на то, что республика и громкие фразы из словаря революции 1789 года свершат снова чудеса, и потому единственный, действительно государственный человек, который еще находился тогда в несчастной стране, впадавшей из одной лживой системы в другую, старик Тьер, решился обратиться к европейским дворам, пытаясь склонить их сколько-нибудь в пользу Франции. Почти излишне говорить, что он не встретил нигде ничего, кроме вежливых фраз: логика фактов доказывала, что Франция, прихотливо начавшая войну, должна была одиноко выносить на себе ее последствия, и только одно галльское высокомерие могло мечтать о том, что «Европа» не может оставаться равнодушной к «изувечиванию» Франции и даже к какому-либо «посягательству на Париж». В этом же смысле старались провести народ, у которого тем самым отнимали лучшее оружие — сознание действительного положения дел. Редко доходило злоупотребление французской речью до такой степени, до которой она была доведена в манифесте, редакция которого принадлежала перу знаменитого французского поэта Виктора Гюго; он писал: «Спасти Париж не значит спасти только Францию; Париж — священный город; посягнувший на Париж, посягает на человечество…» Он предостерегал «братьев-немцев» от опасности, на которую они шли.

Правительство национальной обороны

Такие неловкие средства употреблялись для подъема народного духа ради продолжения войны, и только эта цель могла оправдывать содержание того циркуляра, с которым новый министр иностранных дел, Жюль Фавр, обращался к дипломатическим агентам Франции при этом новом правительстве; со всякой другой точки зрения этот документ был недостоин серьезного государственного деятеля. Он был написан как бы каким-то дилетантом: «свободная» Франция угрожала в нем своей местью победителю и требовала от него мира без всяких уступок со своей стороны, без всякого воздаяния: «Мы не уступим ни пяди земли, ни одного камня из наших фортов…» Из ответа Бисмарка было видно, что такие уступки составляли первое условие мира потому, что иначе нельзя было рассчитывать на его продолжительность с французской стороны: требовалось именно продвинуть германскую границу для того, чтобы, по крайней мере, затруднить Франции в будущем возможность развязывания подобных беспричинных войн. Борьба велась из-за этого, но прошлое Франции и ее мировое положение заставляли и се бороться до последней возможности, чтобы не уступать Эльзаса и Лотарингии; это одно, повторяем, могло оправдывать Жюля Фавра и прочих французских правителей. Однако продолжение войны не обещало успеха, и единственный член правительства, обладавший не одним только патриотизмом и способностью на пылкие речи, но и здравой практичностью, именно Трошю, с самого начала называл всю эту затею «геройским безумием». Но ожидать помощи со стороны других держав, решительно не знавших в какую сторону склонится через несколько месяцев или дней настоящее правительство Франции: к коммунистическому, роялистскому, или императорскому режиму, — было уже не геройством, а простым безумием.

Осада Парижа

Дальнейшие военные действия были борьбой за Париж, к которому германские войска выдвинулись тотчас после седанской катастрофы. Первые немецкие разъезды появились около города 15 сентября, а 19 числа войска обоих кронпринцев обложили своим кольцом громадную крепость: линия обложения наружных фортов простиралась до 7,5 миль. В городе находилось 100 000 более или менее годных солдат и до 300 000 человек, способных носить оружие. Генерал Трошю занялся формированием из них трех больших армий. В жизненных припасах не было недостатка и правительство надеялось, что в то время, когда главные немецкие силы будут задерживаться Парижем и Мецем, в провинциях можно будет поднять обширное восстание, образуя из него армии, которые выручат Париж и разобьют неприятеля.

Посещение Жюлем Фавром Бисмарка в Ферьере, где была главная квартира короля, не имело, по-видимому, другой серьезной цели, кроме намерения разжечь воинственный пыл народа преувеличенными рассказами о германских требованиях, и проявило, во всяком случае, полную неспособность французского министра. Бисмарк не скрыл от него условий мира: Германия требовала Эльзаса со Страсбургом и Лотарингии с Мецем и Тионвилем. Жюль Фавр в своем отчете правительству говорил о невозможности уступить Суассон, очевидно смешав его с Тионвилем.

Император Вильгельм со своим штабом под стенами Парижа Гравюра с картины кисти В. Кампгаузена

Театры войны

Для понимания дальнейшего хода войны, вступившей теперь в свой второй, не менее достославный для немецких войск период, нужно различать четыре театра военных действий: у Парижа, у Меца, на юге (у Луары) и на востоке Франции.

Восточный театр войны. Страсбург

На восточном театре войны дело вскоре завершилось важным событием: 27 сентября, в 5 часов вечера, на колокольне Страсбургского собора взвился белый флаг. Город был осажден с 8 августа и генерал Урих защищал его мужественно. Бомбардировка не приводила к желаемому результату, тогда немцы прибегли к методичной осаде, которая и возвратила Германии город, доставшийся французам 189 лет тому назад. Гарнизон, численностью в 17 000 человек, был взят в плен и часть осадной армии могла пойти на подкрепление войск, обложивших Париж, вначале еще весьма немногочисленных.

Под Парижем

Эта армия размещалась тем временем в замках, виллах и деревнях, окружающих Париж. Она имела здесь, как и у Меца, в своем распоряжении все самые современные средства для проведения осадных работ. Падение крепости Туль (25 числа) открыло германским войскам рельсовое сообщение с родиной. Парижское население, благодаря темпераменту французов, не унывало и начинало верить в речи о непобедимости Франции. Но вылазки, из которых первая произошла 30 сентября, не имели особого успеха; только Ле-Бурже, на севере, недолго оставался в руках французов, но 30 октября был снова отбит второй гвардейской дивизией.

Гамбетта. Департаменты

Тем временем повсюду во Франции прилагались усилия для организации массового народного восстания. С этою целью правительство национальной обороны отрядило в Тур из своей среды двух делегатов, наиболее энергичным из которых оказался тридцатидвухлетний адвокат Леон Гамбетта. Подобно Жюлю Фавру, Кремье и Симону, он был еврейского происхождения. Покинув Париж на воздушном шаре 7 октября, он применил весь свой революционный пыл на боевые приготовления, причем сам вредил делу своей дилетантской развязностью и безграничным неуважением к правде. Образование луарской армии шло наиболее удачно у генерала Мотружа, но и она была разбита под Орлеаном (9 и 11 октября) генералом фон дер Тайном и первым баварским корпусом. Вечером, 11 числа, Танн вступил в Орлеан, но было решено не двигаться далее; до тех пор, пока Мец не был взят, немецким армиям следовало не разъединять своих сил, ограничиваясь прикрытием осадных действий у Парижа и сдерживанием «вольных стрелков» (francs-tireurs), партизанская война с которыми утомляла, подчас, немецкие войска. Обаяние имени республики и разрушение всякого государственного порядка во Франции вербовало в эти банды революционный сброд из всех стран.

Леон Гамбетта

Капитуляция Меца, 27 октября

В главной немецкой квартире, находившейся теперь в Версале, знали уже о скором падении большой Мозельской крепости. Положение Базена сильно ухудшилось после битвы при Нуазвиле. В войсках свирепствовали болезни, лошади падали или требовалось их убивать, что лишало войско средств передвижения. Большая вылазка Базена, 7 октября, предпринятая в северном направлении, по левому берегу Мозеля, также не удалась, как и произведенная 2 сентября. Попытка открыть двери этой тюрьмы посредством безотлагательного мира, заключенного императрицей-регентшей, при восстановлении императорского трона этой же мецской армией, оказывалась одной несбыточной мечтой; настояла необходимость прийти к другому твердому решению. Созванный Базеном военный совет одобрил его намерение вступить в переговоры, которые и произошли в главной квартире принца Фридриха Карла, в замке Фрескати. Предложенное сначала сторонами свободное отступление гарнизона в Алжир не было утверждено по весьма уважительному, хотя и не лестному для Франции поводу, а именно потому, что обещание не поднимать оружия против Германии, при беззастенчивости тогдашнего французского правительства и даже многих военных, не имело никакой цены; оставалось одно: просто сложить оружие. И такая сдача оружия, самая большая из известных истории до этого момента, произошла 29 октября: необъятными рядами потянулись из всех ворот крепости перед строем победителей обезоруженные ее защитники, одни с тупым равнодушием, другие с трудом сдерживая свою ярость, большинство глубоко оскорбленное в своем солдатском чувстве чести, со «смертью в сердце».