Екатерина Павловна, великая княжна

Йена Детлеф

Героиней данной книги стала великая княжна Екатерина Павловна, дочь императора Павла I, внучка Екатерины Великой. Любимая сестра Александра I, обладавшая недюжинным умом и обаянием, была одной из самых ярких звезд русского двора начала XIX в. Став супругой короля Вильгельма I Вюртембергского, она добилась уважения и популярности у населения страны. Жители земли Вюртемберг до сих пор чтят память своей королевы. Внезапная смерть молодой женщины при загадочных обстоятельствах породила множество мифов и домыслов.

В книге показан весь жизненный путь этой амбициозной женщины со сложным и противоречивым характером, рассмотрена ее роль в европейской политике того времени.

[Адаптировано для AlReader]

 

*

Серия основана в 2001 году

Перевод с немецкого Ж. А. Колобовой

© 1993 by Verlag Friedrich Pustet

© ООО «Издательство Астрель», 2005

 

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ 

ЕКАТЕРИНА ПАВЛОВНА: ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ЭПОХИ

 

Книга немецкого исследователя Детлефа Йена посвящена жизни и деятельности великой княжны Екатерины Павловны (1788–1819), — принцессы Ольденбургской и королевы Вюртембергской, любимой сестры императора Александра I. Судьба Екатерины, к сожалению, мало исследована в России, а имя ее едва ли известно за пределами узкого круга профессиональных историков. Между тем эта незаурядная женщина сыграла значительную роль в истории Европы начала XIX века. Вся недолгая, но яркая и богатая событиями жизнь Екатерины — дочери русского императора Павла I и императрицы Марии Федоровны, урожденной принцессы Вюртембергской, — служила зримым подтверждением того колоссального взаимовлияния, которое было присуще России и Германии на протяжении всего XIX века. Период становления личности и взросления великой княжны пришелся на неспокойные для России годы. Дворцовый переворот 1801 года, приведший к власти Александра I, попытки либеральных реформ, которые он предпринимал, наконец, борьба России с Наполеоном — вот важнейшие события, оказавшие значительное влияние на судьбу и мировоззрение Екатерины Павловны. Великая княжна оказывала определенное влияние на политику своего брата, имевшую огромное значение как для России, так и для всей Европы. Автор не без успеха выявляет «скрытые пружины» политической деятельности Екатерины Павловны, вскрывает мотивы ее поступков. Главной движущей силой политической активности юной великой княжны немецкий историк считает ее незаурядное честолюбие и стремление играть заметную роль в русской и европейской политике.

Книга Детлефа Йена написана в жанре психологической истории, предполагающем исследование особенностей характера, психологических черт, мотивации поступков изучаемого исторического персонажа. Привлекая множество источников, автор стремится показать истинные причины тех или иных действий героини своего повествования. Первостепенное внимание уделяется династической политике петербургского императорского двора в начале XIX века и личным инициативам вдовствующей императрицы Марии Федоровны в этой области, направленным на укрепление политического влияния России в германских государствах. В отечественной исторической науке XX века, к сожалению, мало внимания уделялось исследованию династической политики дома Романовых. Между тем во время острых политических кризисов в Европе конца XVIII — начала XIX века личные связи монархов имели огромное значение во взаимоотношениях государств. В период ожесточенной дипломатической, а потом и вооруженной борьбы, которую Россия вела с наполеоновской Францией, разумная династическая политика русского императорского двора существенно способствовала возникновению и укреплению общеевропейского союза, сокрушившего в конечном итоге наполеоновскую империю и избавившую Европу от французской гегемонии. Немалую роль в династической политике дома Романовых сыграла и Екатерина Павловна. Детлеф Йен подробно исследует этот вопрос, попутно приоткрывая завесу над многими неясными сюжетами династической политики европейских дворов начала XIX века. Изучение личности Екатерины Павловны в контексте династической политики дома Романовых позволяет лучше понять особенности ее психологии, мотивы тех или иных поступков великой княжны.

Много внимания автор уделяет рассмотрению мировоззрения героини своего повествования. Детлеф Йен подробно останавливается на вопросе о взаимоотношениях Екатерины Павловны с известным писателем и историографом Н. М. Карамзиным. Подробно рассматривается деятельность принцессы Ольденбургской во время Отечественной войны 1812 года. Основой мировоззрения Екатерины Павловны автор считает пламенный патриотизм, который в сочетании с приверженностью к консервативно-монархическим принципам делал ее одной из центральных фигур аристократической оппозиции либеральному курсу императора Александра в начале XIX века. В годы войны 1812 года принцесса была сторонницей бескомпромиссной борьбы с Наполеоном и делала все от нее зависящее, чтобы эта борьба окончилась победой России.

Чрезвычайно интересной является разработка Детлефом Йеном темы внешнеполитических усилий Екатерины Павловны, направленных на усиление влияния России в Европе в период подготовки и проведения Венского конгресса. Дипломатические контакты Екатерины Павловны находились в тени деятельности ее венценосного брата Александра, однако они имели немаловажное значение в процессе складывания системы межгосударственных отношений в период после завершения войн с наполеоновской Францией. Детлеф Йен отмечает также большое влияние Екатерины Павловны на своего старшего брата в сфере идеологии. Как считает автор, в значительной мере именно благодаря ей мысль об особом христианском предназначении российского императора овладела сознанием Александра и трансформировалась в идею союза христианских государей, направленного на поддержание мира и стабильности в Европе.

Еще одной темой, подробно рассматриваемой автором, с которой, к сожалению, абсолютно незнакомы отечественные историки, является деятельность Екатерины Павловны по организации системы социального попечительства в королевстве Вюртемберг. Опираясь на документы из немецких архивов, Детлеф Йен подробно анализирует деятельность Екатерины Павловны, направленную на помощь малоимущим слоям населения Вюртемберга и поддержку социальной стабильности государства, целью которой в конечном итоге являлось укрепление королевской власти. Екатерина Павловна одной из первых в Западной Европе создала массовую и эффективную систему благотворительности в масштабах целого государства. При этом молодая королева руководствовалась не только филантропическими соображениями, но и тонким политическим расчетом. Будучи одной из самых богатых дам в Вюртемберге, опираясь на экономическую мощь России и императорского дома Романовых, Екатерина Павловна делала все возможное для того, чтобы возродить экономику этого немецкого государства и поддержать своих подданных в годы разрухи, являвшейся следствием многочисленных войн, происходивших на территории Германии в начале XIX века.

Большое внимание Детлеф Йен уделяет загадке ранней смерти Екатерины Павловны. Он аргументированно доказывает, что смерть королевы Вюртемберга явилась следствием естественных причин, — слабого здоровья Екатерины Павловны и огромных физических перегрузок, связанных с общественной и государственной деятельностью королевы.

Работа немецкого историка выгодно отличается от многих подобных книг отечественных авторов глубиной психологического анализа поступков и чувств героини, наличием многочисленных смелых и неожиданных исторических реконструкций, результатом которых является необыкновенно рельефный и выпуклый и как будто «живой» исторический портрет Екатерины Павловны. Вместе с тем работа Детлефа Йена вносит много нового в наши знания об этой незаурядной женщине, чья жизнь была в равной мере подчинена служению интересам России и Германии. Автор широко использует обширные материалы немецких архивов, мало исследованные по тем или иным причинам отечественными историками.

К сожалению, Детлефу Йену в его книге «Екатерина Павловна: великая княжна — королева Вюртемберга» не удалось избежать влияния целого ряда мифов, широко распространенных как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Это в первую очередь миф о психическом расстройстве императора Павла I. Мысль о том, что император безумен, активно муссировалась в кругах оппозиционного дворянства в течение всего периода царствования Павла. Она появилась и активно распространялась людьми, заинтересованными в дискредитации политики императора, и впоследствии послужила одним из аргументов, которым участники мартовского переворота 1801 года оправдывали свои действия. В дальнейшем мысль о сумасшествии Павла перекочевала в отечественную и вслед за ней в зарубежную историографию. Между тем новейшие работы, посвященные жизни и деятельности Павла I, не подтверждают тезиса о его безумии. Политика нового императора действительно существенно отличалась от политики Екатерины Великой, но объясняется это не какими-то психическими патологиями императора, а теми глубочайшими расхождениями во взглядах на власть, роль и права монарха, которые существовали между ним и его матерью.

Второй миф, который активно используется в книге, — миф о слабом и нерешительном политике Александре I. На протяжении практически всей работы автор старается показать, что при принятии всех важных решений императором Александром решающее влияние на него оказывали сестра и мать. На самом деле это не так. Детлеф Йен сам часто не замечает того, что текст его книги прямо противоречит заявляемым утверждениям. По большинству вопросов внутренней и внешней политики Александр I, выслушивая советы сестры и матери, тем не менее принимал собственные решения, существенно отличавшиеся от тех, которые ему рекомендовались. В ночь с 11 на 12 марта 1801 года был совершен государственный переворот, который привел к гибели императора Павла и возвел на престол его сына, императора Александра I.

Для того чтобы обосновать мысль о всеобъемлющем влиянии, оказываемом на императора его сестрой Екатериной Павловной, автор активно использует широко распространенный слух о якобы существовавших между ними интимных отношениях, выходивших за рамки родственной привязанности. Причем, если в начале книги существование подобных связей лишь предполагается автором, правда, с большой долей вероятности, в конце высказывания на эту тему приобретают характер доказанных утверждений. Вообще легенда о том, что отношения Александра I и Екатерины Павловны не ограничивались только родственными чувствами, широко распространена в историографии. Достаточно упомянуть книгу известного французского историка и писателя Анри Труайя, в которой этому пикантному сюжету также уделяется немало места. Следует, однако, отметить, что сам факт подобной связи до сих пор не подтвержден документально. В качестве доказательства обычно ссылаются на сохранившуюся переписку Александра и его сестры и на многочисленные слухи об их особых отношениях, ходившие среди придворных и иностранных дипломатов в начале XIX века. Однако сплетни и слухи — источник крайне ненадежный. Они во все времена существовали вокруг любой значимой персоны, но их обилие не является доказательством подлинности. Что же касается переписки императора и его сестры, то она не дает однозначного ответа на вопрос о характере их отношений. Многие письма Александра к Екатерине Павловне действительно написаны в крайне игривом тоне, но ведь таков всегда был стиль общения русского императора с женщинами. Еще современники отмечали, что Александр очень много флиртовал с окружающими его дамами, но при этом он крайне редко заводил действительно серьезные романы. Вполне вероятно, что этот стиль легкого, ни к чему не обязывающего флирта он распространял и на свою действительно горячо им любимую сестру. Необходимо также помнить, что Александр I был верующим человеком, христианином, для которого кровосмесительная связь была неприемлема по религиозно-этическим соображениям. Так что тезис о существовании особых отношений императора и Екатерины Павловны нуждается в дополнительном обосновании, и его использование для доказательства ее влияния на брата можно как минимум поставить под вопрос.

Вообще образ противоречивого, нерешительного и вечно колеблющегося человека, «властителя слабого и лукавого», который вырисовывается в книге, противоречит историческим фактам. Историки, пытающиеся оценить политику Александра I в духе знаменитых пушкинских строк о «нечаянно пригретом славой» «плешивом щеголе», рассуждая о нерешительности российского императора, обычно принимают за нее необычайную политическую гибкость и мастерство компромиссов, которые наряду с упорством, проявляемым в нужное время, неизменно приводили Александра к успеху.

Необходимо помнить, что именно этот якобы слабый и нерешительный государь блестяще переиграл французского императора на поприще политики и дипломатии и в конечном итоге сыграл ведущую роль в разгроме Наполеоновской франции. Именно Александр руководил деятельностью русской дипломатии по расколу общеевропейской коалиции во главе с Наполеоном, направленной против России. Французскому императору так и не удалось вовлечь в войну Швецию и Турцию, что серьезно осложнило его задачи в военном походе 1812 года. Именно Александр проявил твердость и не пошел ни на какие переговоры с завоевателем, когда наполеоновские войска вступили в Москву. Именно он рискнул перед лицом надвигающейся общенациональной угрозы обратиться за поддержкой ко всему русскому народу в Москве летом 1812 года и опереться на эту поддержку в борьбе за независимость страны. Какое из этих действий русского императора можно назвать слабым? В чем проявилась нерешительность Александра? Автор книги сам не замечает, как его утверждения вступают в противоречие с историческими фактами, на которые он сам опирается.

Образ слабого императора Александра, по всей видимости, подталкивает Детлефа Йена еще к одному утверждению, которое, по нашему глубокому убеждению, не соответствует действительности. Через всю книгу красной нитью проходит мысль о стремлении Екатерины Павловны стать императрицей. Несколько раз автор намекает на желание великой княжны получить русскую императорскую корону, сравниться с великой бабушкой Екатериной II и т. п. Вряд ли гипотеза о честолюбивых планах Екатерины Павловны в отношении русского императорского трона имеют под собой какие-либо основания. Эпоха дворцовых переворотов, женских правлений и политических потрясений в Российской империи ушла в безвозвратное прошлое вместе с беспокойным XVIII веком. Конец ей положил император Павел I, издавший в 1797 году закон, четко регламентировавший процесс передачи императорской власти наследнику трона. Дворцовые перевороты XVIII столетия были возможны тогда, когда существовали определенные неясности в системе престолонаследия. Петровский указ, согласно которому действующий монарх сам выбирал себе наследника, подобные неясности создавал. Закон, подписанный Павлом I в 1797 году, предусматривал передачу императорской власти от отца к сыну, а в случае отсутствия такового — к следующему по старшинству брату и далее его потомкам мужского пола. Этот закон сыграл большую роль в упорядочении процесса передачи верховной власти в Российской империи. На протяжении всего XIX века ни один из русских императоров не получил корону вопреки ему. Даже во время острых политических кризисов, которые время от времени происходили в процессе передачи власти, как было, например, в ноябре-декабре 1825 или в марте 1881 года, этот закон неизменно оказывал стабилизирующее влияние на политическую ситуацию в стране.

Властные амбиции Екатерины Павловны, даже если они у нее и были, в рамки этого закона никак не вписывалась. И вряд ли в условиях стабилизации власти, которая произошла после того, как императором стал ее брат Александр, она могла даже помыслить, а не то что высказать желание или предпринять какие-либо действия для того, чтобы попытаться стать Екатериной III. Детлеф Йен приводит многочисленные высказывания Екатерины, призванные подтвердить властолюбивые помыслы молодой великой княжны, но эти высказывания не поддаются однозначному толкованию и поэтому не могут служить доказательством стремления Екатерины к верховной власти в России. Точно так же они не могут рассматриваться как подтверждение того доминирующего влияния, которое княжна оказывала на своего якобы «слабохарактерного» брата.

Вообще для работы Детлефа Йена характерна весьма смелая трактовка многочисленных устных и письменных высказываний Екатерины Павловны, которые вовсе не выглядят так однозначно, как в книге. Обратной стороной необыкновенной живости и психологизма портрета великой княгини, созданного Детлефом Йеном, стал недостаток документальной точности его повествования. Доказательность многих утверждений принесена автором в жертву убедительности и логичности создаваемого им психологического портрета Екатерины Павловны. Впрочем, книгу Детлефа Йена и нельзя рассматривать лишь как научную монографию. Это во многом субъективная попытка приобщить читателя к живой реальности европейской истории начала XIX века, понять мотивы поступков и психологию людей той бурной эпохи, когда решались судьбы России и всей Европы.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Великая княжна Екатерина Павловна родилась в Царском Селе в 1788 г. Последние годы своей недолгой жизни, с 1816 по 1819 г., она, став женой короля Вильгельма I Вюртембергского, провела в Вюртемберге. В Юго-Западной Германии до сих пор помнят и уважают русскую княгиню, по инициативе которой было создано множество благотворительных учреждений. Многие жители Вюртемберга почитали свою королеву как святую. И хотя общественная деятельность Екатерины Павловны была удивительно плодотворной, истинные мотивы ее поступков долгое время оставались неясными и потому требуют всестороннего рассмотрения. При этом не следует ограничиваться только анализом последних лет, проведенных дочерью Павла I в Вюртемберге. Титул королевы Вюртембергской стал своеобразной вершиной в ее короткой, но полной честолюбивых замыслов жизни. Благотворительная деятельность в ту эпоху была неотъемлемой частью политики патернализма и традиционным занятием просвещенных правительниц. Но благотворительность Екатерины Павловны имела и глубокий политический смысл: государственные интересы Российской империи здесь тесно переплелись с острыми социальными проблемами Германии того времени и стремлением немцев к объединению.

Внезапная смерть в январе 1819 г. молодой женщины, имевшей чрезвычайно сложный характер и отягощенное плохой наследственностью здоровье, породила множество слухов и домыслов. Ее земной путь стал фатальной цепью трагических обстоятельств, виновником которых были как она сама, так и ее семья, циничные уловки политиков и дипломатов, дух эпохи, раздираемой войнами, и, наконец, просто игра случая.

Детство любознательной девочки прошло при дворе Екатерины Великой, за внешним блеском и пышностью которого скрывались многочисленные интриги. Ее характер сформировался под влиянием матери, отличающейся добрым нравом и политической амбициозностью, и отца, страдающего болезненными проявлениями мании преследования, жестокое убийство которого так потрясло Екатерину. Современникам особенно бросалось в глаза большое сходство характеров дочери и отца.

1805 г., год поражения русской армии под Аустерлицем, стал рубежом взросления великой княжны. С помощью матери Екатерина попыталась занять австрийский престол, но дипломатия Наполеона I и политические интересы самой Российской империи не позволили ее честолюбивым планам осуществиться. Брак Екатерины Павловны с принцем Георгом Гольштейн-Ольденбургским, заключенный в 1809 г., напротив, был выгоден России, искавшей выход из сложной ситуации, вызванной условиями Тильзитского мира 1807 г. и участием в континентальной блокаде Великобритании. Екатерина окунулась в водоворот жестокой внутриполитической борьбы, связанной с отношением к Наполеону различных придворных группировок в России. Стремясь к влиянию на брата-императора, она и сама не гнушалась дворцовых интриг.

Год военного похода Наполеона I в Россию лично для Екатерины Павловны оказался несчастливым: в декабре 1812 г. она овдовела, оставшись одна с двумя сыновьями. Российская империя вышла из этой войны победительницей. Во всем великолепии воссияла звезда славы Александра I — спасителя Европы. Пользуясь покровительством брата, претендовавшего теперь на роль общеевропейского арбитра, Екатерина возобновила прерванные в 1808 г. попытки овладеть австрийской короной. Однако политическая система Меттерниха помешала реализации российских притязаний на господство в Европе. Для великой княгини это означало крушение ее личных планов. В это время начали проявляться психические отклонения, доставшиеся ей в наследство от отца.

Замужество за кронпринцем Вюртембергским, в котором немцы, вдохновленные имперскими идеями барона Генриха Фридриха Карла Штейна, видели будущего кайзера единой Германии, стало последним шансом для стремящейся к власти Екатерины Павловны. Но и этим надеждам не суждено было сбыться. Ранняя трагическая смерть стала своеобразным символическим эпилогом всей ее жизни.

Самые близкие узы связывали Екатерину Павловну с матерью Марией Федоровной, братом Александром и сестрой Марией, проживавшей после своего замужества в 1804 г. в Веймаре, с которыми она советовалась по всем личным и политическим вопросам. Несмотря на любовь к Екатерине, и принц Георг Гольштейн-Ольденбургский, и король Вильгельм I Вюртембергский стремились использовать ее влияние при решении своих сложных политических задач. Вместе с тем они видели ее в качестве посредника при решении сложных политических задач. Четверо детей Екатерины — два сына и две дочери — росли, окруженные материнской заботой и любовью. Она была хорошо знакома со всеми выдающимися европейскими политиками своего времени, многие из которых прислушивались к ее мнению.

Жизнь Екатерины Павловны была подобна короткой вспышке, осветившей многие противоречия потрясенной войнами начала XIX в. Европы. Екатерина так и не суждено было обрести покой и умиротворение. В конечном счете ее погубили собственное непомерное честолюбие и доставшееся в наследство от отца заболевание. Но именно в таких ярких и противоречивых натурах в полной мере отражаются все коллизии времени, поскольку сам исторический процесс во всем его разнообразии невозможно уложить в узкие рамки тех или иных удобных для исследователя концепций. Жизненный путь Екатерины Павловны — лучшее тому подтверждение, и многие его аспекты, казалось бы, столь далекие от нас, и сегодня не потеряли своей притягательности и актуальности. В данной работе автор пытается распутать сложный клубок мыслей и поступков русской великой княжны и осветить в первую очередь те проблемы, которые в существующей обширной литературе о ней затрагивались лишь вскользь или не затрагивались вовсе.

К написанию этой книги автора подтолкнуло его собственное исследование биографии великой княгини Марии Павловны, сестры героини настоящего труда, а также советы вюртембергских друзей, прежде всего Евгения Унгерера из Штутгарта. Автор благодарен за помощь своему парижскому другу и коллеге Алоизу Шумахеру, а также сотрудникам государственных архивов в Штутгарте, Веймаре и Ольденбурге. Особую признательность за плодотворное сотрудничество автор выражает издателю Фрицу Пустету и преподавателю Хайди Криннер-Янсик.

 

ГЛАВА I

ДЕТСТВО В АТМОСФЕРЕ

ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНТРИГ

Страсти у трона. Екатерина II против своего сына Павла

К югу от Санкт-Петербурга расположен город Павловск, на территории которого некогда располагалась летняя резиденция русского императора Павла I. В одном из кабинетов дворца висит большая картина, написанная художником Герхардом Кюгельхеном в 1800 г. На ней изображена вся большая семья Павла I — деятельный и благородный монарх в окружении «святого семейства». В центре, на фоне романтического пейзажа, в идиллической обстановке восседает сам император, вокруг него живописной группой расположились супруга Мария Федоровна и их десять детей. На переднем плане слева художник поместил бюст Петра Великого, словно зорко следящего за своими потомками: наследником престола Александром (род. в 1777 г.), великим князем Константином (род. в 1799 г.), великими княжнами Александрой (род. в 1783 г.), Еленой (род. в 1784 г.) и Анной (род. в 1795 г.), а также их младшими братьями Николаем (род. в 1796 г.) и Михаилом (род. в 1798 г.). Маленькая Ольга, которая умерла в 1795 г. в трехлетием возрасте, нарисована здесь в виде скульптурного портрета. Рядом с Павлом, вокруг арфы, подобно трем грациям, расположились императрица Мария Федоровна с двумя дочерьми Марией (род. в 1786 г.) и Екатериной (род. в 1788 г.). Мать и дочери изображены в полном расцвете своей красоты и напоминают ангелов, явившихся в этот благополучный мир, полный идеальной гармонии и семейного счастья и очень далекий от разгоревшейся в Европе войны против корсиканского узурпатора.

Художник правильно понял стоявшую перед ним задачу. Безупречный облик царствующей семьи должен был внушать чувство уверенности и силы, столь необходимое среди потрясений того времени. И лишь одна небольшая деталь нарушает общий миролюбивый тон картины: у ног императрицы Марии Федоровны лежит ружье, наполовину скрытое в траве, которое явно не вписывается в общую композицию живописного полотна. Ствол направлен прямо на императора и словно предвещает его близкую гибель.

Мирный мотив картины Герхарда Кюгельхена никак не соответствовал реальности. Павел Петрович (род. в 1754 г.), сын Петра III и Екатерины II, в 1776 г. сочетался вторым браком с вюртембергской принцессой Софией Доротеей Августой Луизой, которая, перейдя в православие, приняла имя великой княгини Марии Федоровны. Через год после бракосочетания наследника престола и в связи с рождением его первого сына императрица Екатерина II пожаловала молодой чете около 400 гектаров неосвоенной земли вдоль реки Славянки. Там в последующие годы был возведен дворцовый комплекс и разбит парк. Так появился Павловск. Павел и Мария горячо полюбили друг друга, хотя их брак и был продиктован исключительно династическими и политическими соображениями. Российской империи было необходимо дружественное государство у границ с Францией, а Екатерина II давно желала рождения здорового внука — наследника престола, которого она могла бы воспитывать по собственному усмотрению, превратив в конкурента своему сыну. Первый брак Павла был неудачным. Его супруга Наталья Алексеевна, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, скончалась через три года после свадьбы. Теперь Павел и его молодая жена, несмотря на сложные обстоятельства, в которых они оказались, не жалели ни времени, ни сил, чтобы превратить создаваемый в Павловске дворцово-парковый ансамбль в духовный и культурный центр своей семьи и ближайшего окружения.

Екатерина II сделала столь щедрый подарок не без умысла. Самостоятельно воспитывая детей Павла и Марии, императрица стремилась удалить нелюбимого сына подальше от столицы и направить его усилия на решение второстепенных задач, связанных с обустройством резиденции. Таким образом, Павел, который давно уже незаконно был лишен короны, не имел возможности участвовать в большой политике, хотя Екатерина II и вынуждена была все-таки прислушиваться к его мнению по принципиальным стратегическим вопросам. Павел ненавидел свою мать за все те унижения, которым она намеренно его подвергала.

Мария Федоровна, красивая и умная женщина, пыталась примирить мать и сына. Ей приходилось тратить немало сил, чтобы удерживать от необдуманных поступков своего мужа, подверженного частым и безудержным приступам гнева. Она стремилась быть хорошей женой, оберегать и правильно воспитывать своих детей. Мария Федоровна, в характере которой доброта сочеталась с дворянской спесью, самонадеянностью и политической амбициозностью, прекрасно понимала, какое значение для будущего всей ее семьи и в первую очередь ее детей имело бы примирение наследника престола с императрицей. Российская империя под управлением Екатерины Великой приобретала все большую силу и авторитет в Европе. И если ее собственный супруг не мог способствовать этому, то хотя бы дети должны были продолжить дело, начатое «великим мужчиной по имени Екатерина», как выразился Вольтер. Мария Федоровна старалась внешне не реагировать на колкости императрицы и не обращать внимания на интриги с ее стороны, пытаясь по возможности «обращать это себе на пользу». Ей пришлось смириться с тем, что для борьбы с Павлом Екатерина II пользовалась своим влиянием на воспитываемых под ее непосредственным надзором мягкосердечного Александра и своевольного грубоватого Константина. А в 1783 г. Павлу и его семье пришлось пережить еще одно оскорбление. В этом году князь Г. А. Потемкин присоединил к Российской империи Крым. Григорий Потемкин обладал выдающимися способностями государственного деятеля и смог в течение десяти лет сделать блестящую карьеру, став фаворитом и ближайшим сподвижником Екатерины Великой и оттеснив тем самым своего предшественника Григория Орлова. Именно Г. Г. Орлову Екатерина II была обязана своим успехом в узурпации трона. Среди многочисленных подарков фавориту был и дворец в Гатчине, расположенный, как и Павловск, южнее Санкт-Петербурга. Орлов считался одним из главных личных врагов и политических противников Павла. И вот через десять лет после отставки Орлова, когда Мария Федоровна родила своего третьего ребенка — дочь Александру, императрица проявила к наследнику высочайшую милость и передала ему во владение Гатчинский дворец, так как в Павловске еще только возводились первые постройки. «Просвещенная правительница» в очередной раз проявила большую изобретательность по части унижения сына. Павлу было невыносимо жить во дворце, принадлежавшем некогда его заклятому врагу. В годы своего могущества всесильный фаворит делал все возможное, чтобы лишить наследника престола его законных прав. Потом Орлов вынужден был умерить свое неуемное честолюбие, но великий князь Павел никогда не забывал одного из главных виновников своих несчастий. Кроме того, переселение Павла Петровича в Гатчину еще больше удаляло его от «большого двора» императрицы и изолировало от активной общественной жизни. Этот политический ход имел и весьма символическое значение. Дорога из Гатчины в Санкт-Петербург проходила через Царское Село и Петергоф, где оставались на попечении своей бабушки великие князья Александр и Константин. Таким образом, между наследником престола и императрицей оказывался будущий император Александр.

Царское Село, летняя резиденция императрицы, хранило еще одно свидетельство недобрых намерений Екатерины II относительно сына. Императрица прекрасно знала о психической неустойчивости Павла. Знала она и о том, как серьезно заботилась Мария Федоровна о нравственном здоровье своей семьи и о моральной чистоте своих детей. Однако по приказу Екатерины во дворце был оборудован тайный кабинет, скрытый от посторонних глаз, но хорошо известный членам императорской семьи. Мебель, обои, элементы украшений носили откровенно сексуальный характер и были нацелены на то, чтобы будить эротические фантазии. Людей с психическими отклонениями или подрастающих детей это легко могло склонить к дурным поступкам. Нельзя сказать, что собранная в кабинете коллекция предметов эротического содержания имела большую художественную ценность и отличалась хорошим вкусом. Нет, это были довольно грубые ремесленные поделки порнографического содержания. И все это находилось при дворе, культивировавшем идеи Просвещения и внешне отличавшемся богобоязненностью и пуританским поведением. Тайна этого кабинета тщательно хранилась членами императорской семьи вплоть до свержения монархии в 1917 г., а затем советским правительством до начала Второй мировой войны. Во время войны обстановка кабинета была переправлена в Гатчину, а затем вывезена оттуда немецкими оккупационными войсками, после чего бесследно исчезла. Дворцовые комплексы Царского Села и Гатчины были сильно разрушены, а позднее большей частью восстановлены заново.

К чести Марии Федоровны, она в столь сложных обстоятельствах умело справлялась со всевозможными провокациями против своей семьи. Но главную свою задачу — примирить императрицу с наследником престола — она решить не смогла. Ее сыновья Александр и Константин оставались в Петергофе под присмотром Екатерины II. Последующие дети также рождались в Царском Селе и поручались заботам своей царственной бабушки. Поэтому Павел и Мария вели тихую уединенную жизнь, ограниченную пределами своего дворца и парка. Внешние приличия, как всегда, были соблюдены. Казалось, в семье царит полная гармония. В Гатчину съезжались литераторы, ученые и деятели искусства. Великая княгиня высказывала довольно смелые идеи в духе эпохи Просвещения, весьма характерные для представительниц русской аристократии конца XVIII в. Во дворце культивировались интерес к науке и изящным искусствам, увлечение литературой и музыкой.

Мария Федоровна выступила инициатором кругосветных морских экспедиций под командованием адмирала Адама Крузенштерна и исследователя Отто Коцебу. Российская Академия наук избрала ее своим почетным членом. В области литературы великая княгиня отдавала предпочтение французским и особенно немецким авторам. Друг Шиллера Фридрих Максимилиан Клингер часто по вечерам читал вслух великому князю Павлу. Именно Клингер настоял на том, чтобы в Гатчинском театре была поставлена появившаяся в 1787 г. драма Шиллера «Дон Карлос». Можно сказать, что в Гатчине царил культ немецкой литературы, которой не знал и не хотел знать петербургский двор. Примечательно, что в составленном в 1795 г. Екатериной II списке книг, покупаемых для Гатчины, не было ни одного произведения Шиллера.

Между тем семья Марии Федоровны постепенно разрасталась. Вслед за Александрой родились дочери Елена (1784 г.) и Мария (1786 г.). Однако красота и гармония составляли лишь внешнюю сторону жизни семьи. Великой княгине приходилось противостоять не только враждебному отношению императрицы к своему сыну. Жизнь с собственным мужем для нее самой с каждым годом становилась все труднее. Периоды жесточайшей депрессии, апатии и разочарования все чаще сменялись у Павла приступами бессильной ярости и ненависти к матери, отнявшей у него трон. Все настойчивее он стремился распространить на всю Россию военно-консервативные методы управления маленькой Гатчиной. И Мария Федоровна не в силах была смягчить тяжелый нрав супруга. Павел с явным предубеждением отзывался о политике императрицы, хотя в душе многие ее действия считал правильными. Известие о том, что ему запрещено участвовать в поездке Екатерины II и Потемкина на юг Российской империи, в которую те отправились в 1787 г. накануне войны с Турцией, глубоко оскорбило Павла, хотя внешне он принял это довольно спокойно. Павел знал, что мать считает его совершенно неспособным к управлению страной, хотя открыто императрица никогда не говорила об этом. Именно эта двойственность положения больше всего раздражала великого князя. Все, что ему оставалось, — тихо жить в своей Гатчине, ежедневно муштровать вверенных ему солдат, вместе с женой заниматься искусством и производить на свет детей. Время само должно было внести свои коррективы.

В начале 80-х гг. XVIII в. возникла новая проблема, еще больше осложнившая взаимоотношения между Екатериной II и семьей ее сына и усилившая противостояние «малого» гатчинского двора «большому» петербургскому. В 1776 г. был заключен новый брачный союз, соединивший династическими узами дом Романовых с Вюртембергом. Мария Федоровна, проживая с семьей в России, сохраняла тесную связь со своей родиной. Она очень радовалась, что ее брату Фридриху Вильгельму Карлу — будущему королю Вюртемберга Фридриху I — удалось поступить на русскую службу. В 1780 г. принц женился на дочери герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского Августе Каролине Фридерике Луизе. Брак с самого начала оказался несчастливым, к тому же Фридрих Вильгельм Карл вынужден был оставить службу в прусской армии, так как впал в немилость короля Фридриха II. В 1781 г. Августа собралась разводиться, и только предстоящее рождение ребенка заставило ее на время отказаться от своего намерения. В сентябре родился мальчик — принц Фридрих Вильгельм Карл, будущий король Вюртемберга Вильгельм I. В 1782 г. брат Марии Федоровны приехал с женой и маленьким сыном в Санкт-Петербург. Благодаря энергичному посредничеству великой княгини Екатерина II приняла его весьма благосклонно и назначила наместником Финляндии. Жизнь молодых супругов, казалось, стала налаживаться, отношения между ними заметно потеплели. В феврале 1783 г. в Санкт-Петербурге Августа родила дочь Екатерину, а после Пасхи ее муж отправился в свою первую поездку по Финляндии, чтобы познакомиться с ее жителями и их обычаями.

Но Фридрих Вильгельм Карл не испытывал большой склонности к административной деятельности, жизнь среди финских лесов тяготила его. Принц жаждал большего — славы, авторитета, власти — и как можно скорее. Он самонадеянно мечтал о легких военных победах, к которым привык в прусской армии. Случай проявить свои военные таланты представился ему в том же 1783 г. Князь Потемкин начал военные действия на юге, в Крыму, и вюртембержец попросил разрешения сопровождать его. Августу мало радовала предстоящая разлука. Будучи довольно замкнутой по характеру, она жила в Санкт-Петербурге почти в полном уединении. Отец звал ее погостить в Брауншвейг хотя бы на время отсутствия супруга. Но Фридрих Вильгельм Карл хотел, чтобы жена оставалась на попечении Марии Федоровны. Сложившуюся ситуацию тотчас же использовала императрица Екатерина, которая пригласила молодую женщину в Царское Село. Без особого воодушевления, скорее подчиняясь приказу, та приняла приглашение.

В июне 1783 г. Фридрих Вильгельм Карл был назначен в Херсон командующим армейским корпусом, который выполнял задачи по охране русской границы. Участие в военных действиях не принесло Фридриху полного удовлетворения, зато вызвало зависть его деверя Павла, который сам желал воевать вместе с Потемкиным. И если личные взаимоотношения между Фридрихом и Потемкиным сложились на редкость удачно, этого нельзя было сказать об отношениях между ним и наследником престола. В октябре 1783 г. после завоевания Крыма Фридрих Вильгельм Карл вернулся в Санкт-Петербург. Императрица устроила ему довольно теплый прием, хотя сам он ожидал гораздо больших почестей. Екатерина II пожаловала ему в наследственное владение богатые земли в Финляндии, что обеспечило принцу хороший доход, хотя и не избавило от постоянно растущих долгов.

В декабре 1783 г. у брауншвейгской четы родилась дочь Августа Доротея, которая вскоре умерла, а в январе 1785 г. появился на свет сын Павел. Семья по-прежнему вела уединенный образ жизни, поддерживая дружеские отношения лишь с обитателями Гатчинского дворца. Казалось, что появление на свет детей служило доказательством растущей прочности брака. Однако внешняя видимость благополучия была обманчива. Императрица, которой не удалось, несмотря на сложный характер сына, посеять семена раздора между ним и Марией Федоровной, попыталась сделать это применительно к вспыльчивому, самоуверенному Фридриху Вильгельму Карлу и замкнутой Августе, поскольку крепнущее согласие в большой семье Романовых было на руку прежде всего наследнику престола. Еще в 1782 г., вскоре после появления при дворе Августы, Екатерина II с плохо скрываемым удовлетворением писала Потемкину: «Приехала принцесса Вюртембергская. В четверг в Эрмитаже на нее было жалко смотреть, такие заплаканные и распухшие были у нее глаза. Говорят, они живут как кошка с собакой». Раздоры в молодой семье усиливались, не оставаясь незамеченными для многих придворных.

Фридрих Фильгельм Карл очень любил своих детей и старался дать им хорошее воспитание, однако завоевать любовь и уважение своей жены ему так и не удалось. Императрица сначала прониклась большей симпатией к нему, нежели к его супруге, но чем сильнее проявлялась привязанность Фридриха к обитателям Гатчинского двора, которые помогали принцу в решении семейных проблем, тем в большем фаворе у Екатерины II оказывалась Августа. Все более открыто императрица переносила свою неприязнь к наследнику престола на Фридриха Вильгельма Карла, перестала продвигать его по служебной лестнице. Принц все чаще впадал в дурное расположение духа, от чего в первую очередь страдала его семья, втянутая в водоворот жестоких интриг вокруг «малого» гатчинского двора. Когда однажды отношения между супругами едва не дошли до рукоприкладства, Екатерина II решила отослать принца на некоторое время в Финляндию, в Выборг, подальше от столицы и Гатчины. А «бедную» Августу она пригласила в Царское Село под свою защиту. В 1786 г. наступила кульминация конфликта: Фридрих Вильгельм Карл полностью разорвал отношения с женой и составил завещание, в котором лишал ее наследства и запрещал заниматься воспитанием детей. Однако игра на этом не кончилась, стремясь к своей трагической развязке.

В 1786 г. Екатерина II готовилась к поездке на юг. Сыну Павлу было запрещено сопровождать ее. Принц Вюртембергский, как всегда, находился в ссоре со своей женой и искал в Гатчине себе союзницу в лице своей сестры. Августа боялась, что как только императрица покинет столицу, весь гнев наследника престола падет на ее голову. Екатерина II также понимала это и попыталась изолировать Августу от влияния вюртембержцев и Павла, вызвав тем самым сильное их раздражение. По просьбе Августы, которая с отчаянием писала отцу, что становится жертвой коварного дворцового заговора, императрица позволила ей переехать в Зимний дворец в Санкт-Петербург, под ее личную защиту. А Фридриху Вильгельму Карлу, грубо обращавшемуся со своей женой, императрица предоставила годовой отпуск и приказала вместе с тремя детьми незамедлительно покинуть Россию. Она отказала ему в прощальной аудиенции и передала в весьма холодных выражениях, что если он навсегда захочет покинуть русскую службу, ему нужно всего лишь сообщить об этом, чтобы она могла выслать по почте уведомление об отставке. Столь решительные действия императрицы вряд ли можно объяснить ее состраданием к маленькой измученной женщине, доведенной до отчаяния жестокой тиранией мужа. Поступками Екатерины II, скорее, двигал чисто политический расчет. Марии Федоровне, у которой только что (в феврале 1786 г.) родилась дочь Мария, было дано понять, сколь неуместно ее яростное заступничество за брата. Павел, сам только что отстраненный от поездки на юг, лишь усугубил бы свое положение, если бы открыто проявил симпатии к наказанному Фридриху Вильгельму Карлу. Екатерина II добилась своей цели: кампания солидарности с вюртембержцами в Гатчине была сорвана, наследник престола в очередной раз силой был усмирен, а ставший в высшей степени неудобным Фридрих Вильгельм Карл спешно покинул пределы Российской империи.

Больше всех в этой истории пострадала Августа, принимая во внимание тот факт, что отношение Екатерины II к сыну и так никогда не отличалось теплотой. Императрица отослала ее в замок Лодэ Эстляндской губернии под надзор шестидесятилетнего генерала Вильгельма Польмана, бывшего коменданта Царского Села. После того как Екатерина II уехала на юг, а ее сын Павел молча проглотил оскорбление, началась оживленная переписка между Штутгартом, Брауншвейгом и Гатчиной, между принцем Фридрихом Вильгельмом Карлом и лично Екатериной II, по поводу условий развода и дальнейшей судьбы Августы и ее детей. Императрица желала отправить Августу на родину, хотя и заявила открыто, что та может оставаться в Российской империи под ее защитой. После долгих споров были подготовлены необходимые тексты договоров и заявлений, регулирующих полномочия и дальнейшее материальное обеспечение обеих сторон. В мае — июне 1787 г. в Эстляндию направился Шредер, воспитатель старшего сына Фридриха Вильгельма Карла, который должен был заручиться согласием Августы на развод и поставить ее подпись под всеми необходимыми документами. Однако, прибыв 21 июня в Лодэ, Шредер не был допущен к живущей там инкогнито Августе. Заявив, что он готов и далее, несмотря ни на что, служить посредником в бракоразводном процессе, Шредер ни с чем уехал в Санкт-Петербург. Первыми о состоянии дел узнали от него Павел и Мария Федоровна. Они одобрили действия Шредера, понимая, что без согласия Екатерины II получить свидание с Августой невозможно. Императрица сама прочла все документы, внесла свои исправления и пожелания. 15 сентября принц Фридрих Вильгельм Карл написал Екатерине II письмо, в котором просил разрешить ему вновь поступить на русскую службу и советовал отпустить Августу в Брауншвейг. Дерзость этого письма, видимо, привела Екатерину в ярость и еще больше усилила ее антипатию к принцу. Может быть, в строках письма она усмотрела новые козни против себя со стороны наследника престола.

Сложное положение Августы было только на руку Екатерине II. «Малышка», как называла Августу императрица, видимо, не хотела возвращаться в Брауншвейг, опасаясь давления со стороны родственников и публичных скандалов, неизбежных при разводе. Ей хотелось одного — чтобы ее оставили в покое. Екатерина II писала генералу Польману 13 августа 1787 г.: «Кажется, у малышки нет желания уезжать отсюда. И она имеет полное право жить в спокойствии, которое не могут ей дать ни муж, ни родственники. Летом ей нравится жить в Лодэ, а на зиму она хотела бы переехать в Ревель… И я не понимаю, почему бы ей не общаться зимой в Ревеле с людьми, достойными ее титула… И если малышка будет правильно вести себя и полностью доверять мне, ей не придется ни о чем жалеть». Это письмо красноречиво свидетельствовало о том, что молодая женщина стала заложницей в сложной политической игре. Чем дольше сохранялась неопределенность в отношениях между Фридрихом Вильгельмом Карлом и его супругой Августой, тем удобнее было Екатерине II использовать эту ситуацию для давления на наследника престола.

Игра, которую затеяла Екатерина II в 1787 г. (в это время началась война против Османской империи), была удивительно похожа на ее действия по отношению к «брауншвейгской семье» в 60—70-х гг. XVIII в. В 1764 г. по приказу императрицы в Шлиссельбургской крепости был убит во время инсценированной графом Никитой Паниным попытки освобождения номинальный император Российской империи Иоанн VI. Отец Иоанна Антоновича, брауншвейгский принц Антон Ульрих, вынужден был вплоть до своей смерти в 1776 г. жить в ссылке на севере, в далеких Холмогорах. В начале 80-х гг. XVIII в. четверо его оставшихся в живых детей были переправлены в другую тюрьму в Хорсенсе (Дания). Екатерина II использовала ссыльных для давления на прибалтийские государства, в частности при решении «готторпского вопроса». Опальная семья была нужна ей и в интриге против Павла, который по закону уже в 1772 г. должен был занять престол.

Однако и теперь, в 1787 г., Екатерина II по-прежнему не хотела делить свою власть с сыном. Обстановка в семье Павла становилась все более напряженной. Брат Марии Федоровны в очередной раз получил отказ в ответ на свое прошение о восстановлении на русской службе. Судьба брауншвейгской невестки оставалась неопределенной. При этом Екатерина II целенаправленно укрепляла отношения с Вюртембергом, так как Российской империи нужны были союзники в Центральной Европе. Вновь большая политика причудливым образом переплеталась с судьбами людей.

Во второй половине 1787 г. Мария Федоровна опять ждала ребенка. В это время ее сильно беспокоили судьба брата и невестки, а также участившиеся припадки ярости Павла, вызванные запретом на участие в русско-турецкой войне и полным его отстранением от управления государством. Было бы наивно полагать, что Екатерина II не знала о том, что происходит в Лодэ. Ставшие ныне известными источники позволяют восстановить ход событий. Генерал Польман все больше превращался из коменданта замка в тюремщика. В феврале 1788 г. за несколько месяцев до родов Марии Федоровны ни в Гатчине, ни в Брауншвейге, ни в Штутгарте все еще не было никаких сообщений из Лодэ. На письма герцога Карла Брауншвейг-Вольфенбюттельского императрица не отвечала. Бракоразводный процесс зашел в тупик. Известия, которые все-таки удавалось получить из Лодэ, были весьма скудны и неопределенны. Либо Августа совсем отказалась от попыток юридически урегулировать свое положение, либо она уже не была хозяйкой своих решений. Мария Федоровна, Павел и родственники в Брауншвейге и Штутгарте пребывали в полном неведении, что было весьма странным, если учесть тот факт, что переписка всех членов императорской семьи и близко стоящих к ней людей тщательно отслеживалась и контролировалась особой канцелярией. Нет оснований сомневаться в том, что так было удобно Екатерине II. Императрица, будучи прекрасно осведомленной о судьбе Августы, вполне отдавала себе отчет в возможных последствиях своих действий.

Рождение Екатерины Павловны

В то время как во дворцах Гатчины, Брауншвейга и Штутгарта все по-прежнему пребывали в полном неведении относительно судьбы Августы, а русские войска под предводительством Потемкина и Суворова вели успешные боевые действия против Османской империи, в то время как Екатерина II предавалась размышлениям о том, не сделать ли ей своим преемником на троне внука Александра, а Павел Петрович в бессильном гневе выкрикивал угрозы в адрес императрицы, Мария Федоровна родила еще одного ребенка. Находчивая императрица тотчас же использовала это обстоятельство и запретила Павлу ехать на театр военных действий. Притворившись обиженной на то, что ей якобы ничего не сообщили о беременности Марии Федоровны, она в середине января 1788 г. написала Павлу: «Я считаю, мой дорогой сын, что я вправе узнавать о том, что великая княгиня ждет ребенка, не последней и не из расспросов и городских сплетен. Когда я в прошлом году посылала Вам из Киева «Гамбургские известия», Вы мне ответили, что если бы это было на самом деле, я бы узнала об этом первой. В начале декабря, когда у моей любимой дочери был сильный жар, Вы сами мне признались, что тогда обманули меня. Итак, с какого же времени великая княгиня ждет ребенка? Пожалуйста, сообщите мне об этом. Чтобы принять правильное решение относительно чего-либо, необходимо взвесить все «за» и «против». Высказанное Вами желание отправиться добровольцем в армию для участия в военных действиях говорит в Вашу пользу. Это желание Вы называете своим долгом, хотя в данный момент военная служба не вменяется Вам в обязанность. Начиная с сентября Вы дважды просили меня разрешить Вам поездку. Первый раз я отсоветовала Вам ехать, во второй раз дала свое согласие, не видя к тому никаких препятствий. Теперь обстоятельства изменились. Отдавая должное решительному характеру великой княгини (которая просила разрешения сопровождать своего мужа на войну. — Примеч. авт.), я тем не менее убеждена, что испытания, которым она себя подвергнет, могут плохо сказаться на ее собственном здоровье и поставят под угрозу жизнь ее будущего ребенка. Было бы жестоко и бесчеловечно действовать в данной ситуации исключительно под влиянием настроения. Что касается меня, то мой долг — подчиниться необходимости и настоятельно просить Вас воздержаться от поездки, отложив ее на несколько месяцев, до тех пор, пока моя любимая дочь не разрешится от бремени».

10 мая 1788 г. «любимая дочь» Екатерины II, Мария Федоровна, родила еще одну девочку, великую княжну Екатерину Павловну, шестого своего ребенка. Малютка появилась на свет в Царском Селе, летней резиденции Екатерины II. Никто не смел оспаривать право императрицы зорко следить за воспитанием всех своих внуков, которая контролировала каждый их шаг буквально с рождения. На следующий же день Екатерина II написала ближайшему своему поверенному во всех делах князю Потемкину: «Дорогой друг, князь Григорий Александрович! Вчера великая княгиня родила дочь, которую назвали в мою честь Екатериной». Императрица, разговорчивая, какой обычно была в письмах к Потемкину, не упустила случая подчеркнуть собственные заслуги в столь радостном событии: «Мать и дочь теперь здоровы. Но вчера жизнь матери буквально висела на волоске. Как только я заметила опасность, тотчас приказала врачу принять все необходимые меры, и теперь муж и жена благодарны мне за это». Именно так Екатерине II хотелось представить ситуацию: наследник престола должен быть благодарен своей матери, ведь именно она спасла жизнь его жене! Зачем ему нужен еще и трон? Разве семейное счастье не имеет гораздо большую ценность? Во всяком случае, по мнению императрицы, ее сын должен был думать именно так.

Официальное сообщение о радостном событии в семье наследника престола появилось в газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 16 мая 1788 г.: «10 (21) мая, около четырех часов пополудни, ее императорское высочество, благочестивая великая княгиня Мария Федоровна счастливо разрешилась от бремени девочкой, которой было дано имя Екатерина. Вечером того же дня (по местному времени) в ознаменование столь радостного события в обеих крепостях был произведен орудийный салют. На второй и третий день был отслужен благодарственный молебен». Газета ничего не сообщает о каких-либо особых торжествах, лишь кратко упоминает об обычном, принятом в таких случаях при императорском дворе ритуале. Императорская семья и Россиийская империя получили еще одну великую княжну. Это событие не имело никакого политического значения, всего лишь эпизод из жизни высшего света, не влекущий за собой никаких последствий. Частная жизнь девочки отныне должна была протекать незаметно, вплоть до того момента, когда настанет пора выйти замуж за достойного представителя одной из правящих династий Европы.

Так как Екатерине Павловне не предстояло наследование престола, пышные торжества при ее рождении были излишни. Обществу была интересна лишь еще одна деталь — крестины. И «Санкт-Петербургские ведомости» от 23 мая 1788 г. сообщают свежие новости: «21 мая (1 июня), в день именин его императорского высочества великого князя Константина Павловича и великой княжны Елены Павловны, в Царском Селе был совершен обряд крещения ее императорского высочества великой княжны Екатерины Павловны. На церемонии присутствовала статс-дама княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Она несла на руках лежащую на золотой атласной подушке новорожденную. По правую руку от нее шел главный виночерпий Нарышкин, по левую руку — генерал Зольщиков, оба поддерживали подушку и покрывало. Крестной была сама императрица, которая после пения «Тебе Боже» принимала поздравления в свой адрес. Митрополит Гавриил обратился с благословлением к Ее Императорскому Величеству, после чего вместе с остальными представителями духовенства был допущен к целованию руки. Затем был отслужен молебен, во время которого императрица сама поднесла великую княжну Екатерину Павловну для причащения Святыми Дарами, после чего возложила на ее императорское высочество орден Святой Екатерины. Далее был дан обед на 156 персон. Ее величество выпили за здоровье новорожденной, в честь которой был дан 31 залп из пушек. Наследник престола царевич Павел провозгласил тост за здоровье императрицы, за которым последовал 51 орудийный залп. После этого императрица выпила за здоровье их высочеств, что сопровождалось вновь 31 залпом. Вечером Петербург и Царское Село были украшены иллюминацией». За строками газет ясно читалось: главной героиней обряда крещения была сама императрица, а никак не маленькая Екатерина. Семья продемонстрировала свою сплоченность и, избрав почетными крестными австрийского императора Леопольда II Габсбурга и короля Великобритании Георга III, подчеркнула общеевропейское значение совершаемого таинства.

О радостном событии был уведомлен и Потемкин, который находился на южном театре военных действий. Он частенько игнорировал полные пространных разглагольствований послания своей высокой покровительницы, но на этот раз ответил на письмо. Князь понимал, что размолвки между императрицей и семьей Павла не отвечали интересам Российской империи, находившейся в состоянии войны. Сам он всегда стремился сохранять хорошие отношения с наследником престола, хотя и знал, что Павел Петрович весьма невысокого о нем мнения. Итак, Потемкин одобрительно откликнулся на полученное известие и дал Екатерине II еще одну возможность подчеркнуть свои заслуги в семейном благополучии сына. 27 мая она писала в ответном послании Потемкину: «Из твоего письма… я вижу, что известие о рождении моей внучки Екатерины ты получил. Родители ее теперь относятся ко мне намного лучше, чем раньше. Они конечно же оценили, что я спасла мать, находившуюся в течение двух с половиной часов в большой опасности, и все из-за угодливости и трусости окружавших ее врачей. Когда я заметила это, мне удалось вовремя дать хороший совет, и в результате все закончилось благополучно. Она здорова, а он (Павел. — Примеч. авт.) готовится к поездке к вам в действующую армию, на что я дала свое согласие. Он думает выехать 20 июня / 1 июля».

Зная об отношении Екатерины к Павлу, можно сказать, что содержание письма стало настоящей сенсацией: затравленный и сломленный Павел Петрович получал наконец долгожданное согласие на участие в военных действиях. Давая свое разрешение, императрица недвусмысленно намекала генерал-фельдмаршалу Григорию. Александровичу Потемкину на то, что он должен активно способствовать формированию образа благополучной семьи, сплоченность которой еще больше возросла с рождением Екатерины. Ведь в военных действиях принимало участие много высокопоставленных иностранцев, в том числе и из Вюртемберга. Потемкин с присущей ему убедительностью и обворожительной улыбкой, с помощью многочисленных подарков и пышных, несмотря на военную обстановку, приемов мог продемонстрировать единение Романовых. Успех его миссии приглушил бы критику в адрес Екатерины II и вопросы, связанные с пребыванием где-то далеко в Прибалтике брауншвейгской принцессы Августы.

Но умный Потемкин вскоре понял, что в этом деле ему придется полагаться только на себя. Павел Петрович, конечно же, в армию не приехал. Императрица в который раз обманула и унизила его. Глядя, как малышка Екатерина на руках заботливой матери жмурится на солнце в гатчинском парке, он должен был проглотить очередную обиду, тем более что вскоре произошли гораздо более неприятные события.

Во второй половине октября 1788 г. королевские дворы в Штутгарте и Брауншвейге получили ошеломляющее известие: 27 сентября в Лодэ скончалась Августа. Эта печальная весть, сопровождаемая словами глубокого соболезнования, была послана не кем иным, как самой русской императрицей из Санкт-Петербурга. Мария Федоровна из Гатчины тоже информировала своих родственников о том, что у Августы произошло кровоизлияние. Известие глубоко потрясло всех свидетелей и участников драмы, разыгравшейся вокруг несчастной молодой женщины. Все пытались свалить друг на друга вину за ее раннюю смерть. Представители королевских домов Центральной и Западной Европы, в особенности германские, испугались и насторожились. Еще свежи были воспоминания о судьбах Петра III, Иоанна VI и его брауншвейгских родственников. На Екатерину II вновь легло пятно позора, открыто обсуждалась ее роль в этом событии. Вновь заговорили о том, что первая жена Павла Наталья Алексеевна, принцесса Августа Вильгельмина Гессен-Дармштадтская, умерла в апреле 1776 г. при рождении своего первого ребенка, так как ей намеренно отказали в необходимой медицинской помощи. Смерть Августы породила новые слухи и домыслы. Мария Федоровна, ее брат Фридрих Вильгельм Карл и вся родня в Штутгарте и Брауншвейге попытались выяснить причину смерти принцессы, тем более что нужно было урегулировать вопросы, связанные с наследством. В ноябре 1788 г. принц Фридрих Вильгельм Карл обратился к Екатерине II с просьбой предоставить ему более точные сведения. Ответа не последовало. Императрица не сообщала никаких подробностей о смерти Августы и никак не отреагировала на просьбу принца о возвращении на русскую службу. Отсутствие ясности порождало новые слухи. Графиня Каролина Фридерика фон Гёрц, знакомая принца, утверждала, что в Лодэ дело было нечисто. Августа все время хотела вернуться в Брауншвейг, и ее отъезд планировался на весну 1789 г. Но это были лишь предположения.

Обстоятельства смерти брауншвейгской принцессы так и не были до конца выяснены. Екатерина II вплоть до своей смерти хранила полное молчание. Она не желала оправдываться, поэтому эта тема для нее просто не существовала. После рождения, маленькой Екатерины императрица старалась прислушаться к своему материнскому инстинкту и вести себя благороднее по отношению к сыну. Но молчание о судьбе Августы еще больше осложнило ее отношения с гатчинским двором и дворами в Штутгарте и Брауншвейге.

Предпринятое позднее, в XIX в., расследование причин смерти принцессы так и не раскрыло всей правды. В официальных докладах сообщалось, что генерал Польман обращался с Августой так, как если бы она была арестована, домогался принцессы и, возможно, даже изнасиловал ее, скрывая от императрицы истинное положение дел. Во всяком случае, стало известно, что Августа была беременна. Во время родов Польман отказал ей в медицинской помощи, и принцесса скончалась. Данные были получены в результате проведенной эксгумации. Хотя прямых доказательств вины в случившейся трагедии Екатерины II нет, косвенные улики опровергают версию, согласно которой императрица ничего не знала о происходящем в Лодэ. Секретарь Екатерины II по особым делам Александр Храповицкий записал 5 июля 1788 г. в своем дневнике: «Принцессе и Польману написаны письма и посланы французские книги. Она любит читать и проводит все время в обществе Польмана и его семьи. Если бы генералу не было шестидесяти лет, его можно было бы принять за ее любовника. Говорят ли что-нибудь об этом? Лично я ничего не слышал». Действительно ли он ничего не слышал? Если у статс-секретаря Екатерины II возникли какие-то подозрения, то императрица наверняка должна была знать обо всем происходящем в Лодэ, поскольку всегда, когда появлялись хоть малейшие намеки на то, что ситуация развивается не в том направлении, которое нужно Екатерине, она тотчас посылала комиссию для расследования, обязанную составлять ей подробные доклады. Нет оснований полагать, что в случае с Августой установленный порядок был нарушен. Из всего вышесказанного следует, что императрица намеренно не хотела ничего знать о том, как Польман обращается с Августой, чтобы на нее не была брошена тень.

Это предположение подтверждает и тот факт, что после смерти Августы в Лодэ из Санкт-Петербурга были направлены точные инструкции с указаниями, что делать с останками женщины. Они были перевезены в церковь в Голь-денбеке и спешно, без надлежащего религиозного обряда, захоронены. Местному священнику, пастору Далю было строжайше запрещено открывать гроб. Все участники и свидетели печальной истории с Августой, включая Польмана и императрицу, хранили полное молчание. Главного виновника смерти принцессы — генерала Польмана — никто не беспокоил, и он оставался на государственной службе вплоть до своей смерти в 1796 г.

Отмечая негативное воздействие этого скандала на взаимоотношения императрицы с семьей наследника престола, к которой с мая 1788 г. принадлежала и маленькая Екатерина, следует принять во внимание еще некоторые обстоятельства. В 1819 г. в Варшаве состоялась встреча старшего сына Августы Фридриха Вильгельма Карла, ставшего королем Вюртемберга Вильгельмом I и женившегося в 1816 г. на русской великой княжне Екатерине Павловне, со своим двоюродным братом Александром I. Оба монарха пришли к соглашению, что Августа должна быть перезахоронена в Гольденбеке согласно всем правилам церковного обряда. Во время перезахоронения гроб был вскрыт, и преступление подтвердилось. К тому времени самой Екатерины Павловны, невестки умершей принцессы Августы, уже не было в живых. В жизни бывают странные совпадения. Скандал вокруг брауншвейгской принцессы бросил тень на взаимоотношения между Россией и Вюртембергом именно в тот момент, когда родилась Екатерина Павловна, и призрак Августы омрачил всю ее жизнь. Активная общественная деятельность Екатерины Павловны в Вюртемберге и внезапная смерть стали поводом для встречи двух монархов в Варшаве в 1819 г. Вновь на высочайшем уровне обсуждались судьбы Августы и Екатерины, в которых тесно переплелись политика и личные драмы. Начало и конец жизненного пути Екатерины Павловны были не только символически, но и вполне реально связаны с трагедией, разыгравшейся в Лодэ. Жизнь русской великой княжны, как и жизнь брауншвейгской принцессы, сопровождалась трагическими обстоятельствами, виновниками которых были облеченные высшей властью люди со своими личными и политическими интересами.

Детство великой княжны

Первые годы жизни маленькой принцессы протекали как у всякого ребенка ее возраста и положения. Вплоть до кончины в 1796 г. Екатерины II она росла в тесном семейном кругу и вместе с братьями и сестрами играла в великолепных парках Царского Села, Гатчины, Петергофа и Павловска или в комнатах, богато украшенных картинами и дорогой мебелью, среди которых была и знаменитая Янтарная комната в Царском Селе. Большие парки, причудливые фонтаны, миниатюрные мостики, прямые, как стрела, каналы, ведущие прямо к морю, — все это было ее первыми детскими впечатлениями.

Она рано заметила некоторую обособленность старших братьев Александра и Константина, пользовавшихся особой благосклонностью императрицы и потому вызывающих у всех смешанные с завистью любование и почитание. До маленькой Екатерины, которая жила с матерью, исполненной жертвенной любви, тонко разбирающейся в искусстве и вместе с тем решительной и настойчивой, и с отцом, резким и непредсказуемым, доходили отголоски слухов о каких-то конфликтах между «большим» и «малым» дворами. Правда, воспитательница детей Павла Петровича, графиня Шарлотта Ливен, урожденная баронесса Поссэ, строгая, но чуткая, всячески старалась держать детей подальше от придворных склок.

Графиня родилась в 1743 г.; в 1781 г. ее муж, генерал А. Р. Ливен, умер. Имея собственных детей, она в 1783 г. поступила на службу ко двору Екатерины II и была назначена воспитательницей всего многочисленного потомства великого князя и великой княгини. В 1794 г. баронесса Ливен стала статс-дамой, а в 1799 г. император Павел даровал ей и ее потомкам графский титул. В 1826 г. она получила княжеский титул с почетным добавлением «светлейшая». Шарлотта Ливен, скончавшаяся 24 февраля 1828 г., до конца своей жизни была окружена любовью и почтением детей императора Павла. Она оставила глубокий след не только в жизни Екатерины Павловны. Сестра Екатерины, Мария Павловна, которая после своего замужества в 1804 г. жила в Веймаре, также на всю жизнь сохранила привязанность к своей доброй и требовательной воспитательнице и поддерживала с ней связь. Но, как мы увидим позднее, отношения между семьей Ливен и императорской омрачались некоторой взаимной подозрительностью, вызвавшей впоследствии определенные сложности личного и политического характера.

Маленькая Екатерина с самого своего рождения была неразрывно связана с жизнью императорского двора. Она росла обычным здоровым ребенком, и взрослые пока не находили у нее никаких особых дарований. В сентябре 1790 г. императрица сообщала о своей двухлетней внучке в письме Мельхиору Гримму: «О ней пока нечего сказать. Она еще слишком мала и не так развита, как ее братья и сестры в этом возрасте. Она толстенькая, беленькая, с красивыми глазами. Целыми днями сидит в углу со своими игрушками, болтает не переставая, хотя и не говорит ничего заслуживающего внимания». Казалось, Екатерина II переживала, что ее симпатия к маленькой девочке пока не подкреплена со стороны ребенка ничем выдающимся, ведь еще в 1788 г. в одном из писем к тому же адресату она настойчиво подчеркивала, какое значение придает тому факту, что девочка носит ее имя. Во всяком случае, пока в ребенке трудно было заметить большие способности или особую привлекательность — все то, что придворные мемуаристы и ретивые биографы обычно с энтузиазмом находили в потомках императорской четы с самого их раннего возраста.

В сентябре 1791 г., когда Екатерине было три с половиной года, Мария Федоровна написала своим родителям в Вюртемберг, что девочка стала всеобщей любимицей, а для нее самой — любимой маленькой куклой, пухленькой и очень забавной, как это обычно бывает с самыми младшими детьми. Поскольку следующий ребенок (Ольга) родился только в 1792 г., Мария Федоровна имела достаточно сил и времени, чтобы посвящать их малышке. Вскоре Екатерина все чаще стала покидать детскую, а в 1796 г. наступил новый период в ее жизни.

За год до этого, когда девочке исполнилось семь лет, к ней была приставлена ее первая воспитательница, учительница и гувернантка, придворная дама госпожа Алединская, к которой Екатерина сохранила дружескую привязанность до конца своих дней. Госпожа Алединская в 1817 г. была даже упомянута в составленном Екатериной Павловной завещании по которому ей причиталось немалое наследство: серьги, часы, драгоценности и т. д. Итак, время беззаботных игр для Екатерины прошло. В день рождения ей сделали затейливую прическу, надели платье в русском национальном стиле, и вместе с сестрами она исполнила перед императрицей русский танец. Это представление доставило большое удовольствие самим детям, а для юной Екатерины с него началось приобщение к придворной жизни. Отныне в счастливое, ничем не омраченное детство пришли первые обязанности. Как и другие дети наследника престола, девочка должна была получить качественное образование по специальной, тщательно продуманной программе, хотя ей и не была уготована какая-то особая роль при дворе.

Одним из лучших учителей Екатерины был профессор из Вюртемберга фон Крафт, обучавший великих князей и княжон математике. Писатель и академик фон Шторх преподавал экономику, швейцарец дю Пюже обучал детей истории, географии и французскому языку. Все учителя обязаны были внимательно следить за поведением вверенных им воспитанников и докладывать об их успехах. Как только у Екатерины были замечены некоторые художественные способности (девочка неплохо чертила и рисовала), ей тотчас же предоставили возможность обучаться рисованию у живописца А. Е. Егорова. Разовьются ли ее способности в подлинный художественный талант, сохранит ли она интерес к изящным искусствам на всю жизнь, могло показать лишь время. Сообразительность, гибкость ума и умение рационально распределять время, отмечаемые учителями в маленькой Екатерине, не считались особыми талантами. Эти качества соответствовали общепринятым требованиям к психически и физически здоровым детям императорской семьи, и если особо подчеркивались у девочки, то лишь потому, что старший брат Константин явно не блистал ими, и даже сам Александр был больше склонен к мечтательности и послушному подчинению чужой воле.

Если 1795 г. был связан с началом учебы, то события конца 1796 г. открыли совершенно новый период в жизни Екатерины. В ноябре 1796 г. умерла императрица Екатерина II. Императорская семья лишилась самого своего авторитетного лица в государственных делах и любящей, заботливой бабушки. Российская империя же не только потеряла императрицу — в прошлое уходила целая историческая эпоха. Екатерина II, получившая трон при весьма сомнительных обстоятельствах, достигла подлинного величия в первую очередь благодаря военным успехам. В Европе ее считали просвещенной правительницей, и действительно, Екатерина II была исключительным явлением на российском троне.

И вот теперь, без каких-либо препятствий с чьей-либо стороны, в том числе и со стороны Александра, любимца императрицы, на престол взошел униженный ею в свое время и такой непредсказуемый Павел Петрович, ставший императором Павлом I. Было удивительно, что Екатерина II в конечном счете все-таки сделала его своим преемником, будто и не было между ними долгих лет ненависти и вражды. Многие не могли это понять, некоторые считали решение императрицы ошибочным, другие тотчас приспособились к новому положению. Но никто не смел открыто высказать недовольство возвышением Павла.

Между тем для восьмилетней Екатерины изменившаяся ситуация принесла с собой массу новых впечатлений. Девочка стала свидетельницей событий, причины, взаимосвязь и последствия которых она еще не могла понять. Прежде всего она должна была привыкнуть к мысли, что бабушки уже больше нет в живых. Церемония торжественного погребения, в которой конечно же принимали участие и дети нового императора, показало Екатерине, как и всем остальным, что ее отец хотел полностью стереть в памяти и сам образ умершей правительницы, и все ее ненавистное ему наследие. Погребение превратилось в нечто гораздо большее, чем неприятный фарс. По приказу Павла были извлечены останки убитого в 1762 г. императора Петра III и во время траурной процессии помещены рядом с гробом Екатерины II. Алексей Орлов, активный участник убийства Петра III, теперь должен был, идя за гробом, нести его корону. Все дворцы, все покои, в которых проживали Екатерина и ее фавориты, были закрыты на неопределенный срок. Это казалось невероятным и напоминало средневековую охоту на ведьм. Но не нашлось ни единого политика, аристократа, придворного, ни единого члена императорской семьи, который выступил бы против этих бессмысленных действий нового русского самодержца. Неписаный закон гласил, что император сам решает, кто хорош, а кто плох. А дети Павла были воспитаны в духе подчинения законам и уважительного отношения к традициям.

Маленькая Екатерина не могла также не заметить, что и угрюмый, замкнутый отец, и мать теперь наконец-то вышли из тени Екатерины II. Они стали править в Санкт-Петербурге как император и императрица и получили шанс реализовать все свои политические планы, вынашиваемые в гатчинской глуши. Александр был официально объявлен наследником престола, став отныне по рангу выше других братьев и сестер. Девочка быстро оценила новое положение всей семьи и в особенности старшего и любимого брата Александра. Теперь отец был недоступен для проделок этой жизнерадостной, иногда даже несколько экзальтированной маленькой дамы, но зато брата, наследника престола, можно было легко обвести вокруг пальца, если только искусно использовать данную природой женскую хитрость. Константин был и оставался для капризной и своенравной Екатерины дураком и грубияном, а Александр был мягок и уступчив. Кроме того, в отличие от Константина он казался своей сестре красивым молодым человеком, в которого можно было влюбиться. Впрочем, таким же восторженным взглядом смотрели на «ангела» (Александру к этому времени только что исполнилось девятнадцать лет) и другие многочисленные представительницы ее пола и возраста, что только разжигало честолюбие маленькой девочки.

Несмотря на перемены на троне, дети нового императора продолжили в предписанном порядке изучать искусство управления государством и другие учебные дисциплины. Екатерина особого усердия к учебе не проявляла и никаких выдающихся результатов не демонстрировала. Зато сама жизнь вокруг становилась для нее все серьезнее и сложнее. После похорон императрицы, на которых дочери Павла пролили немало слез, наступили будни, и к ним надо было привыкать. Мария Федоровна старалась теснее сплотить вокруг себя всех детей. Ее супруг, получив власть, буквально наводнил страну, двор и собственную семью множеством мелочных инструкций, превращавших в абсурд простые человеческие привычки. Он издавал указы о том, какие следует носить костюмы, шляпы и жилеты, в каких каретах ездить, в каком порядке должны лежать столовые приборы, как должны быть пришиты пуговицы на мундире и многое другое. За невыполнение указов, небрежность или сознательный их бойкот следовали суровые наказания. Доротея Ливен, приемная дочь графини Шарлотты Ливен, писала, что петербургские улицы днем, между 12 и 13 часами, были совершенно пусты: в это время император отправлялся на прогулку и наказывал любого, кто допускал хоть какие-либо нарушения его многочисленных инструкций. Императрица хотела оградить своих детей от мелочного контроля, но Павел безжалостно распространил свою усердную реформаторскую деятельность и на собственную семью. Хотя нередко он выказывал и необыкновенную доброту и демонстрировал прекрасное обхождение с родными, а также с придворными, дипломатами и военными. Политика Павла I в принципиальных вопросах мало отличалась от политики его матери. Ведь в последние годы своего царствования Екатерина II отказалась от либеральных реформ и придерживалась консервативного направления, которому теперь следовал и Павел, несмотря на всю свою враждебность по отношению к матери. К тому же после начавшейся во Франции революции ситуация в Европе была непредсказуемой, и русскому императору, долгие годы изолированному от большой политики, нелегко было выбрать правильный курс. Его импульсивное поведение, резкие вспышки гнева представляли собой опасность как для всего государства, так и для его семьи. Мария Федоровна, обладая твердым характером и уверенностью в себе, могла в некоторой степени сглаживать конфликты между близкими, но тем не менее она с беспокойством замечала, что среди ее детей не один только Константин, в котором недоброжелатели видели страшную копию отца, чересчур экзальтирован. Из всех детей, которые были живы к 1796 г., ни Александра, ни Елена и Мария, ни родившаяся в 1796 г. Анна не доставляли ей особых хлопот и имели репутацию добрых и симпатичных детей. А вот Екатерина по характеру очень напоминала отца и брата Константина. В свои восемь лет она, без сомнения, была маленькой красавицей, но кроткой, как мать, увы, не была. Скорее вспыльчивой и озорной, энергичной и волевой. Такой характер пока требовал к себе лишь повышенного внимания и чуткого руководства и не порождал особых проблем. Мать успокаивала себя мыслью, что энергичные люди способны многого добиться в жизни.

В апреле 1797 г. семья переехала в Москву. Там состоялась коронация Павла Петровича и Марии Федоровны, а великий князь Александр был официально объявлен наследником престола. Все прошло очень серьезно и благочестиво, согласно обычаям. Никто не осмеливался открыто выражать свою радость. Живой, непоседливой Екатерине эта церемония мало понравилась. Но, привыкнув подчиняться придворной дисциплине, она вместе с сестрами предстала перед обществом. После коронации жизнь семьи сильно изменилась, появилось много новых обязанностей, касающихся не только торжественных выходов и балов. Император передал в ведение своей жены всю сферу благотворительной деятельности. Связанные с этим многочисленные дела, к которым Мария Федоровна относилась чрезвычайно серьезно, требовали от нее много времени, ранее уделяемого воспитанию детей. Императрица нашла чрезвычайно разумный и педагогически обоснованный способ решения проблемы: с самого начала она стала привлекать к занятиям благотворительностью своих дочерей. Мария Федоровна покровительствовала и оказывала финансовую поддержку госпиталям, богадельням, детским приютам, образовательным учреждениям, кухням для голодающих, ночлежным домам и другим благотворительным заведениям, в которых благодаря щедрым пожертвованиям императорской семьи жизнь бедняков становилась хоть немного легче. На эти цели Павел I ежегодно выделял один миллион рублей, которые помимо всего прочего закладывались для роста процентов в банк воспитательных домов и кассы для вдов. Мария Федоровна занималась благотворительностью до конца своей жизни, заложив в этой сфере прочные традиции. Потом на этом поприще ее сменили дочери, в которых она воспитала чувство строгой религиозной ответственности перед страждущими. Особое внимание Мария Федоровна старалась уделять детям, и большая часть выделяемых денежных средств шла на их содержание, лечение и образование. Конечно, благородная общественная деятельность императрицы была лишь каплей в море, поскольку затрагивала только Москву и Санкт-Петербург — крупнейшие города огромной Российской империи, отягощенной острыми социальными проблемами.

Напряженные будни Марии Федоровны не ограничивались благотворительностью, укрощением вспыльчивого супруга и присмотром за многочисленным подрастающим потомством. Она также оказывала покровительство искусствам и культуре уже за пределами Гатчины и Павловска. Кроме того, пришло время выдавать дочерей замуж. В этом деле император предоставил жене полную свободу действий. Учитывая изменившуюся политическую обстановку, Мария Федоровна разработала новую концепцию заключения династических браков для дома Романовых. Если во времена Екатерины II необходимость защиты территории России от посягательств западноевропейских государств требовала установления династических связей с северными немецкими государствами, то отныне исходящая от Франции угроза вынуждала укреплять отношения с южнонемецкими княжествами. Восемнадцатый век, когда абсолютистские государства Европы воевали друг с другом, создавая различные коалиции, прошел. Революционная Франция угрожала всем европейским монархиям, и заключение династических браков теперь приобретало новое политическое значение. Отныне они должны были не усиливать отдельные коалиции, а способствовать упрочению положения всех европейских монархий в борьбе с распространяемыми Францией республиканскими идеями.

Мария Федоровна обладала хорошим политическим чутьем. В водовороте событий она смогла понять глубокий исторический смысл того, что происходило в сложной внутренней и внешней политике Российской империи. Она умела настойчиво и последовательно отстаивать свои принципы. Поэтому жизненный путь маленькой Екатерины и ее сестер был предопределен. Им не надо было беспокоиться о собственном счастье и опасаться закончить жизнь в одном из женских монастырей, хотя трудно было предугадать, какие политические последствия будут иметь брачные союзы с западноевропейскими принцами в тех сложных военно-политических условиях, в которых в то время находилась Европа. Императрица действовала целенаправленно: наследник престола Александр в 1793 г. женился на Луизе Марии Августе Баденской, которая при крещении в православную веру получила имя Елизаветы Алексеевны; великий князь Константин сочетался браком с Юлианой Саксен-Кобургской (в православии — Анна Федоровна), хотя этот брак вскоре распался. Великая княжна Александра Павловна в 1799 г. вышла замуж за австрийского эрцгерцога Иосифа, а Елена Павловна в том же 1799 г. стала женой Фридриха Людвига, наследного герцога Мекленбург-Шверинского. Брачный союз великой княжны Марии Павловны с наследным герцогом Карлом Фридрихом Саксен-Веймар-Эйзенахским был согласован еще при жизни Павла I.

Даже для маленькой Екатерины, которая в свои двенадцать лет была еще слишком молода для замужества, нашлось место в матримониальных планах матери. В 1799 г. Максимилиан Иосиф, герцог Пфальц-Цвайбрюккена, получил титул курфюрста Баварии. Он направил в Санкт-Петербург герцога Вильгельма и депутата рейхстага графа фон Рехберга, чтобы обговорить условия брачного контракта между кронпринцем Людвигом, своим старшим сыном от первого брака, и великой княжной Екатериной Павловной. В октябре 1799 г. обе стороны, казалось, были удовлетворены условиями контракта, но потом Мария Федоровна расторгла договор, сославшись на возраст Екатерины. Целеустремленно организуя брачные союзы своих детей, императрица действовала исключительно осторожно и сдержанно. Она старалась четко выяснить для себя подлинные мотивы другой стороны, понять смысл и пользу такого союза для Российской империи. К тому же Мария Федоровна любила своих детей и всячески старалась, чтобы политические интересы не противоречили их личным симпатиям. Поэтому отвергнутое предложение из Баварии на самом деле меньше всего было связано с юным возрастом Екатерины.

1798-й год принес с собой значительные перемены в российской политике и в семейной жизни императора. Павел I все более разочаровывался в своих попытках заключить тесный политический союз с Великобританией. Всеми силами он стремился спасти монархии от революции, но в Европе не очень высоко оценивали его политические способности. Это заставило Павла I совершить роковую ошибку: он решил пойти на сближение с Наполеоном Бонапартом. Император надеялся, что тот рано или поздно вернется к монархическим традициям и не станет посягать на священный порядок абсолютистских монархий в Европе. Сближение русского императора с Францией и одновременное охлаждение его отношений с Великобританией привело к появлению у Павла в Российской империи множества новых опасных врагов. Мария Федоровна тоже не одобряла смены внешнеполитического курса. Именно отрицательным отношением к республиканской Франции и был вызван ее отказ на брачное предложение из Баварии.

Брак наследника престола Александра с баденской принцессой ввел маркграфство Баден в сферу влияния династии Романовых. Но когда Карл Фридрих Баденский, не согласовав своих действий с Петербургом, заключил мир с Францией, Мария Федоровна усмотрела в этой акции злые намерения Наполеона, который расчитывал с помощью этого мирного договора повлиять на внешнюю политику России. Возможно, просчитывая в уме такие комбинации, императрица ошибалась. Но она считала, что пока лучше не спешить устанавливать династические связи с еще одним далеким южно-немецким соседом Франции. К тому же Екатерина действительно была еще так мала! Тем не менее благодаря этим обстоятельствам Екатерина Павловна впервые попала в поле зрения Наполеона и европейских политиков. Нельзя исключить и того, что для маленькой дамы сватовство не было таким уж неприятным событием, если она, конечно, знала о нем. Интерес к ее персоне повысил ее самооценку и укрепил и без того немалое чувство собственного достоинства.

Мария Федоровна теперь считала более целесообразным в политическом отношении вновь вернуться к заключению брачных договоров с государствами Центральной и Северной Германии, а также с Австрией. Из-за этого усилились и стали заметны даже посторонним наблюдателям ее разногласия с Павлом I. Чем сильнее овладевала императором идея общеевропейского блага и чем неожиданнее становились его политические шаги, тем большее сопротивление оказывали ему в стране и в собственной семье. Критика в адрес самодержца усиливала его недоверие ко всем. Современники собрали множество примеров, свидетельствующих о странностях характера и поступков императора. При критическом рассмотрении этих свидетельств становится понятно, что чаще всего они были лишь слухами и предположениями, полученными из вторых и третьих рук. Весьма редко среди них всплывали факты, заслуживающие внимания. Так, говорили, что Павел I хотел арестовать свою супругу, наследника престола и сына Константина, а принца Евгения Вюртембергского женить на маленькой Екатерине и сделать своим наследником на престоле. Источником этой информации в петербургских салонах называли близкого к Павлу генерала Дибича. Где же здесь логика? Мария Федоровна должна была быть сослана, а ее любимый брат Евгений, состоящий на русской службе, должен был жениться на Екатерине? Девочка должна была выйти замуж за своего дядю, старше себя на тридцать лет? Вряд ли Павел I мог выдумать такое. Хотя как-то он якобы бросил гневный упрек в адрес своей супруги: «Вы, мадам, намереваетесь приобрести себе новых друзей и готовитесь сыграть роль Екатерины II. В таком случае знайте, что Петра III во мне Вы не найдете».

Распускаемые в обществе слухи о подобных высказываниях Павла I часто не имели под собой реальной почвы. Павел вряд ли хотел повторения того, что сделала его мать с отцом, ответив Петру III свержением на разоблачение. А разговоры в Санкт-Петербурге о заговоре против Павла начались уже в 1797 г. Мария Федоровна старалась сплотить семью и предотвратить опасность, которая проистекала из поведения ее супруга и его политики. Кроме того, существовала и дисциплина, которой подчинялись все члены императорской семьи. Мария Федоровна вернула ко двору бывшую фаворитку Павла Екатерину Нелидову, прозванную «маленьким чудовищем», чтобы та положительно повлияла на императора; родила своему мужу еще двоих сыновей, великих князей Николая и Михаила. Имея в семье четырех наследников престола мужского пола, династия теперь прочно стояла на ногах. В 1798 г. императрица даже одобрила планы Павла I возвести в центре Петербурга замок, в которой семья могла бы чувствовать себя в безопасности от грозящих ей покушений.

С уверенностью можно констатировать лишь следующее: политика Павла I с каждым годом становилась все более непредсказуемой, росло и напряжение в его семье. Это касалось в первую очередь отношений между супругами и взаимоотношений императора с наследником престола. Другие дети Павла никаких хлопот родителям не доставляли. Когда министр Вильгельм фон Вольцоген в 1799 г. прибыл в Санкт-Петербург, чтобы сосватать наследному принцу Карлу Фридриху Саксен-Веймар-Эйзенахскому великую княжну Марию Павловну, он нашел в императорской чете единодушное согласие с таким союзом. Аналогичную ситуацию описывали посланники из Мекленбурга и Австрии, приехавшие заключить брачные договоры, касающиеся великих княжон Александры и Елены. С другой стороны, примечательно, что на какое-то время Павел I отстранил свою супругу от активной благотворительной деятельности.

Анализируя подлинные и мнимые промахи Павла Петровича, следует заметить, что сложившаяся ситуация вряд ли могла как-то угрожать Екатерине, достигшей к тому времени всего лишь одиннадцати лет. Девочка уже тогда явно пользовалась некоторыми привилегиями, которых были лишены ее братья и сестры. Современники и более поздние исследователи сделали на основании этого вывод, что она была «любимицей» матери, отца и старшего брата Александра. Существует также множество свидетельств того, что из всех детей Павла I именно Екатерина больше всех походила на него своим характером. Внешне же она скорее напоминала свою красавицу-мать. Все последующие годы жизни Екатерины Павловны подтверждали и тот факт, что все разногласия в семье она умела обратить себе на пользу.

Еще будучи ребенком, Екатерина могла, если хотела, очаровать любого человека. Она обладала ироничным, гибким умом и в спорах старалась занять позицию стороннего наблюдателя. В последующие годы она научилась искусно плести интриги, а в этот период пока лишь пробовала в этом свои силы. Яркая ее индивидуальность пока еще не проявилась. В 1801 г. вместе с родителями, а также братьями и сестрами она переселилась в Михайловский дворец. Расположенный в центре современного Санкт-Петербурга замок, окруженный каналами, с железными воротами, зарешеченными окнами и надежной охраной, должен был надежно защитить семью от любой опасности.

Гибель отца

К началу 1801 г. на улицах, во дворцах и салонах Санкт-Петербурга уже почти открыто говорили о заговоре против императора Павла I. Жадное до развлечений петербургское общество ожидало этого события, как карнавала. Первоначально заговор возглавили граф Никита Панин и адмирал де Рибае (Дерибас), однако Панин колебался, так как для него оставался неясным вопрос, как следует поступить со свергнутым императором. Тогда вместо Панина во главе заговорщиков встал граф Петр Пален. Предложенный им план действий уже не оставлял никаких сомнений относительно судьбы Павла I. На стороне Палена были генерал Бенигсен и князь Николай Зубов. Петр Пален посвятил в свой план наследника престола Александра, заручился его поддержкой, и 2 марта 1801 г. заговорщики проникли в казавшийся таким надежным Михайловский замок. Император Павел I был убит, цель заговорщиков — достигнута.

С той самой ночи и современники, и впоследствии историки горячо обсуждали вопрос, насколько отдельные члены семьи были заинтересованы в свержении императора, участвовали ли они в заговоре, и если да, то в какой степени. Императорская семья отрицала свою вину в смерти Павла I. Хотя по меньшей мере один человек, наследник престола, и это документально подтверждено, был посвящен в план заговора: переворот произошел с его одобрения и от его имени. Сам император Александр I не снимал с себя ответственности за случившееся. Вплоть до своей смерти его мучило чувство вины. Что касается Марии Федоровны, знала ли она о заговоре, одобряла ли его или просто смирилась с неизбежным — точных доказательств тому до сих пор нет, хотя трудно себе представить, чтобы она вовсе была не в курсе дела. Об этом говорят многочисленные косвенные данные. Вопрос о том, знали ли о грозящем перевороте другие старшие дети, никогда не поднимался.

В ночь убийства глава заговорщиков, военный губернатор Санкт-Петербурга граф Петр Пален в первую очередь сообщил о случившемся наследнику престола Александру, который был посвящен во все заранее, и Шарлотте Ливен, ближайшему доверенному лицу Марии Федоровны и главной воспитательнице детей императорской четы. Шарлотта Ливен жила вместе с великими княжнами Марией и Екатериной в двух скромно обставленных комнатах. История ее встречи с Паленом, описанная Доротеей Ливен, интересна по двум причинам. Сын Шарлотты Ливен к тому времени как раз был уволен Павлом с должности военного министра. Свое участие в заговоре тот всегда отрицал, в том числе и пятнадцать лет спустя, когда сама Доротея Ливен, теперь уже политическая соратница и возлюбленная Меттерниха, активно боролась против усиления влияния России в Европе. Следует учесть, что ее сообщение весьма субъективно, окрашено политическими пристрастиями и потому может иметь мало общего с реальностью. Итак, Доротея Ливен писала, что Пален застал княгиню Шарлотту Ливен спящей. Он разбудил ее словами: «Императора хватил удар». Княгиня ответила в ту же секунду, не раздумывая: «Его убили». На что Пален ответил: «Ну да, и хорошо. Мы освободились от тирана». На что госпожа Ливен заметила не менее лаконично: «Я знаю, в чем состоит мой долг». Она вышла из комнаты и стала пробираться сквозь толпу солдат, собравшихся к тому времени в Михайловском дворце, к спальне Марии Федоровны. Затем она разбудила императрицу и сообщила ей ужасную новость. Первой реакцией Марии Федоровны была тревога за судьбу детей. Судя по всему, она вряд ли была готова к тому, о чем услышала. Императрица вела себя как всякая нормальная женщина, которая узнала, что ее муж умер насильственной смертью: она заплакала, упала в обморок, потом захотела посмотреть в последний раз на убитого и высказала опасение за жизнь своих детей. С большим трудом ее удалось успокоить. Только на следующее утро вместе с детьми она прошла к телу убитого мужа, к тому времени уже одетого в мундир и загримированного так, чтобы не было видно следов преступления. Затем они покинули дворец, ставший ловушкой для своего хозяина. В расположенном неподалеку Зимнем дворце Мария Федоровна встретилась с новым императором Александром I. Доротея Ливен оставила нам ценное свидетельство об этой сугубо конфиденциальной встрече: «Император покинул ее глубоко взволнованным. С этого момента и до конца своей жизни он сохранял особое, чрезвычайное уважение к своей матери и выказывал ей свою необыкновенную преданность и нежность. И мать, со своей стороны, отвечала страстной любовью старшему сыну». За этими обычными словами можно увидеть и некий особый смысл. Преувеличенные чувства скрывали взаимную зависимость двух людей, несущих общую тяжесть вины и знающих нечто о темной стороне семейной истории. Эта догадка подтверждается следующим фактом: все последующие годы мать и сын с недоверием относились ко всем людям, так или иначе связанным со смертью Павла I, независимо от того, были они участниками или всего лишь свидетелями трагических событий.

Мария Федоровна, воспитанная в духе неукоснительного выполнения придворных обязанностей и преданности государственным интересам, довольно быстро оправилась от потрясения и стала верно служить новому императору, своему «ангелу», либерально настроенному, доброму и набожному юноше, в чьих руках отныне была судьба страны. О том, как отреагировали на смерть отца дочери Мария и Екатерина, нам ничего не известно. Российская империя праздновала освобождение от деспотического гнета. Никогда еще в ее истории кончина правителя не приветствовалась обществом с таким энтузиазмом. Во всех областях, в политике и в жизни императорской семьи наступил глубокий перелом. В своем завещании император Павел I возложил на супругу всю ответственность перед подданными за благотворительную деятельность. Также он оставил за ней право последнего и решающего голоса во всех семейных делах. А так как императорская семья обычно не видела существенной разницы между частной и общественной жизнью, это означало, что отныне Мария Федоровна принимала важнейшие решения не только при заключении династических браков, распределении наследства и в других семейных делах, но и по всем вопросам внутренней и внешней политики Российской империи.

Со смертью Павла I тяжелая обстановка в его семье несколько разрядилась. Каждый по-разному отреагировал на произошедшие перемены. В брачной политике приоритеты были перераспределены, открылись новые возможности, которые, не вступая в противоречие с династическими интересами, должны были учитывать новую политическую обстановку в Европе. В целом же вдовствующая императрица продолжала целеустремленно следовать однажды выбранному направлению: породниться с царствующими домами Европы, тем самым превратив Российскую империю в оплот борьбы с Наполеоном. Первыми дипломатами, которые вскоре после смерти Павла Петровича начали решать эти вопросы, были посланники герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского. Через несколько недель после похорон императора в город на Неве прибыл Вильгельм фон Вольцоген, чтобы выяснить, не будут ли расторгнуты заключенные ранее соглашения. Фон Вольцоген был немало удивлен тем, что Мария Федоровна и новый император стремятся как можно быстрее урегулировать все стороны брачного договора между Веймаром и Санкт-Петербургом. Жизнь продолжалась так, как будто и не было никогда презираемого всеми императора Павла I. Его семья произвела на фон Вольцогена самое благоприятное впечатление: уверенная в себе вдовствующая императрица Мария Федоровна, целеустремленный император и прекрасно воспитанные великие княжны Мария и Екатерина. Недавно родившиеся дети Анна, Николай и Михаил были еще слишком малы, чтобы принимать их во внимание. Поведение членов императорской семьи диктовалось политическими соображениями. Со смертью Павла I ответственность за принятие важнейших решений ложилась на плечи вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ей необходимо было проводить политику заключения династических браков еще более последовательно, чем раньше. Юный Александр I, все еще витающий в мечтах о либеральных реформах, столкнувшись с суровой российской действительностью и учитывая обстановку в Европе, должен был встать на твердую почву политических реалий. Ему еще предстояло выработать свой стиль правления. И именно мать могла оказать ему в этом неоценимую помощь. Мария Федоровна, испытывая страх перед «корсиканским выскочкой» Наполеоном Бонапартом, ускорила переговоры с посланниками из Веймара по поводу замужества Марии Павловны. В 1804 г. княжна вышла замуж за веймарского наследного принца Карла Фридриха. Ее сестры, Александра и Елена, укрепившие своим замужеством династические связи Романовых с Австрией и Мекленбургом, к сожалению, вскоре после свадьбы умерли вдали от родины в очень молодом возрасте. Вскоре и юная Екатерина, родившаяся в 1788 г., должна была оказаться в сфере действия европейской брачной политики.

Сделанное Екатерине Павловне ранее предложение из Баварии тоже преследовало сугубо политические цели. Об этом говорят и рассуждения Марии Федоровны, и первые заявления императора Александра в 1803 г. о том, что он не намерен более мириться с завоеваниями Наполеона в Европе. Выполнение заключенного еще в 1801 г. брачного договора с Веймаром относительно замужества Марии Павловны подводило фундамент под организацию сопротивления наполеоновскому господству. В 1804 г. баварцы возобновили свои попытки договориться о брачном союзе Людвига с Екатериной. Теперь это предложение было встречено согласием. Правда, формальное обручение пока отложили. Нужно было посмотреть, как будут развиваться события после договора 1803 г., заключенного Наполеоном с имперскими депутатами. Этот договор отвечал интересам Российской империи, поскольку менял соотношение сил между Пруссией и Австрией в пользу Пруссии, сокращал количество малых немецких государств и ослаблял католические силы. Теперь брачный договор с Баварией уже нельзя было отклонить на основании того, что Екатерина слишком мала для замужества. К этому времени ей как раз исполнилось шестнадцать лет.

Нам ничего не известно о том, что думала и говорила обо всех важных переменах в своей жизни сама Екатерина. На смерть отца она, видимо, прореагировала, как и все другие члены семьи: с растерянностью и вместе с тем с некоторым облегчением, со страхом и чувством вины. Она продолжала свое образование и шаг за шагом постигала законы придворной жизни. И в этом она мало чем отличалась от своей дружелюбной и кроткой сестры Марии. Постепенно, с годами в сознании обеих девушек убийство отца покрылось романтической дымкой, а сам его противоречивый облик принял идеализированные черты. Поздним летом 1804 г. Мария уехала в Веймар. Екатерина осталась одна вместе с детьми: Анна, Николай и Михаил были еще слишком малы для общения с ней. Константин, невоспитанный олух и шалопай, явно не был примером для подражания. В 1796 г. он женился на Юлии Генриетте Фридерике Саксен-Кобургской, но уже через пять лет брак распался. Принцесса не хотела больше жить вместе с таким неотесанным грубияном, и ни блеск императорских дворцов, ни волшебство петербургских белых ночей не могли остановить ее в ее решимости. Для Екатерины оставалось лишь общение с матерью и братом-императором Александром. Девочка привыкла во всем следовать советам и указаниям своей матери, хотя довольно рано проявила свой сложный характер. Она была своевольной, задорной и упрямой, и ее бьющие через край эмоции часто напоминали подданным яростные вспышки гнева ее отца Павла.

Любя своих детей, Мария Федоровна не забывала о долге перед страной. Поэтому после смерти Павла и стремительного возвышения Наполеона, стремясь учитывать интересы Российской империи в Европе, вдовствующая императрица уделяла особое внимание юной Екатерине. К этому времени девушка достигла вполне подходящего для брака возраста. Она была умной и интеллигентной и могла послужить России не только в качестве пассивного объекта династической политики. У нее были все необходимые качества и способности, чтобы самой играть важную политическую роль. В этом смысле для нее весьма полезным было общение с матерью, обладающей железной волей, сестрой Марией, уже имеющей опыт жизни в далеком Веймаре, и братом Александром, российским императором. Мария Федоровна, Мария Павловна и Екатерина Павловна — все три женщины, несмотря на некоторые разногласия, в целом прекрасно понимали друг друга и в те годы были едины в главном: Екатерину нужно выдать замуж с максимальной политической выгодой для России. Сама Екатерина любой ценой стремилась стать императрицей. Когда-то российская императрица Елизавета Петровна сказала, что никогда не хотела быть такой, как все принцессы, не думающие в браке о государственных делах. И Екатерина Павловна хотела использовать свое замужество, чтобы выражать свою политическую волю и защищать государственные интересы России.

Для осуществления этих честолюбивых замыслов наряду с поддержкой матери важна была помощь со стороны брата Александра. Скорее интуитивно, нежели осознанно, шестнадцатилетняя девушка чувствовала, что Александр слаб и мягкотел, слишком склонен к мистической экзальтации, а его смелые либеральные начинания разобьются при столкновении с суровой российской действительностью. Мария Федоровна, со своей стороны, тоже не могла быть уверена в том, что Александр сможет выдержать всю тяжесть военного противостояния Наполеону. Одним из слабых мест молодого императора являлось его отношение к женщинам. Брак Александра с Елизаветой трудно было назвать удачным. Родившаяся в 1799 г. первая дочь через год умерла. Та же участь постигла и вторую дочь, появившуюся на свет в 1806 г. Супруги остались бездетными. Они плохо понимали друг друга, и Елизавете приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не замечать многочисленных увлечений супруга на стороне. Александр не обращал никакого внимания на чувства своей жены. Во всех семейных, придворных и политических делах решающую роль играла Мария Федоровна, отодвинув императрицу на второй план. Елизавета не умела найти особый подход к мужу, который позволил бы ей оказывать на него влияние. Зато это очень хорошо научилась делать Екатерина. Евгений Вюртембергский, восхищавшийся ее красотой, в то же время считал ее «мрачной и жеманной». Другие современники писали о княжне как о рано развившемся, богато одаренном, но дерзком ребенке, обладающем жизнерадостным характером и страстным темпераментом.

С Александром Екатерину связывали особые отношения. Придворный этикет требовал от всех, в том числе и от членов императорской семьи, соблюдения в публичных местах определенных правил приличия в отношениях друг с другом. Однако наедине Александр и Екатерина предавались играм, которые были уже на грани допустимого между братом и сестрой. Сам дух того времени, стремление молодых людей к романтическим фантазиям и душевным излияниям, наслаждению утонченными эмоциями, весь мир, в котором был популярен Гёте и его «Страдания молодого Вертера», — все это могло привести к тому, что отношения между братом и сестрой могли быть весьма неоднозначными. Слишком охотно и с удовольствием покорялся Александр женским чарам, а у Екатерины в Европе уже была репутация маленькой ведьмы, которая сознательно использует свои восхитительные внешние данные для достижения собственных целей. Еще в 1805 г. Александр называл свою младшую сестру — она была на одиннадцать лет моложе его — своей любимой «обезьянкой», светом своих очей, возлюбленной своего сердца, прекраснейшим созданием природы, говорил, что хотел бы целовать ее носик, ножки и все самые красивые части ее тела. Позднее это уже перешло за рамки игр двух расшалившихся детей, один из которых к тому же управлял Российской империей. Бдительные придворные дамы в погоне за высочайшим вниманием и собственной выгодой не скупились на льстивые похвалы юной Екатерине: «Она была совершенной красавицей с темно-каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми карими глазами. Когда она появлялась, вокруг сразу же становилось светлее и радостнее». А далее следовала двусмысленная фраза: «Говорят, что император Александр от нее в полном восторге».

Братскую ли или какую другую любовь испытывал Александр к своей сестре, сказать трудно. Сама же Екатерина не только знала все его слабости, но и по-женски использовала их. Она смело могла опираться и на поддержку матери во всем, что касалось династических интересов Российской империи и своих личных симпатий. А в это время, когда Европа была охвачена войнами и насилием и русский самодержец ни единого дня не мог прожить в уверенности, что против него нет заговора, внутренние конфликты между различными придворными группировками все более усиливались. Это со всей ясностью показали споры о причинах поражения России в битве под Аустерлицем в декабре 1805 г.

 

ГЛАВА II

ЕКАТЕРИНА ПАВЛОВНА

СТРЕМИТСЯ СТАТЬ ИМПЕРАТРИЦЕЙ

Цель — венский Хофбург

Существует предание о том, что когда Екатерина Великая, будучи совсем еще маленькой девочкой-принцессой, бегала по замку в Штеттине или Ангальт-Цербсте, ее однажды в шутку спросили, кем она хочет стать. По-детски упрямо вскинув голову, она гордо ответила, что хочет стать императрицей. Видимо, честолюбие своей бабки в полной мере унаследовала и Екатерина Павловна. Когда она выросла, то не захотела разменивать свою жизнь на обычные для взрослых развлечения. Пришло время заняться поисками подходящего мужа — и Екатерина начала целеустремленно действовать, прислушиваясь к советам матери, но и не выпуская инициативы из своих рук. Решительности ей было не занимать, так же как и острого политического чутья. Чтобы добиться короны, достойной ее происхождения и отвечающей ее амбициям, необходимо было все предусмотреть и преодолеть множество препятствий на этом нелегком пути.

Император Александр I, которого она прочно привязала к себе нежной сестринской любовью, находился в это время в весьма затруднительном положении. В 1803 г. Наполеон бесцеремонно отклонил его предложение об урегулировании англо-французского конфликта и решении территориальных споров в Европе. На горизонте впервые возник призрак будущего военного противостояния России и Франции. Что касается внутренней политики, то здесь вдохновенный порыв Александра, направленный на проведение либеральных реформ, постепенно иссякал. Была проведена реформа системы государственного управления, коллегии были заменены министерствами. Но главную проблему — необходимость отмены крепостного права — император решать не осмеливался из опасения за внутреннюю стабильность империи.

В апреле 1805 г. Великобритания заключила с Российской империей союз, в августе того же года к нему примкнула Австрия. Так оформилась третья антифранцузская коалиция. Военное столкновение становилось неизбежным. Отношения же с Пруссией не были столь хорошими, чтобы союзники могли рассчитывать на помощь сильной прусской армии.

Осенью 1805 г. Александр выехал из Санкт-Петербурга на запад для участия в развернувшихся там военных действиях. Весь трудный путь через Потсдам и Веймар в Богемию его сопровождали не только воспоминания о напутственных словах сестры Екатерины. Между ними развернулась оживленная переписка: очаровательная сестра своими письмами кружила, если можно так выразиться, голову брату-императору, едущему на войну. Привязчивый и ласковый Александр с большим удовольствием внимал льстивым признаниям любящей его Екатерины. Все его ответные послания, написанные в сентябре и октябре 1805 г., можно отнести к жанру интимных писем. Такое редко встречается в отношениях между братом и сестрой. Семнадцатилетняя девушка затеяла со своим старшим братом забавную игру, и женатый император со всей страстью подыгрывал ей, следуя той манере, которую задавала в своих письмах Екатерина. 19 сентября 1805 г. он писал: «Моя дорогая подружка, Ваши письма — одно прелестнее другого, и я не могу передать Вам, сколько удовольствия они мне доставляют. Если Вы и глупышка, то самая обворожительная из всех, которые когда-либо существовали. Признаюсь Вам, Вы меня полностью покорили, и я с ума схожу по Вам. Понимаете ли Вы это? Прощайте, Обезьяновна! Я обожаю Вас». Итак, он ее обожал, называл своей маленькой обезьянкой, и это не дома, в личной беседе у камина, а в письмах, доставляемых императорскими курьерами или фельдъегерями! Ведь даже император не мог быть уверен в том, что свои или чужие чиновники службы безопасности не прочитают их, не скопируют, не разболтают их содержание. Александр просто игнорировал опасность. В следующем письме он писал: «…Мало что на свете я люблю так, как мою обезьянку… Прощай, прелесть моих очей, богиня моего сердца, блеск столетия, феномен природы или лучшее из всего — Обезьянка Обезьяновна, с курносым носиком, на который я запечатлеваю свой самый нежный поцелуй. Весь Ваш, и сердцем, и душой». 2 октября император спрашивал: «Что поделывает хорошенький носик, который я так люблю гладить и целовать? Надеюсь, он не стал бесчувственным ко мне за то бесконечное время, которое нас разделяет…» Даже простое упоминание о погоде сопровождается у Александра бурными чувствами: «В течение двух дней у нас здесь ужасная погода, однако это не мешает мне думать о Вас, моя дорогая обезьянка (в тексте «Бизиам». — Примеч. пер.), которую я люблю всем сердцем». И, наконец, 6 октября император написал следующие слова: «Дорогая Бискис, как Вы добры ко мне, посылая мне такие полные любви письма… Чтобы быть счастливым, мне нужно знать, что Вы любите меня, так как Вы — одно из самых восхитительных созданий, какие только есть на земле. Прощайте, любимая подружка, возлюбленная глупышка души моей, я боготворю Вас и надеюсь, что Вы не отвергнете меня…». Остается только сожалеть, что письма самой Екатерины Павловны, возбуждающие у императора такие чувства, не сохранились.

В свои семнадцать лет Екатерина была весьма соблазнительной девушкой, скорее симпатичной, чем красивой, непоседливой, жизнерадостной, жадной до впечатлений. Возможно, она лишь кокетничала с братом. Мотивы ее поступков мы можем реконструировать весьма приблизительно. В 1849 г. во время пожара сгорел дворец герцогов Ольденбургских. В огне безвозвратно погибла значительная часть корреспонденции Екатерины. В 1910 г. великий князь Николай Михайлович, историк, опубликовал переписку Екатерины и Александра, но письма 1806 г. в эпистолярном наследии полностью отсутствуют. С точки зрения логики маловероятно, что письма именно этого года полностью сгорели в Ольденбурге. В русских архивах хранятся многие документы, связанные с жизнью Екатерины Павловны. Почему издатель спустя сто лет после этих событий исключил письма 1806 г.? Причина связана, видимо, не с «любовной перестрелкой» обоих корреспондентов, а с политическими обстоятельствами. Мы находим ее прежде всего в сокрушительном поражении русской армии под Аустерлицем в декабре 1805 г. и возникшими в связи с этим острейшими политическими разногласиями в семье императора. Даже в 1910 г. эти сведения не должны были становиться достоянием общественности.

Аустерлиц фактически поставил вдовствующую императрицу и ее царствующего сына по разные стороны баррикад. Александр был объявлен главным виновником всех просчетов внешней политики Российского государства и императорского дома. От своей матери ему пришлось выслушать жесточайшие упреки. Она заставила его удалить от себя почти всех друзей, выступавших за проведение либеральной реформистской политики. В октябре 1806 г., после поражения Пруссии под Йеной и Ауэрштедтом, Российская империя оказалась еще глубже втянутой в военное противостояние с наполеоновской Францией. Велись споры о судьбе Польши. Прежде чем в июне — июле 1807 г. Россия смогла заключить мир с Францией, ей пришлось пройти сквозь огонь сражений при Прейсиш-Эйлау и Фридландом. Ответственность за все поражения легла на Александра I, а Тильзитский мир еще больше усугубил его сложное положение, в том числе и в собственной семье. Кредо Марии Федоровны оставалось неизменным: необходимы бескомпромиссная борьба с Наполеоном, опора на ценности дворянской аристократии и создание сильной армии, которая превратит Российскую империю в оплот борьбы европейских монархий с наполеоновской угрозой.

И вот в этой напряженной обстановке, когда в дворянской среде уже начали поговаривать о новом заговоре против императора, Екатерина выступила в новом качестве. Она больше не хотела быть «глупенькой обезьянкой» Александра. В суровый час испытаний и семейных раздоров она проявила решимость и политическое чутье, которых никто от нее не ожидал. Екатерина примкнула к консервативной партии матери. Каждый, кто с ней разговаривал в то время, понимал, что эта юная дама использует благоприятный момент для решения личных проблем и удовлетворения политических амбиций. Русская история знает не так уж много женщин, которым удалось выйти из тени семьи и императорского двора и достичь высшей власти. В 1806 г. внимательные наблюдатели заметили, что Екатерина Павловна предпринимает первые шаги, чтобы проложить себе путь к власти.

После Аустерлица для Екатерины, полностью полагавшейся в своих политических взглядах на авторитет матери, был лишь один ориентир: ненависть к Наполеону и борьба с узурпатором, посягнувшим на священный порядок европейских монархий и принесшим зло Российской империи и позор ее брату. Поскольку великая княжна была внучкой Екатерины Великой, она страстно желала хоть немного приблизиться к той роли, какую играла ее царственная бабушка в истории. А так как она была еще и дочерью Павла I, она настойчиво стремилась к своей цели, поражая всех неожиданными решениями, не думая о моральных ограничениях и не испытывая угрызений совести. В этом отношении Екатерина также сильно напоминала свою бабушку. Пока же великая княжна остерегалась прямых словесных атак в адрес брата-императора и не высказывала сомнений относительно его полководческих способностей. Все, что нужно, уже было сказано матерью и улажено с ее помощью. И лишь начатая Екатериной в 1806 г. борьба за скорейшее заключение брака с австрийским императором свидетельствовала о том, что она разделяла недовольство матери политикой Александра, хотя и пыталась по-своему помочь брату. Своими самостоятельными действиями она хотела приобрести вес в российской внешней политике.

Предложение из Баварии о заключении брачного союза с великой княжной Екатериной Павловной давно уже было сделано, когда в апреле 1806 г. было получено аналогичное из Пруссии. В ноябре 1805 г. Александр I, Фридрих Вильгельм III, король Пруссии, и его супруга. Луиза у гроба Фридриха Великого поклялись в вечной верности друг другу. Правда, клятва не была подкреплена никакими конкретными обязательствами. Весной 1806 г. «партия войны», возглавляемая в Пруссии королевой Луизой, напряженно искала способа сокрушить армию Наполеона. Прочный союз с Российской империей и ее военная помощь были бы очень кстати. Вот тогда в письме к Александру I Луиза заметила, что брак между прусским принцем Генрихом и Екатериной мог бы существенно укрепить дипломатические связи между двумя государствами. Предложение было встречено в Санкт-Петербурге без особого энтузиазма, хотя Александр был даже слегка увлечен Луизой. Его снисходительное отношение к Пруссии вызвало энергичный протест со стороны Марии Федоровны. К матери присоединилась и Екатерина. Действительно, после Аустерлица Пруссия вела себя по отношению к России не по-рыцарски; кроме того, русскую армию необходимо было усилить, прежде чем она станет способной активно действовать в Европе. К тому же военные действия Российской империи против Швеции и Османской империи отнимали у нее слишком много сил. Трудно было предсказать, чем закончится очередная военная кампания Пруссии против Наполеона. И с тем, что прусское предложение было несвоевременным, были единодушно согласны и император, и его мать, и сестра. Мария Федоровна и Екатерина больше склонялись к союзу с австрийскими эрцгерцогами, нежели с прусскими принцами. В следующем, 1807 г., когда прусской королевской семье пришлось бежать в Мемель, в Санкт-Петербурге вновь вспомнили о предложении Луизы. Но Мария Федоровна и Екатерина, не спрашивая мнения императора, уже однозначно определились в пользу Австрии.

1807-й год принес Российской империи и императорской семье новые проблемы. В конце июня в Тильзите Александр I встретился с Наполеоном и заключил с ним мир, за который пришлось заплатить высокую цену. Хотя страна не несла никаких территориальных потерь, присоединение к навязанной Наполеоном континентальной блокаде Великобритании разоряло ее. Подписание Тильзитского мира подняло новую волну критики в адрес Александра I и в обществе, и в его собственной семье. Екатерина вслед за своей матерью теперь уже открыто и категорично выступала против союза с Наполеоном в любой форме. Обе дамы признавали лишь один способ обращения с узурпатором — борьбу с ним всеми возможными политическими и военными средствами. Они выражали недовольство сближением Александра I с Пруссией, а присоединение к континентальной блокаде расценивали как самую большую ошибку внешней политики Российской империи.

Мария Федоровна и Екатерина действовали в рамках собственной концепции, противоречащей намерениям Александра и имеющей существенный недостаток: стремясь породниться с домом Габсбургов, они не учитывали всех мотивов, определявших политику российского императора. Борьбу с наполеоновской угрозой нельзя было ограничивать заключением брачного союза с Австрией, упуская из виду сложное переплетение интересов различных европейских держав в этой борьбе. Император понимал это, чего нельзя было сказать о его сестре. Она настойчиво стремилась к своей цели. Мать поддерживала ее во всем. И если это было нужно, обе дамы не гнушались интригами и могли сознательно и целенаправленно спровоцировать ссору. Екатерина считала, что до сих пор ей удавалось обводить своего брата вокруг пальца, что он почти зависим от нее. А теперь, по ее мнению, император должен был быть вдвойне благодарным сестре за столь выгодный для империи брачный проект, нацеленный против корсиканского узурпатора.

Однако события развивались совсем по другому сценарию. Стремление Екатерины Павловны возвыситься до Екатерины Великой вступало в противоречие с ее вздорным характером, доставшимся в наследство от отца. Чтобы проводить свою линию, девушка должна была гораздо лучше разбираться во всех тонкостях европейской политики. Ее брат смог извлечь для себя серьезный урок из поражения под Аустерлицем и принял трудные для себя решения. Настала пора и забыть кокетство в отношениях между братом и сестрой, по крайней мере не выражать свои чувства в прежней форме. В те очень непростые для себя месяцы Александр I подарил своей сестре брошь. Она сердечно поблагодарила его за подарок. Но вместо обычных ранее в таких случаях озорных шуток ответила со скромным смирением: «Что Вы сделали, дорогой Александр! Как Вам могла прийти в голову подобная мысль? Нет человека, более благодарного Вам, нежели я, но я очень огорчена; хотя Ваша брошь, мой дорогой друг, и доставила мне огромную, почти детскую радость, такой ценный подарок тяготит меня. Ради всего святого, Александр, обещайте мне, что это первый и последний подарок, который Вы мне делаете…». Девушка хотела показать себя наивной, скромной и смиренной, хотя эта брошь, конечно же, не была первым ценным подарком ее брата.

Этот пример кажется сущей безделицей, если вспомнить, перед какими сложными политическими проблемами стояла в то время императорская семья. Но он помогает понять характер княжны. Говорят, что внешность обманчива. Многое из того, что делала Екатерина, казалось критически настроенному наблюдателю не совсем естественным. Ее сестра, Мария Павловна, манеры которой были просты и искренни, умела радоваться от всего сердца, в Екатерине же современники замечали наряду с обольстительной красотой молодости отсутствие непринужденной веселости. В ней не было той идущей от природы наивной непосредственности, которая, как правило, присуща молодым девушкам. Екатерина Павловна не умела чистосердечно восхищаться. Казалось, что она сознательно и целенаправленно контролирует каждый свой шаг, совсем как ее бабушка Екатерина II. Но это давалось ей нелегко, и все чаще непредсказуемые поступки девушки напоминали поведение ее отца Павла. Отсюда проистекали и некоторая неопределенность, искусственность в ее поведении, наигранная манерность, таившая в себе опасность превращения княжны в пустую жеманницу. Вместе с тем девушка не лишена была самоуверенности. Иными словами, с самого раннего возраста Екатерина была неоднозначной личностью и оставалась таковой на протяжении всей своей жизни, тем более что ей пришлось действовать в чрезвычайно сложной политической обстановке.

Поскольку своим честолюбием княжна напоминала Екатерину Великую, а характером — Павла I, брат Александр, имевший сходный жизненный опыт и воспитание, прекрасно понимал ее во всем. Их объединяло также и тяжелое переживание, связанное с убийством отца. К тому же Александр I был облечен властью, необходимой Екатерине для осуществления своих целей (если, конечно, император разделял эти цели). В союз брата и сестры входила и мать. Хотя вообще-то Александр считал, что женщинам в политике делать нечего, Мария Федоровна и Екатерина составляли для него исключение. Вдовствующая императрица писала своему сыну бесконечные письма с советами, касающимися политики, государственного управления и военных вопросов. Он учитывал ее пожелания из уважения к ней, а также потому, что свергнутый с его молчаливого согласия Павел I предоставил своей супруге широкие полномочия на случай, если она переживет его. Искусная в интригах Екатерина использовала в своих интересах зависимость сына от матери. Вряд ли можно назвать искренней и бескорыстной ее любовь к брату Александру. Тонко и изощренно она сделала его покорным своей воле, игнорируя неписаные правила поведения в угоду своим желаниям.

Ненависть к Наполеону, поражения Российской империи в 1805–1807 гг., присоединение к континентальной блокаде и слабость Пруссии не оставили для Марии Федоровны и Екатерины никаких других вариантов, кроме заключения династического союза с Габсбургами, даже если и не удавалось получить корону австрийской императрицы. Женщины, просчитывая в уме другие возможности, быстро поняли, что именно австрийский вариант наиболее выгоден с точки зрения политики. Летом 1807 г. Екатерина Павловна (к тому времени в свои девятнадцать лет девушка уже не была столь юной невестой) ясно увидела, что против ее брата выступил целый ряд противников. Когда российский император вернулся из Тильзита домой, его мать вначале вообще отказывалась выйти сыну навстречу. Вдовствующая императрица собрала вокруг себя своего рода оппозицию, к которой помимо прочих персон принадлежали граф Ростопчин, близкий друг Павла I, и придворный историограф Николай Карамзин. Эти люди категорически отвергали любую возможность проведения реформ в Российской империи, равно как и заключения рискованных компромиссов с Наполеоном. Екатерина вряд ли была причастна к появлению в этой среде разговоров о том, что нужно свергнуть императора и заменить его сестрой. Подобные мысли противоречат логике и дальнейшему развитию событий. Да и, собственно говоря, много ли было в истории Российской империи правителей, против которых не замышлялся бы заговор? Но слухи должны были льстить самолюбию Екатерины, хотя в то время она, конечно же, не была готова к столь высокой миссии.

О том, насколько серьезно Екатерина и Мария Федоровна изучали сложное военное положение Российской империи и как настойчиво искали выход, свидетельствуют самые разнообразные факты. В это время в Санкт-Петербурге снова появился баварский кронпринц Людвиг. Уже дважды ему приходилось уезжать ни с чем, но баварец оказался упорным и вновь стал свататься к Екатерине. Учитывая сложившиеся обстоятельства, обе дамы дали понять Людвигу, что его шансы равны нулю. И хотя кронпринц продолжал терпеливо ждать вплоть до осени 1808 г., его надежды не оправдались. Мария Федоровна видела перед собой более высокую цель. И не важно, кому принадлежала сама идея — матери или дочери. Они были едины в главном: австрийский император Франц I должен был со временем стать супругом русской великой княжны Екатерины Павловны.

Франц I, последний император Священной Римской империи и первый с 1806 г. император Австрии, 3 апреля 1807 г. во второй раз овдовел. Его жена Мария Терезия, до замужества принцесса Неаполитанская, родила ему двенадцать детей и во время очередных родов скончалась. Если представить себе протяженность дорог и качество почтовой и курьерской службы, превращающие любой столь долгий путь, каким был путь из Вены в Санкт-Петербург, в мучение для лошадей, всадников и путешествующих в каретах, то вызывает большое удивление факт, что Екатерина уже 26 апреля 1807 г. в письме к своему брату сообщает о том, что она хотела бы стать верной супругой овдовевшему Францу и хорошей матерью всем его детям. Екатерина и Мария Федоровна должны были обладать изрядной долей хладнокровия и цинизма, чтобы предлагать австрийскому императору, только что похоронившему супругу, новый брак.

Александр I воевал в это время в Восточной Пруссии с Наполеоном. Он прочитал деловое сообщение сестры, в котором не было ничего похожего на смущенный лепет прошедших дней. Вскоре прибыло и решительное послание от матери. Екатерина в своем письме выражалась довольно холодно и неопределенно, как будто бы теперь ее совсем не устраивала письменная форма общения и она с большим удовольствием обсудила бы с братом все свои проблемы при личной встрече, рассчитывая на свой шарм и умение убеждать. Ее соображения не были лишены оснований. Александр ответил тотчас. В письмах к матери и сестре он настоятельно советовал им отказаться от своих намерений. Он убеждал сестру в том, что, пробыв хотя бы один день в обществе императора Франца, она тотчас же поймет, что он ей не пара. Сам Александр, наблюдая за действиями Франца под Аустерлицем, видел его слабости. Российский император высказывал свои субъективные суждения о личности Франца I, хотя в действительности его пока устраивал неопределенный исход войны Наполеона с Пруссией и он обдумывал остававшееся открытым предложение о браке Екатерины с прусским принцем Генрихом, несмотря на то, что Мария Федоровна уже высказалась категорически против него.

Но переубедить мать и сестру было невозможно. Они не воспринимали всерьез контраргументы Александра и лишь посмеивались над ними. Франц слишком стар? Но тридцать пять лет еще не столь преклонный возраст для нового брака. Он некрасив? Для Екатерины совсем не важна красота мужского лица. Он неопрятен? Именно таким он и нравится княжне, впрочем, при случае его можно и помыть. Он глуповат, угрюм и косноязычен? Все это связано с трудными условиями, в которых он оказался с 1805 г. после Аустерлица. Екатерина, не сомневаясь в том, что способна превратить австрийского императора в обходительного светского льва, уговорила свою мать отправить Александру проект брачного договора с Францем I, чтобы тем самым дать делу ход. Кроме того, необходимо было заручиться согласием митрополита Московского Амвросия на брак православной княжны с католиком Францем. Австрийскому императору решено было также послать миниатюрный портрет Екатерины в знак ее самых серьезных намерений. Обо всем этом Екатерина сообщала своему брату в слегка насмешливом и ироничном тоне, сквозь который вместо смущения явственно проглядывала самоуверенность.

Обе дамы рассчитывали, что Александру, озабоченному государственными делами, некогда будет всерьез заниматься брачными проектами своей сестры. Поэтому они решили провести дипломатическую подготовку и изложить все царю в убедительной для него форме. Одновременно с этим Мария Федоровна поручила князю Александру Куракину вести переговоры между русским и австрийским императорами. Первым важным шагом на этом пути было полученное от Александра назначение князя русским послом при венском дворе в Хофбурге. Куракин уже имел успешный опыт заключения брачных союзов Елены Павловны и Марии Павловны с женихами из Шверина и Веймара. И если существовал человек, который мог бы осуществить мечты Екатерины, то это был Куракин. Он пользовался большим уважением вдовствующей императрицы еще и потому, что находился на службе при петербургском дворе со времен Екатерины Великой.

Итак, князь Куракин незамедлительно отправился к Александру I, чтобы переговорить с ним по деликатному вопросу. О результатах он подробно доложил Марии Федоровне: «Император все-таки полагает, что кайзер Франц не может понравиться великой княжне Екатерине и не является для нее подходящей парой. Император характеризует его как человека внешне непривлекательного, плешивого, безвольного, ленивого душой, ослабленного физически и умственно вследствие всевозможных несчастий, которые ему пришлось пережить, трусливого до такой степени, что боится пускать свою лошадь в галоп и ее должны вести под узцы, чему сам император лично был свидетелем под Аустерлицем. — При последних словах я не мог удержаться от смеха и воскликнул: такой характер никак не может подойти великой княжне. У нее есть ум, душа и сильная воля; боязливость совсем ей не свойственна. А смелость, с которой она ездит верхом, вызывает зависть даже у мужчин. — Император не согласился со мной и в том, что этот брак будет полезен нам в политическом отношении. Несмотря на все приведенные мной аргументы, он утверждал, что Ее Высочество княжна ничего от этого не выиграет, так же, как и сама Россия. Напротив, новые отношения между Россией и Австрией, которые сложатся в результате этого брака, помешают нам всякий раз надлежащим образом выражать свое недовольство неумелыми действиями Австрии, которые она часто совершает. Он утверждал далее, что великая княжна будет чувствовать лишь скуку и разочарование, связав свою жизнь с таким никчемным в моральном и физическом отношении человеком, каким является император Франц, в чем сама она очень скоро убедится. И, наконец, она не будет иметь никакого влияния на государственную политику Австрии, так как, по его мнению, для достижения этой цели Екатерина собирается использовать совсем не те средства, какими пользовалась покойная императрица, супруга Франца I».

Обе дамы восприняли соображения Александра разве что с иронией. Они твердо решили добиться своей цели, не ущемляя при этом самолюбие императора, требовавшего к себе уважения. Поэтому они выдвинули решающий аргумент: мать лучше знает, что нужно для счастья своих детей! Куракин тотчас же присоединился к этому мнению. В очередном письме к Марии Федоровне, написанном не без ведома императора, он докладывал: «Сегодня все общество вокруг принцессы Луизы говорило об очаровании и других достоинствах великой княжны Екатерины. Для меня было большим удовольствием видеть, что и на чужбине ее заслугам воздают должное, и я осмелюсь просить Ваше Величество сообщить ей об этом, а также передать мою просьбу сохранить ее ко мне благосклонность…» После любезных слов Куракин возвращается к возложенной на него миссии: «Я от всей души желаю найти средство, чтобы устроить судьбу и счастье великой княжны Екатерины Павловны, к чему всем сердцем и душой буду стремиться всю мою жизнь». Но Александр по-прежнему думал о браке Екатерины с прусским принцем Генрихом.

Мария Федоровна пыталась разубедить его. Она написала сыну, что лишь потому дает согласие на замужество Екатерины с императором Францем, что видит в нем залог личного благополучия своей дочери. И достоинства будущего партнера не представляются столь важными. Для нее всегда важнее всего было счастье собственных детей. Мария Павловна, живущая в Веймаре, счастлива в браке, хотя ее супруга Карла Фридриха трудно назвать выдающейся личностью. И сама она лишь тогда поддержала план Екатерины, когда убедилась в серьезности чувств своей дочери. Православная церковь, добавляла она, также не возражает против брака с католиком. Вопрос, напрашивающийся логически, — на чем основывалась серьезность чувств княжны? — никем не ставился.

Вопреки надеждам Екатерины, ни Куракин, ни даже Мария Федоровна не смогли переубедить Александра. После поражения русской армии под Фридландом российский император не видел для себя никакого выхода, кроме как заключения мира с Францией. К каким политическим последствиям это могло привести, предугадать было трудно. Поэму Александр продолжал настойчиво отвергать тезис матери о том, что брак Екатерины с императором Францем будет полезен для Российской империи в ее борьбе с наполеоновской Францией. Он знал об отрицательном отношении к австрийскому императору Наполеона и сам после Аустерлица и выхода Австрии из войны не питал никаких добрых чувств к Францу I.

Тильзитские соглашения между Францией и Россией и Францией и Пруссией, присоединение Российской империи к континентальной блокаде создавали принципиально новую политическую обстановку. Александр I открыто демонстрировал свою дружбу и единение с Наполеоном и так убеждал всех в необходимости этого союза, что мать и сестра пришли в конце концов к выводу: император хотел лишь усыпить бдительность Наполеона. Но за Тильзитский мир была заплачена высокая цена. Возникал вопрос: а стоит ли эта тактика таких жертв? Пока же все сходились в одном: заключив в Тильзите мирный договор с Францией, император Александр I радикально изменил российский внешнеполитический курс.

К такому же убеждению пришла и Екатерина, когда брат окончательно отклонил ее планы на замужество. В Тильзите, во время долгих разговоров императора с Наполеоном за бокалом красного вина с хорошей закуской, ее имя было упомянуто. Мы не знаем точно, сам ли Наполеон, недовольный своим бездетным браком, предлагал руку Екатерине или хотел женить на ней брата Жерома, собирающегося получить во владение прусскую Силезию, во всяком случае, до серьезных решений на этот счет дело не дошло. Но Александр I приказал Куракину тотчас прекратить все переговоры с Веной относительно брака австрийского императора с Екатериной Павловной. Посол докладывал Марии Федоровне из Тильзита, что Российская империя находится в новой внешнеполитической позиции, и для Екатерины нужно искать другую выгодную кандидатуру. На самом деле Пруссия не собиралась уступать Силезию брату Наполеона, и спешный приказ Александра был вызван совсем другими причинами.

Отговаривая сестру от австрийских планов, царь пытался скрыть свои подлинное отношение к Наполеону. Екатерина должна была смириться с решением брата, хотела она того или нет. Из Тильзита он, счастливый, сообщал ей: «Господь спас нас: вместо того чтобы стать жертвой, мы выходим из войны даже с некоторой видимостью славы. Но что Вы скажете по поводу происходящих событий?! Я теперь — тот, кто проводит время вместе с Бонапартом (!), тот, кто часами с ним тет-а-тет. Разве это не похоже на сон? Сейчас как раз полночь, и он только что ушел. О, как бы я хотел, чтобы Вы были незримым свидетелем всего того, что здесь происходит…».

Но произвести впечатление на сестру было не так просто, тем более дифирамбами в честь Наполеона. Она была слишком умна, чтобы позволить своему восторженному брату испортить себе настроение и расстроить свои брачные планы. Она пыталась оказать давление на императора политическими аргументами. Прежняя «милая обезьянка» со «сладким носиком», который он так любил целовать, отвечала холодно и сухо:.. Я могу примириться только с теми условиями, которые соответствуют слухам, распространившимся в городе, — что мы теперь получаем большие территориальные приобретения, Висла становится нашей границей с Пруссией, а Дунай — с Турцией. В противном случае для нас было бы позором объединяться с человеком, с которым мы начали войну, без малейшей для нас выгоды; во имя чего тогда принесены неслыханные жертвы?..» И, войдя в азарт, Екатерина Павловна решительно добавляет: «Я хочу видеть Россию неприкосновенной, неуязвимой и недосягаемой, я хочу, чтобы ее уважали не на словах, а на деле, ибо у нее есть все средства быть таковой». Радостное сообщение Александра о том, что он проводил все свое время с Бонапартом, Екатерина расценила как плохую шутку. Она считала, что с Наполеоном надо быть осторожным, «так как этот человек — смешение коварства, непомерного честолюбия и фальши». Бонапарт, считала она, сам должен быть польщен тем, что мог общаться с таким человеком, как Александр. Это должно было бы льстить его самолюбию, это превратило бы его врагов в друзей и увеличило бы его блеск и могущество. Екатерина собиралась пользоваться своим правом говорить с братом обо всем открыто и высказывать ему свои глубочайшие убеждения, однако если бы он рассердился на нее, на ту, которая царила в его сердце, то она бы более не высказывалась на эти темы. Хотя скорее всего Екатерина потому и осмелилась говорить откровенно, от чистого сердца, что сам Александр в душе сильно сомневался в правильности своей политики.

Итак, Екатерина была возмущена всем происходящим в Тильзите. Неужели ее первая попытка совершить прорыв в большую политику должна закончиться провалом? Неужели она должна отказаться от австрийской короны? Неужели брат был так очарован Наполеоном, что попался в его сети? На время гнев лишил ее способности действовать, она даже не стала обращаться к Куракину, пытавшемуся форсировать осуществление задуманного брачного проекта. Только Мария Федоровна сохраняла хладнокровие в этой ситуации, хотя события в Тильзите раздражали ее не меньше. Но она не собиралась отказываться от союза с венским Хофбургом и считала, что князь Куракин должен выполнить порученное ему задание, ведь однажды он уже проявил свои блестящие дипломатические способности. В письме к Марии Федоровне Куракин, однако, жаловался не на бездействие Екатерины, а на то, что она послала уже три письма князю Багратиону, в то время как он, Куракин, не получил от нее ни одного. Иными словами, он намекал на длящееся уже несколько месяцев увлечение княжны Багратионом, которое, по его мнению, следовало прекратить и сконцентрироваться на решении в Вене главной задачи.

Сама Екатерина не хотела отказывалась от своего брачного проекта еще и потому, что слишком много людей было посвящено в него и в России, и за границей. Супруга Александра I Елизавета уже обсуждала эту тему со своей матерью в Баден-Бадене. Отношения между Елизаветой и Екатериной не сложились, и виновата в этом была прежде всего Мария Федоровна. Но неуверенная в себе и недостаточная активная Елизавета из упрямства перенесла свою неприязнь ко вдовствующей императрице на великую княжну. Екатерина Павловна, со своей стороны, не упускала ни одной возможности продемонстрировать антипатию к немецкой принцессе. Так что императрице Елизавете было бы только на руку, если бы ее язвительная и неудобная невестка покинула петербургский двор, а у Марии Федоровны стало бы одним союзником меньше. Сомневаться не приходилось: Елизавета относилась к Екатерине сугубо отрицательно: «Я никогда еще не видела более странную юную персону. Она вступила на дурной путь, поскольку примером для подражания в своем поведении и даже манерах выбрала любимого брата Константина. Она говорит так, как не должна говорить женщина и в сорок лет, не говоря уже о девятнадцатилетней девушке».

Не только Елизавету раздражало дурное поведение Екатерины, которая, мечтая о свадьбе с императором Францем, завела роман с князем Багратионом, занимавшим в то время должность коменданта Павловска. Куракин также постоянно высказывал свое недовольство, а Елизавета в письме к матери не смогла удержаться от язвительного замечания: «Если бы князь Багратион не был столь некрасив, Екатерине грозила бы опасность совсем потерять голову». Тот факт, что Багратион был женат, вовсе не смущал великую княжну. Тем не менее она подчинилась придворной дисциплине и больше не давала в обществе поводов для слухов. Сами отношения прекратились только в 1809 г., когда Екатерина вышла замуж.

Эта история имела продолжение, проливающее свет на некоторые особенности характера Екатерины. Во время Отечественной войны 1812 г. князь Багратион проявил себя как выдающийся полководец. На Бородинском поле он был тяжело ранен и вскоре после этого умер. Екатерина Павловна не оплакивала бывшего возлюбленного, зато настойчиво просила брата найти и вернуть ей ее письма к князю: «Багратион клялся мне сотни раз, что уничтожил письма, но я, зная его характер, всегда сомневалась в правдивости его клятв». И вновь Екатерина старалась надавить на брата: он ведь не был заинтересован в том, чтобы его сестра оказалась втянутой в «компрометирующий ее скандал». Александру пришлось заняться поисками писем, продолжавшимися несколько месяцев. Только в ноябре 1812 г. он смог успокоить сестру в том, что не осталось никаких опасных для нее документов. Пылкие признания в любви, которые Екатерина вновь посылала своему брату в сентябре — октябре 1812 г., критикуя одновременно его политику были продиктованы страхом: связь с Багратионом могла открыться и повредить ее репутации как политика, а также расстроить намечавшийся к тому времени брак с Георгом Ольденбургским. Когда Александр подтвердил ей, что Багратион сжег перед смертью все компрометирующие ее документы, Екатерина вздохнула свободно. Теперь она могла лишь умиротворенно вспоминать об «ошибках своей юности». Если князь Багратион, который был вдвое старше княжны, получал от нее такие же страстные любовные письма, какие она посылала брату Александру, то можно представить себе, как он был смущен и доволен.

В конечном счете амурные похождения Екатерины не повредили ее репутации при австрийском дворе. Даже напротив. В 1807 г. Багратион, будучи военным, имел тесные контакты с австрийским императором и мог информировать его в частности о том, какую ненависть испытывает великая княжна к Наполеону.

Связь Екатерины с Багратионом и миссия Куракина выявили интересный феномен, до сих пор не исследованный в исторической литературе: Тильзит как ярмарка невест. Династические браки наряду с внешней политикой, дипломатией, войнами служили монархам в начале XIX столетия адекватными методами осуществления своих политических целей. Все, что потом ярко проявилось на Венском конгрессе в 1814–1815 гг., можно было заметить уже во время мирных переговоров в Тильзите в 1807 г. Наряду с русско-французскими отношениями там обсуждались вопросы, касающиеся будущего Великобритании, Германии, Пруссии и Австрии.

Советники Александра I и Наполеона рассматривали возможные варианты замужества Екатерины Павловны, имея в виду не только Франца I. Учитывались и пожелания бездетного французского императора. Пруссия в очередной раз послала своего принца Генриха продолжить борьбу за руку Екатерины Павловны. Бавария тоже не хотела остаться в стороне и опять выставила кандидатуру уже отвергнутого некогда кронпринца Людвига. Оба принца понимали, какую важную роль во всем этом играет Куракин, и расточали ему любезности. Куракин также подчеркивал свое уважение к ним, но Марии Федоровне писал: «И все же я должен признаться вашему величеству, что, по моему мнению, ни один из этих принцев не достоин руки ее высочества великой княжны Екатерины, и ни тот, ни другой не смогут сделать ее счастливой». Встреча в Тильзите так и не решила эту проблему. Решающее слово, сказанное Александром, о том, что Екатерину ждут другие перспективы, сбило всех с толку. Куракин уехал рассерженный и неудовлетворенный. Потянулись месяцы, полные неопределенности. Получивший прямое указание посол пытался вплоть до ноября 1807 г. применить все свое дипломатическое искусство. Но если в случае с сестрами Екатерины, Марией и Еленой, переговоры прошли успешно, то теперь удача отвернулась от князя. В конечном счете его сделали козлом отпущения, который провалил весь план, хотя сам план, зародившийся в сумасбродной голове Екатерины и не учитывающий всей сложности сложившейся к тому времени ситуации, выполнить было сложно.

Куракин поехал в Вену, и там ему пришлось окончательно отказаться от идеи брака Екатерины с Францем I. Мария Федоровна лишила его полномочий в этом деле, поскольку он, по ее мнению, не смог предусмотреть и предотвратить все интриги венского Хофбурга. Многие годы князь верно служил русской короне, а теперь его упрекали в том, что он не понимает, чего от него хотят. Его все сильнее затягивало в жернова большой политики. В ноябре 1807 г. Мария Федоровна с Екатериной твердили ему о выгодном союзе с Австрией, а Александр I стремился предотвратить любой шаг, который мог бы спровоцировать агрессию со стороны Наполеона. Противники Российской империи объявили Куракина врагом Австрии и сделали невозможным его дальнейшее пребывание в Вене.

Куракин хотел угодить Екатерине, Александру, Марии Федоровне так же, как и австрийцам, и, твердо придерживаясь всех директив, оказался «сидящим на двух стульях». Он стал жертвой противоречий между великой княжной с ее своевольным характером и переменчивым настроением и Александром с его непредсказуемой тактикой по отношению к Наполеону и политическими реалиями, сложившимися к тому времени в Центральной Европе. Мария Федоровна заменила Куракина графом Головкиным, но поздно. В 1808 г. император Франц I женился на принцессе Марии Людвиге Австрийской-Эсте. Примечательно, что вскоре у нее завяжутся дружеские отношения с двумя сестрами из России — Марией Павловной и Екатериной Павловной.

Итак, первая стремительная атака Екатерины на австрийский престол была отбита. Нельзя сказать, что княжна действовала очень умело. Но ни она, ни ее мать не были обескуражены неудачей, оставаясь верными девизу: если российскому императору не хватает решительности вести борьбу с Наполеоном, это будут делать женщины. И в этой борьбе им поможет будущий супруг Екатерины. Обе дамы не отказались окончательно от австрийского плана, но, учитывая обстоятельства, были вынуждены рассмотреть и другие варианты. Одно оставалось неизменным: они считали, что Екатерине нужен человек, имеющий политический вес и влияние, достойный представительницы императорского дома Романовых и способный помочь Александру выполнить свою освободительную миссию в Европе. Кроме того, конкуренция только оживит предприятие! Знатная дама, не окруженная вниманием многочисленных представителей своего сословия, не имеет такой «рыночной цены», как принцесса, за которую нужно бороться.

На помощь Екатерине бросилась ее матушка, подыскивая кандидатуру прежде всего среди своих многочисленных родственников. Баварский кронпринц «не выпускал из рук ружья». То же можно сказать и о прусском принце Генрихе. И Мария Федоровна обратила внимание Куракина — пока тот еще занимался этим делом — на своего племянника, кронпринца Фридриха Вильгельма Карла, сына своего брата, короля Фридриха I Вюртембергского. В список кандидатов был занесен и Леопольд Саксен-Кобургский, младший брат супруги великого князя Константина.

Но, как и прежде, главное внимание уделялось представителям австрийского императорского дома: если оказалось невозможным заполучить в мужья императора Франца, то, может быть, удастся заключить брачный союз с кем-либо из австрийских эрцгерцогов.

Наполеон переходит в наступление

Мария Федоровна и Екатерина продолжали выбирать из потенциальных кандидатов будущего мужа для великой княжны. Их поиски продолжались с лета 1807 г. вплоть до конца 1808 г., то есть до Эрфуртской встречи Наполеона с Александром I в сентябре — октябре 1808 г. Между Санк-Петербургом, Веной, Мюнхеном, Штутгартом и Мемелем развернулась оживленная дипломатическая переписка. При королевских дворах по всем направлениям обсуждались возможные кандидатуры. Наполеон, разумеется, был поставлен в известность о коварстве вдовствующей императрицы и ее амбициозной дочери, стремящихся использовать любые средства, чтобы разрушить систему, созданную Тильзитским миром.

В то время как Александр I открыто демонстрировал, что именно он и Наполеон — подлинные хозяева Европы, и клятвенно уверял французского посла, что ничто не сможет омрачить дружбу между обеими странами, дом Романовых вместе с Екатериной скрытно готовил расширение своего влияния на те территории, где корсиканец считал себя единственным властителем. Наполеон нанес континентальной блокадой значительный экономический ущерб Российской империи, но он не смог воспрепятствовать активному вооружению русской армии. Поэтому французский император стремился положить конец укреплению России с помощью династических связей. Относительно Вюртемберга и Баварии он достиг этой цели без особых проблем. Короли были обязаны ему своими коронами и полностью зависели от него. Он просто запретил им устанавливать родственные связи с Романовыми. Баварский кронпринц Людвиг попытался было оказать сопротивление, но в 1810 г. в конце концов был вынужден жениться на принцессе-протестантке (!) Терезе Саксен-Гильдбурггаузенской. Однако внешняя сторона исторического процесса часто заслоняет от наблюдателя множество скрытых причин, его обусловливающих.

Кронпринцы из Баварии и Вюртемберга были для Екатерины Павловны второстепенными фигурами, главная ее цель была — брак с одним из австрийских эрцгерцогов, Фердинандом или Иоганном. Как и прежде, Австрию она считала главным потенциальным союзником России. А брачные проекты с Баварией и Вюртембергом служили ей для того, чтобы отвлечь внимание Наполеона. Хотя в Санкт-Петербурге должны были понимать, что французский император не останется в неведении относительно тактики русских. В ноябре 1807 г. Куракин, еще занимавшийся сердечными делами Екатерины, писал Марии Федоровне о кронпринце Вильгельме Вюртембергском и об эрцгерцогах: «Из всех трех принцев самое блестящее положение у вашего племянника, принца Вильгельма Вюртембергского. Хвалят его внешность, он очень смышлен и любезен, но я не думаю, что его вкусы и принципы так же чисты и строги, как у обоих эрцгерцогов. Он прошел такую школу и видел перед собой такие примеры жестокости, что от него стоит ожидать такого же поведения, как и у его отца. К тому же брак с ним слишком удалит великую княжну от родины и не так согласуется с политическими интересами России, как брачный союз с домом Габсбургов». Куракин искусно играл на воспоминаниях о грубом поведении Фридриха по отношению к Екатерине II и тактично намекал, что, поскольку Вюртемберг вошел в созданный Наполеоном Рейнский союз, Вильгельм был обязан служить во французской армии. Руководствуясь основным аргументом Марии Федоровны: главное для нее — счастье ее дочерей, — он продолжал настойчиво отстаивать позицию сближения России с Австрией.

Эрцгерцоги, один из которых должен был стать мужем для Екатерины, получили от русского посла следующие характеристики: «Юный эрцгерцог Фердинанд славится своей необыкновенной храбростью, которую он проявил в военной кампании 1805 г., но при всех своих замечательных качествах, наконец, при прекрасной внешности, которую все в нем отмечают, он — всего лишь принц в третьем поколении императорской семьи. У него нет ни состояния, ни содержания в виде земельной ренты, то есть никаких других средств существования, кроме службы, и потому он не может претендовать на то положение, на которое претендуют другие эрцгерцоги, братья императора. Только эрцгерцог Иоганн, признаюсь, отвечает всем моим желаниям; так как впечатление, которое он на меня произвел во время данной им для меня аудиенции, убедило меня в том, что его мужская красота и его любезность покорят сердце великой княжны в той самой степени, в какой он достоин ее руки по своему происхождению и заслугам».

Факты свидетельствуют о том, что Куракин был хорошим исполнителем, но не совсем понимал суть происходящих событий. Всю информацию он получал из первых рук при австрийском дворе, в частности от министра иностранных дел графа Иоганна Филиппа фон Штадион: «Он назвал мне всех эрцгерцогов, чтобы мы могли обсудить тех, кто соответствует нашим требованиям. Упоминая эрцгерцога Палатинуса, он заверил меня, что знает о его особой привязанности к великой княжне Екатерине со времени последнего его пребывания в Петербурге (похоронив в 1801 г. свою супругу, великую княгиню Александру, эрцгерцог в 1803 г. приехал в Петербург. — Примеч. авт.). На это я возразил ему, что наша церковь не разрешает, чтобы две сестры выходили замуж за одного и того же мужчину. Наконец мы остановились на кандидатуре эрцгерцога Иоганна, чьи достоинства и внешность заслуживают всяческого восхищения. Министр похвалил его характер, прилежание, его принципиальность и добавил, что все дети императора Леопольда отличаются превосходным воспитанием, что все они глубоко религиозны. Это уже много, но еще не все, заметил я. Каково в настоящее время его материальное положение? Какое содержание будет ему выделено в случае его женитьбы? Какое благосостояние он сможет обеспечить своему потомству? — Обычно эрцгерцогу, вступающему в брак, обеспечивается содержание от 50 000 до 60 000 гульденов ежегодно. — Этой суммы, возразил я, вовсе недостаточно; но ведь среди арифметических правил есть и умножение, нельзя ли применить его в данном случае? — О, конечно, эти 50 000 гульденов мы можем даже утроить, — отвечал фон Штадион. — Очень хорошо, сказал я, 150 000 гульденов постоянного дохода нас вполне удовлетворят, но к этому нужно еще добавить должность генерал-губернатора и резиденцию, приятную и достойную особ столь высокого положения, поскольку, не имея возможности покинуть Вену, юная пара чувствовала бы себя стесненно. В качестве резиденции эрцгерцога, по-моему мнению, можно было бы выбрать что-нибудь в Богемии или Прагу, возможно подойдет Галиция, тогда лучше Лемберг или Краков. Я добавил, что нахожу самым удобным местом Прагу, так как там есть большой красивый замок, но, может быть, эрцгерцог и великая княжна предпочтут Лемберг, поскольку это ближе к России. — Граф фон Штадион возразил мне, что император, потеряв Нидерланды и Миланскую область, не может больше предоставлять должности генерал-губернатора и для него было бы сложным учредить новые, поскольку теперь все провинции, составляющие Австрийскую империю, объединены и подчинены единому управлению».

Но Екатерина и ее мать еще не сделали свой выбор. Никто из четырех кандидатов пока не сошел с дистанции, хотя чаша весов в руках вдовствующей императрицы и ее дочери все больше склонялась в пользу эрцгерцога Фердинанда. По мнению Марии Федоровны, он располагал всеми необходимыми добродетелями: мужеством, умом и характером. Дамы планировали вырвать Фердинанда из лона его семьи, оградив тем самым эрцгерцога от ее влияния. Он должен был переселиться в Санкт-Петербург: «Получив руку моей дочери, он обеспечит себе и своему потомству столь блестящее положение и столько преимуществ, о коих в Австрии он и мечтать не смел». Без всякого стеснения переключившись с Франца I на Фердинанда, Мария Федоровна и Екатерина демонстрировали Габсбургам невиданные в истории русско-австрийских отношений щедрость и великодушие. Не обладая необходимыми полномочиями, они предложили эрцгерцогу чин фельдмаршала, а также должность губернатора Финляндии или Курляндии, пенсию в размере 150 000 руб., из которых 30 000 можно было бы положить в банк в пользу будущего потомства. Каждая из дочерей, рожденных в браке с Екатериной, должна была получить содержание в размере 50 000 руб. В случае если Фердинанд переживет Екатерину и уедет из России, он по-прежнему будет получать пенсию в размере 50 000 руб. Эти предложения могли стать основой превосходного брачного договора. Но Фердинанд не желал покидать венский двор, будучи купленным за деньги, да и сам австрийский император не хотел связывать себя со столь назойливыми и эмоциональными женщинами. Он был просто шокирован поведением великой княжны из России, которая в своих брачных проектах резво перепрыгивала от императора к великим герцогам, всякий раз придумывая себе новые сердечные привязанности и нисколько не беспокоясь о том, что такая настойчивость может выглядеть весьма неприлично.

Однако император Франц, несмотря на свое негативное отношение к императрице и ее дочери, был в 1807 г. весьма заинтересован в укреплении связей с Российской империей. Он был недоволен тем, что в Тильзите Наполеон и Александр игнорировали интересы Австрии. Главные сражения с корсиканцем еще предстояли. А пока Франц решил не заключать никаких скандальных в политическом отношении брачных союзов и, не привлекая внимания, усилить армию. В письме к Марии Федоровне и Екатерине Куракин горько сожалел о неудачном завершении своей миссии: «Я раздражен, мрачен, я, можно сказать, безутешен оттого, что вынужден отказаться от таких радужных надежд, которые лелеял с момента нашего доверительного разговора с графом фон Штадион. Радость, с которой он разделял мои чувства, всесторонние преимущества, которые могли бы получить Австрия и Россия благодаря укреплению существующего между нами союза с помощью родственных связей между монархами, все это питало меня надеждой, что мои намерения будут поняты и без промедления осуществлены и я смогу представить Вашему Величеству лишь приятные доклады, а мое заветное желание — способствовать устроению будущего счастья великой княжны Екатерины — будет близко к осуществлению. Я заранее предвкушал, какое удовольствие буду при этом испытывать. Итак, с нетерпением ожидал я возвращения императора и ответа графа фон Штадион. Но когда прошла неделя после прибытия императора, а фон Штадион продолжал сдержанно молчать, мое терпение лопнуло, и, не предвидя ничего хорошего, но движимый усердием и страстным желанием сделать все для великой княжны, чтобы как можно скорее прийти к цели или по крайней мере узнать основания, по которым я мог бы отказаться от своих намерений, я решил сохранять молчание до тех пор пока сам фон Штадион не прервет его».

Куракину действительно надо было быть терпеливым и поберечь свои нервы! Ответ фон Штадиона был убийственным. Император Франц I резко отклонил все пожелания русских дипломатов относительно средств, которые должны быть выделены будущему мужу Екатерины. Даже предложение о поездке эрцгерцогов Фердинанда и Иоганна в Санкт-Петербург, где они смогли бы увидеться с великой княжной, будущей невестой одного из них, натолкнулось на решительное противодействие с его стороны. Договариваться было больше не о чем.

В декабре 1807 г. Куракин жаловался Марии Федоровне: «Моя первая попытка, закончившаяся неудачей, расстроила меня. Но после того как и вторая попытка, предпринятая с новой надеждой и новыми способами, тоже не увенчалась успехом, я почувствовал, что мое огорчение и раздражение сменились отвращением ко всем, с кем мне нужно поддерживать деловые отношения». Куракину и Головкину как неудачливым посредникам в сватовстве пришлось сыграть неблагодарную роль пшеничных колосьев, перемолотых мельничными жерновами. Российский император в данный момент не хотел раздражать Наполеона установлением родственных связей с Австрией и потому не обращал внимания на гнев матери и сестры, и без того слишком докучавших ему после Тильзита. Австрийский император тоже проявлял осторожность в отношениях с Францией. А сам Наполеон был заинтересован в том, чтобы расстроить заключение брачного союза между Петербургом и Веной. Таким образом, налицо были все предпосылки для неудачного исхода предприятия, задуманного Екатериной Павловной. Трезвый анализ политической обстановки позволил бы увидеть неблагоприятные перспективы еще летом 1807 г.

Кроме того, брачные проекты Марии Федоровны и Екатерины, в которых постоянно менялись кандидатуры, напугали все австрийское руководство. Такой воинственной даме, как Екатерина Павловна, опасно было доверять дом Габсбургов. Почему же российский император Александр предоставил обеим женщинам полную свободу в ведении переговоров? Можно предположить, что он позволил им действовать, заранее зная о неизбежном поражении. А может быть, ему не хотелось расставаться со своей «сладкой обезьянкой»? Но это лишь субъективные догадки. С другой стороны, весь 1808 г. показал, что французские дипломаты искусно использовали сложившуюся политическую ситуацию и активно интриговали против русской великой княжны Екатерины.

Итак, мечты о династических связях с Австрией окончательно рухнули, но сама новоявленная невеста долго не верила этому и, казалось, была готова снова начать плести свои сети. Ее настойчивое стремление найти достойного мужа, который понравился бы и ее матери, не осуществилось. Не прошли и «запасные варианты» с принцами из Баварии и Вюртемберга. Наполеон опередил Екатерину и заставил обоих кронпринцев жениться так, как было выгодно ему, положив тем самым конец династическому вторжению России в Рейнский союз.

Так великая княжна, страстно стремящаяся к замужеству, осталась в 1808 г. один на один со своей нерешенной проблемой. Мечты о Вене и о короне императрицы пришлось оставить, по крайней мере на данный момент. Пути в Мюнхен и Штутгарт были отрезаны Наполеоном. Там для нее не было ни короны, ни возможности организовать династический заговор против французского императора. Весной 1808 г. Александр I и Наполеон договорились о новой встрече, на этот раз в Тюрингии, в Эрфурте, где они собирались обсудить дальнейшие планы господства в Европе. Во всяком случае, таковыми были их намерения. В действительности политическая обстановка, в которой должна была проходить встреча, изменилась по сравнению с Тильзитом. Наполеон был сильно озабочен народным восстанием в Испании. Теперь, как никогда, ему была нужна помощь Российской империи. В самой же России все больше усиливалось давление на императора: семья, многочисленные политики и общественность все более решительно выступали против его союза с Наполеоном. Брачная политика Марии Федоровны и Екатерины была весомым вкладом в антифранцузское сопротивление, захватившее все слои общества, вплоть до самых высших его кругов.

Все лето 1808 г. обе дамы пытались удержать Александра от новой встречи с Наполеоном в Эрфурте. За неделю до отъезда Мария Федоровна написала прямо-таки истерическое письмо своему сыну: он не должен встречаться с Наполеоном в глубине Германии хотя бы из соображений безопасности; для всех уже очевиден тот факт, что «идол» скоро будет свергнут с пьедестала, и почему вообще Александр должен вновь встречаться с узурпатором трона? Александр спокойно и терпеливо объяснял своей матери, что России «требуется определенное время, чтобы вздохнуть свободно, и эту передышку нужно использовать для того, чтобы собрать все силы и средства. Мы вынуждены действовать в глубокой тайне, чтобы никто не узнал о наших приготовлениях и вооружениях. А тот, кому мы намереваемся бросить вызов, не должен открыто и публично подвергаться нападкам… И если на то будет Божья воля, мы сможем спокойно дождаться его свержения… Мудрость любой политики состоит в выжидании благоприятного момента, чтобы начать действовать». Но переубедить Марию Федоровну и Екатерину было невозможно. Они не могли понять вынужденный характер политики российского императора. Мария Федоровна демонстративно отозвала из Веймара в Санкт-Петербург свою замужнюю дочь Марию Павловну под защиту матери и сестры. Пусть Наполеон почувствует всю неприязнь к себе вдовствующей российской императрицы!

Но пока французский император мог торжествовать: он успешно расстраивал брачные проекты Романовых — в Тильзите, Баварии и Вюртемберге. Хотя, несмотря на все усилия своего посла Коленкура, пользующегося особым расположением Александра I, он не знал, какой следующий шаг в этих делах планируют предпринять в Гатчине, Павловске и Петербурге. Александра он считал слабым и переменчивым политиком, зато ненависть Марии Федоровны и Екатерины была ему неприятна.

Отправляясь в Эрфурт, Наполеон не подозревал, что российский император ведет двойную игру: успокоив француза своими заверениями в дружбе, он тайно готовится к борьбе с ним. К планам Екатерины Александр относился с сильным предубеждением и не был расстроен тем, что они не удались. Он предполагал, что во время новой встречи в Эрфурте Наполеон опять заговорит о своих брачных намерениях. Еще в Тильзите оба монарха вели дискуссии о том, как им скрепить свой союз родственными связями, и Екатерине Павловне в их планах отводилась не последняя роль. Французские дипломаты неожиданно увидели уникальный шанс: предложив свою руку русской княжне, Наполеон, который давно искал себе подходящую кандидатуру для нового брака, поскольку Жозефина не могла родить ему наследника, мог бы одним ударом расстроить направленные против него брачные проекты великой княжны, помешать Александру I вооружаться, готовясь к войне с ним, и осуществить свои собственные династические устремления. Идея была достойна Талейрана! Она обдумывалась в Париже и после Тильзитской встречи, а французский посол в России Коленкур не жалел сил, зондируя почву. Он радостно сообщал в Париж, что Екатерина учится танцевать французскую кадриль, что наверняка свидетельствует о ее интересе к Наполеону и Франции.

В Эрфурте Наполеон очень надеялся на то, что Александр первый затронет эту тему, но тот хранил железное молчание. Талейран и Коленкур в личном разговоре с российским императором тактично намекнули ему: он мог бы хотя бы в общих чертах обсудить вопрос о браке Наполеона с Екатериной Павловной. Во время одной из своих последних встреч с Наполеоном Александр внешне вполне равнодушно заметил, что французский император мог бы увенчать свою блестящую карьеру новым браком и основанием новой династии. Хотя оба монарха знали, что речь идет о Екатерине, ее имя не было упомянуто. Замечание Александра содержало и некий весьма важный подтекст: пока Наполеон не занял своего места в европейской династической структуре, пока он не проявил уважения к правилам и нормам существования старых монархий, он не мог рассчитывать на признание коронованных особ.

Александр прекрасно знал, как беспокоит французского императора его бездетный брак. Но он вовсе не желал выдавать Екатерину за Наполеона, признавая тем самым власть корсиканца в Европе. Довольный собственной хитростью, лаконично и с нескрываемой иронией русский император писал сестре из Веймара: «…Но что здесь действительно прелестно, так это городок и его окрестности. Как часто в наших беседах мы говорили о Вас! Картина, которую Вы мне дали, стоит у меня на столе, но только до моего отъезда, Вы понимаете, о чем я! Наконец-то и для меня наступят дни, полные ничем не омрачаемой радостью… Наполеон утверждает, я был дураком. Смеется тот, кто смеется последним! А я, я уповаю на Господа». Александр одержал верх над человеком, желавшим отнять у него его «обезьянку». В Эрфурте он дал достойный отпор Наполеону.

Активную поддержку в этом ему оказал бывший министр иностранных дел Франции Талейран. Искушенный в интригах французский дипломат организовал в Эрфурте своего рода «патриотический заговор» против Наполеона. Он заклинал Александра I ни в коем случае не выдавать Екатерину замуж за Наполеона, а напротив, всеми силами бороться за свержение узурпатора. «Патриотический заговор» Талейрана конечно же имел свою цену, так как тот был очень заинтересован в том, чтобы женить своего племянника и наследника, графа Эдмона Талейран-Перигора, на дочери герцога Курляндии, богатой наследнице Доротее, о чем откровенно просил Александра I. Александр активно поддержал это предложение. Из Тюрингии он сам лично поехал к герцогине Курляндии в замок Лебихау и конечно же добился своей цели. Через несколько месяцев после Эрфуртской встречи, на которой оба императора лишь делали вид, что остались друзьями, Доротея прибыла в Париж, за ней последовала и ее мать. Так как курляндские герцоги материально зависели от Российской империи, для Талейрана открылся легальный и не рискованный способ получить деньги из русской казны, которые опять же должны были послужить борьбе с Наполеоном. Этот случай — яркий пример того, как с помощью «большой политики» Талейран умел зарабатывать деньги.

Сама Екатерина Павловна, видимо, не имела ничего против, чтобы стать французской императрицей, но только не с помощью Наполеона. Не для того всего год назад она боролась с узурпатором, составляя брачные проекты, направленные против него, чтобы в конечном счете оказаться в его объятиях. Это противоречило ее моральным и политическим принципам. Наполеон расстроил ее планы, и это был еще один повод ненавидеть его. Реакция Екатерины была однозначной, объясняемой помимо всего прочего и ее оскорбленным самолюбием. Княжна гордо заявила, что охотнее выйдет замуж за самого последнего русского истопника, «ну и пусть он грязный, я ведь могу и вымыть его!» В этих словах — смесь упрямства, решимости, презрения и некоторой неуверенности в своих силах. Конечно же, никогда Екатерина Павловна серьезно не думала о том, чтобы выйти замуж за русского истопника.

Россия принимает вызов.

Георг Гольштейн-Ольденбургский

Но в чем состояла альтернатива предыдущим брачным проектам великой княжны? Пока Екатерина оставалась без мужа, династическая политика России, казалось, была близка к провалу, и победу праздновал французский император. Однако очень скоро альтернатива нашлась в лице принца Георга Гольштейн-Ольденбургского. В 1807–1808 гг. его имя не значилось в списках возможных кандидатов. И когда вскоре после Эрфуртской встречи объявили об обручении принца с Екатериной, российское правительство решило, что Георг был выбран для того, чтобы защитить княжну от преследований Наполеона. Такое объяснение не соответствовало ни реальным фактам, ни политическим намерениям Наполеона. Французский император никогда не преследовал Екатерину и, возможно, не собирался жениться на ней. Предложив в Эрфурте свою руку великой княжне, он хотел разведать дальнейшие внешнеполитические планы русского императора. Об этом свидетельствует, в частности, последовавший вскоре его брак с австрийской эрцгерцогиней Марией Луизой. Наполеон дал почувствовать русским, кто подлинный хозяин в Европе, ведь если России не удалось установить родственные связи с Веной, то для французского императора это стало возможным. Однако победа оказалась призрачной. Мария Луиза подарила Наполеону долгожданного наследника, но император не смог предотвратить складывание в недалеком будущем русско-австрийского союза и свое собственное поражение.

Выбор Георга Гольштейн-Ольденбургского в качестве будущего супруга Екатерины был частью сложной политической стратегии, проводимой императором Александром I после встречи в Тильзите. Иными словами, принц Георг ни в коем случае не был претендентом, появившимся лишь после того, как Екатерина попала в затруднительное положение. Его кандидатура давно планировалась на случай неудачи с австрийским подданством. В сложившейся теперь ситуации политический вес ольденбургского принца оказался не менее значителен, чем вес австрийских эрцгерцогов.

В XVIII столетии «готторпский вопрос» играл весьма важную роль в династической политике Российской империи. Русский император Петр III был одновременно и правящим герцогом Гольштейн-Готторпским. После его смерти в 1762 г. власть в герцогстве перешла к его сыну Павлу. В интересах установления политического равновесия между Россией и Данией австрийский император, а также короли Пруссии и Дании к 1773 г. договорились с Екатериной II о том, что герцогство Гольштейн-Готторпское Российская империя обменяет на земли в Ольденбурге и Дельменхорсте. Согласно подписанному договору Павел вместо герцогства Гольштейн-Готторпского получал графства Ольденбург и Дельменхорст. Ему как главе Гольштейн-Готторпского дома разрешалось передать оба графства своим младшим родственникам. Король Дании обещал поддержать перевод обоих графств в статус великих герцогств. Договор должен был окончательно вступить в силу, как только Павел достигнет совершеннолетия. Дания брала на себя все финансовые обязательства Готторпского дома. Она вознаграждала младшую готторпскую линию суммой, составляющей в общей сложности 300 000 имперских талеров, и передавала ей без долгов Ольденбург и Дельменхорст.

Будучи сыном и наследником Павла I, Александр I считался представителем старшей линии Гольштейн-Готторпского дома, в то время как в Гольштейн-Ольденбурге правили представители младшей Гольштейн-Готторпской ветви. Оба дома поддерживали не только родственные связи. По генеалогической линии император Александр приходился племянником герцогу Петру Фридриху Людвигу Гольштейн-Ольденбургскому. В 1801 г. герцог в очередной раз посетил Санкт-Петербург. Его сын Георг поблагодарил русского императора за все благодеяния, которые оказывались ему с самого раннего детства. Благодарность была высказана не случайно: ее следовало понимать как напоминание. И Александр быстро отреагировал на нее, наградив несколькими неделями спустя Георга орденом Андрея Первозванного. В ноябре 1804 г. Георг, в ту пору студент Лейпцигского университета, принимал участие в торжествах по случаю прибытия Марии Павловны в Веймар. В последующее время он неоднократно посещал любимую родственницу. Мария была знакома с художником Иоганном Фридрихом Августом Тишбейном, который написал с нее прекрасный портрет. Георг пришел в такой восторг от этой картины, что вместе со своим братом настоял на том, чтобы Тишбейн сделал копию. Таким образом, по меньшей мере с 1804 г. Георг Гольштейн-Ольденбургский был очень хорошо знаком с сестрой Екатерины Павловны и через нее был прекрасно осведомлен относительно того, что делалось при дворе в Санкт-Петербурге. Мария, со своей стороны, могла рассказывать о Георге своей матери и сестре.

Присоединение России к континентальной блокаде Великобритании в 1807 г. осложнило ситуацию для Гольштейн-Ольденбурга. Географическое положение герцогства вблизи канала и морского побережья провоцировало Наполеона к прямому вторжению на его территорию. Русский император обязан был сделать что-нибудь для защиты родственников. Стремясь к установлению династических связей с Австрией, он одновременно должен был укреплять позиции семьи в Вюртемберге, Тюрингии и, если удастся, на побережье Балтийского моря. А сделать это можно было, помимо других способов, с помощью новых династических браков, например Екатерины с одним из представителей Ольденбургской династии. В апреле 1808 г., когда Екатерина Павловна все еще вела свою борьбу за венский Хофбург, Георг приехал в Санкт-Петербург, где должен был найти свое призвание на службе российскому престолу. В том же месяце ему представили его будущего лейб-медика Августа Баха из Этина, служившего в России уже с 1804 г. Принц всюду был принят очень любезно. Немного наивно и самодовольно уже 17 апреля 1808 г. он писал гофмаршалу фон Доргело: «Меня уже начали осыпать милостями, и лишь стойкость моего характера позволяет мне выслушивать столь много неприкрытой лести. Этот гордый имперский город далеко превзошел все мои ожидания, здесь видно, сколь много можно успеть в короткое время. Если бы наши крестьяне приняли это во внимание. Никто не перещеголяет нашего крестьянина в медлительности, с которой бредет он за своей тележкой с торфом. Вчера я был приглашен на обед к французскому посланнику…». Двадцатичетырехлетний молодой человек искренне радовался тому, что при осмотре достопримечательностей Санкт-Петербурга заслужил репутацию хорошего ходока. Хотя чем дольше он гулял вдоль Невы или по Летнему саду, тем чаще задавал себе вопрос, а почему, собственно, он должен переезжать в Россию? Ведь прогулки в родном Ольденбурге были не менее привлекательны.

В июне 1808 г., когда семья российского императора спорила о необходимости поездки Александра в Эрфурт, Мария Федоровна пригласила принца в Павловск и без долгих предисловий объяснила ему, что его ожидает женитьба на Екатерине Павловне! И это в июне 1808 г., когда Екатерина еще не оставила своих попыток породниться с Габсбургами и почти за три месяца до Эрфуртской встречи! Георгу предстояли серьезные испытания. Александр предложил ему, не сведущему в административных вопросах, должность губернатора либо в Ревеле, либо в Белоруссии. Так как Георг всегда вел себя достойно, а теперь твердо решил быть русским патриотом, достойным Екатерины, он выбрал не прибалтийскую провинцию, а славянскую. Хотя ему привычнее был бы Ревель, тем более что позднее можно было бы обменять предложенный там пост на аналогичный в центральных губерниях.

Появилась еще одна проблема. Георг с таким воодушевлением принял свою гражданскую должность, что у Екатерины возник вопрос, почему он не хочет поступить на службу в один из славных российских полков, ведь военный конфликт с Францией был всего лишь вопросом времени. Хотя в Санкт-Петербурге существовала и профранцузская партия, которая приветствовала Тильзитский мир и стремилась к урегулированию отношений с Наполеоном, ни Мария Федоровна, ни Екатерина к этой партии не принадлежали.

Дамы обязали его дать письменное объяснение и убедительно сформулировать, почему он предпочитает гражданскую службу военной. Екатерина знала, что Георг уже не раз отвергал военную службу и настойчиво заявлял, что никогда не обагрит свои руки кровью ни в чем не повинных людей. Добродетельный Георг уклонялся от своего военного долга! Не для этой роли выбрали его. Но принц занял верную позицию, превратив свои недостатки в свои добродетели, и, оставив возможность для компромисса, не изменил своим убеждениям. Кроме того, сообщив о своем решении заранее, он опередил желавших предъявить ему обвинения. До сих пор Георг был всего лишь удаленным от императора его старшим племянником, не имевшим никаких политических заслуг и не игравшим никакой политической роли. Теперь же, подчеркивал он в своей промемории, внешняя и внутренняя опасность требуют на гражданском посту губернатора личность именно такую, как он, стоящую как можно ближе к императору! И именно на гражданской службе он смог бы принести гораздо большую пользу империи, нежели в армии. Конечно же, он мог бы принять участие в войне, если только эта война соответствовала бы его убеждениям. Он хотел бы сделать все для того, чтобы с помощью России защитить Ольденбург. Свои рассуждения принц закончил риторически: «Поскольку Вы позвали меня, то должны принять таким, каков я есть!»

Такая стойкость молодого ольденбургского принца делала ему честь, если принять во внимание, что в это время в Европе уже вовсю гремели барабаны войны. Убедительный тон объяснялся и тем, что юноша чувствовал покровительственную руку Марии Федоровны и Екатерины. Только собственному отцу в июле 1808 г. он доверил свои сокровенные мысли и чувства: «Одна персона, которая все знает и которую из соображений секретности я не могу назвать и никогда не назову, неоднократно спрашивала меня, чувствую ли я симпатию к великой княжне Екатерине, которая никогда не выйдет замуж на чужбину и не станет женой человека, которого не уважает. То, как мы оба, я и великая княжна Екатерина, ведем себя, убедит в наших чувствах любого, кто видит нас. Повторять все лестные слова, которые она мне говорила, было бы противно моей скромности. Итак, я прошу тебя сообщить мне о своем согласии, чтобы я мог просить ее руки, ибо я влюблен всем сердцем и в союзе с ней вижу свое будущее счастье».

Стремления автора письма по-человечески понятны, хотя и несколько неожиданны. А далее следуют слова, заставляющие насторожиться: «Если ты ее (Екатерину. — Примеч. авт.) желал бы видеть женой моего брата (родившегося в 1783 г. Павла Фридриха Августа. — Примеч. авт.), я отступлю, но буду страдать, как не страдал еще ни один соперник. Ты сам говорил мне, что каждый должен уметь рисковать. И я рискнул. Кроме того, ты обещал не препятствовать моей женитьбе. Я не хотел бы взять в жены уродливую и глупую. А ее ум всегда в согласии с ее телом. Я еще раз прошу тебя о двух вещах: разрешить мне поступить здесь на службу и просить руки великой княжны Екатерины… Когда император узнал, что я хочу служить ему, его милость ко мне еще больше возросла. И после того как вчера на Каменном острове он обговорил все со своей матерью, о чем я еще ничего не знал, поскольку считал для себя такие отношения невозможными, он несколько раз пожал мне руку и посмотрел на меня с улыбкой, как бы спрашивая: «Вы довольны?» Можешь себе представить, с какой радостью я положил бы к его ногам свою горячую благодарность. Императрица, присутствовавшая при этом, сказала: «Ему уже 24 года, но он ничего не предпринимает без совета своего отца». Я всеми силами буду стремиться завоевать расположение императрицы-матери, которая относится ко мне действительно по-родственному, об этом не стоит и повторять. Я сам ничего не искал, все мне предложили, и я долго возражал, но больше не могу… Я очень многим обязан великой княжне Екатерине, которая любит меня, если можно так выразиться, как своего брата. Последнее пусть останется между нами, и я очень надеюсь на твою доброту и прошу никогда не делать никаких намеков на этот счет императрице. Следует тебе сказать, я виноват… Дело с Е. обстоит так, что мне достаточно нескольких часов, чтобы решиться. Я очень прошу дать мне конкретные распоряжения по обоим пунктам…».

Итак, Георг сообщал в июле 1808 г., еще задолго до Эрфуртской встречи императоров, что его брак с Екатериной — дело решенное. Из уважения к отцу ему нужно было только дождаться его окончательного согласия. Екатерина нравилась ему, но в конце письма он вполне определенно намекает на ее интимные отношения с Александром: она любит принца как своего брата, и отец не должен об этом проронить ни слова! Выражение «ее ум всегда в согласии с ее телом» можно понять, зная, что для Георга не остались тайной активные и ничем не прикрываемые стремления великой княжны заключить брачный союз с представителями дома Габсбургов. И тем не менее принц оставался непреклонным в своем решении. В письме он не пел хвалебных гимнов, но старался выражать свои мысли в такой форме, чтобы не дать никаких поводов императорской цензуре.

18 июля 1808 г. Георг получил ответ от отца, в котором тот писал, что сыну оказана большая честь, и советовал ему быть более осмотрительным. Собственно говоря, ольденбургскому принцу, считал герцог, нет нужды зарабатывать себе деньги службой на чужбине, но это принесет ему пользу. Забот прибавилось и у отца, поскольку теперь он не мог оказывать прямого влияния на сына, а отпрыск вел себя, по его мнению, простодушно, доверчиво и, кроме того, с излишней горячностью. Так он легко мог попасть в расставленные при дворе ловушки. Давая характеристику Екатерине, Петр Фридрих Людвиг Гольштейн-Ольденбургский высказывался сдержанно и призывал сына в отношениях с ней к крайней осторожности. Он писал также, что не имел никаких видов на девушку в качестве будущей супруги для его брата Георга. Без сомнения, такую жену, как великая княжна, нужно еще заслужить, и ольденбургский принц не должен отставать от нее в своем финансовом положении. Пусть российский императорский дом обеспечивает только невесту и ее будущих детей, но не супруга-принца. Георг не должен доверять свои чувства никому, кроме своего отца и княгини Шарлотты Ливен. Принцу и его будущей супруге со всех сторон будут расточать комплименты, и здесь нужно быть особенно осторожным. Если льстецы станут слишком назойливы, он должен попросить совета у сестры Екатерины Марии Павловны. Только ей отец полностью доверяет и считает способной уберечь Георга от легкомысленных поступков и излишней доверчивости. Иными словами, Петр Фридрих Людвиг Гольштейн-Ольденбургский не отговаривал сына от женитьбы, но считал, что тот слишком торопится. Георгу следовало немного подождать и завоевать себе репутацию на службе. Тогда он смог бы вступать в брак с Екатериной, будучи более уверенным в себе. Отец проявил себя умным человеком, который глубоко понимал суть всего, происходящего в далеком Санкт-Петербурге, и хорошо знал своих родственников.

Но многочисленные предостережения отца не возымели особого действия. 2 августа 1808 г. — встреча Александра I и Наполеона в Эрфурте еще не началась — принц написал гофмаршалу фон Доргело, что согласен принять должность губернатора.

Конечно же, отец желал своему сыну счастья и в карьере, и в браке. Но при этом он сохранял дистанцию и критическое отношение к петербургской родне, прежде всего к будущей невестке. Георгу он также советовал сторониться дворцовых сплетен и сохранять независимость. Положение принца легко превращало его в мишень для всевозможных козней и интриг. Отец писал, что Георг сделал хороший выбор, «но, мой дорогой сын, не счесть шипов, окружающих эту розу, и это бесконечно омрачает радость твоего отца, и я, признаюсь тебе, не знаю, должен ли я радоваться или огорчаться». Отец предостерегал сына, что затраты, которых требует придворная жизнь, могут ввергнуть его в долги, что он должен обратить на это внимание и зрело поразмыслить, как разумно распорядиться предоставленными ему деньгами. Советы князя были продиктованы отцовской любовью, знанием нравов петербургского двора и заботой о будущем представителя Ольденбургской династии. Что мог он еще сделать, как не порекомендовать Георгу отсрочку? Судьба Ольденбурга находилась в руках русских и французов. Пока император Александр поддерживал континентальную блокаду Великобритании, положение герцогства было достаточно стабильным. Но в стране росло сопротивление политике удушения российской экономики. И во главе оппозиции стояли Мария Федоровна и Екатерина. Если бы дело дошло до предполагаемой женитьбы, Георг против воли оказался бы втянутым в водоворот бурных политических страстей.

Теперь становится понятным, почему Екатерина и Георг оказались в центре всеобщего внимания. Их союз мог внести ясность во внешнеполитические намерения русского императора. В тесном семейном кругу уже знали о готовящейся свадьбе, но общественности пока ничего не было объявлено, к тому же еще предстояла встреча с Наполеоном в Эрфурте. И это давало широкий простор для всевозможных домыслов и предположений, которые каждая придворная и политическая группировка конструировала по собственному желанию.

Александр I вел себя осторожно, не говоря в обществе ни да, ни нет. Одобряя брак Екатерины с Георгом, он принимал во внимание оппозицию Марии Федоровны и Екатерины по отношению к Наполеону и держал козырную карту в рукаве на случай, если в Эрфурте Наполеон затронет брачный вопрос. Счет был открыт: «Обе были дамы с характером и открыто выступили против континентальной системы, которую принял Александр». Наполеон столкнулся с этим в Эрфурте, получив впервые после своего вошествия на престол отрицательный ответ. Удивительно, но автор этих строк, графиня Шуазель-Гуфье, была одной из немногих, кто увидел непосредственную связь между замужеством Екатерины и борьбой различных группировок в России по поводу континентальной блокады.

Супруга Александра I Елизавета не была столь сдержанной в своих поступках, как император. Свою неприязнь к Екатерине она перенесла на ее будущего жениха и написала о нем своей матери письмо, в котором смешались ирония, зависть и злорадство: …Его внешность малоприятна, при первом впечатлении даже чрезвычайно неприятна, хотя русский мундир его несколько приукрасил; зато все очень хвалят его характер. Он образован, имеет собственное мнение, и, кроме того, между ними обоими явная симпатия, что является решающим в браке. Я бы никогда не поверила, что он может возбудить любовь, но великая княжна уверяет, что как супруг он нравится ей, а внешность не играет для нее никакой роли. Я нахожу это очень разумным».

Посланник живущего в изгнании короля Сардинии Жозеф де Местр, анализируя ситуацию как политик и рисуя в своем послании подробный портрет Екатерины, писал в ноябре 1808 г. кавалеру де Росси в Италию: «Сегодня этот брак — дело решенное, хотя официально о нем еще ничего не известно. Происхождение принца самое благородное, поскольку он принадлежит, как и император, к Голштинскому дому. В остальных отношениях этот брак неравный, но, несмотря на это, разумный и достойный великой княжны, которая в одинаковой степени умна и любезна. Во-первых, каждая принцесса, семья которой была осчастливлена ужасной дружбой Наполеона, действует очень рассудительно, если в браке решается на нечто более скромное, чем полагалось бы ей по праву; так как кто может поручиться за все, что еще придет ему в его необыкновенную голову? В противном случае великая княжна уподобилась бы, пожалуй, своим старшим сестрам, последовавшим за своими мужьями на чужбину и умершим там во цвете лет. Поэтому не стоит удивляться, что первым ее желанием было не покидать семью и дорогую сердцу Россию, тем более что принц решил поселиться здесь, и Вы можете себе представить, какая блестящая судьба его ожидает. Наконец, я допускаю, что принцесса, достойная своего высокого положения, не имеет никакого желания вступить в Рейнский союз с помощью брака с каким-либо князем, находящимся в подчинении у этой огромной державы. Так я себе это все представляю и не думаю, что заблуждаюсь. Ничто не может сравниться с добротой и дружелюбием великой княжны. Если бы я был художником, я послал бы вам ее портрет, запечатлевший выражение ее глаз. Тогда бы Вы увидели, сколькими добродетелями и каким умом наградила ее природа. Что касается принца, здешние девушки не находят его достаточно любезным по сравнению с его августейшей невестой; и поскольку быть таковым трудно, я с ними совершенно согласен, одновременно с этим имея возможность засвидетельствовать свое глубокое уважение принцу во время двух наших бесед, которыми он меня почтил; он покорил меня своими здравыми рассуждениями и солидными познаниями. Всеми силами он старается в совершенстве овладеть русским языком, и по всему видно, что его главная цель — заслужить расположение своих новых родственников. Какая судьба, если сравнить со многими другими князьями! Ему повезло, что он — младший принц!» Де Местр не имел возможности в каждом пункте письма коснуться подлинных мотивов, определявших поступки Екатерины. Но связь ее брака с борьбой против Наполеона он понимал вполне точно.

Итак, факты свидетельствуют о том, что брак Екатерины с Георгом отвечал собственным политическим устремлениям великой княжны, он готовился с весны 1808 г. и сознательно использовался в качестве средства осуществления российской внешней политики. Между решением о брачном союзе и его официальным объявлением состоялась Эрфуртская встреча двух императоров. Александр ехал на нее, зная о предстоящем замужестве своей сестры. Эрфурт не разрядил напряженность в отношениях между Францией и Россией. Несмотря на все заверения в дружбе, данные обоими императорами, стало очевидно, что конфликт между ними неизбежен. Наполеон подчеркнул, имея в виду Екатерину, что не станет терпеть никаких династических браков между Романовыми и Габсбургами. Александр I понял намек и с дипломатической хитростью нанес ответный удар: Наполеон не должен рассчитывать на помощь России в своих попытках занять достойное место среди европейских династий. Брак с ольденбургским принцем свидетельствовал об усилившемся стремлении Российской империи выйти из континентальной блокады и союза, созданного в Тильзите.

Мечты Екатерины о короне императрицы были развеяны. Прямую атаку с целью занять ведущую позицию в Европе необходимо было заменить гибкой политической тактикой. Княжна была достаточно дисциплинированной и уважала договоренности, но, будучи дочерью Павла I, оставалась честолюбивой, амбициозной и непредсказуемой в своих поступках. Ее брат мог предвидеть, что она использует брак с Георгом, чтобы выйти на политический горизонт, чтобы усилить свое влияние на личность и политику российского императора и, может быть, если позволят обстоятельства, предпринять новую атаку для завоевания еще более высокого политического положения. И хотя Екатерина пережила личное поражение, оскорбившее ее самолюбие, одновременно с этим она вышла на новую стартовую позицию, побуждающую ее к дальнейшим действиям. Она оставалась участником политической игры и не была отодвинута на задворки в резиденции какого-нибудь мелкого князька, где ей оставалось бы заполнять свои дни наблюдением за кухнями, которые она к тому же сама должна была бы финансировать. Политическое честолюбие не угасло, остались нервозность и некоторое внутреннее беспокойство.

В ноябре 1808 г. фактически все уже было готово к свадьбе Екатерины с Георгом. Слывший одаренным литератором и поэтом, в предвкушении приближающегося счастливого часа, принц написал 28 ноября 1808 г., в день своего обручения, следующие строки, в которых при критическом рассмотрении можно заметить оттенок язвительности:

Моя самая большая заслуга в том,

Что я не испугался красивейшего из моих соперников;

Благодаря чему сегодня я в радостном упоении

Могу поблагодарить его за мое будущее счастье {40} .

Под «красивейшим соперником», которому принц был обязан своим счастьем, он подразумевал не Наполеона и не собственного отца. За свое счастье он благодарил русского императора, о чьих интимных отношениях с Екатериной он уже распространялся в своих письмах к отцу. Оба, отец и сын, разглядели игру брата с сестрой и смирились с ней. Как и предполагалось, в апреле 1809 г. Екатерина и Георг заключили между собой союз на всю жизнь. Для Екатерины Павловны начался короткий период семейного счастья и напряженной борьбы за политическую власть и влияние. Это было время, когда стиль жизни великой княгини, отмеченный интригами и консерватизмом, вызывал у всех в памяти образ ее отца Павла I.

 

ГЛАВА III

ИНТРИГИ В ТВЕРИ

Брак с Георгом Гольштейн-Ольденбургским.

Плата за политическое благоразумие

1 мая 1809 г. петербургские «Сенатские ведомости» опубликовали не слишком поразившее общественность известие о бракосочетании великой княжны Екатерины Павловны и ее двоюродного брата, принца Георга Гольштейн-Ольденбургского. Так российский императорский трон соединил в династический союз старшую и младшую линии Гольштейн-Готторпского дома. Свадьба состоялась в Санкт-Петербурге 18 апреля 1809 г. (по принятому тогда в Российской империи юлианскому календарю, отстающему на 12 дней от действующего в Западной Европе григорианского календаря). Тем же числом были датированы брачный договор и правила, определяющие получение невестой приданого.

Для понимания всех скрытых мотивов этого союза примечательно то обстоятельство, что некоторые правила, действующие при дворе Романовых, в данной ситуации были нарушены. Официальное сообщение императора в «Сенатских ведомостях» трактовало эти нарушения в позитивном смысле. Как известно, честолюбивая Мария Федоровна стремилась выдать своих дочерей замуж за немецких или австрийских принцев. Великие княжны отправлялись в «выбранные ею» страны: Елена — в Мекленбург-Шверин, Мария — в Саксен-Веймар-Эйзенах, Александра — в Австрию. В случае с Екатериной эта политика не увенчалась успехом. И императорская семья решила представить свою неудачу как добродетель: «Божией милостью мы, Александр I, император и самодержец всея Руси и пр., пр., пр., сообщаем верноподданным нашим, что 18 числа сего месяца с Божией помощью состоялось бракосочетание возлюбленной сестры нашей с его светлостью принцем Гольштейн-Ольденбургским по обряду нашей православной церкви. Мы благодарим Всевышнего за столь радостное для всего дома нашего событие и заверяем, что все верноподданные наши станут его участниками, так как мы намереваемся при заключении этого союза определить пребывание ее императорского высочества с супругом в России в связи с нашим особым желанием обосновать их счастье в нашем возлюбленном Отечестве, при их взаимной склонности к оному и к радости нашей нежно любимой матушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Желая выразить свое удовлетворение этим обстоятельством и представить еще одно доказательство того, как мы преданы возлюбленной сестре нашей и как высоко мы ценим личные заслуги принца Ольденбургского, сочли мы за благо присвоить ему титул его императорского высочества…».

Итак, в сложной обстановке накануне войны Екатерина совершила «патриотический поступок». Она осталась в России и взяла под свою защиту Ольденбургский дом, которому грозила опасность со стороны Наполеона! Так должна была понимать ситуацию публика. А каждая заслуга в этом мире, как известно, имеет свою цену. «Патриотический поступок» Екатерины можно было оценить в рублях и копейках. И потому Георг должен был довольствоваться звучным титулом Его Императорского Высочества, зато содержание, выделяемое Екатерине, получало существенную прибавку. Отец Георга совершенно правильно предугадал развитие событий. Княжна заставила брата хорошо заплатить ей за крушение своих честолюбивых брачных намерений, не беря в расчет в данном случае его политические соображения.

Из брачных договоров со Шверином (1799 г.) или с Веймаром (1801 г.) нам известно, что каждая из великих княжон, отправляясь на чужбину, получала в качестве приданого миллион рублей. 18 апреля 1809 г., в день бракосочетания Екатерины Павловны, император Александр I издал распоряжение Сенату об изменении закона, действующего в семье Романовых, «относительно приданого великой княжны Екатерине Павловне из апанажа, предоставляемого членам императорской семьи». В распоряжении подтверждалось, что Екатерина с супругом действительно оставались в пределах Российской империи и что в данном случае обеспечение великой княгини суммой в размере миллиона рублей не могло быть достаточным и достойным ее положения. Более конкретное указание на особые для того причины считалось излишним. Все брачные контракты трактовали использование выделяемого приданого вполне однозначно: это была гарантия материальной обеспеченности великой княгини и ее потомства. Отчисления живущим за границей замужним представительницам императорской династии составляли несколько десятков тысяч рублей ежегодно. Если Екатерина оставалась на родине и проживала в непосредственной близости от своих апанажных земель, она могла со свойственной ей энергией и деловитостью способствовать умножению своих средств, что было исключено, живи она в Веймаре или Шверине. Утверждение о недостаточном ее обеспечении было необоснованным и дискриминировало других замужних великих княгинь. Но Александр попытался найти аргументы, чтобы объяснить увеличение ассигнований в пользу Екатерины, даже несмотря на рост военных расходов.

«Поскольку из доклада, представленного министром уделов, Мы видим, что при существующем на данный момент фонде апанажных земель получаемые с них ежегодные доходы не идут полностью на удовлетворение всех предписанных распоряжением об императорской семье потребностей, а значительные суммы оставляются для увеличения апанажного имущества, Мы считаем их недостаточными для возлюбленной сестры Нашей Екатерины Павловны и, руководствуясь чувством искренней привязанности к ней, постановляем следующее. Первое: кроме предписанного распоряжением миллиона рублей из императорской казны, Мы выделяем для Ее Императорского Высочества и Ее потомства из фонда апанажных владений 300 000 руб. ежегодных доходов… Второе: земли, являющиеся апанажными владениями Ее Императорского Высочества, переходят в Ее полную собственность и в собственность Ее потомства, но управление оными остается в ведении Департамента уделов с условием, что доходы, получаемые с земель Ее Императорского Высочества и Ее потомства, будут правильно выплачены. И в случае, если эти доходы превысят сумму в 300 000 руб., они будут тем не менее предоставлены в распоряжение Ее императорского Высочества и Ее потомства».

Действующий при дворе Романовых закон, регулирующий имущественные права великой княгини в случае, если она после своего замужества останется на родине, носил весьма общий характер. Александр использовал это обстоятельство, чтобы уточнить его следующим образом:

«Апанажное имущество, которое мы предоставляем возлюбленной сестре нашей, великой княгине Екатерине Павловне, должно принадлежать ее семье и потомству в качестве наследственного владения в соответствии с общими правами и обязательствами, предписанными распоряжением об императорской семье, до тех пор, пока ее род остается в России или не прервется полностью, в случае чего действует № 55 аналогичного предписания об общем размере апанажного имущества.

В случае наследования, продажи и заклада действуют те же самые правила, которые предопределены в целом для апанажного имущества распоряжением об императорской семье, согласно которому это имущество по № 49 не может быть продано либо заложено.

После смерти великой княгини ее дети, как мужского, так и женского пола, получают наследство согласно общим действующим в России законам; однако при этом дети женского пола получают свою долю по расценке чистыми деньгами, чтобы ни одна из частей недвижимого апанажного имущества после их замужества не могла перейти к другому роду. Если наследники мужского пола не желают эту часть земель оставить за собой с тем, чтобы выплачивать своим сестрам надлежащую им сумму, в таком случае эту выплату обеспечивает Департамент уделов, а после того как надлежащая, согласно предписанной расценке, сумма выплачена, эта часть недвижимого имущества вновь возвращается в общую массу апанажных владений.

В случае смерти великой княгини опеку над ее детьми осуществляет ее супруг при условии, если он остается в России. В качестве опекуна он получает ежегодно 100 000 руб. из доходов от апанажных владений и до окончания опекунства обязан предоставлять нам отчет.

Если после смерти великой княгини ее супруг не пожелает оставаться в России или вступит в новый брак, в таком случае нами предписано для управления доходами от апанажного имущества особое опекунство.

Доходы от недвижимого апанажного имущества, которое переходит по наследству представителям мужского пола из числа детей великой княгини, поступают в их полное распоряжение до тех пор, пока они проживают в России, но если они покидают Россию, их апанаж возвращается в общую массу апанажных владений, а Департамент уделов, согласно № 56 предписания, выплачивает им причитающуюся по закону сумму.

Если после смерти великой княгини у нее не остается наследников мужского пола, то согласно № 61 предписания апанаж предоставляется ее наследникам женского пола на протяжении их жизни в случае, если они остаются проживать в России; после их смерти их имущество возвращается в общую массу апанажных владений. Если же они в случае вступления в брак или при других обстоятельствах местом своего пребывания выберут территорию вне пределов России, их имущество безотлагательно должно вернуться в общую массу апанажных владений, но доходы с этих владений департамент оставляет в их пользовании вплоть до изменения ими места своего проживания.

В случае если дети, появившиеся в этом браке, умрут, случись это при жизни великой княгини или же после ее смерти, или же если княгиня и вовсе не будет иметь детей, тогда все состояние возлюбленной сестры нашей Екатерины Павловны, являющееся ее апанажем, должно быть возвращено в общую массу апанажных владений, при этом ее супруг не должен будет иметь никаких притязаний на этот счет.

В случае если великая княгиня, имея детей от этого брака и переживя своего супруга, захочет вступить во второй брак, ее апанажное имущество должно быть поделено пополам между нею и ее детьми от первого брака.

В случае если по воле Всевышнего супруг великой княгини станет наследником владений герцога, своего отца, и по этой причине великая княгиня отправится в земли своего супруга, ее апанаж останется в управлении департамента, который будет пересылать ей ее доходы вплоть до ее смерти; после ее смерти имущество возвратится в общую массу апанажных владений.

Если великая княгиня после смерти своего супруга вступит во второй брак и выберет местом своего проживания территорию вне границ империи, в таком случае половина из ее апанажных владений, согласно № 9 предписания, должна быть возвращена департаменту, который будет отчислять ей ее доходы с этой части на протяжении всей жизни, но после ее смерти эта часть имущества возвращается в общую массу апанажных владений».

Далее четко указывалось:

«Все эти правила, действующие лишь в данном случае и обеспечивающие благоденствие возлюбленной сестры нашей Екатерины Павловны, касаются только ее лично и никоим образом не должны распространяться на других членов нашего императорского дома; изменение изложенных в данном предписании правил может быть продиктовано лишь нашей доброй волей или состоянием доходов с апанажных владений».

Итак, великодушие, проявленное императором при урегулировании наследственных прав в данном предписании, а также в других статьях брачного договора, касалось только Екатерины. Тот, кто думает, что щедрость императора была продиктована его особой привязанностью к Екатерине, глубоко ошибается. Это была выраженная в деньгах плата за сделку, с помощью которой он мог использовать сестру в своей политической борьбе с Наполеоном. Екатерина уступила брату, согласившись против своего желания на брак с Георгом Гольштейн-Ольденбургским, пока что кажущимся ей весьма посредственной фигурой.

Основные положения императорского предписания стали частью брачного договора от 17 апреля 1809 г. В своей основе договор ориентировался на образцы, использованные в 1799 и 1801 гг. в брачных соглашениях Елены Павловны, уезжавшей в Шверин, и Марии Павловны, отправляющейся в Веймар: он защищал интересы великих княгинь и их потомства во всех возможных жизненных ситуациях, в то время как все тяготы расходов возлагались на избранных ими супругов. Договор с принцем Ольденбургским отличался от общей схемы по двум существенным пунктам: во-первых, изложенная в предписании Александра I сумма дотаций значительно превышала общепринятую в таких случаях. Вся сомнительность доводов, приводимых императором для обоснования этого, становится ясна, если учесть, что все пункты предписания продолжали оставаться в силе и после заключения второго брака Екатерины с кронпринцем Вильгельмом Вюртембергским в 1816 г., хотя в то время она уже проживала в Вюртемберге. Во-вторых, брачный договор от 1809 г. предусматривал принципиальную возможность того, что однажды принц Георг Гольштейн-Ольденбургский может унаследовать герцогский титул в Ольденбурге. Екатерина и в этом случае вместе со своими будущими детьми была материально обеспечена.

Финансовое состояние Екатерины Павловны выглядело в целом весьма внушительно. Как и любая великая княжна, она получала в качестве приданого 1 000 000 рублей, который был положен в Российский императорский банк и давал 5 % годового дохода. Половина из этой суммы, включая проценты, предоставлялась в ее личное распоряжение. Кроме того, по распоряжению Александра I Екатерине ежегодно выплачивалось 300 000 рублей в качестве земельной ренты с ее апанажных владений. Император выплачивал ей, так же как и всем великим княжнам, ежегодную пенсию в размере 10 000 рублей. Получаемая ранее Екатериной от матери Марии Федоровны ежегодная сумма в 20 000 рублей продолжала ей выплачиваться. И, наконец, венцом прочного здания будущего семейного счастья великой княжны стало финансирование императорской семьей покупки близ Санкт-Петербурга поместья и дворца со всей обстановкой. На фоне этой роскоши выплаты Георгу выглядели более чем скромно: он ежегодно должен был получать по 100 000 рублей, конечно, только на время проживания в России.

Согласно статьям брачного договора, Екатерине предоставлялась возможность беспрепятственно отправлять религиозный культ согласно всем предписаниям русской православной церкви. Она получала все необходимое для этого, от священников и певчих до церковной утвари. В случае если Георг захочет стать правителем родного Ольденбурга, его жене гарантировалась свобода православного вероисповедания. Конечно, Екатерина должна была сопровождать своего супруга во время проведения всех лютеранских торжеств, а их дети должны были наследовать религию отца. Но главным условием было то, что, вступая в брак, Екатерина и Георг отказывались для себя и своих детей от любых притязаний на российский престол.

Кажется, все проблемы, касающиеся брака, семьи и наследства, наконец были урегулированы. Молодые могли с радостью отправляться под венец.

Церемония венчания и свадебные торжества, несмотря на напряженную политическую обстановку и особые обстоятельства, предшествующие заключению этого брака, были отмечены традиционными для петербургского двора роскошью и блеском. В императорской резиденции собрались все, кто имел подобающий титул и имя в стране и за ее пределами и кто не должен был в этот момент участвовать в военных действиях. Наряду с венчанием, торжественным молебном и балом, в придворном театре состоялся маскарад, который произвел настоящую сенсацию. Его организаторы, несмотря на войну Российской и Османской империй, создали обстановку чарующей роскоши восточных сказок. Театр был окружен изгородью из бесчисленного количества стеклянных трубочек, которые, будто бы уходя прямо в небо, неожиданно заканчивались наверху букетами из страусиных перьев. В стеклянных трубочках, разбиваясь на мириады причудливых искр, отражался свет горящих свечей. Гости и собравшиеся отовсюду зеваки были восхищены этим зрелищем и долго еще вспоминали о пышных торжествах в семье Их Величеств. Даже отец жениха, казалось, был поражен. Петер Фридрих Людвиг Гольштейн-Ольденбургский тоже участвовал в церемонии, хотя это и не было принято. Присутствие герцога должно было продемонстрировать особую политическую значимость происходящего: Россия стоит на страже интересов северогерманских земель, желает указать Наполеону, что власть его не безгранична, и в недалеком будущем собирается выйти из континентальной блокады.

Все это полностью соответствовало внешнеполитическому курсу Российской империи и устремлениям невесты, ощущавшей все же некоторую горечь от того, что аналогичной цели ей не удалось достигнуть при помощи династического союза с Габсбургским домом. Необходимо было смириться со своим поражением и отдавать себе отчет в том, что решающая схватка Александра I с императором Наполеоном не за горами. И никто не мог предугадать в апреле 1809 г., чем закончится эта схватка и какие последствия она будет иметь. Красивая, волевая и непредсказуемая Екатерина в общем не испытывала антипатии к своему супругу, более склонному к литературным фантазиям, нежели к суровой дисциплине государственной службы. Супругам, видимо, удалось найти общий язык. И все-таки их союз был и оставался заключенным сугубо из политических соображений.

Тягостные мысли одолевали ольденбургского герцога. Екатерина, по его мнению, не обладала хорошей репутацией с точки зрения как политики, так и морали. Петера мучили дурные предчувствия относительно прочности брачного союза его сына. Российский император, думал он, лишь потому одобрил гражданскую службу своего деверя, что тот нужен ему в его политических играх. Александр I назначил Георга генерал-губернатором тверским и новгородским, а также главноуправляющим путями сообщения. Такая обширная сфера деятельности подразумевала множество обязанностей. Здесь принц мог проявить все свои способности, необходимые для гражданской службы. Отец Георга оставался в России до мая 1809 г. Расставаясь, он напутствовал сына следующими словами: «…Твоя карьера блестяща, чего нельзя сказать о семейном счастье и внимании к тебе со стороны императорской семьи…». Но служба, считал герцог, пойдет сыну на пользу, она будет дисциплинировать Георга, заставит его забыть о своих сентиментальных склонностях и слабых чертах характера, наполнит энтузиазмом, а возложенные на него многочисленные обязанности сделают его добросовестным и честолюбивым. Будут ли члены императорской семьи и сама Екатерина проявлять по отношению к нему аналогичное усердие — в этом Петер сильно сомневался. Вплоть до 1811 г., когда в силу необходимости ему пришлось вновь приехать в Россию, герцог неустанно напоминал сыну о ловушках, которые могут расставлять ему придворные да и сама Екатерина Павловна.

17 октября 1809 г., когда молодожены только что приехали в Тверь, в свою новую, специально для них построенную резиденцию, Петер вновь напомнил своему сыну, чтобы тот был внимателен и не допустил несчастья, способного омрачить супружество. Говоря о «несчастье», он имел в виду предательство, злословие, травлю и другие страсти, которые всегда были и будут при больших дворах и против которых Георг пока был беспомощен. Возможно, отец также расстроился из-за того, что, находясь в Санкт-Петербурге, принц не смог оказать большего уважения и финансовой помощи герцогству Ольденбургскому.

Конечно, при сложившихся обстоятельствах Георгу приходилось довольствоваться лишь ролью супруга. Главенствовала в их семье Екатерина. Она была окружена лестью, пристальным вниманием, и поскольку все знали о ее сильной воле и большом влиянии на мать и брата, многие стремились добиться ее расположения, чтобы удовлетворить свои личные или политические амбиции. Екатерина нежилась в лучах славы и, осознавая собственное могущество, играла людьми и использовала их в своих целях.

Ум и наблюдательность, точный анализ ситуации, хладнокровный расчет… Что могла делать она со своими талантами в Твери, в провинции? Ответ на этот вопрос был получен очень скоро. Французский посол Коленкур, все еще стремившийся в 1809 г. наладить хорошие взаимоотношения с русским императором, язвительно, но точно назвал Екатерину Павловну оракулом императорской семьи и российской общественности. Он никак не мог простить великой княгине ее отказа Наполеону и теперь опасался, что у нее хватит воли, способностей и решимости для того, чтобы даже из провинции направлять российскую внешнюю политику в нужное ей русло ненависти к Бонапарту.

Будни великой княгини в провинции

Российский император не случайно послал молодых именно в Тверь. Давний конфликт между консервативным московским дворянством и более реформистски настроенной, хладнокровной петербургской бюрократией заставлял Александра I, все еще слывшего либералом, избегать Москвы. Московское дворянство с возмущением отвергало Тильзитский мир и континентальную блокаду. Сестра, умеющая убеждать и привлекать к себе внимание, была нужна императору в качестве связующего звена между Санкт-Петербургом и Москвой. Он мог свободно посещать ее в Твери, расположенной между обеими столицами. Таким образом, Москва становилась для него гораздо ближе, что могло бы способствовать некоторому смягчению давнего конфликта. Такой ход предоставлял и самой Екатерине достаточно удобную политическую позицию. Теперь она могла использовать свое влияние и в Санкт-Петербурге, и в Москве для собственной выгоды. Предоставив в Твери своей умной, но импульсивной и капризной сестре полную свободу действий, Александр вряд ли мог предположить, что она может направить свою активность против самого брата-императора.

Александр стремился приезжать в Тверь как можно чаще. Если это ему не удавалось, он обменивался с сестрой письмами, напоминающими своей интимностью переписку прошлых лет. 11 ноября 1811 г. Александр писал: «…K сожалению, теперь я не могу воспользоваться своим старым правом, чтобы в Вашей спальне в Твери покрывать Ваши ножки нежнейшими поцелуями. Так что, мадам, развлекайтесь как следует и не забывайте бедного арестанта в Петербурге». Барон Штейн, твердый в своих принципах, как камень (каламбур: «штайн» по-немецки значит камень. — Примеч. пер.), назвал однажды российского императора безнравственным и трусливым. Грубые слова барона относились конечно же не только к достоинствам Александра как политика, но Штейн был человеком чести и потому не назвал имя Екатерины Павловны.

Великой княгине не потребовалось много времени для того, чтобы привыкнуть к провинциальной жизни. Со свойственной ей энергией она взялась за дело, стараясь изыскать любую возможность, чтобы не только при собственном дворе в Твери, но и в губернии, да и во всей империи играть самую активную роль в административной, культурной и политической областях. Для этого она использовала самые разнообразные оттенки своего характера и своих жизненных принципов: от сердечной доброты по отношению к социально незащищенным, непривилегированным слоям до самых низких интриг против императора и империи! Екатерина не упускала ни одного случая, чтобы не высказать супругу собственное понимание какого-либо вопроса и навязать собственную волю при его решении. Вместе со своей многочисленной свитой она сопровождала Георга во всех его служебных поездках по империи. Это вносило разнообразие в ее жизнь и позволяло контролировать мужа. Великая княгиня управляла своим двором так, как было принято в то время среди высших слоев российского дворянства и в императорских резиденциях. Из провинциальной Твери ей действительно удавалось влиять на внешнюю политику Российской империи, вступившей в противоборство с Наполеоном. Примкнув к консервативным кругам московского дворянства, Екатерина, видимо, многое сделала и для свержения одного из самых выдающихся российских реформаторов Михаила Сперанского. Она поддерживала те дворянские группировки при императорском дворе и за его пределами, которые требовали выхода России из континентальной блокады и решительных военных действий против французского императора.

Прибыв в августе 1809 г., после прекрасного путешествия на корабле по Ладожскому озеру и Волге, в свой новый дворец в Твери, Екатерина и Георг без промедления приступили к работе. Принц был назначен губернатором и главноуправляющим путями сообщения. Стремясь сделать все как можно лучше, он со свойственной ему основательностью стал знакомиться со своей губернией и соседними территориями. Но всюду, куда он приезжал, его встречали равнодушие чиновников-бюрократов, коррупция и взяточничество. Добросовестный губернатор столкнулся с массой нерешенных проблем, но людей, на которых можно было бы положиться, можно было пересчитать по пальцам. Принц не знал ни самой страны, ни менталитета населявших ее людей, а абстрактные представления о России у самой великой княгини ограничивались территорией императорских резиденций. Но на стороне обоих был авторитет императора и собственное мужество. Действовать нужно было умело, тактично и вместе с тем твердо и решительно. В трех подчиненных им губерниях — Тверской, Ярославской и Новгородской — проживало около двух миллионов человек, занимающихся в основном сельским хозяйством.

Ни сам Георг, ни его супруга не воспринимали должность губернатора как формальную обязанность. Они не хотели быть просто представителями власти, в то время как более или менее прилежные чиновники вели бы всю административную работу. Прежде всего Георг организовал деятельность губернаторской канцелярии и управления путей сообщения. Горы неразобранных бумаг высились вокруг него. Статс-секретарь Федор Лубяновский после первой своей встречи с принцем и великой княгиней без особого энтузиазма сообщал, что пришел к губернатору с единственным предписанием, а попрощавшись, ушел от него с целой кипой документов. Кошмарный сон для бюрократа!

Среди высокопоставленных чиновников Лубяновский не отличался особым усердием, и Екатерина с Георгом старались найти новую мотивацию для него и других государственных служащих. В случае с Лубяновским эффективными оказались такие приемы, как назначение его действительным статским советником, ободряющие слова императрицы-матери: «Будьте одним из наших!», а также многое другое. Но секретарь чувствовал себя уязвленным и был недоволен тем, что Екатерина Павловна постоянно контролировала его, лишая покоя. В своих воспоминаниях он писал, что «великая княгиня редко упускала хоть один день, чтобы в моем присутствии не войти в рабочий кабинет принца и не поговорить также и со мной. Это счастье я приписывал прежде всего отсутствию у нее более возвышенных занятий в условиях замкнутой придворной жизни». Лубяновский, вероятно, предполагал, что княгиня только и делала, что вмешивалась в служебные дела своего мужа. Но придворный чиновник поступил бы в высшей степени опрометчиво, вздумай он каким-либо образом критиковать ее. Нет, хотя из того, как он описывал якобы лестное для него внимание со стороны княгини, можно понять всю степень воспринимаемого секретарем как нахальство и дерзость вмешательства Екатерины в обязанности губернатора: «Богатый, возвышенный и быстрый, блистательный и резкий ум изливался из уст Ее Высочества с волшебною силою приятности в речи. С большим любопытством она расспрашивала и желала иметь подробнейшие сведения о лицах, но не прошедшего века, а современных; не жаловала скромных и почтительных моих отзывов, не верила им, любила сама говорить обо всем; из бывших тогда на сцене лиц, начиная с самой высшей ступени, никого не помню, мимо кого Ее Высочество изволили бы молча пройти; а заключения ее всегда были кратки, законченны, решительны, часто нещадны».

Находящийся в подчинении у великой княгини чиновник дал ей довольно меткую и точную характеристику. Для подтверждения своей правоты он ссылался на авторитет принца Георга: «Существуют возвышенные души, которые могут довольствоваться только совершенством, поэтому в их глазах все, что не лишено недостатков, выглядит убогим, слабым, ничтожным и смутным. Не могу скрывать, я нередко бывал удивлен, когда слышал, как она говорила, и даже принц не мог при таких обстоятельствах сохранять хладнокровие». Описанную Лубяновским во всех деталях ситуацию мы можем охарактеризовать коротко: неуемная любознательность великой княгини и ее стремление всех поучать, от которых даже принц временами должен был защищаться, так сильно действовали на нервы не слишком добросовестному чиновнику и так злили его, что он наконец дал Екатерине повод указать ему на дверь. Его место занял статский советник Серебряков.

И Лубяновкий, и Серебряков занимались преимущественно вопросами путей сообщения, в то время как во главе канцелярии губернатора был поставлен действительный статский советник Б. Р. Геттунс. Гетгунс добросовестно и честно стремился выполнять вверенные ему обязанности. Он прилежно писал доклады и постановления, тщательно прорабатывал акты и принадлежал к избранному кругу высокопоставленных лиц, регулярно приглашаемых губернаторской четой на званые обеды, приемы и балы. Геттунс не позволял себе никаких саркастических выпадов в адрес Екатерины Павловны, со всей серьезностью относился ко всем ее предложениям и энергично брался за их выполнение. Если Геттунс должен был подготовить важный доклад, то все затрагиваемые в нем вопросы обсуждались с принцем во время обеда, на котором, конечно же, присутствовала и Екатерина. А молчаливым присутствием она никогда не ограничивалась.

Во время одного из таких обедов речь зашла о проблеме различной интерпретации законов. Екатерина Павловна высказала одну из своих сентенций: «Я считаю, что во время судебных процессов различные позиции судей объясняются различием в их политических взглядах». Принц Георг промолчал, а Геттунс набрался смелости и возразил, что и без политических разногласий в одном и том же деле могут столкнуться различные убеждения. «В это верится с трудом, — возразила она, — и на этот счет у русского народа есть пословица: бойся не суда, а судьи». Геттунс не стал продолжать спор о словесной казуистике и народной мудрости. При подходящем случае он написал по одному приговору суда два противоречащих друг другу заключения, оба из которых прочно опирались на закон. Затем он предоставил принцу самому вынести решение о правильном заключении. Когда Георг вновь вызвал к себе чиновника, при их разговоре присутствовала великая княгиня. Видимо, она убедилась в правоте Геттунса. Княгиня «призналась вполне откровенно, как много думали они с принцем об этих двух заключениях, которые я им предоставил, и все же они так и не знают, какому из двух нужно отдать предпочтение. Потом она продолжила: «Но если бы Вы были губернатором, к какой точке зрения Вы бы склонились?» Я ответил, что беру за правило в подобных случаях вставать на сторону того, кто беднее, и указал, кого имею в виду в данном деле. Тогда великая княгиня обратилась к своему супругу и воскликнула радостно: «Не правда ли, я тоже так думала!» И принц утвердил заключение в пользу беднейшей стороны».

По какому праву супруга губернатора вмешивалась даже в текущие судебные процессы? Правда, здесь проявилось благородство ее натуры, вписывающееся в общую картину добродетельной императорской семьи. Великая княгиня защищала социально слабых, хотя в данном сообщении не указывается конкретно, кто с кем судился. Добросовестные и инициативные чиновники, такие как Геттунс, пользовались большим уважением со стороны Екатерины. Там, где было возможно, княгиня могла быть чрезвычайно скромной до простоты. Зато, например, в борьбе со своими конкурентами женского пола она проявляла достаточно хладнокровия и изворотливости.

Однажды в Твери гостила графиня Браницкая со своими дочерьми. В разговоре с ней Екатерина Павловна пожаловалась на то, как много денег требуется на содержание лошадей и необходимых на конюшнях слуг. Графиня Браницкая спросила: «А сколько лошадей и соответствующей обслуги Вы имеете?» Великая княгиня отвечала: «Около сотни людей и около восьмидесяти лошадей». Графиня Браницкая: «Но как может Ваше Высочество иметь так мало прислуги, если я, Ваша подданная, содержу примерно три сотни придворных и столько же лошадей?» Великая княгиня: «Но зачем Вам такое количество прислуги и лошадей?» Графиня Браницкая: «Поскольку я — графиня и крупная землевладелица, в течение всего года они бывают нужны мне не так часто, но если потребуется, мне не нужно будет одалживать их у соседей». На том разговор, казалось, и закончился, но вдруг Екатерина спросила, обращаясь к Геттунсу: «Вы тоже получаете письма из Петербурга?» — «Я сказал, что, хоть и получаю иногда, но из-за недостатка времени не успеваю на них отвечать». На это она заметила: «Вы поступаете правильно. Петербургские франты не умеют ничего другого, как только наряжаться и прогуливаться со своими тросточками по улицам». Больше графиня Браницкая так и не удостоилась внимания со стороны Екатерины Павловны, так как та вела себя заносчиво и не проявила необходимого уважения к хозяйке. Впасть в немилость у великой княгини было довольно легко. Даже услужливый Геттунс был вынужден покинуть Тверь, поскольку на протяжении всего времени не продемонстрировал достаточного лакейской угодливости, причем не по отношению к своему начальнику, принцу Георгу, а по отношению к его супруге.

При множестве критических высказываний относительно вмешательства Екатерины в дела губернской администрации до нас не дошло никаких свидетельств серьезных размолвок между супругами. Екатерина и Георг любили друг друга и хорошо ладили между собой. Вскоре стало известно, что княгиня должна родить ребенка. Следуя советам отца, Георг старался поддерживать теплые отношения с императорской семьей. Он был открытым, скромным и доброжелательным человеком, терпимо относящимся к эгоизму своей супруги. Да у него и не было другого выхода. Кроме того, у супругов обнаружились некоторые общие интересы. Это касалось прежде всего их увлечения литературой и искусством. В этих областях Екатерина могла играть доминирующую роль, не подрывая авторитета своего мужа.

Ее двор в Твери жил насыщенной культурной жизнью. Появившийся уже во второй половине XVIII в. тип образованной аристократки, вдохновляемой идеями Просвещения, наполнился к началу XIX в. новым содержанием. Теперь культурная дама благородного происхождения занималась философией, литературой или искусством не только для собственного удовольствия. Вокруг нее формировался широкий круг образованного и просвещенного дворянства. Представительницей такого типа была Мария Федоровна, развернувшая обширную культурную деятельность в Гатчине и Павловске и служившая образцом для подражания своим дочерям. Сестра Екатерины Мария Павловна имела все возможности, чтобы принять на себя аналогичную роль в Веймаре. Сама Екатерина Павловна, стремясь самоутвердиться, предпринимала немалые усилия, чтобы в провинциальной Твери соответствовать общему духу культурной жизни.

Для русских деятелей литературы и искусства провинциальная жизнь на лоне природы всегда обладала особой притягательностью. Тверь лежала на большом тракте, соединяющем Санкт-Петербург с Москвой. Каждый путешественник с высоким званием и чином, курсирующий между обеими столицами, считал за честь засвидетельствовать свое почтение великой княгине. Надежды Александра, стремящегося с помощью сестры превратить Тверь в связующее звено между Москвой и Санкт-Петербургом, оправдались хотя бы по части визитов. Даже члены императорской семьи нередко появлялись у порога тверской резиденции. Благодаря содействию Георга Гольштейн-Ольденбургского, в Тверь потянулись деятели литературы и искусства из Северой Германии. Конечно же, здесь можно было встретить и профессоров, философов, поэтов из Москвы. Несмотря на скуку, праздность и интриги, которые в будни царили в Санкт-Петербурге, Москве и Твери, именно здесь собирался культурный цвет общества.

Еще ранее, живя в Гатчине, Екатерина Павловна познакомилась с немецким писателем, автором драмы «Буря и натиск» Фридрихом Максимилианом Клингером. Благодаря ему императорская семья ближе познакомилась с выдающимися сочинениями Шиллера и Гёте. В Санкт-Петербурге, при дворе читали и обсуждали труды русских писателей, таких как Николай Карамзин и Николай Новиков. Екатерина Павловна считала необходимым соответствовать духу времени и следовать моде. Она много читала, хотя чувствовала литературу не так тонко, как ее мать или сестра Мария, жившая в Веймаре. Поэты и писатели интересовали Екатерину в первую очередь с политической точки зрения; с гораздо большим удовольствием она рисовала и писала маслом и в этих занятиях всегда находила помощь и поддержку со стороны мужа. Сам Георг, человек увлекающийся и «немного не от мира сего», хотя и достаточно мужественный в преодолении житейских невзгод, тоже много читал и писал стихи. Особенно приятным для обитателей тверского двора было знакомство Георга с семьей художников Тишбейнов. Иоганна Фридриха Августа Тиш-бейна принц знал еще со своих студенческих лет в Лейпциге. В 1805 г. в Веймаре художник написал портрет Марии Павловны, и та рекомендовала его петербургскому двору. В 1806 г. художник прибыл в Санкт-Петербург, чтобы урегулировать вопросы наследства в связи со смертью своего брата Людвига Филиппа Тишбейна. Рекомендации великой княгини Марии Павловны открыли перед ним двери многих аристократических салонов. В 1807 г. он написал портрет Екатерины Павловны в полный рост, сохранившийся до наших дней. Еще до своего замужества Екатерина брала у Тишбейна уроки живописи: художник должен был один час в неделю заниматься с великой княжной, получая за это годовое жалованье в размере тысячи рублей.

Георг перед своей женитьбой познакомился также с еще одним из Тишбейнов, художником Иоганном Генрихом Вильгельмом Тишбейном, получившим среди искусствоведов прозвище «Гёте-Тишбейн». Принц привез его с собой в замок Этин, и между мужчинами сложились доверительные, дружеские отношения: Вильгельм Тишбейн писал картины, а Георг сочинял стихи. Эта дружба сохранилась и после свадьбы Георга с Екатериной. Художник посылал в Тверь свои работы, за что Екатерина благодарила его: «С величайшей признательностью получила я от герцога посланные Вами картины». Как-то она несколько бесцеремонно добавила: «Выдающиеся образцы любого рода всегда поощряют нас к подражанию, так и я по совету моего мужа осмелилась скопировать Вашего Улисса. Если бы эта слабая работа доставила Вам удовольствие, это было бы доказательством Вашей признательности мне, так как другого более достойного доказательства у меня в данный момент нет». Деликатный Георг смягчил это неловкое, но требовательное выражение благодарности, добавив к письму свой поэтический постскриптум: «Моя жена посылает Вам великолепную голову, а я прилагаю свое маленькое стихотворение, которое нашептала мне муза, пока я восхищался Вашим прекрасным Улиссом». Итак, скромность восторжествовала: и Георг, и Екатерина, несмотря на страстное увлечение поэзией и живописью, все же оставались в этих областях всего лишь дилетантами.

Однако для этих деятельных натур было недостаточно просто наслаждаться искусством. Им хотелось создать нечто, свидетельствующее об их творческих способностях. Георг писал стихи, а Екатерина рисовала к ним прелестные иллюстрации. В 1810 г. по поручению губернатора и его супруги профессор Буле опубликовал в московском издательстве Всеволожского сборник под названием «Поэтические этюды» — стихи Георга с выполненными по рисункам Екатерины офортами венгерского мастера Сцеттера. Сборник был издан тиражом 50 экземпляров и предназначался не для широкого распространения, а лишь среди знатоков.

В одном из стихотворений, сонете под названием «К моей супруге», Георг писал:

Как в штиль ждет с нетерпеньем капитан,

Пока попутный ветер парус не надует

И не направит в порт родной, так я, тобой влекомый,

стремлюсь к тебе,

Туда, где вечный бьет родник у дома нашего.

Я жажду утолю, и прочь меня уносят мысли,

И я свободно мчусь по волнам грез;

И ты, о, только ты во мне пробудишь нежность,

И благородных помыслов порыв.

В таинственные тихие глубины души

Глядит знаток людей;

И взгляд твой страстью сердце наполняет

И пред певцом завесу открывает

Над лучшим из миров.

Георг вполне осознавал несовершенство своего произведения. Один экземпляр он послал Тишбейну, сопроводив его тысячами извинений: гравер плохо передал содержание картин Екатерины, не всякого человека посещают гениальные идеи, и было бы хорошо, если бы Тишбейн не делал сборник достоянием широкой публики. С чувством собственного достоинства и даже торжественно Георг подчеркивал, что он и его супруга прекрасно осознают, что только чернь может требовать от прекрасной картины внешнего лоска, тогда как есть избранные, «которые стремятся приблизить изображение к природе». Екатерина Павловна приложила к этому письму свое честное признание: она польщена тем, что может иметь подлинные работы Тишбейна. «Я могу Вас оценить, но не скопировать», — писала она. Княгиня тоже осознавала ограниченность своего таланта, и в данном случае это делало ей честь. Но, разумеется, Их Императорские Высочества занимали слишком высокое положение в обществе, чтобы маленький семейный сборник остался незамеченным. Вскоре он превратился в библиографическую редкость. Каждый желал выразить свое восхищение талантами великой княгини и ее супруга-принца. Некоторые стихотворения композитор Иоганн Вильгельм Гесслер положил на музыку. В 1813 г. в Санкт-Петербурге Екатерина Павловна, которая находилась в глубоком трауре после смерти Георга и всех пережитых ужасов Отечественной войны 1812 г., издала еще 25 экземпляров сборника для императорской семьи — без пафоса и претензий на общественный резонанс.

Екатерина и Георг переехали в свою тверскую резиденцию в августе 1809 г. Ровно через год весь двор уехал в Павловск, где 30 августа под присмотром матери, Марии Федоровны, Екатерина Павловна родила своего первого сына, принца Фридриха-Павла-Александра. Ее семья была счастлива и уделяла первенцу много внимания. Александр I хотел присвоить мальчику титул великого князя, если он будет крещен по православному обряду, но Георг, который незадолго до этого стал покровителем лютеранской общины Святого Петра в Санкт-Петербурге, не поддался на приманку императорской семьи. Имея сына-протестанта, он чувствовал себя настоящим ольденбуржцем в далекой России. Мальчик был крещен по протестантскому обряду.

Екатерина согласилась с таким решением: стремясь занять католический трон в Вене, она тоже не была слишком щепетильна относительно религиозных воззрений. Кроме того, Георг действовал строго в соответствии со статьями брачного договора. Отказ Екатерины и Георга от притязаний на российский трон распространялся и на их потомство.

После того как мать и ребенок отдохнули и были в состоянии отправиться в путь, семья в сентябре 1810 г. вернулась в Тверь. Вновь потекла размеренная провинциальная жизнь. Давались званые обеды, звучала музыка. Время текло в оживленной беседе и забавах. Приезжали гости, наполняя свежими веяниями серые будни, и вновь уезжали. В их рассказах о развитии политической ситуации в Европе все чаще слышалась тревога. Так Екатерина прожила больше года — с перерывом на лето — вдали от столицы и важных политических решений. Но в конце 1810 г. европейская политика неожиданно вторглась и в провинциальную тверскую идиллию: пришло известие о том, что Наполеон аннексировал герцогство Гольштейн-Ольденбургское.

Аннексия Гольштейн-Ольденбурга

Аннексии герцогства предшествовала следующая история. Его правитель Петер Гольштейн-Ольденбургский в 1808 г. не смог избежать включения своих владений в Рейнский союз. Установление родственных связей с русской императорской семьей первоначально дало принцу Георгу так же мало политической выгоды, как и веймарскому герцогу Карлу Августу — брак его сына с Марией Павловной. Наполеон с подозрительностью наблюдал за династической политикой Российской империи, стараясь держать этот процесс под своим контролем. После Эрфуртской встречи Александра I с Наполеоном в России усилилось давление на императора с целью вынудить его отказаться от континентальной блокады. Для императора Франции влияние Романовых на Гольштейн-Ольденбург означало ослабление его позиций в Северной Германии. Реакция России на аннексию Ольденбурга должна была показать ему, готов ли Александр сохранять верность французскому императору, провозглашенную в Тильзите и Эрфурте. В 1810 г. Наполеон предложил правителю Ольденбурга отказаться от своей власти в герцогстве и обменять его на город Эрфурт. Именно Эрфурт! Вряд ли он мог сделать Александру более ясный намек. Гордый герцог Карл Август в Веймаре и его российская невестка Мария Павловна тоже должны были бы оценить великодушие Наполеона и понять, что только французский император волен решать, жить им в благополучии или в несчастье. Так своим противостоянием российской имперской политике Наполеон вновь вторгался в частную жизнь Марии Павловны и Екатерины Павловны.

Петер Ольденбургский отверг предложенный ему обмен из политических и территориальных соображений. Что ему, голштинцу, делать с Эрфуртом? Помимо всего прочего, он в таком случае потерял бы своего единственного покровителя, способного вернуть ему утраченное, — российского императора. Но Наполеон был неумолим. Он лишил ольденбуржца его власти и его владений.

Этот акт насилия, рассматриваемый как прямой агрессивный выпад против Российской империи, вызвал в Санкт-Петербурге серьезную озабоченность. Конфликт с Францией становился неотвратимым. Император Александр I должен был с горечью констатировать, что тактика сдерживания и уступок по отношению к корсиканцу находила в стране все меньше сторонников. Русский самодержец должен был немедленно действовать! Он еще не знал, что ему предпринять, чтобы преждевременно не разозлить француза. Пожалуй, лучшим для него в этой ситуации было посоветоваться с близкими людьми, известными своей острой ненавистью к Наполеону.

Александр решил все обдумать и изложить свои соображения по пунктам в письме к Екатерине в Тверь, что он и сделал 26 декабря 1810 г. При ближайшей встрече он хотел обстоятельно поговорить с ней о сложившейся политической ситуации в Европе. Он намеревался обсудить все вопросы, касающиеся подготовки к войне, вплоть до организации и снабжения армии. И наконец, Александр хотел поговорить с сестрой о тех последствиях для внутренней стабильности в стране, к которым могли привести подготовка к войне и весьма вероятный конфликт с Францией. Прежде всего он беспокоился о дальнейшей судьбе либеральных реформ, которые проводил под руководством своего статс-секретаря М. М. Сперанского.

Император изложил сестре суть планируемых им в ближайшее время политических шагов. Позднее исследователи стали рассматривать это письмо в качестве примера особо доверительных отношений между братом и сестрой, в том числе и в области политики, хотя в нем было гораздо больше общих фраз, нежели каких-либо существенных подробностей. Намечаемая в письме встреча состоялась лишь во второй половине марта 1811 г. К этому времени во внешней политике Российской империи уже произошел решительный поворот к противоборству с Наполеоном: в 1810 г. был издан таможенный указ, фактически означавший выход России из континентальной блокады. Временный союз с Францией окончательно распался. Екатерина своим браком с Георгом отчасти способствовала этому.

Обладая, обостренным политическим чутьем, Екатерина Павловна быстро поняла, что теперь от императора требуются незаурядная смелость и последовательность в проведении антифранцузской политики, и тотчас увидела в этом шанс для себя: теперь она могла из провинциальной Твери оказывать прямое влияние на политику империи, как некогда в 1807–1808 гг., когда ее австрийские планы должны были настроить Александра против Наполеона. Екатерина вновь подтвердила уже закрепившуюся за ней репутацию честолюбивой и непредсказуемой особы. В те месяцы, когда Российская империя постепенно втягивалась в войну, она весьма своевольно обращалась со своим ольденбургским свекром. Она стремилась склонить брата Александра к традиционной для России консервативной политике и искусно плела весьма неприглядные с точки зрения морали интриги против реформатора Сперанского. Никто не взялся бы утверждать, что великая княгиня руководствовалась в своих действиях исключительно одной возвышенной целью: благом Российской империи и укреплением ее оборонительной мощи в борьбе с Наполеоном. Молодая женщина играла в политику, используя слабости своего брата — неустойчивость его характера и все возрастающую склонность к мистицизму. Но в определенных ключевых моментах ее поведение вовсе не противоречило государственным интересам.

Когда Наполеон захватил ольденбургские земли, от русской императорской семьи потребовались решительность в действиях и солидарность с униженными родственниками. Недостатка в решимости в данном случае не было. С солидарностью дела обстояли скромнее, ведь судьба свергнутого князя не была равноценна тому, чем могла поплатиться Российская империя за разрушение созданной Наполеоном континентальной системы. Екатерина Павловна послала свекру краткосрочный кредит в размере 6000 дукатов и свои разъяснения: никто не хотел бы оскорбить честь свергнутого князя или вызвать у него впечатление, что Россия ограничится денежными выплатами в твердой валюте и сочтет тем самым проблему решенной для себя! Было бы лучше, если бы секретарь Цеендер принял деньги на свое имя, ведь Петер вскоре должен будет покинуть свою страну. Он может найти для себя надежное пристанище только в России у своих родственников, которые окружат его сердечной заботой.

Но прошли недели, и только 14 апреля 1811 г. Петер вместе с наследным принцем Павлом Фридрихом Августом и своей свитой прибыл в Санкт-Петербург. Император Александр I использовал это обстоятельство и в весьма резкой форме высказал французскому послу Коленкуру свое мнение: аннексия Ольденбурга — это удар кулаком, который Наполеон нанес герцогу перед лицом всей Европы, корсиканец постыдно нарушил Тильзитский мир. Далее этих слов демонстрация решимости Александра не распространялась. Пребывание Петера Гольштейн-Ольденбургского в непосредственной близости от российского трона даже мешало императору. Он не хотел демонстрировать Наполеону поддержку изгнанного правителя маленького немецкого княжества, так как это спровоцировало бы француза на еще большую жестокость, а самого Александра сделало бы смешным. И российский император принял политически мудрое решение, отправив свергнутого Петера к его амбициозной невестке в провинцию, где он без помех мог бы обдумывать свои планы на будущее. Герцог оставался под надзором императорской семьи, мог общаться со своим преданным сыном Георгом и, если потребуется, в любой момент мог быть использован в политической игре.

Петер Гольштейн-Ольденбургский отправился на два месяца в Тверь. Екатерина и Георг, уделявшие герцогу большое внимание, не могли пока ничем конкретным помочь ему в деле восстановления утраченной власти. Герцог предавался радостям сельской идиллии, бесцельно убивал время и скучал, проклиная свою бездеятельность, а тем временем за спиной своего свекра Екатерина Павловна предпринимала все усилия, чтобы определить его судьбу. Необходимо было выяснить, каков будет статус герцога в России, каковы его материальные возможности в настоящее время и каковы политические перспективы на будущее. Российская империя не собиралась отказываться от своего влияния на герцогство Ольденбургское. Екатерина написала Александру о необходимости рассмотреть положение герцога в различных ситуациях: в случае войны с Францией и в случае сохранения мира обсудить его финансовое положение и не упускать при этом из виду вопрос о восстановлении герцогства.

Она предложила собственное решение проблемы: если разразится война с Францией, герцог должен будет на стороне России бороться за общее дело. В этом случае Российская империя должна будет взять на себя расходы по его содержанию. Если же удастся сохранить мир, герцог сам решит, что ему предпринять и какой статус он хотел бы получить. Это будет зависеть от его собственной воли и от его финансовых возможностей. Екатерина давно уже просчитала все варианты, и ей очень не хотелось бы жертвовать своими «скудными» апанажными доходами для содержания несчастного свекра. По ее подсчетам у Петера в распоряжении имелось около 2 миллионов рублей, находящихся, разумеется, в руках частных лиц. Он стремился получить эти деньги как можно скорее, но вряд ли мог собрать в спешке больше 50 000 талеров. Для частных нужд этой суммы вполне бы хватило, но для содержания официального лица таких скудных средств, конечно же, было недостаточно.

Опередив императора, Екатерина дала Петеру Гольштейн-Ольденбургскому конкретные рекомендации: не предпринимать пока никаких самостоятельных действий. К лету 1811 г. станет ясно, начнется ли война с Францией и можно ли будет герцогу вернуться в Ольденбург. Предположения великой княгини были основаны на полученных ею сведениях о переговорах по поводу Гольштейна, ведущихся в Санкт-Петербурге с французским послом Коленкуром. Посол предлагал компенсацию, но Александр I требовал возврата к статьям Тильзитского договора, в которых, в частности, были записаны притязания России на влияние в Ольденбурге. Переговоры зашли в тупик. Российское правительство сделало вывод, что Наполеон старается лишь выиграть время и что война — дело уже решенное. А потому не оставалось никаких надежд на скорейшее возвращение Ольденбурга. Окончательное решение Екатерина оставляла за своим свекром.

Но Петер Гольштейн-Ольденбургский был также весьма своевольный человек. Он не желал ни поступать на русскую службу, ни подчиняться материальному давлению своей невестки и принял решение оставаться в России до тех пор, пока его вынуждали к тому обстоятельства, и посвятить себя исключительно делу возвращения своего герцогства. Чтобы быть материально независимым, он стремился приобрести в собственность землю. Независимость и свобода в принятии решений — это прекрасные принципы. Но в реальности в обозримом будущем Петер ничего не смог бы сделать без помощи Российской империи. Поэтому, оставаясь верным своим убеждениям, он должен был мириться с некоторыми неудобствами.

Зато Екатерина Павловна с подобной самостоятельностью мириться не желала. Тот факт, что в 1811 г. герцог фактически был вычеркнут из списка немецких правящих фамилий, она умело использовала как повод для открытых разговоров о том, можно ли теперь в России рассматривать его как независимого немецкого правителя. Собственно говоря, в этом, считала княгиня, теперь не было нужды, а потому герцогу уже не требовалось так много финансовых средств! Но чтобы не казаться совсем уж бесстыдной, она важно сообщила брату: поскольку петербургский двор пока не разорвал отношений с Парижем, надежда для Петера еще не потеряна. Если он не хочет быть российским подданным, Бог с ним, но тогда нужно ему, иностранцу, дать право на приобретение земельной собственности. Ведь все это продлится недолго.

Но быстро решить ольденбургскую проблему не удалось. Официальный разрыв между Парижем и Санкт-Петербургом затянулся на целый год. Когда весной 1812 г. Екатерина Павловна в письме еще раз завела со своим братом разговор о дальнейшей судьбе свекра, Александр I рассердился. Он не хотел на свою голову еще и проблем с герцогом. Император считал, что именно спор вокруг Ольденбурга стал поводом для разрыва отношений с Наполеоном, и Петер невольно напоминал ему об этом. Герцог перестал получать приглашения от императора и вскоре должен был покинуть страну. Александр сообщил Екатерине, что сожалеет о размолвке с Петером, но остается при своем мнении: пока между Россией и Францией не вспыхнул конфликт, герцог Ольденбургский не должен идти на службу в русскую армию.

Екатерина ответила ему дипломатично. Она подчеркнула, что и сам герцог не склонен пока предпринимать решительных действий. Но у него прекрасный характер и давние заслуги перед императорской семьей и Александр должен оказать ему доверие и показать, что не выпускает из своего внимания ольденбургское дело. В конечном счете пожелания Екатерины не противоречили тому, что предпринимал сам Александр I. Княгине было все равно, что послужит поводом к конфликту с Наполеоном, главное, чтобы корсиканец был разбит. Ее муж Георг не выказывал никакой реакции относительно всего происходящего. Ему, конечно же, было не все равно, как поступят с его отцом, но слово принца мало что значило для принятия решений. Начавшаяся в июне 1812 г. война все изменила.

Екатерина Павловна в лагере

консервативного московского дворянства

Ольденбургское дело отчасти помогло Екатерине Павловне внушить российскому императору неприязнь к Наполеону. И хотя в отношении к Петеру Ольденбургскому она повела себя достаточно малодушно, важнейшее политическое решение было принято: Российская империя должна выйти из континентальной блокады. Военное противостояние с Францией оставалось вопросом времени.

Теперь политические переговоры выполняли только функцию прикрытия. Аппетиты французского императора росли, и аннексия Ольденбурга была для него лишь закуской в предстоящем кровавом пиршестве.

Гораздо больше, чем судьба свекра, великую княгиню волновала необходимость укрепления самодержавной власти в России: император должен сплотить страну и твердой рукой повести ее против узурпатора. Руководить им в этом благородном деле — вот главная задача, которую ставила для себя Екатерина Павловна. После провала, постигшего ее брачные проекты, она решила предпринять новую попытку обрести непосредственное влияние на ключевые направления российской политики.

Обширные планы проведения в стране либеральных реформ в области экономики и государственного управления, вынашиваемые Александром I, ни для кого уже не были тайной. Самым талантливым разработчиком административной и конституционной реформ был статс-секретарь Михаил Сперанский. Александр прислушивался к мнению Сперанского и полностью доверял ему. Мария Федоровна и Екатерина Павловна считали, что конституционные мечтания излишни и, учитывая исходящую от Наполеона опасность, весьма вредны. Российская империя должна сокрушить узурпатора и распространить свое влияние в Европе. Но как превратить склонного к компромиссам императора в воинственного «сокола», ищущего решения всех проблем на поле битвы? Екатерина много думала об этом и приняла два важных для себя решения: во-первых, надо укрепить национально-патриотический дух императора, а во-вторых — удалить из правительства Сперанского, подталкивающего царя к проведению реформ. Она открыто и энергично взялась за осуществление своих намерений, чтобы каждый мог видеть: в Российской империи бразды правления взяла в руки сильная личность. Хотя по всем имеющимся свидетельствам сестра Александра I никогда серьезно не думала о том, чтобы действительно захватить власть в государстве. Возможно, ее вдохновлял пример прусской королевы Луизы, отдававшей все силы борьбе с Наполеоном. Насколько личные устремления Екатерины совпадали с объективными внешнеполитическими интересами Российской империи, княгиня задумывалась не часто.

В документах, рассказывающих о тверском периоде жизни Екатерины Павловны, постоянно упоминаются два человека, которые были частыми гостями маленького придворного государства: это писатель, поэт и историк Николай Михайлович Карамзин и военный комендант Москвы, граф Федор Васильевич Ростопчин. Екатерина была уже знакома с сочинениями Карамзина, когда в 1809 г. граф Ростопчин на одном из московских балов устроил ей личную встречу с писателем. И Ростопчин, и Карамзин были именно теми людьми, которые полностью соответствовали представлениям Екатерины о настоящих российских патриотах. Высшим идеалом обоих была консервативная самодержавная Российская империя. В напряженные месяцы 1810–1811 гг., когда вопрос войны и мира с Францией был главным в российской внешней политике, Екатерина с помощью Карамзина и Ростопчина развернула настоящую битву с братом с целью принудить его к военным действиям против Наполеона.

Граф Ростопчин был некогда одним из соратников императора Павла I. И хотя Павел плохо обошелся с ним и удалил от двора, граф навсегда сохранил преданность своему покровителю. Александр I вернул изгнанника в Санкт-Петербург, ко двору, но не доверял ему, так как Ростопчин олицетворял для него наследие Павла и постоянно бередил и без того неспокойную совесть императора, виновного в смерти отца. Назначая графа на самые высокие должности, царь сохранял дистанцию в отношениях с ним. Екатерина действовала с точностью до наоборот. Именно воспоминания об отце с его сложной, противоречивой натурой влекли ее к Ростопчину. Он символизировал для нее старую Россию, которую она так любила. И граф старался ни в чем не разочаровывать свою новую покровительницу.

Что касается Н. М. Карамзина, то здесь были другие причины для особой симпатии к нему со стороны Екатерины Павловны. Карамзин не был ни придворным, ни чиновником. Он был писателем, весьма уважаемым за то, что много путешествовал и в своих литературных произведениях не боялся поднимать запрещенные по соображениям морали темы, возбуждая к ним интерес широкой публики. Так, в 1794 г. Н. М. Карамзин не побоялся опубликовать свою повесть «Остров Борнхольм», сюжет которой был связан с запретной в русском обществе темой любви между братом и сестрой. Екатерина Павловна была весьма восприимчива к этой теме, ее переписка с братом — яркое тому подтверждение. Но были и другие, более существенные причины, делавшие Карамзина и его сочинения весьма привлекательными для княгини. Связанное с его именем новое литературное направление придало женщине роль идеала, почитаемого и воспеваемого в стихах, и напоминало поклонение европейских рыцарей своим возлюбленным дамам в эпоху Средневековья. А Екатерина мечтала о поклонении и восхищении, ей хотелось быть императрицей. Кроме того, она не желала оставаться в стороне от большой политики. Обращенная в прошлое, крайне консервативная историческая концепция Карамзина давала ей прекрасную возможность поддержать борьбу с Наполеоном укреплением таких «вечных» для русского человека ценностей, как самодержавие и православие. И, наконец, в Карамзине и Ростопчине она видела союзников в личной борьбе со столь неприятным для нее реформатором Сперанским.

В конце 1809 г. появилась новая возможность для активного противодействия Наполеону. Французскому императору никак не удавалось основать новую династию, поскольку его брак оставался бездетным. И он опять посватался к русской великой княжне, на этот раз к Анне, младшей сестре Екатерины Павловны. Имя Анны уже упоминалось им осенью 1808 г., во время Эрфуртской встречи. Отказав тогда Наполеону, российская императорская семья объяснила это тем, что тринадцатилетняя Анна слишком молода для замужества. К концу 1809 г. Наполеон разбил Австрию, и Россия вынуждена была надолго забыть о своих стремлениях заключить династический союз с домом Габсбургов. Ее отношения с Наполеоном продолжали ухудшаться. Французский император не упускал ни единой возможности бросить вызов своему тильзитскому другу.

И в конце 1809 г. он решил ударить Александра I по его уязвимому месту — Наполеон вновь предложил брачный союз с четырнадцатилетней Анной в обмен на помощь в усилении российского влияния в Польше.

Александру Павловичу было нелегко отреагировать на подобное предложение, пришлось прибегнуть к самым изощренным дипломатическим приемам. Россия хотела утвердить свое господство в Польше, рассматривая ее как западный рубеж империи, где необходимо было чувствовать себя в полной безопасности. Страна не была достаточно хорошо вооружена для войны с Францией, континентальная блокада нанесла серьезный урон ее экономике. И хотя вся императорская семья ненавидела узурпатора, при дворе имелась сильная партия, стремящаяся к миру с ним и рассматривающая отказ в 1808 г. Екатерины Павловны от замужества с Наполеоном как политическую ошибку. Все это должен был учитывать российский император. И хотя в глубине души он сам давно был убежден в неотвратимости войны с Францией, почему бы ему вновь не спросить совета у той, которая питала сильнейшую ненависть к Наполеону по политическим и личным причинам, — у своей сестры Екатерины? 4 января 1810 г. он написал ей в том несколько театральном тоне, который был принят между ними: «Я пишу тебе, чтобы проинформировать о злополучнейшей ситуации всей моей жизни». А далее уже спокойно и трезво сообщал: «Наполеон хочет развестись и положил глаз на Анну. На этот раз это серьезно, и я отсылаю тебя к нашей матушке, которая сообщит все подробности». Император понимал: «Держать правильный курс очень сложно. Мое собственное мнение состоит в том, чтобы не идти навстречу желаниям человека, причинившего нам столько неприятностей и даже вызвавшего ненависть к себе. Это лучше, чем ответить ему согласием с тяжелым сердцем. Я должен отдать должное нашей матушке, она проявила гораздо больше выдержки, чем я мог ожидать от нее. Она высказала желание в любом случае посоветоваться с тобой, и я считаю, что в этом она права. Я также жду твоего совета, полностью доверяя твоему уму и сердцу».

Пока Екатерина, Александр и их мать, бушующая в гневе из-за очередного предложения Наполеона, пытались найти приемлемые формулировки для отказа, французский посол Коленкур настаивал на скорейшем положительном ответе. Его пытались успокоить ложными заверениями в том, что в 1808 г. Екатерина ничего не имела против брака с Наполеоном, и русские были бы счастливы, если бы она стала французской императрицей. Коленкур тотчас же доложил эту интересную новость в Париж. Между тем сама Екатерина помогала матери сформулировать уклончивый ответ. В начале февраля Александр принял Коленкура, к которому лично испытывал симпатию, и сообщил ему решение семьи: вдовствующая императрица весьма польщена полученным предложением. Правда, великая княжна Анна только что отпраздновала свое пятнадцатилетие, и ее фигура еще не приобрела зрелой округлости. Императрица-мать уже оплакала смерть двух своих дочерей, слишком рано вышедших замуж. И ей не хотелось бы вновь рисковать жизнью своей столь юной дочери Анны ради выполнения брачных обязательств. Наполеон конечно же поймет это и согласится с тем, что весьма возможный брачный союз следует перенести хотя бы на два года.

Александр I рассчитывал не давать свое согласие на брак до тех пор, пока не удастся подписать с французами приемлемое для Российской империи соглашение по польскому вопросу. Но его расчет не оправдался. В феврале 1810 г. из Парижа пришло сообщение, что Наполеон решил жениться на австрийской принцессе Марии-Луизе. Договор о Польше с Россией так и не был заключен. Анна, похоже, была спасена от брака, диктовавшегося военно-политической необходимостью, но конфликт между Россией и Францией еще более углубился.

Размышляя в Твери о том, как достойно отклонить предложение Наполеона о браке с Анной, Екатерина непрестанно думала и о внутриполитических аспектах борьбы с узурпатором. Предложение о браке было лишь эпизодом, который не должен заслонять общей картины происходящего: Российская империя могла одержать победу только в том случае, если сохраняла несокрушимыми свои исконные православные и самодержавные начала. В этом плане вовсе не случайным был проявившийся в 1809 г. живой интерес Екатерины к проблемам русского масонства. Княгиня постоянно побуждала брата к разговорам на эту очень непростую тему.

Масонские ложи появились в стране со времен Екатерины II. Павел I, как и его мать, терпимо относился к тому, что среди масонов были представители высших кругов русской аристократии. Александр I тоже вначале разрешил ложи, видя в масонах образованных людей, с которыми можно обсуждать свои либеральные и конституционные идеи. Хотя в России масоны никогда и не пытались отмежеваться от самодержавной власти, поскольку их существование или крах полностью зависели от воли самодержца, Екатерина II в зависимости от пользы для имперской политики и монархии то разрешала, то вновь запрещала масонские ложи. Об этом должен был помнить император, размышляя о конституционных идеях Сперанского.

Осенью 1809 г. Екатерина попросила Александра снабдить ее масонской литературой. Император с готовностью поделился с ней своими обширными познаниями в этой области, не замечая, что дает своей сестре в руки политическое оружие в борьбе против Сперанского и против своих реформ. Александр I достаточно критично относился к высказываниям апологетов масонства, но Екатерина Павловна прекрасно знала его склонность к мистицизму и своими самостоятельными суждениями решила продемонстрировать такую силу воли, которой, по ее мнению, не хватало брату. Получив от него в феврале 1810 г. сведения о сочинениях масонов и мистиков, она решительно заявляла в письме: «Я бы очень ошиблась, если бы не увидела корни масонства в христианском вероучении. Их находят возвышенными, но не божественными и, не осмеливаясь открыто признавать, создают общества последователей Христа; в этом содержание их тайны, их притч, их возвышенного благородства, и это правда, что среди самых искренних сторонников масонства находятся в высшей степени достойные люди».

Со временем Александр I стал уклоняться от этих, пока чисто теоретических дебатов, полных колких намеков в адрес М. М. Сперанского. Он проявил твердость и запретил дальнейшую переписку на эту тему:.. ни слова о мартинистах». Александр Павлович, видимо, догадывался, в кого на самом деле метила Екатерина. Дискуссии о пользе или вреде масонства должны были посеять в нем сомнения в необходимости тесных контактов с масоном Михаилом Сперанским. Но Екатерина, не высказав недовольства запретом, продолжала интересоваться этой темой. Прежде всего она настояла на назначении Ростопчина военным губернатором Москвы. Сподвижник Павла I мог теперь без особых проблем часто бывать у нее и подробно докладывать обо всем, что так или иначе касалось масонства. Он даже сочинил докладную записку, в которой категорически отрицал возможность существования тайной организации любой формы, напоминающей масонскую. Наследие Павла I продолжало жить! Кроме Ростопчина Екатерина Павловна целиком и полностью могла положиться на Н. М. Карамзина. В феврале 1810 г. по ее настоятельной просьбе Карамзин прибыл в Тверь и шесть вечеров подряд читал ей вслух отрывки из своих трудов по истории России. В них историк воспевал могущество российского самодержавия и обосновывал его необходимость, опираясь на исторические факты.

Карамзин был так ошеломлен оказанным ему в Твери блестящим приемом, что, забыв о подобающей подлинному ученому беспристрастности, восторженно сообщал: …Я не могу… описать, как милостивы были ко мне великая княгиня и принц. Я узнал их намного лучше, чем прежде, так как имел возможность ежедневно по несколько часов беседовать с ними в перерывах между нашими историческими чтениями. Великая княгиня в любом звании была бы любезнейшей из всех женщин, а принц наделен ангельскими добродетелями и в некоторых областях имеет чрезвычайно глубокие познания». Писатель вызвал в Тверь свою жену, и несколько недель супруги провели вместе с Екатериной и Георгом. Их ежедневные беседы стали своеобразным ритуалом. Карамзин, если верить его письмам, попал под столь сильное влияние Екатерины Павловны, что княгиня могла открыто использовать его в своей политической борьбе. Вместе с Георгом Гольштейн-Ольденбургским и Ф. В. Ростопчиным Н. М. Карамзин стал в Твери представителем некоего духовного ядра консервативной политической группировки, которая, опираясь на московское дворянство, подталкивала императора к войне с Наполеоном и интриговала против Сперанского. В этом кругу время от времени высказывались пожелания о возведении на престол Екатерины Павловны, которые наверняка льстили ее самолюбию.

Но группа действовала достаточно осторожно, не торопясь. Вода камень точит! Кроме того, стоило помнить, что они являются всего лишь подданными Их Императорских Величеств. Лишь Екатерина могла позволить себе громко и необдуманно бросить какое-либо опасное слово. В марте 1810 г., когда в Твери гостил Александр I, Ростопчин писал великой княгине: «Было бы эгоистично с моей стороны, если бы я возомнил отличиться в глазах той, которая вызывает в сердцах всех русских восхищение и любовь; но моя преданность личности и памяти царственного отца дает мне надежду, что проницательный взгляд столь похожей на него умом и сердцем дочери иногда обратится и на того, кто до сего дня руководствовался в своих поступках лишь верностью и честью». Если Ростопчин подразумевал в своих словах психологические особенности Екатерины Павловны, то он был недалек от истины. Отец и дочь были вылеплены из одного теста, и именно в этом верный слуга видел гарантию будущего процветания Российской империи: «Скоро при первой же подходящей возможности я пришлю точную, подробную записку о последних днях правления императрицы Екатерины и первом дне императора Павла, причем прошу Ваше Императорское Высочество все эти бумаги оставить при себе до моего возвращения в Тверь». Итак, Ростопчин проводил линию преемственности между великой княгиней, Павлом I и императрицей Екатериной Великой, внушал Екатерине Павловне возможность существования и Екатерины III. Его послания, содержащие тайный смысл, напоминали переписку двух заговорщиков, хорошо понимающих друг друга. Еще более искусно завуалированным был намек в следующих словах: «Я столкнулся в Москве со множеством слухов о разрыве с Францией и пораженческих настроениях в связи с падением курса рубля и ростом цен. Но нужно уповать на Бога». Иными словами: Москва ожидает столкновения с Наполеоном, континентальная блокада парализовала экономику, а император уповает лишь на молитвы. Если бы Ростопчин не рассчитывал на полное согласие с этими критическими высказываниями со стороны Екатерины, он вряд ли осмелился бы написать эти строки. Тем более Александр I как раз в это время в Твери обсуждал с княгиней те самые принципиальные вопросы, которые наметил для себя в списке, составленном в декабре 1809 г.

В конце мая 1810 г., когда российский император вновь приехал в Тверь, Ростопчин писал Екатерине Павловне: «Жаль, что мясо теперь так дорого; жаль, что идет снег; жаль, что я не могу быть свидетелем Вашего счастья, этой достойной награды добродетелям, которыми Провидение одарило Вас на долгий жизненный путь». Даже летом 1810 г., когда Екатерина уехала в Павловск, где должна была родить ребенка, Ростопчин не смог удержаться, чтобы в свои напутствия не вставить: «Даст Бог, Вы будете иметь счастливое потомство и в здравии и радости вернетесь к своему мирному жилищу, где я в числе первых буду иметь честь поздравить счастливую мать и поцеловать ручки внука или внучки моего и нашего общего Благодетеля». Ростопчин взывал к дочери Павла I, напоминая ей о долге перед родиной, состоявшем в следовании священным православным традициям.

Н. М. Карамзин, отличающийся от Ф. В. Ростопчина более высоким уровнем интеллекта, был очень похож на него в своих консервативных воззрениях. Писатель читал Екатерине вслух свои исторические труды, придавая ее монархическим убеждениям большую законченность и глубину. Екатерина же черпала в этих своеобразных уроках истории дополнительную аргументацию для своих споров с Александром и для борьбы со Сперанским. Она поручила Н. М. Карамзину составить для императора памятную записку с изложением своих идей. Ее воля была выполнена. В записке «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» историк изложил свое научное и политическое кредо, которое провозглашало необходимость сохранения самодержавия, православия и народной общины, ибо все ценное в Российской империи опирается на традицию, а всякое насильственное изменение, даже исходящее от правительства, ведет к закату империи и к гибели ее идеи. В Екатерине Павловне Карамзин, очевидно, почувствовал опору в реализации собственных идей. Княгиня взяла рукопись себе, чтобы потом передать ее Александру.

Время для этого было выбрано удачно. После опубликования таможенного указа российский император не оставил никаких иллюзий относительно того, в каком направлении будут развиваться русско-французские отношения. В начале 1811 г. он писал в Тверь: «Все принимает угрожающие размеры, складывается впечатление, что нового кровопролития избежать невозможно, хотя я сделал все, что в человеческих силах, для его предотвращения». И тем не менее Александр I продолжал искать возможности для мирного исхода, не принимая в расчет агрессивную политику со стороны Франции. Он хотел, чтобы сестра дала ему совет. Та готовилась к беседе с Александром с памятной запиской Карамзина в руках. В апреле 1811 г. брат достаточно безапелляционно написал ей: «Если он (Наполеон. — Примеч. авт.) — человек, который ни при каких обстоятельствах не отдаст того, что держит в своих руках, значит, его можно заставить сделать это лишь с помощью оружия? Но есть ли у нас военная сила, достаточная, чтобы принудить его к этому?.. Любым способом, но такой ситуации нужно положить конец». Екатерина Павловна поняла, что настал благоприятный момент направить свое и без того немалое влияние на брата в конкретное политическое русло. Она не хотела довольствоваться лишь ролью советчицы, хотя и не имела достаточных оснований для большего. В свое время ее аргументы в пользу брачных планов, касающихся Австрии, не убедили Александра, так как император обладал более широким политическим кругозором. Предоставляя сестре свободу действий, он руководствовался своими собственными соображениями и в конечном счете всегда оказывался прав.

Екатерина же надеялась в своей очередной политической кампании — вновь против Наполеона, но уже не за овладение короной, а за укрепление самодержавной власти в Российской империи — полностью подчинить брата своей воле и легко управлять им. Александр, как и прежде, обожал свою сестру. В апреле 1811 г. он просто умолял ее о скорейшей встрече в Твери, которая должна была бы «надолго облегчить» его страдания. Но тот факт, что Екатерина действительно могла манипулировать императором, еще нужно доказать.

Визиты царя в Тверь состоялись в мае и августе 1811 г. Он прибыл как раз вовремя. Княгиня все плотнее опутывала сетью интриг М. М. Сперанского. Императору, который мучился сомнениями относительно исхода своей борьбы с Наполеоном, Екатерина Павловна предложила сочинение Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Александр I должен был почувствовать ненависть московского дворянства к реформаторской политике Сперанского, проводимой в то время, когда над страной сгущались тучи войны. Император взял рукопись. И хотя Карамзин предпочел бы держать ее у себя, княгиня пророчески заверила его: «Ваше сочинение теперь в надежных руках». Нам остается только догадываться, хотела ли Екатерина просто успокоить писателя или собиралась в дальнейшем использовать его материал против Сперанского.

Мы не знаем, читал ли Александр I труды Карамзина. Но, без сомнения, он был знаком с его аргументами, высказанными против реформ. Сам Н. М. Карамзин утверждал, что читал вслух императору в присутствии Екатерины и Георга отдельные отрывки, в которых речь шла о самодержавии, и сожалел, что тот не разделяет всех его убеждений: «Я не имел счастия быть согласным с некоторыми его мыслями». Лишь Екатерина Павловна во всем была единодушна с историком. Когда она вручила «Записку» брату, тот бегло пролистал ее, но на следующий день, прощаясь при отъезде с писателем, император держался холодно и отчужденно. Всякое соприкосновение с историей самодержавия означало для него напоминание о злодейском убийстве отца и вызывало в нем отвращение. Об этом, видимо, не подумали ни Екатерина, ни Карамзин, менее отягощенные угрызениями совести. Возможно также, Александр решил, что исследования Карамзина, касающиеся далекого прошлого, мало пригодны для современной ему политической практики.

Император еще не осознал всю силу консервативной оппозиции, как не увидел скрытого смысла в действиях своей сестры, к тому времени полностью убежденной в необходимости войны с Наполеоном. В Екатерине он видел лишь источник для поддержания сил, необходимых ему в грядущих битвах, и не догадывался о ловушках, расставленных против него в Твери. В сестре Александра привлекала смесь бурного темперамента и холодности, неиссякаемой фантазии в сочетании с интеллигентностью и холодным расчетом. Склонность Екатерины к интригам не слишком волновала его. Она требовала — и он тут же стремился исполнить любую ее прихоть. Царь вполне серьезно воспринимал критику сестры в свой адрес и даже смирился с ее агрессивными выпадами. Он доверял ей. И она могла рассказывать ему все, ничего не стыдясь. Откровенность в их отношениях заходила столь далеко, что доставку своей корреспонденции они доверяли специально отобранным для выполнения этой миссии фельдъегерям. Посвятить третье лицо в содержание писем было бы опасным с политической точки зрения и компрометирующим — с личной. Но столь близкие взаимоотношения вовсе не означали, что Екатерине удалось превратить императора в послушного исполнителя своих политических планов. Все наиболее важные с точки зрения дальнейших последствий решения Александр I принимал сам.

Кто был виновен в отставке

реформатора М. М. Сперанского?

Консервативная историческая концепция Н. М. Карамзина, с помощью которой в Твери пытались укрепить русскую «партию войны», была успешно использована в политической борьбе со Сперанским. К 1809 г. Михаил Михайлович Сперанский достиг вершины своей карьеры. Уже несколько лет он работал в Комиссии по составлению Свода законов Российской империи. Он подготовил проект конституции и гражданского законодательства, в которых впервые был введен принцип разделения властей и провозглашались некоторые общечеловеческие и гражданские права. Образцом для этих проектов послужили статьи английской Конституции. Одним из кумиров реформатора был Джереми Бентам. В 1808 г. Александр I взял Сперанского с собой в Эрфурт, и тот имел возможность обстоятельно и подолгу обсуждать с Наполеоном проблемы, касающиеся государственного управления, а также конституционные и правовые вопросы. В том же году император назначил Сперанского членом, а в 1810 г. — председателем Комиссии по составлению законов при Министерстве юстиции, которая должна была заниматься систематизацией и кодификацией законов Российской империи.

Секретарем этой комиссии стал лифляндец Густав Адольф Розенкампф, который испытывал сильнейшую зависть к блестящим способностям М. М. Сперанского и потому интриговал против него. Кроме того, Сперанский был увлечен масонскими идеями и стал членом одной из лож. Этот факт, наряду с приверженностью Михаила Михайловича к конституционным идеям, сделал его злейшим врагом консервативного поместного дворянства, традиционно базировавшегося в Москве. Великая княгиня Екатерина Павловна имела и свои, глубоко личные причины ненавидеть М. М. Сперанского. Будучи статс-секретарем Александра I, тот не разрешал Георгу Гольштейн-Ольденбурге кому напрямую обращаться к императору для обсуждения различных служебных вопросов. Тверской генерал-губернатор должен был предоставлять свои доклады вначале статс-секретарю, который потом уже сам направлял их императору. Такое пренебрежение привилегиями члена императорской семьи было для Екатерины Павловны невыносимым. Вторая причина враждебности княгини к Сперанскому была еще более существенна. В 1809 г. шведский король Густав IV Адольф после поражений, понесенных в войне с Францией и Россией, в результате заговора офицеров был свергнут с престола. Абсолютная монархия в Швеции пала. Представители шведской прорусской партии послали Сперанскому неофициальный запрос: не согласится ли русский император на выбор Георга Гольштейн-Ольденбургского в качестве кандидата на шведский престол? Не проинформировав Александра I о запросе, Сперанский сам дал отрицательный ответ. Тем самым он лишил Екатерину Павловну возможности стать шведской королевой! Этого она ему простить не могла. Между ней и Сперанским легла пропасть отчуждения и ненависти.

Но, находясь в Твери, княгине трудно было сразу решить две важнейшие для нее задачи: помешать Александру пойти на очередной компромисс с Францией и свергнуть Сперанского. Московское дворянство и сама Екатерина Павловна не имели достаточного политического веса, чтобы подтолкнуть императора к принципиальным изменениям во внешней политике и к отставке самого способного из всех российских чиновников. Благодаря поддержке Александра I Сперанский оставался на своем посту. Более того, в начале июля 1811 г. император познакомил сестру с подготовленными М. М. Сперанским проектами реформ Сената, министерств и полиции, пригласив ее и принца Георга на их обсуждение. Что касается отношения Александра к Наполеону, то в ноябре 1811 г. сестра получила от него письмо со следующим признанием: «Эта гнусная политика становится все более скверной, а это чертово создание, являющееся проклятьем всего рода человеческого, день ото дня становится все презреннее». В этом «крике души» нет никаких намеков на продуманную политическую стратегию, опирающуюся на консервативные ценности, столь важные для Карамзина и Екатерины.

Заставить Александра I перейти к решительным действиям против Франции могла только очень серьезная угроза, исходящая из Парижа, а для увольнения М. М. Сперанского требовалось предпринять при дворе в Санкт-Петербурге целенаправленные действия. Патриотизм Н. М. Карамзина, базировавшийся на традиционных российских ценностях, не нашел ожидаемого Екатериной Павловной горячего отклика в душе императора. Тот не нуждался в отвлеченных исторических экскурсах, ему требовались практические советы и конкретные рекомендации. Хотя русское военное руководство считалось с фактом растущей агрессии со стороны Франции, вплоть до начала войны все необходимые мероприятия для того, чтобы уже у границ достойно встретить приближающегося врага, так и не были проведены. Александр I в ноябре 1811 г. писал сестре о состоянии дел в связи с подготовкой к войне: «Мы постоянно поддерживаем боевую готовность. Все зашло так далеко, что военные действия могут начаться в любой момент… Никогда еще не было у меня такой собачьей жизни. Встав утром, я тут же сажусь за письменный стол и покидаю его только для того, чтобы проглотить кусок хлеба…». В его словах было явное преувеличение, видимо, нужное императору для того, чтобы вызвать сострадание у любимой сестры. Но Екатерина Павловна, не оставляя попыток оказывать давление на брата, всегда была в своих мыслях и поступках более расчетлива и целеустремленна, чем он.

По крайней мере в случае со Сперанским великая княгиня, Ростопчин и Карамзин после долгой «подрывной» работы могли торжествовать победу. Они побоялись навлечь на себя гнев императора, открыто встав во главе заговора против М. М. Сперанского. Поэтому использовали интриги, которые, по мнению Ф. В. Ростопчина, были единственным способом воспрепятствовать проведению модернизации страны с помощью реформ. Граф знал на примере убийства Павла I, что открытое участие в мятеже могло погубить даже представителя высшей аристократии. А Екатерина Павловна помнила о том, что ее брат всегда старался держаться обособленно, когда речь заходила о заговоре против отца. Карамзин же оставался всего лишь идеологом антиреформистского курса московского дворянства. Все трое должны были быть очень осторожны, поскольку Сперанский был главной опорой императора во внутренней политике и находился настолько близко к нему, что любое выступление против талантливого чиновника Александр I воспринимал как удар по нему самому. Поэтому для осуществления замысла нужно было найти подходящие кандидатуры и приемы.

Сделать это оказалось не так сложно, ибо и у всемогущего Сперанского нашлись уязвимые места. Пробил звездный час секретаря Розенкампфа! Своим интеллектом и способностями он сильно уступал Сперанскому, но страстно мечтал занять его место. Второй темной фигурой был неоднократно судимый в Швеции барон Густав Мориц Армфельд, который упорно отстаивал версию о фальшивых документах Сперанского. Поощряемые услужливыми придворными, оба завистника пустили слух о том, что уже в Эрфурте во время личных бесед с Наполеоном Сперанский совершил государственную измену, что предложенные им реформы в области законодательства были списаны с Гражданского кодекса Наполеона и что он контролировал всю дипломатическую почту из Парижа, которая должна была доставляться напрямую императору. Фактически Сперанский готовил необходимые условия, чтобы облегчить Наполеону завоевание Российской империи. В этой ситуации Екатерина Павловна ограничилась пока тем, что осторожно посоветовала из Твери брату соблюдать по отношению к Михаилу Михайловичу необходимую дистанцию.

Множество отравленных грязными сплетнями стрел, летевших в любимца императора, вызвали наконец у Александра I ответную реакцию. Весной 1812 г. он перестал приглашать Сперанского к себе с ежедневными докладами. Вначале это не вызвало у статс-секретаря никаких подозрений, и 17 марта 1812 г. в восемь часов вечера он спокойно шел на встречу с императором. Тем сильнее был его шок от известия об отставке. В течение часа он был удален с капитанского мостика государственного корабля и в ту же ночь должен был отправиться в ссылку в Нижний Новгород, а затем в Пермь. Говорят, Александр плакал при расставании, а позднее произнес загадочную фразу: «Только сложившиеся обстоятельства смогли вынудить меня принести общественному мнению эту жертву».

Кто же подразумевался под словами «общественное мнение»? Ни один политик, аристократ или даже лицо духовного звания не могли оказывать на Александра I более сильного влияния, чем его мать и согласная с ней во всем сестра Екатерина. К «общественному мнению» в данном случае принадлежали и представители московского дворянства, опасавшиеся потерять в результате реформ свои привилегии. Московские «бояре» не хотели понимать того, что политическая и экономическая модернизация страны укрепит ее обороноспособность, необходимую для борьбы с Наполеоном. В дошедших до нас письмах Екатерины Павловны к Александру I нет ни одного места, в котором бы она, зная о своем влиянии на брата, высказалась в пользу планов Сперанского. В них она цитирует высказывания Карамзина, хлопочет за продвижение на высшие должности Ростопчина и побуждает брата к более интенсивной военной подготовке. Как мы знаем, у Екатерины было достаточно причин желать отставки талантливейшего государственного деятеля.

Конечно же, многое в этом деле остается неясным. Возможно, Екатерина Павловна была так сильно настроена против Сперанского за то, что он стал оказывать на ее брата более сильное влияние, чем она сама. Возможно, Екатерина мстила чиновнику, унизившему ее мужа и «разрушившему» ее план стать шведской королевой. Все это вместе взятое скорее всего и определяло ее поступки. И все же исторический опыт показывает нам, что в России радикальные реформы всегда вызывали ожесточенное сопротивление московского и провинциального дворянства. Это пришлось испытать на себе и Петру Великому, когда московская оппозиция сплотилась вокруг его сына, и царю пришлось принести его в жертву для подавления оппозиции. И Екатерина Великая в начале своего правления стала проводить обширные государственные преобразования и пыталась найти им поддержку в Москве. В конечном счете она была даже очень рада, что русско-турецкая война отвлекла ее от катастрофы, к которой привело бы осуществление ее проектов. Все масштабные реформы в России приводили к дестабилизации ее внутреннего положения, поэтому, как учит нас история, начинать осуществление глубоких и обширных преобразований накануне войны с «Великой армией» Наполеона было нецелесообразно. Континентальная блокада и так нанесла ощутимый урон экономике страны, вооружение армии съедало колоссальные денежные средства. Н. М. Карамзин в записке «О древней и новой России» настоятельно подчеркивал необходимость укрепления самодержавия. В декабре 1811 г. он передал своей покровительнице еще и собрание цитат, в которых русские авторы, все без исключения, высказывались за самодержавную монархию. Известные нам документы свидетельствуют о полном согласии великой княгини Екатерины Павловны с подобным образом мыслей. Мы не располагаем прямыми доказательствами, но, видимо, именно Екатерина была одной из тех, кто в конце концов склонил Александра I к отставке Сперанского. Она считала необходимым совершить этот шаг, чтобы возродить в Российской империи дух национальной гордости и патриотизма, столь необходимый в обстановке приближающейся войны. Она считала, что отказ от проведения реформ будет способствовать сохранению в стране лояльности по отношению к императору. И ей не пришлось ждать слишком долго, чтобы убедиться в правоте своих взглядов.

 

ГЛАВА IV

НИКАКОГО МИРА С НАПОЛЕОНОМ!

ДРАМА 1812 Г

Начало войны

Стремясь оказывать давление на политику российского императора, Екатерина Павловна думала не только о собственных честолюбивых планах, но и о том, чтобы укрепить авторитет Александра в стране, в армии, в глазах Наполеона. Она могла не знать обо всех уловках иностранной дипломатии, но война была уже у порога родного дома, а потому нельзя было допустить ни малейшей слабости в руководстве страной. А значит, давление на императора должно было быть неослабевающим и постоянным. Письма, подобные тем, которыми Александр I обменялся с Наполеоном 12 марта 1812 г., противоречили принципам Екатерины Павловны: …Вам не нравится протест по поводу Ольденбурга; но разве мог я поступить по-другому? Маленький клочок земли принадлежал моему родственнику, который придерживался всех требуемых формальностей. Он является членом Рейнского союза, а значит, находится под защитой Вашего Величества; его владения гарантированы ему статьей Тильзитского договора, и он потерял их, а Вы не сообщили мне об этом ни слова. Какое же значение мог иметь клочок земли для Франции? Или этот шаг должен был продемонстрировать Европе Вашу дружбу ко мне? Письма, поступавшие в последнее время отовсюду, однозначно свидетельствуют, что присоединение Ольденбурга к Франции всеми было воспринято как желание Вашего Величества оскорбить меня. Что касается моего протеста, то моя попытка разъяснить его служит неопровержимым доказательством того, что союз с Францией я предпочитаю всем остальным соображениям, она ясно показывает также, что не стоит делать вывод об ослаблении союза с Вашим Величеством».

Разве мог император, чья страна предпринимала все усилия, чтобы подготовиться к войне, император, не побоявшийся выйти из континентальной системы, писать так жалобно и просительно? Екатерина Павловна могла и не знать содержания этого письма. Но ей хорошо были известны настроения Александра I. Поэтому она нашла единственное, с ее точки зрения, правильное на данный момент решение: после ее энергичного ходатайства перед братом весной 1812 г. на должность генерал-губернатора Москвы был назначен Ростопчин, ближайший соратник Павла I, тот самый, который вместе с ней праздновал победу над Сперанским и чья склонность к интригам и крайне реакционные взгляды были всем хорошо известны. Этим шагом княгиня обеспечивала себе симпатии московского дворянства, словно предчувствуя, что приближающаяся война потребует именно от него наивысшей степени самопожертвования и патриотизма.

В том же духе Екатерина Павловна стремилась подойти к решению вопроса об избрании главнокомандующего — ключевой фигуры в предстоящей войне. Ее брат с весны находился в штаб-квартире русской армии в Вильно. Он все еще лелеял дерзкую мечту о том, что встретит врага во главе своей армии, взяв на себя верховное командование. Многие трезвомыслящие политики и знатные вельможи отговаривали его от этого решения. Екатерина разделяла их мнение и потому послала в штаб-квартиру своего супруга Георга, который должен был повлиять на императора должным образом: в минуту опасности Российской империи нужен был император, управляющий из Санкт-Петербурга всей страной, а не возглавляющий армию на поле сражения. Но Александр I не хотел прислушиваться к советам сестры. С наивной непосредственностью писал он ей 9 июня 1812 г.: «Эти строчки я нацарапал, пробудившись от недолгого сна, после чего в пять часов утра отправился в инспекционную поездку, проехав 96 километров, из которых 32 — верхом… Несмотря на это, я вполне свеж и скоро прикажу вновь седлать моего коня для новой рекогносцировки…». По мере приближения войны Екатерина все яснее видела главную проблему: все сложности организации отпора неприятелю создавались в ближайшем императорском окружении, среди генералов и придворных.

12 июня 1812 г. «Великая армия» Наполеона прошла через Неман и вступила на территорию Российской империи. В ее состав входили и войска стран — членов Рейнского союза, среди которых был и Вюртемберг. Таким образом, вюртембергский король Фридрих I шел войной против своей сестры Марии Федоровны! Из 15 800 поставленных под ружье вюртембергских солдат живыми домой вернулись только 300. А командовал этой армией кронпринц Фридрих Вильгельм Карл, всего за несколько лет до того значившийся в списках претендентов на руку великой княжны Екатерины Павловны. Правда, заболев дизентерией, Вильгельм вскоре был вынужден вернуться на родину, что Наполеон воспринял как дезертирство.

Многие месяцы члены императорской семьи вели споры о возможности французского вторжения. Когда же оно стало реальностью, все испытали глубокий шок. Безнадежная ситуация в армии, недостаточность военных приготовлений, эгоизм и раздоры среди генералов, слабость императора как руководителя — все это с ужасающей ясностью обнаружилось в первые дни и недели войны. «Великая армия» маршировала — от победы к победе — все дальше и дальше по российской земле. Аустерлиц, Фридланд, Тильзит, континентальная блокада — и вот теперь продвижение врага по собственной стране — в императоре Александре русские видели главного виновника этого позора. Попытки проживающей в Твери Екатерины Павловны призывами, идеологической аргументацией и даже интригами побудить императора к ужесточению политики не привели к должному успеху. Более того, борьба княгини против Сперанского вызвала сильное раздражение у ее брата. Теперь на карту была поставлена судьба всей страны, а у самой Екатерины появился шанс сыграть не последнюю роль в большой политике, став кем-то вроде главного советника при императоре. Опираясь на традиционно консервативное московское дворянство, с первых дней войны княгиня атаковала своего брата, внушая ему уверенность в своих силах, призывая верить в тот день, когда он войдет в историю как освободитель не только своей родины, но и всей Европы. Этот патетический призыв означал не что иное, как идею распространения на всю Европу военно-политической гегемонии Российской империи.

Александр не должен был больше заблуждаться насчет врага, марширующего по его земле, он должен был действительно управлять государством, мобилизовав для борьбы с Наполеоном все силы. Российская империя оставалась оплотом самодержавной власти — и только в этом можно было черпать мужество и видеть обоснование будущего российского господства над другими европейскими странами. Для себя Екатерина Павловна ставила цель максимально способствовать победе над врагом и военно-политическому триумфу Российской империи. Она чувствовала, думала и действовала как консервативный, настороженный, русский политик в суровых условиях войны. Сама жизнь в последующие месяцы неумолимо диктовала ей, принцу Георгу и их московским друзьям вполне конкретные задачи. И в зависимости от хода военных действий Екатерина Павловна так или иначе использовала свое влияние на императора. В первую очередь ему необходимо было навести порядок среди генералитета и назначить способного главнокомандующего. Сам Александр I как можно скорее должен был вернуться в Санкт-Петербург и оттуда управлять страной так, чтобы вся Европа могла видеть несгибаемость русских. Москва, против которой Наполеон направил свой основной удар, должна была превратиться в центр сопротивления врагу. Именно из Москвы должны были исходить важнейшие для ведения военных действий импульсы: демонстративное вооружение новых формирований и батальонов ополчения, призывы к патриотическому сопротивлению всей страны. И если потребуется, Москва должна была показать всем пример несокрушимого мужества и стойкости.

Направив основной удар против Москвы, Наполеон, сам того не подозревая, сыграл на руку великой княгине Екатерине Павловне. Благодаря страшному несчастью, обрушившемуся на страну, Москва оказалась в центре всеобщего внимания. Санкт-Петербург оставался резиденцией российского императора, но судьба страны решалась именно в Москве. Тверь располагалась между обеими столицами. Это было идеальное место для энергичной дамы из императорской семьи, которая стремилась к влиянию на все важнейшие события. Было нечто мистическое в этой мысли, и Екатерина Павловна наслаждалась осознанием собственной значимости. Наконец-то судьба дала ей шанс принимать ответственные решения, не вызывая при этом подозрений, что она сама стремится к трону. Война требовала полной самоотдачи от каждого, невзирая на имя и положение.

Эти трудные недели, начиная от перехода «Великой армии» в июне 1812 г. через границу Российской империи до битвы при Бородино и последующего вступления Наполеона в горящую Москву, были наполнены заботами и волнениями. Почти незамеченным для общества произошло важное в жизни княгини событие: переехав из Санкт-Петербурга в Ярославль, Екатерина родила там 14 августа 1812 г. своего второго сына, принца Константина Фридриха Петра Гольштейн-Ольденбургского. Ребенок тотчас был отправлен в Санкт-Петербург и предоставлен заботам бабушки. У самой Екатерины Павловны не оставалось ни времени, ни терпения заниматься младенцем. Все ее силы поглощала политика.

Первые недели войны поставили страну на грань национальной катастрофы. Командующие разрозненными русскими армиями не могли выработать единого плана действий и с большими потерями отступали все дальше на восток. Александр I писал сестре о своем полном разочаровании военным министром Барклаем де Толли: «Существует большое предубеждение против военного министра, который, должен Вам заметить, сам дает для этого достаточно оснований, так как его действия нерешительны, а его работа — сплошной беспорядок». Присутствие самого императора в армии всем сильно мешало. Наконец шесть генералов собрались с духом и настоятельно попросили царя, чтобы он вернулся в Санкт-Петербург. Необходимо было срочно найти подходящего верховного главнокомандующего, а император вынужден был из Москвы обратиться с призывом к русскому народу. На тот момент это были важнейшие события, которые поглощали все внимание Екатерины Павловны и в решении которых она приняла личное участие.

Георг Гольштейн-Ольденбургский с апреля 1812 г. находился в штаб-квартире русской армии в Вильно и выполнял указания своей супруги, написавшей в начале июня своему брату без обиняков: «Ни в коем случае не берите на себя верховное командование армией… Не теряя времени, нужно найти полководца, пользующегося доверием в армии. Вы сами неспособны внушить доверие солдатам». Это были жестокие слова, слишком тяжелые для самолюбия императора. И хотя Александр I питал к Георгу теплые дружеские чувства, соглядатай Екатерины вскоре после начала военных действий был отослан назад, в Тверь. А что еще должен был делать император на войне с человеком, за два года до того демонстративно заявившим, что он неспособен к военной службе? Принц уехал в Тверь, а затем в Рославль и в последующие месяцы многое сделал для снабжения русской армии солдатами, вооружением и санитарным обеспечением.

Когда началась война, Екатерине Павловне, конечно же, не нужно было объяснять своему брату, что теперь следует напрячь все силы для отпора врагу. Лишь в определенных конкретных случаях император, по ее мнению, нуждался в поддержке. 27 июня 1812 г. Александр I написал генералу Барклаю де Толли: «Я решил издать манифест, в котором призвать народ при дальнейшем продвижении врага уничтожать оного всеми средствами, и я полагаю это делом, предписываемым нам даже религией. Я надеюсь, что мы проявим такую же стойкость, как и испанцы». Но это намерение императора не могло удовлетворить его «истинного ангела», его «драгоценную сумасбродку», его сестру, находившуюся в Ярославле. Патриотический призыв развернуть народную войну она не считала главной задачей. По ее мнению, призыв лишь тогда вызовет отклик в народе, когда император решится назначить наконец верховного командующего армией.

Хотя и генералы в армии пытались убедить в этом императора, все же решающую роль сыграли требования, идущие из Твери, Ярославля и Москвы. Граф Ростопчин советовал поставить во главе армии фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова. Престарелый Кутузов был лично несимпатичен Александру I, но московские дворяне и не хотели видеть во главе армии гениального полководца, зато манера обращения с людьми, присущая Кутузову, нравилась народу, и именно Кутузов мог бы возглавить войско, которое, несмотря на большие жертвы, сокрушило бы Наполеона. Георг Гольштейн-Ольденбургский был несогласен с Ростопчиным и предлагал кандидатуру князя Багратиона. Сама Екатерина Павловна оказалась в весьма щекотливом положении: ведь Багратион был ее бывшим возлюбленным. Княгиня пошла на компромисс. Она поддержала кандидатуру Багратиона, но оказалась достаточно умна, чтобы предоставить окончательное решение самому Александру I. Император не должен был проявлять никаких слабостей в руководстве страной. Она писала: «Если дела пойдут так и дальше, в течение десяти дней враг будет в Москве. Георг показывает тебе один выход. Есть и другие. Но заклинаю тебя Господом, ни в коем случае не бери на себя верховное командование армией. Необходимо, чтобы ты без промедления определил командующего, пользующегося доверием в войсках, в противном случае они не знают, кому должны подчиняться… Пожалуйста, прости меня, если это письмо тебя огорчит, но оно должно показать тебе мои самые добрые намерения и мою личную преданность, в которой ты никогда не должен сомневаться».

Александр внял этому совету сестры, да он уже и не мог поступить по-другому. Багратиону он доверял еще меньше, чем ветерану Аустерлица Кутузову. И потому 20 августа 1812 г. Кутузов был назначен верховным главнокомандующим русской армией, несмотря на личную антипатию к нему императора, которую разделяла с ним Екатерина Павловна. Решающий шаг для победы над Наполеоном тем самым был сделан. Теперь, чтобы призвать народ к оружию, императору нужно было отправиться в Москву, что для него было равносильно попасть прямо в логово льва. Тем не менее Екатерина была удивлена, когда получила от него известие из Москвы: «Настроение народа здесь вполне отличное… Я не могу тебе передать, что за счастливые воспоминания о прекрасных временах… нахлынули на меня при виде Москвы. Я плакал как дитя»

Неужели так должен был вести себя император, чья страна находилась в состоянии войны и была на краю гибели?

Екатерина, Георг, Ростопчин и их сторонники провели хорошую подготовительную работу, и приезд императора в Москву стал действительно выдающимся событием, которого все ждали. Александр I прекрасно понимал, какое политическое и идеологическое значение имела Москва для русских патриотов. Еще в начале июля 1812 г. он послал из Полоцка в Москву князя Трубецкого с воззванием, которое изобиловало весьма характерными обращениями: «К нашей главной резиденции, городу Москве» и др. Александр указывал москвичам на опасность, которую несет с собой враг, и призывал «древнюю резиденцию наших предков» показать пример в создании «новых отечественных вооруженных сил», призванных дополнить регулярную армию. Москва всегда была «главой всех русских городов». Она была средоточием всех сил страны. Спасение веры, трона и всей империи требовало в час опасности основных сил именно от Москвы. «И пусть отныне в сердцах нашего славного дворянства и во всех остальных сословиях воспламенится дух справедливой борьбы, которую благословляют Господь и наша православная церковь; этот всеобщий пыл, исходящий из Москвы, создаст новые вооруженные силы по всей далеко простирающейся России! Мы не будем медлить, в этой резиденции и других местах Нашей империи возглавим все Наше ополчение, как то, что уже преградило путь врагу, так и то, которое вновь создается, чтобы бить врага повсюду, где только его увидят».

Воззвание не осталось без ответа. Когда 15 июля 1812 г. император приехал в Москву, Ростопчин обратился к нему в Дворянском собрании: «Оттуда — он указал на зал Купеческого собрания, — текут миллионы, но наше главное дело — снарядить ополчение и бороться, не щадя живота своего». Московское дворянство и купечество мобилизовало в общей сложности 80 000 человек. Дворянство пожертвовало 3 миллиона рублей, купечество — 9 миллионов. Тверские дворяне три дня спустя объявили, что готовы в случае необходимости сделать все, что в их силах, чтобы защитить императора и Отечество. Принц Георг Гольштейн-Ольденбургский писал Александру I: «Дворянство Тверской губернии проявляет в этом деле действительно верноподданническое почтение перед Высочайшим изъявлением и присущую только лишь русскому дворянству любовь к Отечеству. Оно готово, если это будет приятно Вашему Величеству и необходимо для защиты империи, пролить свою кровь и пожертвовать всем своим состоянием». В этих словах была несомненная доля преувеличения, но они точно характеризовали общее настроение, царившее в Москве и Твери, те чувства, с которыми даже Ростопчин и Екатерина были готовы выступить навстречу врагу за родину и за императора. 31 июля Александр покинул Москву и через Тверь поспешил в Санкт-Петербург. По дороге на несколько часов ему удалось встретиться с сестрой и ее супругом. Нам неизвестно, о чем они говорили. Прощание было очень сердечным. Все прекрасно понимали, что все тяжелейшие испытания еще впереди. Из Санкт-Петербурга император написал сестре: «Ты можешь себе представить, как много дел ждало меня здесь, в Петербурге, после столь долгого отсутствия, особенно при теперешних обстоятельствах… Настроение здесь хуже, чем в Москве или в провинции». В Санкт-Петербурге не ощущали непосредственной угрозы. И Екатерине пришлось предпринять немало усилий, чтобы ее брат, удалившись от непосредственных военных событий, не предался вновь мистическим настроениям и чтобы впечатления, полученные в Москве, не изгладились так быстро из его памяти.

Итак, Екатерине Павловне удалось добиться двух целей: отказавшись от руководства и назначив М. И. Кутузова главнокомандующим, Александр I положил конец разброду в командовании армии, а побывав в Москве, император убедился, что именно старое московское дворянство, а не петербургская бюрократия составляет главную его опору в борьбе против Наполеона. Он вынужден был признать правоту Екатерины. Император понимал, что именно под Москвой произойдет решающее сражение. Но ни у него, ни у его сестры, ни у русского народа уже не оставалось времени для долгих раздумий. 7 сентября 1812 г. произошло тяжелейшее сражение при деревне Бородино в непосредственной близости от древней русской столицы. Кровопролитная и страшная битва, увековеченная в романе Льва Толстого «Война и мир», закончилась в целом вничью. Ночью Кутузов отвел свои войска с поле боя. Ни он, ни Наполеон так и не смогли переломить ситуацию в свою пользу.

Деятельность великой княгини в военные месяцы 1812 г.

Преследуемые армией Наполеона, русские войска отступали к Москве. 11 сентября 1812 г. в деревне Фили состоялся военный совет, на котором было принято важное решение: М. И. Кутузов должен сдать Москву, а его войска, пройдя через город, — оставить древнюю столицу неприятелю и занять за городом тыловой рубеж. Это было самое трудное решение, которое когда-либо приходилось принимать русским полководцам.

Екатерина Павловна, вследствие географической близости своей резиденции к Москве и тесных контактов с московским дворянством, ставшая почти свидетельницей происходящих событий, глубоко переживала за судьбу столицы и на какое-то время даже поддалась панике. Непосредственную угрозу Москве она восприняла как решающий сигнал — больше ни шагу назад! Княгиня пыталась, хотя и с большим трудом, осознать, что даже падение Москвы еще не означает гибель Российской империи. В этот ответственный исторический момент она с беспощадной откровенностью выступила против нерешительной, по ее мнению, политики брата-императора. Она исходила из того, что Александр по-прежнему нуждался в ее постоянных советах и опеке, поскольку даже столь длительное и позорное в сознании всех патриотов отступление русской армии не пробудило в нем должной активности.

Когда современные исследователи пишут о том, что между Александром и Екатериной были особенно тесные и доверительные отношения, это всего лишь романтическое преувеличение. Характер их взаимоотношений, как мы могли заметить, имел совсем другую природу. В суровый час испытаний речь шла о судьбе всей страны. Императорская семья была прижата спиной к стене и должна была бороться за свое существование. В этой ситуации Екатерина Павловна отбросила прочь всякую тактичность, сдержанность и любые сентиментальности в отношениях с братом.

15 сентября 1812 г. княгиня писала брату из Ярославля: «Москва взята. Это непостижимо. Не забудьте же о Вашем решении: никакого мира — и Вы можете еще надеяться вернуть свою честь… Когда Вас одолевают заботы, помните, что Ваши друзья готовы поспешить к Вам, что они были бы счастливы оказаться полезными Вам; располагайте ими. Мой верный друг, никакого мира, даже если мы должны будем отступить до Казани, никакого мира!» Георг полностью поддерживал свою супругу, тем более что будущее его родного Ольденбурга целиком зависело от исхода войны в Российской империи. Супруги действовали сообща, и в тот же день, 15 сентября 1812 г., принц тоже обратился к императору с решительным призывом.

Высланный в начале войны из главного штаба армии в Ярославль для организации обороны в тылу, принц волею судьбы вновь оказался в самой гуще событий. Как и его жена, Георг призывал императора быть стойким: «Оставайтесь тверды в своем решении не склонить головы перед ярмом рабства, спасайте честь своего народа, который не заслуживает подобного жребия. Никакого мира, я заклинаю Вас! Вы в беде, сир. Я готов сделать все, но я парализован неопределенным положением, в которое вы меня поставили… Вас судят очень строго, говорю Вам это открыто, так как мой долг — быть откровенным по отношению к моему благодетелю. Ваша честь серьезно задета, я больше не осмеливаюсь говорить о Вашей славе. Обещанное Вами, но не состоявшееся возвращение (в армию. — Примеч. авт.) посеяло во всех сердцах недоверие, и Вас обвиняют в потере Москвы. Те самые русские, которые диктовали свои законы всей Европе, теперь сдали врагу свою древнюю столицу. В тот момент, когда все сословия наперебой стремились выразить Вам свою преданность, принося неслыханные жертвы, Вы оставили на произвол судьбы столицу своих предков. Положение становится критическим, поэтому я не могу больше молчать. Я с огромным нетерпением жду Ваших распоряжений. Располагайте мною! Умереть не страшно, страшнее жить в позоре». В этих словах слышится отчаяние, вызванное исходом сражения при Бородино, падением Москвы, всей тяжестью положения, в котором оказалась страна при полном бездействии императора. Народ ждал, что император вернет им уверенность в победе, что он спасет свою честь. Таков был основной настрой в обществе в те дни, и его разделяли в Твери и Ярославле губернатор и его супруга. Оба считали, что именно на них лежит ответственность за то, чтобы в этой драматической ситуации подвигнуть императора к решительным действиям. Только беспощадная откровенность, полагали они, может помочь Александру, проявлявшему нерешительность и поставившему страну на грань катастрофы. Представление о том, что думала о войне в те дни Екатерина Павловна, дает нам и письмо, отправленное ею 18 сентября 1812 г. из Ярославля генералу Деволану: «До вчерашнего вечера мы были в полном неведении относительно того, что произойдет после сдачи Москвы. Вчера Винценгероде дал мне знать, что он обеспечил безопасность дорог на Тверь и Ярославль. Принц послал в армию трех курьеров, но ни один из них не вернулся назад; они оставили нас в полном неведении. И вообще, разве можно чему-то еще удивляться после того, что уже произошло? Нельзя полагаться ни на какие расчеты. Никто не может предугадать, когда шторм сменится затишьем. Но что бы ни случилось — нельзя заключать никакого мира! Это мое глубокое убеждение».

На следующий день, отбросив все личные симпатии, Екатерина писала брату: «Я не могу больше сдерживаться — несмотря на боль, которую должна причинить Вам. Взятие Москвы довело раздражение умов до крайности. Недовольство в обществе достигло своей высшей точки. И вашу персону при этом тоже не щадят. Если кое-что уже доходит и до меня, то Вы можете живо себе представить все остальное. Вас во всеуслышание винят в несчастье империи, в крушении всего и вся; да, Вас обвиняют даже в том, что Вы уронили честь страны и свою собственную. Эти жалобы исходят не только от народа; с ним во многом солидарны и все остальные слои общества. Я уже не останавливаюсь на том, что говорят о нашем военном руководстве. Вы прежде всего виновны в том, что нарушили слово, данное Москве: Москва ждала вас с таким нетерпением, а Вы оставили ее на произвол судьбы. Это выглядит так, как будто Вы предали ее. Вы можете не опасаться чего-либо вроде революции, нет. Но я предоставляю Вам самому судить о положении вещей в стране, где презирают вождя. Чтобы спасти свою честь, весь народ готов на любые жертвы; он готов на все для Отечества. Но все спрашивают: «К чему это приведет, если все испорчено и разрушено по вине бездарного руководства?» По счастью, мысли о мире никоим образом нельзя считать преобладающими; ибо позор от потери Москвы вызвал лишь жажду мести. Вас открыто осуждают. Я считаю своим долгом, мой дорогой друг, сказать Вам все это, так как это слишком важно. Что Вы будете теперь делать, не мне решать. Но спасайте Вашу честь, страдающую от нападок. Ваше присутствие может настроить умы снова в Вашу пользу; делайте же что-нибудь и не думайте, что я преувеличиваю; к сожалению, я говорю правду, и сердце обливается кровью у той, которая Вам так предана и хотела бы тысячу раз пожертвовать своей жизнью, чтобы освободить Вас от такого положения». Подобные слова вряд ли стала бы писать женщина, стремящаяся использовать ситуацию, чтобы захватить корону и власть. Здесь отчетливо видно искреннее отчаяние из-за уязвленной национальной гордости, которая теперь была важна как никогда прежде. Екатерина Павловна хотела сыграть на наиболее тонких струнах души своего брата — на его честолюбии.

Но у императора были свои представления о чести. Он оценивал сложившуюся ситуацию совсем не так, как его сестра, для которой потеря Москвы была не только общенациональной, но и глубоко личной катастрофой. 19 сентября 1812 г. Александр I писал любимой сестре спокойно и с глубокой убежденностью: «Будьте уверены, что я более, чем кто-либо другой, непоколебим в своей решимости бороться до конца. Я скорее откажусь от моего теперешнего положения, чем соглашусь на сделку с этим чудовищем, сделавшим весь мир несчастным. Я возлагаю свои надежды на Бога, на замечательный характер нашего народа и на мое твердое решение не склониться под ярмом». В отличие от чересчур эмоциональной сестры, император был убежден, что народ, как бы тяжело это ни было, сможет простить ему потерю Москвы, но никогда не простит заключения мира с узурпатором трона и завоевателем. Александр знал также, что один из двух императоров в этой войне должен лишиться короны — и он ни в коем случае не хотел оказаться в роли побежденного. Потеря Москвы была ужасным поражением, но при всем этом не могла служить оправданием второму Тильзиту! Екатерина постоянно заклинала Александра: император, действуй же, наконец! И император действовал, медленно, может быть, еще не в полной мере, но он действовал. Кроме того, кое в чем он имел преимущество перед сестрой: в этот тяжелый час он верил в силы своего народа.

Наверное, спокойная реакция Александра I на отчаянные письма Екатерины и Георга была достаточно неожиданной для них. Отвечая на брошенные ему упреки, царь основательно, даже несколько церемонно, исполненный осознания ответственности за будущее империи, хотя и сильно задетый лично, оправдывался перед сестрой: «То, что люди несправедливы к тому, кто находится в несчастье, то, что они обвиняют его во всем и мучают, — это обычное дело. И я на этот счет никогда не обольщался. Я был убежден, что это случится и со мной, как только судьба перестанет быть ко мне благосклонной… И хотя я никого не хотел бы огорчать подробностями, касающимися своей персоны, тем более в несчастье, даже и мне для того, чтобы преодолеть все сомнения, нужна такая же искренняя привязанность, какую я испытываю по отношению к Вам. И потому я хочу изображать вещи так, как я их вижу». Император ставил, и не без основания, свою сестру на место, не позволяя себе, однако, внести какой-либо разлад в их отношения, и потому далее обращался к конкретным проблемам: «Что может быть лучше для человека, чем поступать согласно своим знаниям и совести? Я руководствовался только ими. Исходя из этих соображений, я назначил командующим Первой армией Барклая — человека, проявившего себя в предыдущих войнах против французов и шведов. Я считал, что он обладает большими способностями, чем Багратион. Вследствие серьезных ошибок Багратиона в этой военной кампании, отчасти явившихся причиной наших неудач, это убеждение еще более окрепло, и я окончательно понял, что Багратион не способен взять на себя командование обеими объединившимися под Смоленском армиями. И хотя действия Барклая меня тоже мало удовлетворяли, его я все же счел гораздо лучшим стратегом по сравнению с Багратионом, который в стратегии вообще ничего не понимает. Одним словом, я был убежден, что никого более подходящего не найду…

Все попытки многочисленных советчиков завести разговор о том, что хорошо было бы вызвать генерала Петра Палена, император категорически пресекал: тот был главным виновником смерти отца, Пален напоминал Александру I о самых страшных минутах в его жизни. И хотя официально генерал не подвергался преследованиям, для всей императорской семьи он оставался убийцей императора, которому нельзя во второй раз доверить судьбу страны. Александр возмущенно заявлял: «Помимо вероломства и аморального характера этого человека и помимо его преступлений я хотел бы указать на то, что он уже в течение восемнадцати — двадцати лет не воевал ни с каким противником… Как мог бы я положиться на такого человека? Чем он доказал свои военные способности?» Со стороны Александра I было очень умно напомнить сестре имя Палена в ответ на ее особенно тяжкие упреки в свой адрес: подумай, сестра, о том, что надо быть скромнее!

Свой выбор в пользу М. И. Кутузова царь объяснял следующим образом: «Общественное мнение в Петербурге в целом склоняется в пользу назначения престарелого Кутузова на пост верховного главнокомандующего. Это всеобщее требование. Я поначалу чувствовал себя настроенным против него из-за всего того, что я о нем узнал. Но когда Ростопчин 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает видеть верховным главнокомандующим Кутузова, поскольку ни Багратиона, ни Барклая не считают достойными и поскольку Барклай тогда, перед Смоленском, по-видимому, умышленно совершал одну глупость за другой, я должен был пойти навстречу общему пожеланию и назначить Кутузова. Я по-прежнему считаю, что из трех генералов, которые одинаково непригодны к командованию всей армией, должен был выбрать того, в поддержку которого выступало общественное мнение». Таким образом, Александр просто и без всякой рисовки подтвердил, что на избрание Кутузова в значительной степени повлияли москвичи, группирующиеся вокруг Екатерины Павловны и Ростопчина. Сам император так и не смог простить Кутузову того, что, предвидя поражение под Аустерлицем, тот ничего не сделал, чтобы спасти честь императора в глазах тех, кто сомневался в его военных способностях.

Именно в этом пункте, в вопросе, касающемся чести, Екатерина особенно больно задела самолюбие брата: «Я не думаю, что Вы в своем письме говорите о личном мужестве, которое присуще каждому солдату и которому я не придаю большого значения. Если же я должен унизиться до того, чтобы остановиться на этом подробнее, то я хотел бы заметить, что гренадеры полков Малороссии и Киева могут засвидетельствовать, что я так же хладнокровно подставлял себя под огонь, как и всякий другой. Но я все же не думаю, что Вы имеете в виду этот вид мужества; гораздо больше я склонен полагать, что вы имеете в виду моральное мужество, единственное, которое может иметь какую-либо ценность в чрезвычайном положении. Может быть, я мог бы убедить Вас в том, что имею изрядную его долю, если бы я оставался в армии. Вы написали мне в письме от 5 августа, которое доставил мне Вельяшев: «Ни в коем случае не берите на себя верховное командование», и констатировали тем самым недостаточное доверие ко мне. В таком случае я не могу понять, о чем Вы пишете мне в Вашем последнем письме: «Спасите Вашу честь… Ваше присутствие может вновь настроить умы в Вашу пользу». Вы имеете здесь в виду мое присутствие в войсках? И как можно соединить два столь противоречащих друг другу суждения?»

Вопрос Александра I звучал почти риторически, казалось, он радовался тому, что смог уличить Екатерину в противоречии. Он вновь подчеркивал, что после назначения М. И. Кутузова сознательно отказался от личного командования войсками. Принимая это решение, он руководствовался советом сестры, а также своей антипатией к Кутузову. Снова и снова заверял император сестру, что всеми своими силами готов служить Отечеству: «Возможно, я недостаточно одарен; но одаренности нельзя научиться; она есть милость природы, и никто еще не смог по своей воле получить эту милость. Если штурман такого огромного корабля имеет так мало помощников, как я, и при этом в каждом деле так плохо оснащен — и это в столь критический момент и при таком чудовищном противнике, соединяющем в себе сильнейшие преступные наклонности с выдающимися талантами, располагающем помощью всей Европы и множеством одаренных людей, выдвинувшихся за двадцать лет революции и войн, — тогда нечего удивляться нашему поражению». В этих строчках император сам ставил под сомнение свои способности руководителя и тем самым давал сестре в руки новые аргументы для критики в свой адрес.

Переписка Екатерины с Александром, относящаяся к началу войны, весьма интересна для нас с точки зрения понимания характера великой княгини и особенностей ее взаимоотношений с братом. Княгиня ограничивалась жалобными упреками и требованиями — император искал убедительные оправдания. Она диктовала выбранные по собственному усмотрению темы для диспутов — он пытался объяснить свою точку зрения, ставя во главу угла вопросы чести и морали. Она не хотела пускаться в пространные рассуждения на возвышенные темы и требовала конкретных действий для достижения победы над Наполеоном. Всесторонне обсуждая сложившееся положение, оба, однако, стремились никому не давать повода усомниться в своих прекрасных взаимоотношениях. Вопросы, касающиеся чести, морали и религии, и без того отодвигались на задний план практическими требованиями военного положения. Ход войны не оставлял императорской семье никакой другой альтернативы, кроме максимальных совместных усилий для отпора врагу. Император понимал это, также как и Екатерина вместе со своим супругом. Тем не менее все они по-разному видели суть военных и политических проблем и пути их решения. Различными оставались и их личные устремления. Все это порождало новые конфликты.

В эти тяжелые дни, которые она проводила то в Ярославле, то в Твери, Екатерина Павловна думала о том, что она лично могла бы сделать, чтобы повлиять на судьбу Москвы, а значит, и на исход всей войны. На руках у нее оставались два маленьких сына, требующих заботы и внимания. И тем не менее княгиня не хотела ограничиваться призывами к народу об организации сопротивления врагу и теоретическими дебатами с братом по вопросам морали и военной стратегии, которым она не придавала серьезного значения. Она думала и действовала более конкретно: супруга надо вновь направить к императору, а сама княгиня должна показать личный пример в деле усиления военной мощи страны. Ведь она все-таки оставалась членом императорской семьи, а потому несла ответственность за всю страну.

Еще за несколько дней до начала войны по приглашению русского императора в Вильно прибыл известный прусский политик, с 1808 г. пребывавший в немилости у Наполеона, — барон фон Штейн. В течение семи месяцев фон Штейн старался внести свой вклад в разгром французов и освобождение германских земель, работал над проектом конституции будущей Германской империи. В Вильно барон встретился с Георгом Гольштейн-Ольденбургским и отметил для себя его теплые, дружеские отношения с русским императором. 3–4 августа 1812 г. барон фон Штейн посетил Тверь и в письме к своей жене отметил, что принц принял его со всей благосклонностью и добротой, а великая княгиня — с присущей ей любезностью. Выражение «с присущей ей любезностью» прозвучало из уст барона на редкость учтиво. Вздорный по характеру, прямой в своих высказываниях, пытающийся всегда и во всем сохранять свою независимость фон Штейн, сочиняя письмо, конечно же помнил о том, в чем он был виноват перед хозяевами. К тому же осторожный барон знал, что письмо пройдет через чужие руки. А кроме того, Екатерина и Георг действительно очень дружелюбно встретили этого известного всей Европе человека, не побоявшегося оказать сопротивление самому Наполеону.

Фон Штейн нашел, что принцесса очень выросла и похорошела, что она свежа и имеет приятные черты лица, а в разговоре выказывает хорошее образование и ум. Барон учтиво похвалил ее талант к рисованию. Но самым примечательным ему показалось то влияние, которое Екатерина Павловна имеет на русского императора. Это наблюдение он сделал, основываясь на той заинтересованности и непредвзятости, с какой она могла обсуждать с ним различные политические проблемы. К тому же по всем этим проблемам княгиня проявляла полное единодушие с бароном. Поскольку все разговоры во время этой короткой дружеской встречи в Твери в августе 1812 г. вращались вокруг темы войны с Наполеоном, было бы удивительно, если бы здесь обнаружились какие-то разногласия между бароном и Екатериной. Гораздо важнее содержания бесед для княгини стал сам факт знакомства с известным европейским политиком. В последующие годы, живя в Вюртемберге, Екатерина будет придавать этому знакомству большое значение и постарается извлечь из него максимальную для себя выгоду.

Находясь в Твери, фон Штейн не забывал о политической корректности. В разговорах с Екатериной Павловной он ни разу не позволил себе усомниться в авторитете императора Александра. В действительности же барон считал его слабым и непоследовательным политиком. Но Российская империя оставалась единственной континентальной державой, которая могла бы вырвать германские земли из рук «корсиканского чудовища». И потому высказывания фон Штейна по поводу характера княгини, а также ее отношений с братом выглядят дипломатично осторожными и даже льстивыми. К тому же барон и не мог знать всех тонкостей взаимоотношений членов российского императорского дома. Что же касается ольденбургского принца Георга, то в его оценке фон Штейн был менее щепетилен: «Этот молодой человек чрезвычайно честен, добродушен, обладает разнообразными познаниями — все это результат хорошего воспитания, он также работоспособен, усерден и стремится к общественной пользе, но при этом в высшей степени самодоволен, что выглядит смешно и очень назойливо, он мнит себя поэтом, полководцем, государственным деятелем. То, как он зачастую выражается, говорит о его претензии на совершенную свободу суждений. Кажется, что супруга очень любит его. Он показал мне 70 писем, которые она написала ему за два месяца, некоторые из них состояли из девяти листов». Неприязнь барона к принцу имела свою причину. В последнее время фон Штейн вел ожесточенные споры с отцом Георга Петером по поводу наиболее эффективных методов мобилизации немецкого народа на борьбу с Наполеоном. Ни для кого не было тайной, что фон Штейн терпеть не мог ольденбуржца. Свою антипатию к отцу барон, очевидно, перенес на его сына, иначе он не стал бы утверждать, что Георг «…самодовольный, добродушный простофиля, беспокоящийся более о своем доме, нежели о Германии, достойный отпрыск своего отца, этого высокомерного дилетанта с ограниченным кругозором. Нужно противиться влиянию этой семьи».

Неподкупный и объективный в других вопросах, здесь имперский барон фон Штейн проявил явную предубежденность, ибо Георг Ольденбургский вместе с Екатериной предпринимал поистине огромные усилия, чтобы выхлопотать себе назначение в действующую армию. Екатерина Павловна неоднократна пыталась воздействовать на брата в этом вопросе, и сам Георг делал все возможное для принятия положительного решения. В своем письме к императору от 22 сентября 1812, г. Георг настоятельно подчеркивал свою вечную преданность Александру и добавлял: «Екатерина — Ваш ангел-хранитель, но она ничего от Вас не скрывает. Можно иметь различные мнения. Я на Вашем месте никогда бы не покинул Москву! Я не отрекусь ни от одного слова моего письма. Я не жалуюсь Вам, но и ничего не скрываю от Вас! Я прошу Вашего разрешения прибыть вместе с Екатериной в Петербург…».

Этот визит позволил бы обсудить военное положение, а Георг собирался поговорить с императором с глазу на глаз и добиться от него наконец отправки в действующую армию. Но разрешение на поездку в Санкт-Петербург было получено только 13 ноября. Принц тотчас же из Ярославля вместе с женой выехал в Тверь, намереваясь далее в Новгороде примкнуть к императору. Однако вскоре Георга постигло разочарование. В действующую армию Александр I послать его все же не решился, возможно из-за Екатерины. Последнее письмо принца к русскому императору датируется 26 ноября 1812 г. В нем он учтиво благодарил Александра I за назначение его комендантом ярославских казарм. Возможно, у самого Георга, действовавшего исключительно под влиянием патриотического порыва супруги, упал камень с плеч. Может быть, он и не ожидал иного решения, поскольку все хорошо помнили его прежнюю «гражданскую позицию». Высказывая благодарность императору за свое новое назначение, принц даже радовался, что скоро вернется к своим гражданским обязанностям во вверенных ему губерниях. Иными словами: уклоняющийся ранее от военной службы Георг, поддавшись энтузиазму своей супруги и заразившись общими патриотическими настроениями, был в конечном счете все же доволен, что ему не придется идти на войну. Кроме того, император заверил его, что Ярославль и Тверь — это центр всей России-матушки, узловой пункт, из которого дороги ведут в Москву и Санкт-Петербург, в Тулу и Смоленск. И Георг мог теперь полностью сконцентрироваться на работе в помощь «родному фронту». Это полностью соответствовало его способностям и желаниям. Кроме того, принц поддержал очередной честолюбивый проект своей супруги: внести в дело борьбы с Наполеоном свой личный вклад, вооружив собственный батальон ополченцев. Ведь тем самым принц отчасти решал и другую, весьма важную для себя задачу: помогал освобождению родного Ольденбурга.

Штык и ружье.

Батальон великой княгини Екатерины Павловны

Николай Михайлович Карамзин полностью разделял убеждение княгини в том, что успех Российской империи в войне с Наполеоном возможен лишь в том случае, если все сословия объединятся для отпора врагу. Так возникла идея создания народного ополчения. В 1812 г. Екатерина Павловна была одной из первых, кому она пришла в голову. Прежде всего княгиня обсудила эту мысль с Ростопчиным. Уже через несколько дней после вступления «Великой армии» на территорию Российской империи проект великой княгини был направлен для рассмотрения императору и сразу же получил его горячее одобрение: еще одно доказательство того, что император не пребывал в бездействии (упрек, часто высказываемый ему Екатериной).

Княгиня тотчас же написала министру уделов Дмитрию Александровичу Гурьеву и изложила свой план: «В то время, когда все русские воодушевлены любовью к Отечеству и преданностью императору, когда нужно объединить все усилия для отпора неприятелю и обеспечения общественной безопасности, — я не могу противиться велению моего сердца и не принять участия в приумножении наших вооруженных сил. После того как я получила на то одобрение и согласие Его Императорского Величества, моего возлюбленного брата, я обращаюсь к Вам с изложением моего намерения, вызванного во мне безграничным стремлением послужить на благо и славу дражайшего Отечества и горячей любовью к императору. Это намерение состоит в том, чтобы во владениях, предназначенных мне в качестве апанажа, завербовать определенное количество воинов, которым я предоставлю особые права и которых вооружу за свой счет и буду содержать на протяжении всей войны».

Далее следовали уточнения: «Во всех владениях, составляющих мой апанаж, должно быть мобилизовано из ста душ по одному человеку с каждого ревизского списка. В их число в первую очередь войдут те, кто готов поступить на эту службу добровольно, за свою Веру и Отечество, и только потом те, кого касается очередной рекрутский набор. При приеме на эту службу как добровольцев, так и регулярных рекрутов следует придерживаться общих правил, действующих при мобилизации рекрутов и касающихся роста, возраста и здоровья новобранцев. Для всех этих воинов на протяжении всей их жизни я беру на себя выплату государственных налогов и оброка, и со дня поступления на службу они навсегда от них освобождаются. При зачислении на службу не требовать от них особой одежды, они должны быть допущены в своей обычной одежде. Провиант и полное обеспечение на пути в Тверь, определенную в качестве места сбора, новобранцы получают за мой счет. Мобилизация этих воинов должна быть проведена в течение двух недель после получения соответствующих распоряжений господами управляющими; по истечении этого срока мобилизованные должны быть незамедлительно посланы в Тверь. В Твери они должны быть переданы чиновникам, назначенным для их приема. Полное обмундирование и вооружение новобранцев, а также обеспечение их жалованьем и провиантом я беру на себя на все время войны. С Высочайшего одобрения императора эти воины не будут подлежать распределению по полкам, а составят единый батальон и после окончания нынешней войны вернутся на место своего проживания к своим семьям. При последующем всеобщем императорском наборе этот набор должен будет засчитан семьям призванных на службу в качестве рекрутской службы, хотя после окончания войны солдаты вернутся в свои семьи».

Вызывает удивление то обстоятельство, что при всеобщем хаосе начального этапа войны Екатерина, сама мучимая страхом и сомнениями, смогла предложить столь хорошо продуманный план. Похоже, она была полностью убеждена в том, что все соотечественники разделяют ее патриотизм и при мобилизации новобранцев, стремящихся защитить Веру и Отечество, не возникнет никаких трудностей. Нужно лишь, чтобы старосты крестьянских общин и управляющие поместьями были достаточно убедительными в разговорах с крестьянами. Научить их этому и проконтролировать проведение набора должен был господин министр.

Прекрасно зная деловой характер великой княгини, Гурьев не стал терять ни минуты и приступил к осуществлению ее плана. 8 июля 1812 г. он направил соответствующее распоряжение в администрацию апанажных владений для ознакомления с ним крестьян Екатерины: «От господина министра уделов господину директору директору департамента уделов уведомление о том, что необходимо собрать всех желающих записаться во вновь создаваемый батальон и сообщить им среди прочего следующее: при чтении рескрипта Ее Императорского Высочества крестьянам, старостам общин, владельцам поместий и всем сельским жителям доступно объяснить, что непосредственной целью временной службы, на которую они призываются, является защита Православной Веры и всего Отечества от врага; что это священный долг для всех верноподданных империи и что теперь в первую очередь будут призываться те, которые хотят поступить на службу добровольно, из преданности и энтузиазма и только на время войны; что они заслужат тем самым милость Божью и благосклонность императора и после окончания войны вернутся на свою родину; что они всю свою жизнь будут освобождены от государственных податей и оброка и будут пользоваться любовью и почитанием своих собратьев». Далее следовало маленькое уточнение: «Недостающее количество новобранцев после добровольной мобилизации по одному из сотни душ дополнить военнообязанными рекрутами». В любом случае батальон должен был быть полностью укомплектован.

Позднее барон фон Штейн стал распространять слухи о том, что в 1812 г. Екатерина Павловна сама хотела занять российский престол. В 1814 г., находясь под впечатлением от активной деятельности русских на Венском конгрессе, он писал: «Император питает к ней (Екатерине. — Примеч. арт.) большое доверие и любовь; эти чувства несколько потускнели вследствие событий в России в 1812 г., поскольку, когда французы начали наступление, по отношению к императору возникло сильное ожесточение; народ обвинял его в несчастье, постигшем страну, а дворянство Ярославской, Тверской и др. губерний требовало, чтобы великая княгиня Екатерина, проживающая в Ярославле, возглавила их и взяла в свои руки бразды правления Российской империей». Такое суждение страдало явным преувеличением.

Екатерина Павловна была настроена патриотически. Она критиковала своего брата всегда, когда считала это необходимым. Как и большинство московских дворян, княгиня придерживалась консервативных взглядов. Но заговор против правящего императора? Тот, кто надеялся на это, строил замки на песке. Все усилия по созданию батальона ополчения предпринимались при полной осведомленности и с одобрения самого императора. Екатерина финансировала не личную лейб-гвардию, которая должна была бы свергнуть императора. Формирование ополчения соответствовало насущной потребности в самосохранении и тому патриотическому порыву, который был присущ всем членам императорского дома. Когда Александр 9 июля 1812 г. прибыл из Москвы в Смоленск, местное дворянство смогло мобилизовать к тому времени 20 000 новобранцев, которые смогли усилить действующую армию, а также поддержать всеобщее народное сопротивление. Активная деятельность Екатерины Павловны была частью всеобщего патриотического подъема, охватившего весь русский народ и представителей дворянства в частности.

Отдавая указания министру, Екатерина Павловна в тоже время искала людей, подходящих для осуществления ее плана. Она была очень удивлена тем, что Ф. В. Ростопчин первоначально отнесся к идее народного ополчения очень настороженно и не разделил всеобщего восторга. Зато князь Александр Петрович Оболенский поддержал княгиню. Он должен был не только возглавить батальон, но и убедить в необходимости формирования ополчения графа Ростопчина. В конце июня 1812 г. Екатерина писала Оболенскому: «Его дело — воспламенять патриотизм в сердцах московского дворянства, первого в империи по богатству и тому значению, которое ему придается вследствие самого имени Москвы. Бывая в дворянском собрании, он может указать на опасности, которые угрожают Отечеству, и на то важное значение, которое имеет эта война для всей нации. В его городе проживают знатные люди из всех губерний, и вызванное его речью воодушевление распространится повсюду. Вы можете добавить, что по Вашему, как и по моему мнению, не найти русского, который не считал бы за честь принести себя самого и весь свой пыл Отечеству, и Вы как благородный человек считаете, что каждый губернатор, пожалуй, смог бы вооружить полк в тысячу человек и поддерживать его в боеспособном состоянии. Нужно обратить внимание дворянства на то, что чем более активно ведется война, тем она короче, и что на содержание двух тысяч человек достаточно будет ежегодных выплат в размере 200 000 руб. Если же граф Ростопчин на это возразит, что имеются губернии слишком бедные для покрытия подобных расходов, Вы отвечайте, что такие губернии могут набрать какую-либо часть полка, чтобы не отставать от других. Задача графа — набрать Московский полк, выбрать для него офицеров и полковника и предоставить его в распоряжение императора, который волен дать или не дать свое согласие, но никогда не осудит энтузиазм своего губернатора. Если последний захочет Вас спросить, знает ли об этой идее император и кому она, собственно говоря, принадлежит, скажите, что по Вашему предположению императору ничего об этом не известно, но что я и принц пришли к такой мысли потому, что надеялись таким образом преодолеть распространение в Москве беспокойства, поскольку Ростопчин, конечно же, сможет ясно и понятно изложить дворянству его задачу. Если будут ссылаться на недостаток офицеров, отвечайте, что в таком случае тысячу человек можно назвать не полком, а батальоном; в этом случае потребуется меньше офицеров. Что касается судьбы этих людей после войны, объясните, что мы с Вами убеждены, что император не оставит их на произвол судьбы, а вообще дворянину стыдно думать о вознаграждении до того, как он заслужил его.

На вопрос, как дворянство будет обеспечивать эти полки провиантом, отвечайте, что император, по Вашему и моему убеждению, составит из них собственный корпус и назначит им достойного руководителя. На случай, если граф не будет Вас ни о чем спрашивать, объясните все это ему от моего имени, поскольку было бы полезно заранее предупредить ложные истолкования, сомнения и споры, могущие в связи с этим возникнуть. Относительно моих собственных намерений скажите, что Вы о них ничего не. знаете и что я, однако, не хочу отставать от других в том деле, которое касается преданности своему Отечеству».

Очень подробное, умное и тактически выдержанное письмо! Все можно увидеть в его строках: любовь к императору и Отечеству, собственные политические убеждения и страхи, практический ум княгини. Екатерина не только знала ответ на каждый вопрос. Она сама вначале формулировала вопросы, на которые тотчас давала ответы. Уже не в первый раз снисходительно смотрела она на близкого ей по убеждениям и совместным интригам Ростопчина: быстрее, поднимайся, война стоит у ворот!

Как только пришло согласие императора на формирование батальона, Оболенский получил очередную записку: «Вчера вечером, дорогой князь, я получила одобрение императора, который принял мое предложение, не являющееся уже тайной. Великая идея находит воплощение, несмотря на противоположную точку зрения графа Ростопчина; я не знаю всех подробностей, но в течение двух недель Москва покажет своему губернатору, что она разочарована в нем. Но вы ничего не говорите об этом. Я рада, что хорошее дело будет сделано, не важно кем; Вы меня понимаете. Я тороплюсь разделить с Вами этот первый плод, который я тоже только вчера получила. В армии все обстоит хорошо; бюллетени Вам, конечно же, известны. Извините за мой лаконизм, но у меня нет ни минуты свободного времени». Екатерина Павловна радовалась, как дитя, что смогла сделать нечто полезное для Отечества и получила разрешение даже на собственное военное формирование. Она подумала даже о том, что всеобщее вооружение народа могло бы предотвратить внутренние беспорядки в Москве: может быть, в глубине ее души и теплилась тайная надежда стать в дни национальной катастрофы кем-то большим, нежели просто сестрой императора, живущей в провинциальном Ярославле?

Положительная оценка состояния армии в ее записке выглядит чересчур оптимистичной. Возможно, при всеобщей неразберихе первых недель войны княгиня не имела точных сведений об отступлении русской армии и принимала желаемое за действительное, что может служить некоторым оправданием для нее. Когда же Наполеон вошел в Москву, от оптимизма не осталось и следа. В Ярославле началась паника. Екатерина и Георг старались сохранять спокойствие. Губернатор обратился к населению: «Моя супруга, великая княгиня Екатерина, и я остаемся здесь; итак, я даю слово, что не покину доверенный мне высочайшей волей Ярославль кроме как в случае крайней нужды. Мне тем более приятно давать это обещание, поскольку оно основано на моей преданности императору и полностью согласуется с чувствами привязанности, которые я всегда питал и буду питать по отношению к местным жителям». Пример мужества и самоотверженности возымел свое действие. Правда, ввиду наступления французской армии двор в Твери был все-таки заблаговременно эвакуирован.

Екатерине Павловне пришлось немало потрудиться, чтобы завербовать в свой батальон как можно больше добровольцев. Имели место попытки подкупить врачей отборочной комиссии, чтобы получить освобождение от военной службы. Княгине требовалась помощь более авторитетного лица. И сам император, желая спасти сестру от провала задуманного предприятия, пришел ей на выручку. 8 августа 1812 г. он написал министру уделов Д. А. Гурьеву: «В опубликованном от 4 августа сего года манифесте сказано, что от ста душ должно быть направлено по два рекрута; но поскольку моя возлюбленная сестра, госпожа великая княгиня Екатерина Павловна создала собственный батальон, в который из апанажных земель ее высочества из ста душ должно быть мобилизовано по одному человеку, я приказываю для выравнивания с крестьянами других апанажных владений при теперешнем наборе посылать из апанажа ее высочества только по одному рекруту из ста душ».

Император, таким образом, в конечном счете получал обычное количество солдат, они только лишь по-другому теперь распределялись между армией и ополчением. Зато патриотические чувства Екатерины могли быть удовлетворены. Брат спасал княгиню от разорения, она могла самоутвердиться перед дамами в губернии. В ее батальон вступило около тысячи человек, часть добровольцев, часть рекрутов.

Мобилизация военнообязанных, их вооружение и экипировка при дополнительном нажиме со стороны государства проходили относительно быстро и в губернии Георга, хотя число добровольцев продолжало оставаться ниже ожидаемого. Списки указывают, что из 712 человек только 234 были добровольцами, побуждаемыми к службе любовью к Отечеству и преданностью императору. С таким числом Екатерина вряд ли могла мечтать о славе. Если, например, сравнить список с аналогичным в Вятской или Тамбовской губерниях, то там все полностью были добровольцами, хотя над ними и не было великой княгини, покрывавшей все расходы из своего кошелька. В Тамбовской губернии крестьянские общины, пославшие добровольцев, объявили даже, что готовы обрабатывать поля ушедших на войну и даже содержать их семьи. Такого великодушия у себя Екатерина не увидела. По отношению к своим крестьянам она оставалась строга и не терпела небрежности. Она настаивала на том, что оставшиеся в деревне крестьяне должны пунктуально выплачивать все налоги, независимо от того, сколько человек из них поступило на военную службу. Такую несгибаемость княгини Николай Карамзин охарактеризовал как особо яркое проявление патриотизма. Когда война подойдет к концу, из 1000 ополченцев в родные губернии вернется 417.

В начале войны батальон Екатерины Павловны красовался во всем великолепии: солдаты были одеты в мундиры темно-зеленого цвета, штаны с лампасами и высокие шапки с козырьком, обтянутые мехом, которые закреплялись под подбородком кожаным чешуйчатым ремнем с инициалом «Е» («Екатерина») на кокарде. Экипировку дополняли ранец, штык и ружье. Батальон имел собственный музыкальный взвод. 20 унтер-офицеров и 10 отставных солдат составляли низший командный состав. Их социальное происхождение было относительно однородно — крестьяне, мещане, купцы и один «церковный служка». Когда батальон был укомплектован и выступил на марш, Екатерина Павловна почувствовала себя на вершине счастья. Она внесла свой личный вклад в разгром врага, показала пример патриотизма и продемонстрировала брату, что умеет не только критиковать его, сомневаясь в его талантах руководителя. Ею двигало единственное желание — добиться победы над Наполеоном. Всего этого вполне можно было ожидать от столь политически активной представительницы дома Романовых.

Кто был виновен в московском пожаре?

Батальон екатерининских ополченцев, конечно же, не смог остановить наступление Наполеона на Москву. Вступление «Великой армии» в древнюю столицу княгиня, без сомнения, рассматривала как тяжелейший позор для Российской империи и всего императорского дома. Екатерина Павловна прореагировала на появление французов в Москве гораздо эмоциональнее и непосредственнее, нежели ее более хладнокровный брат. Война — вещь суровая, и императору некогда было предаваться эмоциям и разглагольствованиям. Несмотря ни на что, он должен был управлять государством и думать о путях победоносного завершения войны. Брат и сестра имели разные представления о том, что нужно делать для достижения победы над врагом, хотя цель, к которой они стремились, была общей: изгнание непрошеных гостей — армии Наполеона.

Если внимательно рассмотреть все события, связанные с оккупацией Москвы, учесть, какое давление оказывала на Ростопчина княгиня во время комплектования ополчения, вспомнить, насколько близки ее сердцу были национально-консервативные идеи Карамзина, как энергично вместе с Ростопчиным и Карамзиным добивалась она отставки Сперанского и как велико было ее недоверие к политической воле императора, неизбежно возникает предположение о том, что Екатерина должна была знать о поджоге Москвы или по крайней мере некоторым образом способствовать ему. Княгиня, находящаяся в тесном контакте с московским генерал-губернатором, наверняка говорила с ним об особой роли Москвы в войне. Карл Клаузевиц, посетивший Ярославль в октябре 1812 г., после пожара Москвы, делился своими впечатлениями: «Когда мы в Ярославле были представлены второму ольденбургскому принцу (Георгу. — Примеч. авт.), который вернулся в свою губернию и проявлял большое усердие и компетентность в административных вопросах, великая княгиня Екатерина удостоила нас своим вниманием и предоставила аудиенцию. Французы еще не начали своего отступления (из Москвы. — Примеч. авт.), но убеждение в том, что они его непременно начнут и должны это сделать, вдруг распространилось повсюду, и лишь немногие еще думали о возможности нового наступления на юг. Великая княгиня проявляла огромный интерес к новостям из армии, она расспрашивала нас обо всем с большим вниманием, демонстрируя глубокое понимание, и было видно, насколько серьезно ее волновало все, что мы могли ей сообщить. Она расспрашивала меня (Клаузевица. — Примеч. авт.), что я думаю о передвижении, которое собирается теперь предпринять Бонапарт, будет ли это простым отступлением и по какой дороге. Я заметил, что не сомневаюсь в скорейшем отступлении французской армии, и считаю также вполне решенным делом то, что отступать французы будут по той же самой дороге, по которой они пришли; великая княгиня, казалось, сама уже была убеждена в этом. Она произвела на нас впечатление женщины, созданной для власти».

Екатерина Павловна могла свободно беседовать обо всех военных и политических событиях. И не только с приехавшим издалека Клаузевицем, но и прежде всего с людьми из своего ближайшего окружения. Она обладала достаточной политической эрудицией и чутьем, чтобы оценивать информацию и использовать ее в практических целях. Ростопчин, с которым у нее было особенно много общего, писал за три недели до Бородинской битвы, когда никто еще и подумать не мог о вступлении французов в Москву, князю Багратиону: «Я не могу себе представить, чтобы враг вошел в Москву. Если Вам придется отступить к Вязьме, я распоряжусь о вывозе государственной собственности и предоставлю каждому жителю право самому решать, покидать ли ему город. Москвичи наверняка захотят умереть у стен Кремля за свою любовь к императору и Отечеству. А если Господь не благословит их на это благородное дело, то они, повинуясь русской пословице «Не доставайся же ничего злодею!», превратят город в груду развалин. И Наполеон найдет лишь ровное место там, где некогда стояла столица. Было бы неплохо уведомить его об этом, чтобы он не расчитывал на миллионы и амбары с зерном там, где он найдет только пепел и развалины».

Можно быть уверенным, что генерал-губернатор Москвы в столь критический момент произносил подобные слова вполне обдуманно. Подобная манера доводить дела до крайности по принципу «все или ничего» была присуща не российскому императору, а скорее его сестре. И если это письмо может служить доказательством того, что ответственные лица заранее приняли решение о том, чтобы превратить Москву в «руины и пепел» в случае ее завоевания наполеоновской армией, тогда весьма маловероятно, что подобные мысли, откровенно высказываемые Ростопчиным князю Багратиону, он не доверил Екатерине.

7 сентября 1812 г. произошло кровопролитное сражение при Бородино. Четыре дня спустя военный совет в Филях принял решение оставить неприятелю древнюю русскую столицу. 14 сентября «Великая армия» вошла в Москву. В ночь на 15 сентября в разных частях города начались пожары, продолжавшиеся шесть дней и ночей и фактически превратившие большую часть города в «руины и пепел». И с тех самых трагических сентябрьских дней многие пытаются ответить на вопрос, был ли большой пожар спланированной целенаправленной акцией Ростопчина, или же огонь стал следствием легкомыслия и небрежности жителей, или пожар спровоцировали мародерствующие оккупанты.

В ночь перед сдачей Москвы перед домом Ростопчина собрался возмущенный народ. Ничего толком не зная о тяжелом положении войск, люди ждали объяснений и требовали защитить город. В 11 часов вечера к Ростопчину прибыли Георг Гольштейн-Ольденбургский и принц Вюртембергский. Они настаивали на том, чтобы губернатор отговорил Кутузова от сдачи города. Это была весьма неожиданная инициатива, и неясно, что двигало ими: отчаянное упрямство просителей, беспокойство о возможных беспорядках и панике среди населения или более высокие соображения. Можно предположить, что губернатор Твери действовал под влиянием своей супруги. Ведь именно она считала потерю Москвы национальным позором. Встревоженный Ростопчин категорически отклонил требование Георга. Он посоветовал обоим принцам отправиться прямо к Кутузову и попытаться отговорить его от принятого решения. В конце концов, они ведь были родственниками самого императора. «Оба принца сообщили мне, что уже пытались переговорить с Кутузовым, но не были приглашены, поскольку Кутузов спал. После того как я выразил им свое глубокое сожаление и серьезно разругал Кутузова, они откланялись. Известие о сдаче Москвы глубоко огорчило и потрясло меня». Здесь Ростопчин производит впечатление человека, потрясенного решением о сдаче города, но это не снимает с него ответственности как с зачинщика пожара. С другой стороны, просьба Георга с большой уверенностью позволяет предположить, что его супруга, проживавшая совсем недалеко в Ярославле или Твери, знала о предстоящей акции.

Первоначально пожары начались в отдаленных от центра частях города. В два часа ночи огонь вспыхнул уже в центре города. Возвратившийся из Москвы генерал Тутолмин по собственной инициативе доложил императору, что наверняка были совершены поджоги. В ту же ночь на 15 сентября Ростопчин и Карамзин спешно покинули город. Ростопчин сыграл весьма значимую роль в организации поджогов. В последующие годы он настойчиво и многократно отрицал это, хотя в отдельные моменты был не прочь приписать себе славу за столь «патриотическое деяние». В официальном докладе комиссара полиции Вороненко московскому департаменту полиции говорилось: «2 (14) сентября в пять часов утра граф Ростопчин приказал мне отправиться к таможенному и водочному складам, а также в комиссариат… В случае, если неожиданно появится враг, я должен был все это уничтожить в огне. Ввиду наступления неприятеля я исполнял этот приказ по возможности в разных местах до десяти часов вечера».

Дипломат генерал Коленкур докладывал, что, войдя в Москву, французы обнаружили во всех значимых зданиях бикфордовы шнуры. Допрашиваемые ими полицейские ссылались на приказ Ростопчина и рассказывали о соответствующих приготовлениях. Все офицеры московской полиции накануне французского вторжения были снабжены инструкциями, которые они передали далее нижним чинам. Все средства для тушения пожаров были либо вывезены из Москвы, либо приведены в негодность. Сам Ростопчин перед уходом демонстративно сжег свое подмосковное поместье, оставив лишь записку: «Восемь лет жизни посвятил я благоустройству этого поместья, здесь я счастливо жил вместе со своей семьей. Все его жители, общим числом 1720, покинут его при вашем приближении, а я, я сам подожгу свой дом, дабы не был он осквернен вашим присутствием! Французы, я оставляю вам оба моих дома в Москве, меблировка которых стоит полмиллиона рублей. Но здесь вы найдете только кучи пепла!» Наполеона такой отчаянный жест сильно насмешил. Зато его маршалы не находили в этом ничего веселого и высказывались о Ростопчине весьма уважительно.

Целый ряд противоречий в описании событий 13, 14 и 15 сентября указывает на то, что пожар организовал Ростопчин, что он получил на то согласие императорской семьи, хотя и стремился потом тщательно скрыть все следы своего деяния, поскольку та же императорская семья ни в коем случае не стала бы серьезно защищать его. Ростопчин якобы уже 13 сентября отправил курьера к Александру I с информацией о сдаче Москвы. Сам он покинул Москву 14 сентября. Интересно, что курьер отправился в Санкт-Петербург не из Москвы, а из Ярославля. Там находилась Екатерина Павловна, передавшая 15 сентября своему брату ужасную новость, которую он получил утром 18 сентября 1812 г.

Тот факт, что новость была получена императором из Ярославля, является косвенной уликой, свидетельствующей об осведомленности Екатерины относительно причин пожара Москвы. Карл Клаузевиц провел обширное исследование, касающееся вопроса, был ли Ростопчин главным организатором и виновником московского пожара. Сопоставив все обстоятельства, Клаузевиц пришел к выводу: Ростопчин приказал поджечь город — под свою ответственность и без согласования с правительством. Клаузевиц предположил, что немилость, в которой оказался Ростопчин, и долгое его пребывание за границей с 1814 по 1823 г. были следствием его своевольных действий. Организуя пожар, он знал, что его кипучая деятельность вряд ли вызовет одобрение правительства и самого императора и что он сам должен будет нести всю ответственность за последствия. Клаузевиц предполагал, что эта тайна вряд ли когда-либо будет окончательно раскрыта. Его рассуждения выглядят вполне логично, за исключением одного важного пункта: в чем заключался мотив, побудивший Ростопчина пойти на такое дело?

К моменту вступления Наполеона в Москву российский император был полон решимости закончить войну только победой русского оружия. Сестра Екатерина и ее друзья выражали свое разочарование и обиду за нанесенное русскому народу оскорбление: через две сотни лет в Кремль вновь вступил неприятель! Настало время вспомнить о самопожертвовании, мужестве, героизме и великом мученичестве древней русской столицы. Инициаторы пожара не задавались вопросом о его военной и политической целесообразности. Огонь создавал миф о героизме русских, не решая исхода войны. Может быть поэтому Ростопчин так долго молчал после войны о произошедшем в Москве и всячески отрицал свою ответственность за это. Он осознавал сомнительный характер акции и одновременно выгораживал свою покровительницу, великую княгиню Екатерину Павловну. Стремление Ростопчина снять с себя любую ответственность за поджоги точь-в-точь соответствует настроениям, которые выражала Екатерина в своем письме от 13 (25) ноября 1812 г. к другому близкому своему другу Николаю Карамзину: …Все мы страдаем по одной причине: мы страдаем за матушку нашу, славную Россию, но мы можем ею гордиться и твердо сказать подневольным чужестранцам: вы собрались со всех концов земли, вы пришли с огнем и мечом, но мы оставили наши города в руинах, предпочли позору их уничтожение и показали вам великий пример: наша славная столица погибла, но мы остались несокрушимыми, вы ждали мира, но нет, мы ответили: смерть! Наши города поднимутся на ваших могильных холмах как на почетнейшем пьедестале. Пленные завидуют нашим русским именам, офицеры почитают за честь получить разрешение носить нашу форму, так как нет более высокой чести. Россия была второй державой в Европе, отныне и навсегда она первая, и скоро сюда будут спешить короли, чтобы найти здесь мир и защиту. Радуйтесь этим мыслям, это не мечта, это — правда».

Нет, пожалуй, другого политического свидетельства, в котором бы столь полно отразился мотив сожжения Москвы, чем то, которое дала Екатерина Павловна. Вместе с этим в нем она сформулировала суть своего мировоззрения. Не важно, была ли она сама непосредственным инициатором поджога или пожар был вызван небрежностью, грабежами и военными действиями. В пожаре Екатерина увидела подтверждение глубокой своей убежденности в будущей великой роли Российской империи в Европе. Это придавало ей воли и решимости. Конечно, такая убежденность отражала ее крайние, в некотором роде даже иррациональные взгляды на политические события, которые были глубинной сущностью ее натуры. Она впала в крайний национализм, связанный с притязанием на русскую гегемонию в Европе — эту идею не меньше Екатерины мечтал реализовать и Александр, но с помощью более гибкой и дальновидной государственной политики и дипломатии.

Военные события сильно повлияли на российского императора, эмоциональность Екатерины тоже оказала на него определенное психологическое воздействие. После падения Сперанского Александр I все чаще обращался к религиозной мистике. Его настроения усиливались эмоциональным отношение к войне Екатерины, пожаром Москвы, первыми русскими победами и преследованием отступающего врага. Император видел, что близится час, когда он явится Европе в образе ангела-спасителя и принесет народам континента новую христианскую идею.

Эти пророчества означали для императора нечто большее, чем идеологическое обоснование великодержавных планов. Две идеи сливались воедино: Россия принесет в Европу новый порядок и будет господствовать на всем континенте.

С отступлением, а затем беспорядочным бегством врага Екатерину Павловну захлестнуло чувство невообразимой радости. В отношении к сожжению Москвы здравый политический смысл, который был всегда присущ Екатерине при других обстоятельствах, изменил ей. Продвижение русских войск на запад лично для нее открывало новые возможности — теперь она могла сыграть важную роль не только на родине, но и в Европе. Может быть, найдется для нее где-нибудь достойная корона (хотя бы в Гольштейн-Ольденбурге), если после победы над Наполеоном европейский порядок будет организован по-новому? Екатерина Павловна разжигала и без того глубокую религиозность Александра I, настойчиво внушая ему мысль о том, что будущая роль творца европейской истории будет связана именно с его страстной верой. 20 ноября император писал Екатерине: «Всемогущий Господь обрушил на голову Наполеона все те несчастья, которые он задумал для нас».Эту убежденность разделяла с ним и Екатерина, которая прежде всего попыталась возобновить хорошие отношения с бароном фон Штейном. Концепция фон Штейна о создании единой Германской империи базировалась прежде всего на военно-политической поддержке со стороны Российской империи. Однако до конца 1812 г. дело не пошло дальше обмена любезностями. А судьба тем временем воздвигла перед мечтами и надеждами Екатерины Павловны новое препятствие.

Смерть Георга Гольштейн-Ольденбургского

В то время, когда в октябре и ноябре 1812 г. потерпевшая поражение армия Наполеона отступала к западным границам Российской империи, Екатерина Павловна и ее супруг жили то в Твери, то в Ярославле. Оба не щадили своих сил, чтобы мобилизовать все имеющиеся ресурсы в помощь армии. А война поглощала все новые и новые человеческие жизни, постоянно требовала вооружение, одежду, продовольствие — Молох не знал жалости! Екатерина и Георг делали все, что могли. 13 ноября 1812 г. Георг вновь обратился к Александру I с настойчивой просьбой о назначении в действующую армию. Чем ближе становился день окончательного поражения Наполеона и изгнания е*го из германских земель с помощью русских штыков, тем важнее для ольденбуржца было его личное участие в этих событиях. Его позицию наверняка разделяла и принцесса Екатерина Гольштейн-Ольденбургская, которая хотела сделать все возможное, чтобы обеспечить будущее своих наследственных земель. А пока Георг докладывал императору о положении 1500 больных в Ярославле: «Нужда велика, а средств нет. Собственными глазами вижу я тяжелейшие страдания и не знаю, чем могу помочь. Все, что зависело от меня, было сделано». Но Александр I не внял просьбе принца и остался непреклонен в своем решении: он не желал терпеть рядом со своей особой соглядатая Екатерины, не мог позволить Георгу вести собственную политическую игру; кроме того, императору важно было знать, что семья его сестры находится в безопасности, — а потому Георгу было запрещено ехать в армию и он должен был и далее выполнять свой русско-ольденбургский долг, заботясь о больных и раненых в тверских и ярославских госпиталях.

Но тут произошло непредвиденное: во время посещения одного из лазаретов в Твери Георг Гольштейн-Ольденбургский заразился от больного сыпным тифом. Георг должен был проинспектировать здание на предмет проведения необходимых строительных работ. Друзья отговаривали его от визита, поскольку в госпитале свирепствовал тиф. Все дальнейшее произошло слишком быстро и было настолько непостижимо для Екатерины Павловны, что приобрело в ее сознании некий демонический оттенок. Через несколько дней после визита Георг почувствовал сильное недомогание. Молодой врач из финансируемого княгиней батальона успокоил всех: дела обстоят вовсе не так уж плохо. Но взволнованная супруга спешно отправила конного курьера в Ярославль, где оба ее сына из-за сильных холодов находились под присмотром лейб-медиков. Когда, наконец, прибыл доктор Бах, тот нашел состояние больного безнадежным. 15 (27) декабря 1812 г. принц Георг Гольштейн-Ольденбургский скончался.

В тот же день Екатерина написала Александру: «Мой брат! Он умер… отдайте мне этот дом, я прошу Вас об этой милости; если Вы не хотите предать его земле в крепости (в Петропавловской крепости. — Примеч. авт.), разрешите мне построить для него церковь; я уже знаю где. До этого времени я буду сохранять его в моем доме, так как в этом случае смогу видеть его каждый день. Я прикажу построить для него церковь, где я так же смогу видеть его и быть вблизи него. Он любил Вас и просил меня сказать Вам об этом». Екатерина Павловна потеряла всякое самообладание и почти помутилась рассудком. Такое стремительное крушение брака, хотя бы и заключенного не по ее желанию, а из политических соображений, но тем не менее оказавшегося счастливым, не укладывалось в ее сознании.

Александр I ответил сестре 2 января 1813 г. из штаб-квартиры в Вильно подробным письмом: «Моя дорогая, моя бедная подруга, что я могу сказать Вам в столь ужасный момент, теперь, когда мое сердце чувствует, что Вы — одно из самых несчастнейших созданий на земле. Тысячи моих выражений соболезнования было бы недостаточно. Если я потерял в его лице настоящего друга, каких мало на этом свете, и с его смертью лишился одного из самых дорогих наслаждений моей жизни — я имею в виду радость видеть перед глазами Ваше семейное счастье, — то Вы потеряли отраду всей Вашей жизни. По крайней мере Вы должны знать, что так глубоко, как я, никто не страдает вместе с Вами, поскольку никто не знал Георга так хорошо, как я. Великий Господь захотел этого; наш долг — не отчаиваться. Моя дорогая подруга, во имя Господа, в которого Вы всегда верили, несмотря на величайшее Ваше несчастье, не забудьте мои слова. Я заканчиваю, поскольку продолжать у меня нет больше сил. Я призываю на Вас милость Божью и заклинаю из глубины моего сердца, чтобы она спасла и сохранила Вас. Вместе с Вашим счастьем погибла и значительная часть моего счастья. Я на всю жизнь сердцем и душою Ваш».

Через четыре дня дворец в Твери, в котором Екатерина жила с Георгом, был подарен ей Александром. Вторую просьбу сестры император отклонил. Княгине не разрешалось ни сохранять тело принца во дворце, ни погребать его в собственной церкви, которую еще предстояло построить. Как член императорской семьи принц должен был быть похоронен в Санкт-Петербурге.

А через двенадцать дней после смерти Георга в Тверь было доставлено письмо от Алексея Ахлопкова, руководителя императорского департамента по церемониям. Письмо предназначалось гофшталмейстеру Екатерины, князю Ивану Алексеевичу Гагарину и содержало проект проведения траурной церемонии. Директива предписывала, что останки Георга траурным кортежем должны быть доставлены из Твери в лютеранскую церковь Св. Петра в Санкт-Петербурге. В церкви гроб с телом будет установлен для торжественного прощания перед алтарем с бессменной почетной вахтой из назначенных для этого высокопоставленных лиц. Церковь будет задрапирована в черный креп и украшена гербами принца и герцогства Гольштейн-Ольденбургского. Подиум с гробом должен быть задрапирован дорогим бархатом, золотой тесьмой, горностаевым мехом и украшен канделябрами с горящими свечами и подушечками с орденами принца. Внутри церкви и снаружи в почетном карауле должны будут стоять солдаты и унтер-офицеры. Все детали траурной церемонии, вплоть до опускания гроба в могилу и траурных повязок, которые должны быть надеты на рукава всех участвующих в церемонии, были тщательно продуманы. Между тем в Твери множество людей уже пришло попрощаться с принцем. Мимо гроба прошло около 15 000 человек.

Георг был членом императорской семьи и должен был быть погребен согласно своему высокому статусу. Так было предусмотрено порядками и ритуалом императорского дома Романовых. Насколько скромным и зависимым было действительное положение принца в Российской империи, видно из его завещания, которое он написал в марте 1812 г., еще не подозревая о столь близкой своей кончине: «Я назначаю супругу своей единственной наследницей. С момента моей смерти она вступит во владение всей моей собственностью, она может оставить себе имя, какое пожелает». Все, что приобрел принц, также переходило к Екатерине Павловне, а значит к императорской семье, в которую он вступил три года назад. Ольденбуржцам оставалось совсем немного: «Моим сыновьям я передаю в наследство мою шпагу и мое честное имя, так как ничего более передать не могу». Отец принца получал портрет Екатерины, его брат — часы (подарок Екатерины), близкие друзья Мальтцан и Крузе получали двух лошадей и сочинения Шиллера. Оставались еще мелкие вещицы как память о бедном идеалисте, который честно выполнял свой долг и всеми силами боролся с косностью и коррупцией провинциальной российской бюрократии. Напрасно. Его самоотверженный пример никого не вдохновил. В условиях войны очень важно было поддерживать в губернии строгий порядок, и смерть принца была совсем некстати.

После скоропостижной кончины мужа Екатерина Павловна серьезно заболела. Ее отправили в Санкт-Петербург к матери. Болезнь Екатерины в бюллетенях о состоянии здоровья характеризовалась термином «оцепенение». Почти ежедневно повторялись припадки, длившиеся от 20 до 50 минут, во время которых она теряла сознание, а ее тело становилось полностью неподвижным. Врачи в те годы называли эту болезнь «каталепсией», однако картина болезни позволяла сделать заключение о кататонии, так как при каталепсии больные принимают определенное положение тела и надолго в нем застывают, а у Екатерины Павловны наблюдались неуправляемые судороги и мышечные спазмы. Кататония рассматривалась в то время как одна из форм протекания шизофрении. Отец Екатерины считался многими современниками душевнобольным, во всяком случае, известно, что он страдал манией преследования (яркий тому пример — строительство Михайловского замка). До декабря 1812 г. о серьезных болезнях Екатерины ничего не было известно. Даже сильнейшее эмоциональное возбуждение при известии о сдаче Москвы Наполеону не вызвало у нее болезненных проявлений. Хотя, конечно, в предшествующие годы все современники отмечали сходство характеров Павла и Екатерины. В декабре 1812 г. никто еще не мог сказать, был ли шок, пережитый Екатериной из-за смерти мужа, проявлением глубоко скрытой психической болезни или же речь шла всего лишь о временном потрясении. Сама княгиня в траурные январские дни 1813 г. прилагала все усилия, чтобы, появляясь перед обществом, выглядеть здоровой.

Вместе с мужем Екатерине пришлось похоронить и свои политические амбиции. Даже тяготы все еще продолжающейся войны отошли для нее на второй план перед личной трагедией и физическими страданиями. Моральную поддержку княгиня искала в своей семье и у двух маленьких сыновей, еще не понимавших всего драматизма происходящего.

В январе 1813 г. гроб с телом Георга был доставлен в Тверь. Затем траурный кортеж должен был проследовать через Новгород в Санкт-Петербург. Екатерина Павловна приехала в Царское Село и оставалась там до погребения мужа, в то время как оба ее сына были отправлены в столицу, в Аничков дворец. Траурная церемония, разработанная кроме прочих и генералом Деволаном, предусматривала, что во всех местах, через которые двигался сопровождаемый генералами траурный кортеж, ему должны были отдавать честь все местные военные и гражданские высокопоставленные чины.

Еще до прибытия кортежа в столицу генерал-суперинтендант и вице-президент лютеранской консистории в Санкт-Петербурге Фридрих Рейнботт обратился с письмом к оберкамергеру А. Л. Нарышкину, который занимался организацией похорон. В соответствии с приказом министра народного просвещения и духовных дел Александра Николаевича Голицына Рейнботт предписал всем представителям лютеранского вероисповедания прибыть в церковь Св. Петра в ночь, когда будет доставлен гроб с телом покойного. Поскольку сам Рейнботт чувствовал себя плохо, своим заместителем он назначил пастора Лампе, проповедника церкви Св. Петра, который должен был прочесть полагающуюся в таких случаях траурную проповедь.

20 января 1813 г. Рейнботт в своем письме попросил Нарышкина уточнить место и время заупокойной службы. Он сообщил, что траурную речь во время погребения будет произносить пастор Фольборт. Сам он мог бы начать торжественную траурную церемонию и произнести речь перед алтарем, а кроме того, организовать общее песнопение. Письмо Рейнботта содержало важный подтекст: Мария Федоровна распорядилась, чтобы кортеж прибыл в столицу с 19 на 20 января, в 2 часа ночи, дабы не омрачать празднования дня рождения Анны Павловны. А если гроб прибудет раньше установленного срока, он должен быть доставлен в церковь без какой-либо церемонии. Таким образом, траур по принцу Ольденбургскому определялся рангом ниже торжеств в честь дня рождения великой княжны.

За безопасность участников траурной церемонии отвечала петербургская полиция, которая должна была присутствовать во всех важных пунктах города. Появилось особое «Объявление для санкт-петербургской полиции». В нем точно разъяснялось, как должны будут вести себя участники траурной церемонии. Среди прочего предписывалось:

«1. До 9 часов все, имеющие билеты, могут свободно проехать через все улицы и проспекты к церкви. С 9 часов на Невском проспекте от Полицейского моста до императорской библиотеки будут выставлены военные патрули, и с этого момента этот отрезок по всем направлениям будет непроезжим.

2. Те, кому не удастся прибыть до 9 часов, могут проехать через Большой Конюшенный мост, через Малый Конюшенный мост и через первый мост, и далее по Большой Миллионной улице…

3. Экипажы должны быть оставлены на Большой Конюшенной улице, поэтому милостивые господа могут приказать своим лакеям сопровождать кареты туда, где они должны быть оставлены, чтобы после вернуть их на первоначальное место.

4. Когда гроб будут опускать в могилу, команда, стоящая впереди, должна дать троекратный салют. Залпы, конечно же, напугают лошадей. Чтобы предотвратить возможные несчастья, прибывшим господам желательно заблаговременно дать приказ своим кучерам не слезать с козел, а форейторам — с лошадей…».

Царская служба безопасности действительно предусмотрела все. Ничто не должно было омрачить торжественную церемонию.

Как и было предписано, к 2 часам ночи 20 января 1813 г. траурный кортеж въехал в Санкт-Петербург. Несмотря на столь непривычный час и сильный холод (в ту ночь температура упала до -30 °C), огромная толпа народа сопровождала гроб до церкви Св. Петра и Павла на Невском проспекте. Речь идет не о современной церкви Св. Петра, а о той, здание которой было построено в 1730 г. под патронажем фельдмаршала графа Бурхарда Кристофа Миниха, происходившего из Ольденбурга. Это церковь простояла только до 1832 г.

Все произошло в точности по разработанному распорядку и предписанным директивам. 22 января состоялись сама траурная церемония и обряд погребения. В первой половине дня к Екатерине Павловне в Царское Село прибыли Петер Гольштейн-Ольденбургский и его сын Август. Во второй половине дня Екатерина встретилась в Санкт-Петербурге с Марией Федоровной, а затем поехала к своим сыновьям в Аничков дворец. Погребение состоялось в присутствии императорской семьи, высшей знати и при большом скоплении народа. Двор провозгласил траур, прерванный с 19 по 24 февраля и закончившийся 17 марта 1813 г. Траурная церемония и погребение обошлись казне в сумму около 110 350 рублей. Останки Георга Гольштейн-Ольденбургского покоились в Санкт-Петербурге до 1826 г., а затем были перевезены в Ольденбург и перезахоронены.

Смерть Георга означала для Екатерины конец ее счастливой супружеской жизни. В муже она всегда находила опору и поддержку, которой лишилась совершенно неожиданно, и потому оказалась в состоянии тяжелейшего душевного кризиса. Многие всерьез сомневались в том, что она сможет когда-либо оправиться от тяжелой болезни. И лишь близкие к ней люди помнили необыкновенную энергию, волю и непредсказуемость этой чрезвычайно честолюбивой женщины. Воля к жизни проснулась в ней с той же стремительностью, с которой угасла в декабре 1812 г. Меланхолично, немного вскользь и одновременно с этим с некоторой кокетливой убедительностью уже в конце января 1813 г. Екатерина писала о годах, проведенных в Твери: «Тверь навсегда останется дорога мне; это место, где я провела такие счастливые, могу Вас, пожалуй, заверить, — самые счастливые дни моей жизни, так как я не верю, что мне выпадет еще много подобных». Тот, кто мог наблюдать последние годы молодую женщину, должен был бы подтвердить, что ее брак был действительно счастливым. Ее страстный интерес к политике указывал на то, что в обозримом будущем Екатерина Павловна не намерена была сдаваться. Казалось, что она сама лучше других понимала, что происходит с ее здоровьем, ничего не говоря об этом никому, даже любимому брату.

Прошло всего несколько недель после смерти Георга, и Екатерина Павловна обнаружила, что черный траурный наряд очень ей к лицу. Война еще не закончилась, многое еще предстояло сделать и пережить. Но несмотря на серьезную болезнь, жизнь д ля княгини еще не окончилась. Российская империя еще пока не добилась гегемонии в Европе, брат Александр продолжал борьбу с Наполеоном. Разве ее отец, император Павел I, в свое время не лелеял мечту стать спасителем Европы? Екатерина Павловна почувствовала, что возрождается к жизни, и увидела новое поле деятельности для императора и для себя самой. Вновь начались поиски венценосного супруга. У себя же дома с декабря 1812 г. Екатерина оставалась овдовевшей принцессой Гольштейн-Ольденбургской, навсегда отказавшейся для себя и своих детей от каких-либо притязаний на российский престол. Ее честолюбивые планы могли быть реализованы только в Европе.

 

ГЛАВА V

ПОЕЗДКА НА ВОДЫ БЕЗУТЕШНОЙ ВДОВЫ ИЛИ

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОЯЖ ЧЕСТОЛЮБИВОЙ КНЯГИНИ?

Ответственная политическая миссия

Изгнание «Великой армии» Наполеона из Российской империи и внезапная смерть принца Георга роковым образом повлияли на дальнейшую судьбу Екатерины Павловны. Спокойному, рассудительному Георгу в какой-то степени удавалось сдерживать политические амбиции своей экзальтированной и честолюбивой супруги. Семейная жизнь в провинциальной Твери приучила Екатерину к скромности. Нервная и вспыльчивая, она постоянно нуждалась в поддержке своего благоразумного супруга. Теперь княгиня оказалось лишенной этой поддержки. Любимый брат был на войне. Рядом оставалась только мать, с которой Екатерина вновь тесно сблизилась, твердо зная, что Мария Федоровна сделает все возможное, чтобы помочь дочери в поисках нового достойного супруга.

А между тем война бушевала уже вне пределов русской земли. Она откатывалась все дальше на запад, туда, где Екатерина Павловна никогда не бывала, в страны, политическая обстановка в которых была ей мало известна. Что, например, могла знать она об интригах князя Меттерниха в венском Хофбурге или о политических планах Великобритании, Пруссии и Австрии? Европейскую политику княгиня оценивала с точки зрения близких и понятных ей российских интересов. Она быстро поняла, что продолжение войны вплоть до окончательного уничтожения наполеоновского господства в Европе открывает для нее новые политические перспективы, связанные с возможностью породниться с какой-либо королевской или императорской семьей. Кто окажется новым избранником, пока было неясно, но ближайшая цель уже четко обозначилась: любимый брат-император, сентиментальный, уверовавший в созданный им самим миф о спасении Европы, должен был быть последовательным и решительным в своей миротворческой роли, а для этого, по глубокому убеждению Екатерины, она должна была постоянно находиться подле него. Только когда Александр во главе победоносной союзнической армии вступит в Париж, все страдания Отечественной войны и трагическая смерть Георга окажутся оправданными и приобретут патриотический и политический смысл. А сама Екатерина, быть может, украсит свою голову гораздо более роскошной короной, чем та, которую надел бы на нее герцог Гольштейн-Ольденбургский. Так, мечты великой княгини вновь тесно переплелись с внешнеполитическими интересами Российской империи.

Ближайшие месяцы должны были показать, повлияют ли новые планы Екатерины Павловны на течение ее болезни, сохранила ли княгиня свое решающее влияние на императора Александра и какую пользу лично для себя сможет она извлечь, активно участвуя в европейской политике. Можно сказать, что Екатерина Павловна шла ва-банк, не особенно задумываясь о правилах игры, в которую она ввязывалась. Она сильно рисковала, поскольку в начале 1813 г. ни один ответственный политик или военный не смог бы точно предсказать, чем закончится война с Наполеоном и какова будет новая расстановка сил в Европе.

Поэтому январь и февраль 1813 г. оказались очень сложным периодом в жизни Екатерины Павловны: сильные приступы болезни сменялись пока еще беспомощными попытками вернуться к нормальной жизни. Однако смутные мечты о будущем приобретали все более конкретные очертания, постепенно просыпались известная всем страсть княгини к интригам и кокетливое самолюбование. Наблюдая за перемещениями княгини в это время, можно было заметить определенную закономерность: там, где велись военные действия и находился российский император, там находилась и Екатерина Павловна. Непременно! Ведь можно же соединить занятие большой политикой с усилиями, направленными на собственное скорейшее выздоровление! Нельзя только допустить, чтобы сложилось впечатление, будто княгиня выполняет роль некоего идейного вдохновителя и дисциплинирующего начала при правящем императоре, и без того имевшем репутацию весьма непоследовательного политика. Екатерина мыслила и действовала как избалованный ребенок из императорской семьи: любая причуда представителя правящей династии тотчас приобретала в Российской империи силу закона. То, что за границей существовали влиятельные монархи и политики, для которых слово российской великой княгини не имело никакого значения, никак не укладывалось в голове у Екатерины. Неудачные попытки выйти замуж за австрийского императора Франца и одного из эрцгерцогов давно были ею забыты. И потому с начала 1813 г. и вплоть до осени 1814 г. княгиня появлялась там, где война пожинала свою кровавую жатву, где политики конструировали новый европейский порядок и где амбициозная женщина могла расчитывать на то, что и она станет участником важнейших исторических событиях эпохи.

23 февраля 1813 г. Александр I в своем письме, отправленном из Калиша, жаловался Екатерине: «Дорогая подруга, я думал, что потеряю голову из-за множества дел, которые должен был уладить в эти дни: альянс с Пруссией и военные обязательства, из этого вытекающие, встреча с генералом Шарнхорстом, с английским послом и тремя курьерами из Копенгагена, Стокгольма и России, прибытие Лебцельтерна, Врангеля… взятие Берлина и все, чем нужно было располагать для него в военном отношении, — и это в течение нескольких дней, так что я или сижу как пригвожденный за моим письменным столом, или участвую в конференциях с этими господами. Теперь, наконец, я взялся за перо, чтобы написать тебе, но сейчас уже половина первого ночи, а один из господ, только что покинувший меня, был при мне с восьми часов вечера». Как и в тяжелые дни Отечественной войны, император с наивной непосредственностью писал любимой сестре о своих переживаниях. Он информировал Екатерину обо всех важных, с его точки зрения, политических событиях, а затем подробно и терпеливо останавливался на ее собственных, больших и маленьких заботах, вытекавших в первую очередь из ее изменившегося статуса и связанных с этим переменой места жительства и с воспитанием подрастающих сыновей.

Оставаясь еще очень слабой, Екатерина Павловна постепенно приходила в себя. Не прошло и четырех недель после похорон Георга, а в ее письмах к Александру I вновь появились колкие замечания в адрес некоторых влиятельных политиков, так что раздраженный император вынужден был осадить ее, заметив, что у него и без того достаточно дел. А что еще оставалось делать? Ведь ему всегда было так трудно отказать в чем-либо своей любимой сестре. И не по его вине рухнули ее первоначальные планы породниться с одним из членов австрийской императорской семьи. Виноват был Наполеон, спутавший все карты своей агрессивной политикой. Но капризная сестра была настроена достаточно решительно, и потому в ответ на попытки императора успокоить ее упрекнула его в бессердечии: «Мне не становится лучше, с каждым днем я все слабею». Эти жалобы живо воскресили в памяти Александра образ убитого отца.

Во всяком случае, близкие Екатерины Павловны были довольны тем, что у нее вновь пробудилась воля к жизни. Княгиня решила отправиться в путешествие — подальше от тяжелых воспоминаний, поближе к театру войны, туда, где находился император Александр. Важно было сделать все, чтобы он не пал жертвой каких-либо интриг, оставался под контролем своей семьи и в образе «ангела-спасителя» смог бы как можно быстрее появиться во французской столице. Мария Федоровна и Екатерина Павловна были едины в этом желании, как и в том, что юная вдова должна получить шанс вступить в новый счастливый брак. Здесь ей могли пригодиться мудрые советы проживавшей в Веймаре ее замужней сестры — Марии Павловны. Весьма интересен тот факт, что мать и дочь приняли решение о заграничной поездке Екатерины в январе 1813 г., когда та была еще тяжело больна и находилась в глубоком трауре. Обе женщины считали, что государственные интересы Российской империи требовали от каждого исполнения своего гражданского долга. К тому же княгиня была весьма искусна в политических интригах, она прекрасно знала, какие аргументы нужно выдвинуть в тот или иной момент против конкретных личностей, чтобы лучше воздействовать на них в своих собственных интересах.

Вследствие высокого социального статуса, политического честолюбия и тяжелого характера у принцессы Гольштейн-Ольденбургской было не так много друзей, которым она могла бы довериться. К тем немногим, кто мог откровенно разговаривать с ней, не льстил ей, не потакал ее эгоистическим прихотям и не стремился использовать ее в своих политических целях, принадлежал генерал Франц Деволан. Голландец по происхождению, он поступил на русскую службу в должности военного инженера. В 1812 г. император Александр назначил его помощником Георга Гольштейн-Ольденбургского. После смерти принца Деволан вместо него был назначен главноуправляющим путями сообщения. Благодаря своим деловым и человеческим качествам генерал быстро смог завоевать дружбу и доверие великой княгини. Голландцу можно было, лукаво прищурив глаза, открыть то, что должно было остаться тайной для других людей. Во всех своих поездках Екатерина вела с ним оживленную переписку.

Деволан был единственным, за исключением членов семьи, кому Екатерина сообщила о своем отъезде за границу. 17 февраля 1813 г. она написала ему: «Если известия обо мне могут вызвать в Вас какой-либо интерес, то я скажу Вам, что через четыре недели я уезжаю, чтобы совершить путешествие по австрийским землям. Я думаю поехать через Псков, Минск и Дубно. Дороги будут плохие, да тут ничего не поделаешь, мне некуда торопиться». Тогда же, в феврале, она сообщала своему другу: «Мое здоровье довольно хорошее, за исключением слабости и почти ежедневных обмороков». Позднее, находясь уже в Богемии, она высказывала в письмах свое пренебрежение предписанным ей курсом лечения, служившим в качестве «официального алиби» для ее поездки: «Меня заставляют принимать ванны, но я не верю в их воздействие; путешествие поможет мне гораздо больше, нежели курс лечения. Я вообще не понимаю, как можно быть любителем купаний, поскольку это, конечно же, самое бессмысленное и утомительное занятие из всех, которые я могу себе вообразить».

В исследованиях, посвященных Екатерине Павловне, часто обсуждался вопрос, была ли поездка, предпринятая княгиней в марте 1813 г., задумана исключительно с целью поправить здоровье или же она преследовала в первую очередь политические цели. Зная, что Екатерина являлась членом российской императорской семьи, можно ответить на этот вопрос вполне однозначно: княгиня спешила вновь принять самое активное участие в важнейших политических событиях. Несмотря на слабое здоровье, она, как и прежде, хотела сделать все, что в ее силах, для скорейшей победы над Наполеоном, представить своего брата главным творцом этой победы и, заключив новый брак, извлечь для себя максимальную выгоду из вновь сложившейся в Европе ситуации. К своему здоровью молодая женщина относилась с недопустимым легкомыслием. Одно из двух: либо ее физические страдания в исторической литературе были сильно преувеличены, либо она жертвовала здоровьем в пользу более высоких жизненных целей. Конечно же, в Европе существовала целая культура принятия ванн в рамках общей аристократической культуры. На курортах Карлсбада или Теплица можно было встретить выдающихся личностей и установить общественные и политические контакты с ними. Но если Екатерина Павловна действительно болела так тяжело, как это описывали ее современники, ей гораздо больше подошел бы Крым или, например, Кавказ. Сама мысль найти возможность для спокойного лечения в эпицентре военных действий в 1813 г. представляется довольно абсурдной. Зная о ранней смерти княгини, можно сказать, что она сама безо всякого сожаления принесла себя в жертву долгу.

В марте 1813 г. Екатерина Павловна приехала в Санкт-Петербург. Оттуда ее путь лежал в Богемию и далее в Вену. Александр I вместе с русской армией находился в это время в Саксонии или в Богемии. Знаменитые богемские курорты послужили оправданием политического вояжа Екатерины. В Вене можно было вспомнить и о прежних своих попытках установить родственные связи с домом Габсбургов. Ведь неженатым оставался еще эрцгерцог Карл! Между тем петербургские дипломаты, независимо от того, удастся или нет княгине осуществить свои намерения, пытались создать в Европе новую коалицию, которая смогла бы окончательно разбить армию Наполеона. С первых же дней путешествия Екатерина Павловна чрезвычайно серьезно восприняла возложенную на нее ответственную политическую миссию. В ее задачи входили внимательное наблюдение и подробные отчеты обо всем, что она видела. С этой точки зрения представляется вполне возможным, что генерал Деволан был не только доверительным партнером по переписке, но и невольным информатором императорского дома Романовых.

28 марта 1813 г. Екатерина Павловна писала Деволану: «За день до моего отъезда я получила письмо от императора, в котором он разрешал мне высказывать свое мнение о путях сообщения. Вы знаете, что я ему написала, у меня есть кое-что на душе, и потому я решилась поговорить с ним о том, в чем мы оба убеждены, и если у Вас появятся какие-либо мысли относительно этой важной отрасли управления, то сообщите их мне! От Сураша до сих мест ужасные следы опустошения: сожженные, разрушенные дома, повсюду госпитали, останки лошадей, множество новых кладбищ, ужасающая бедность и жалкие клячи. Дорогой генерал, наше бедное Отечество страшно пострадало!.. Что касается меня, то мои обмороки еще не прошли, но чистый воздух, думаю, пойдет мне на пользу. Завтра я буду проезжать через Могилев, не останавливаясь там; в конце недели я должна быть в Киеве».

20 апреля, через четыре дня после прибытия княгини в Прагу, было отправлено генералу Деволану первое ее сообщение о полученных впечатлениях. Кажется странным, что в своем письме Екатерина Павловна ни одним словом не обмолвилась о фельдмаршале Кутузове, который умер за неделю до этого в Бунцлау. Зато вместо этого — множество слов о выдающемся значении Александра I: «Несмотря на все мои просьбы сохранить мое инкогнито, император (Франц I. — Примеч. авт.) приказал оказывать мне такие же почести, как и ему самому, и потому мне устроили блестящую встречу под выкрики солдат и местных жителей «Виват, виват, Александр!». Это достаточно ярко характеризует настроение умов! Никто их не скрывает, и нашего императора громко называют спасителем Европы. Я надеюсь вскоре вновь увидеть его; я послала к нему курьера, чтобы получить его указания на этот счет». К впечатлениям о господствующем в обществе настроении добавлены замечания личного характера: «Будьте уверены, что я не забуду о путях сообщения. Я буду вполне счастлива, если хоть как-то смогу выразить преданность и глубокое уважение к тому, кого с нами нет более и кто составлял счастье моей жизни. Моя поездка была счастливой, погода оставалась все это время прекрасной, и мой младший (сын Екатерины, Александр. — Примеч. авт.) растет не по дням, а по часам». В заключение княгиня писала о политической обстановке в Праге и о своих дальнейших действиях: «В настоящее время здесь находятся: король Саксонский со всей своей семьей и всеми своими драгоценностями; но мы пока не знакомы друг с другом, поскольку он, кажется, еще не решил, на чьей стороне должен находиться, — далее, бывший курфюрст Кассельский и его брат, ландграф Фридрих, которого я видела сегодня вечером (о, это особые люди!), великий герцог Вюрцбургский, которого я еще увижу. Тут нечто вроде вавилонского столпотворения, множество друзей и врагов. Мое пребывание здесь продлится около десяти дней; я намереваюсь также посетить сестру (Марию) в Теплице».

В своем письме Екатерина Павловна недвусмысленно расставляла политические акценты, в нем четко прослеживалась главная цель ее поездки, что не осталось незамеченным для вездесущих чиновников австрийской тайной полиции. Они следили за княгиней с самого первого дня ее путешествия. Каждый ее шаг сопровождался тщательным наблюдением агентов и комментариями чиновников венской и пражской придворных канцелярий. Свидетельством тому может служить письмо от 30 марта 1813 г. Граф Алоис фон Угарте писал обер-бургграфу Праги Францу Антону фон Коловрат-Либштейнскому: «Согласно полученному государственным министром иностранных дел господином Меттернихом уведомлению, госпожа великая княгиня Российская Екатерина Павловна 20 сего месяца должна была выехать из Петербурга, чтобы под именем графини Романовой проследовать через Броды, Лемберг, Тешен, Ольмюц и Прагу в Эгер для лечения на тамошних водах. Так как в соответствии с сообщением вышеупомянутого господина министра, отправленном 28 и полученном 30 числа сего месяца, Высочайшее Волеизъявление состоит в том, что Ее Императорское Высочество должна быть встречена со всяческим почтением и получить должное обхождение, но при строжайшем сохранении ее инкогнито, это Высочайшее Волеизъявление должно быть принято к сведению и исполнению господином графом. Кроме того, необходимо поручить господину губернатору Галиции, чтобы он, как только принцесса минует границу, получал как можно более подробные сведения о направлении ее следования, о ее свите, необходимом количестве лошадей и без промедления ставил об этом в известность господина графа.

Господину графу вменяется в обязанность принять все необходимые меры для достойного сопровождения в пути Ее Императорского Высочества, а также для подобающей встречи и должного обхождения во всех местах, где она надумает остановиться, в связи с чем наиболее целесообразным было бы, чтобы окружные и губернские чиновники встречали принцессу на границе и, либо сменяя друг друга в каждом округе, либо один и то же все время, сопровождали бы ее через всю территорию, чтобы осуществлять необходимые приготовления и точно выполнять все, что пожелает Ее Императорское Высочество для большего удобства и приятности своего путешествия. Во всех крупных городах, где изволит задержаться Ее Высочество, необходимо согласовывать свои действия с соответствующими распоряжениями вышестоящих гражданских инстанций, а также придворного военного советника и военных и, получив от них разрешение, ждать Ее Императорское Высочество и выполнять все ее указания. Господину графу также особо вменяется в обязанность, не упуская из внимания ничего, что могло бы способствовать наиболее приятному пребыванию княгини в Эгере, действовать в соответствии с принятым Ее Высочеством инкогнито и ее состоянием траура, если только она сама не будет против…».

Обстоятельные инструкции и вычурный слог австрийской канцелярской бюрократии объяснялись не только уважением к высокому социальному статусу русской гостьи. Они были связаны с необходимостью постоянного и неусыпного контроля над каждым, кто приезжал в страну, находящуюся в состоянии войны и вынужденную терпеть на своей территории чужие войска. Русская тайная полиция со своей стороны стремилась найти способы избежать навязчивого внимания к Екатерине Павловне австрийских властей. Объявив, что великая княгиня очень слаба и нуждается в высшей степени тактичном и предупредительном к себе отношении, организаторы поездки часто меняли маршрут следования и беззастенчиво нарушали все установленные сроки. Австрийским чиновникам оставалось лишь гадать, где и когда им нужно встречать высокую гостью. Сама же она строжайше запретила оказывать ей слишком большие почести и официальные знаки внимания. И потому австрийская полиция, стремящаяся выполнить свой гражданский долг, пребывала в полном смятении.

В крупных городах, таких как, например, Ольмюц или Прага, Екатерину со свитой размещали не в замках, как это было принято официально, а уважая ее инкогнито, предоставляли ей роскошные частные квартиры. А поскольку хозяева квартир не контактировали напрямую с полицией, это весьма затрудняло наблюдение за приезжими. Кроме того, великая княгиня вела себя весьма своевольно, и удовлетворение ее многочисленных прихотей требовало много дополнительных сил и средств. Так, например, она отослала из замка Радзивиллов свою походную кухню назад в Санкт-Петербург. Кушанья должны были тщательно готовиться для нее на каждой последующей станции пребывания. Для этого вперед посылался секретарь, который договаривался о продуктах и ценах и следил, чтобы все было приготовлено вовремя. Тем самым секретарь оказывался вне полицейского контроля, который агенты пытались сконцентрировать на главной персоне. Поскольку Екатерина Павловна не везла с собой все необходимое для трапезы, то скатерти, посуду, столовые приборы, свечи и многое другое всякий раз приходилось собирать по чужим людям. Княгиня любила чистые и хорошо меблированные комнаты. Для послеобеденного отдыха ей одной требовалось четыре комнаты, а в вечернее время для нее и ее трехлетнего сына Александра должно было быть приготовлено шесть комнат. Кроме того, требовались еще помещения для свиты и прислуги. Выбор квартир был весьма нелегким делом, так как княгиня не любила останавливаться на ночлег у известных и высокопоставленных личностей. Она старалась оставаться одна, быть независимой и неподконтрольной, хотя сохранить свое инкогнито ей удавалось весьма редко. Австрийская полиция и тайные агенты отмечали, что все приходившие счета Екатерина Павловна тотчас же оплачивала наличными. Она любила, чтобы во всех комнатах, где она проживала, стояли свежие цветы. Услужливым чиновникам иногда даже удавалось порадовать ее мороженым и фруктами.

16 апреля 1813 г. великая княгиня прибыла в Прагу. В тот же день — и за три дня до того, как Екатерина послала свое первое письмо Деволану, — Коловрат информировал об этом Вену: «Сим (важным) известием я почтительнейше довожу до Вашего сведения, что именно сегодня, в 5 часов 45 минут, ее императорское высочество Екатерина Павловна прибыла в Прагу и остановилась в доме Великого приора Мальтийского ордена, элегантно мебилированном для нее при услужливом содействии хозяев, где я и откомандированный сюда господин генерал, после того как мы вернулись от их величеств короля и королевы Саксонии, встретили ее высочество. Она казалась довольной организацией поездки и тем вниманием, которое было оказано ей в Богемии, и любезно поблагодарила за это. Для осуществления всех приготовлений, связанных с поездкой нашей высокой гостьи, я направил губернского советника генерала фон Угарте, предоставившего мне оба имеющихся у него доклада от 26 числа сего месяца, которые содержат некоторые наблюдения, а также предположение, что госпожа Великая княгиня пробудет несколько дней в Праге, после чего поедет в Эгер, но, возможно, не сразу, а вначале посетит в Теплице госпожу наследную принцессу Веймарскую, предположение, которое и я разделяю после нескольких сказанных в мой адрес слов госпожи Великой княгини. Сегодня ночью она послала еще одного офицера из своей свиты с письмами в Дрезден, к его величеству императору Александру и попросила меня в будущем взять на себя заботы о доставке ее корреспонденции в Теплиц. Она выглядела несколько озадаченной, услышав сообщение о присутствии в Праге короля Саксонии, и несколько раз спросила меня, долго ли оно продлится и не вернется ли вскоре король снова в Дрезден. На этот вопрос я был не в состоянии ответить. Вообще же, она, видимо, очень интересуется вооружением армии, предпринимаемым в австрийских государствах, а потому уже во время поездки она стремилась получить исчерпывающую информацию об этом у сопровождавшего ее также генерал-майора императорских и королевских войск барона фон Коллера. Обо всем, что будет происходить в этом отношении, я оставляю за собой право уведомлять Вашу светлость в соответствии с прежними предписаниями, при этом честь имею».

Особые обстоятельства путешествия Екатерины Павловны доставляли австрийским властям немало проблем. Они весьма охотно узнали бы, о чем разговаривала русская княгиня со своими высокопоставленными знакомыми. Но сделать это было нелегко еще и потому, что Екатерина неожиданно получила дополнительную поддержку и прикрытие в лице сопровождавшей ее неизменно дружелюбной, но сдержанной сестры Марии. В 1813 г. Мария Павловна покинула ставший опасным из-за приближающихся военных действий Веймар и переехала в Богемию. И теперь обе сестры, несмотря на различие в темпераментах, плели интриги. Местная администрация, докладывавшая в Вену о каждом движении обеих дам, нередко оказывалась в полном замешательстве. 27 апреля 1813 г. граф Коловрат сообщил из Праги, что в этот день Екатерина Павловна должна встретиться в Теплице со своим прибывающим инкогнито из Дрездена братом Александром. В тот же день император намеревался вернуться в Дрезден. Кто должен был контролировать их беседу? В эти месяцы Теплиц, некогда сонный курорт на Эльбе, превратился в место встреч многих союзных князей и монархов, в место, где процветали интриги и делалась большая политика. Здесь Екатерина чувствовала себя как рыба в воде.

Тайная встреча княгини с братом действительно состоялась. На следующий день, 28 апреля 1813 г. Коловрат вновь писал барону Хагеру в Вену: «Спешу предоставить Вашей Светлости в качестве приложения только что полученное мной с эстафетой сообщение от военного комиссара Хоха за вчерашний день, в котором утверждается, что Его Величество император Александр 27 числа сего месяца действительно прибыл в Теплиц под именем графа Романова». Коловрат был недоволен тем, что пышная встреча, устроенная Александру, раскрыла его инкогнито. Граф считал, что нужно оказывать почести монарху, не нарушая его инкогнито. Но в большей степени раздражение графа было вызвано тем обстоятельством, что он так ничего и не узнал о содержании разговора между княгиней и ее августейшим братом. По его сведениям, Екатерина Павловна еще некоторое время собиралась пробыть в Праге: «Она живет здесь просто как графиня Романова, запретив в отношении себя любые почести, зато изъявив желание осмотреть все окрестности и достопримечательности Праги. При этом она ведет себя так, что производит весьма благоприятное впечатление на публику, и каждый стремится посмотреть, как она выезжает… Она благосклонно принимает любые знаки внимания и производит впечатление очень умной женщины, совершающей в настоящее время поездку со вполне определенными политическими целями». Как бы ему хотелось знать, в чем состояли эти политические цели! Однако вскоре любопытство графа было удовлетворено.

Русско-австрийский альянс

К 6 мая 1813 г. Коловрат имел при себе всю необходимую информацию о том, с какой целью великая княгиня путешествует по Европе. Он получил ее в первую очередь из подробного доклада графа фон Угарте, сопровождавшего Екатерину Павловну в качестве постоянного наблюдателя. Обобщив поступившие сведения, Коловрат интерпретировал их следующим образом: «Политика является той частью ее жизненных интересов, которой, по-видимому, подчинены все остальные. Стремясь получить наиболее точное представление о военных приготовлениях и настроениях в австрийских имперских государствах, она не упускает ни малейшей возможности, чтобы укрепить и без того ильные прорусские настоения и привлечь на свою сторону прежде всего крупных военных и высокопоставленных чиновников. Она постоянно просит представить себя всем находящимся здесь генералам императорских и королевских войск и даже командующим полками, стремясь выведать у них как можно более точно все о господствующих в армии настроениях и об имеющемся там вооружении. Чаще всего она видится с присутствующими здесь господами князем Гессенским и супругой министра фон Штейна. В настоящее время, получив собственноручно написанное Его Величеством императором Александром письмо о победе, одержанной русскими и Пруссией третьего числа сего месяца под Лютценом, она все же сомневается в точности этого известия, так как до нее дошло множество противоречивых слухов об этом сражении, и потому она желает встретиться с императором Александром и максимально усилить свое влияние на него, чтобы даже неблагоприятные события не могли вывести его из равновесия и нарушить его планы и чтобы он со всей твердостью и несокрушимым упорством мог осуществлять свои намерения, идущие, по ее убеждению, на благо всей Европы. По некоторым замечаниям, проскальзывающим в ее речи, а также из гораздо более откровенных разговоров видно, что она не предполагает ни у императора России, ни у короля Пруссии наличия той твердости характера и того упорства, которых требуют современные обстоятельства и благодаря которым, по ее убеждению, могут быть развеяны мечты императора Наполеона о господстве в Европе. Именно в этом направлении она, по-видимому, стремится воздействовать на обоих монархов. Сегодня она заявила своему окружению, что отныне Австрия вместе с Россией будут делать общее дело, и это позволяет, даже несмотря на случайную неудачу русского оружия, питать самые радужные надежды. По ее утверждениям, она намеревается пробыть в Теплице еще восемь дней, после чего отправится отсюда в Карлсбад, чтобы пройти на водах курс лечения. Я уже распорядился обо всем необходимом для ее дальнейшего путешествия, а также относительно незаметного наблюдения за вышеупомянутой персоной и ее окружением и не мешкая буду предоставлять Вашей Светлости результаты этого наблюдения».

Если и требуется еще какое-либо доказательство, что путешествие русской княгини по Европе носило государственно-политический характер, то оно представлено здесь, в этих тщательно собранных чиновниками Меттерниха сведениях: Екатерина Павловна, как и прежде, считала своего брата слабым политиком и видела свою задачу в том, чтобы укрепить веру императора в его священную миссию спасителя Европы. Еще со времен Тильзита вместе со своей матерью княгиня страстно желала поскорее покончить с наполеоновским господством. Вторая цель ее пребывания за границей состояла в том, чтобы сделать Австрию надежной союзницей России в борьбе против корсиканского чудовища. Столь ответственное задание, возложенное на Екатерину, говорило о том, что русские довольно плохо представляли военную и политическую обстановку в Австрийской империи. И княгиня, как настоящий разведчик, добывала всю необходимую информацию. Разговоры, которые она вела в Праге, вполне могли бы быть квалифицированы как шпионаж и попытка оказать давление на нейтральную сторону в собственных интересах.

Вопреки сообщениям венских агентов-наблюдателей, сама Екатерина Павловна заявляла — и это остается для нас загадкой, — что за все время пребывания в Теплице ей так и не удалось встретиться со своим братом. 17 мая 1813 г. она написала из Праги: «Я не видела императора; моя поездка в Теплиц была безуспешной. Из-за последовавших вскоре важных событий штаб-квартира была перенесена, и я могла оставаться там только один день, так как враг находился от нас на расстоянии одного дня пути. Я и сестра приехали сюда, и жизнь здесь нам очень нравится…» Далее она добавляла: «Я написала брату, чтобы узнать, могу ли я еще надеяться увидеть его перед моим отъездом в Карлсбад, который, как я думаю, состоится примерно через две недели».

Кто в таком случае кому морочил голову и по какой причине? Коловрат не мог выдумать так много фактов. Может быть, письмо было написано Екатериной Павловной с целью ввести в заблуждение австрийскую цензуру? В свое время император Александр в послании, отправленном из Веймара в сентябре 1808 г., тоже сообщал о своем разговоре с Марией, хотя доподлинно известно, что та в то время находилась в Санкт-Петербурге. Эти вопросы остаются для нас открытыми, зато мы имеем весьма интересные сведения: в Теплице Екатерина Павловна собирала информацию о вооружении австрийской армии. Она действовала вместе со своей кроткой сестрой Марией. Затем обе дамы перебрались в Прагу. Их пребывание здесь продлилось с 10 мая и до конца месяца. Сестры жили на частной квартире и тщательно выведывали все о политической и военной обстановке в Праге, а затем передавали сведения в письмах к императору Александру. Письма доставлялись курьерами и потому не могли просматриваться австрийской полицией. Тем не менее днем и ночью за дамами следило множество любопытных глаз, от которых не укрывалась ни одна деталь.

Ярким примером, характеризующим сложную обстановку, в которой приходилось действовать Екатерине, может служить история с австрийским генералом, бароном фон Коллером. Говорили, что барон пользовался безграничным доверием великой княгини, принимавшей за откровение каждое сказанное им слово. В это трудно поверить, зная характер княгини, ее богатый опыт придворной жизни и ту миссию, которую она выполняла за границей. Австрийский эрцгерцог Иоганн, некогда ухаживавший за Екатериной Павловной и теперь, видимо, все еще интересовавшийся юной вдовой, охарактеризовал фон Коллера как шпиона и коварного интригана. Зато император Александр отзывался о генерале в самых восторженных тонах, поскольку сестра радостно докладывала ему, как много сведений получила она от фон Коллера. Сам Коловрат, бургграф Богемии, стремился с особой проникновенностью расспрашивать и выслушивать Екатерину, рассчитывая, что она по своей политической наивности выболтает много полезного. В конечном счете все следили друг за другом и клеветали друг на друга. Каждый старался обмануть и сбить с толку другого, и потому найти правду в их речах весьма сложно. Главным же для Российской империи стал конечный результат: ей удалось — пусть и с помощью всевозможных интриг — присоединить Австрию к числу своих союзников в борьбе с Наполеоном.

Очень важной в этом отношении оказалась встреча в Опочно. 12 июня 1813 г. Коловрат отправил из Праги в Хофбург интересное сообщение: «…Состоявшийся вчера приезд сюда герцога Ольденбургского, свекра ее императорского высочества вдовствующей госпожи герцогини Ольденбургской, побуждает обеих находящихся здесь великих княгинь завтра утром отправиться отсюда в Опочно, к галицийской границе, где вышеупомянутые встретятся с его величеством императором Российским. Поскольку мне известно, что свидание, которое должно состояться в Опочно, соответствует желанию его величества всемилостивейшего императора нашего, я тотчас же поставил в известность его светлость господина министра графа Меттерниха о завтрашней поездке великих княгинь и одновременно сделал об этом соответствующий доклад господину фельдмаршалу князю Шварценбергу, чтобы он мог осуществить необходимое руководство выставлением почетного караула в Опочно. Кроме того, я поручил сопровождение великих княгинь господину графу фон Угарте и уполномочил его взять на себя не только целенаправленное руководство всеми мероприятиями, связанными с поездкой в Опочно, но прежде всего позаботиться о том, чтобы был осуществлен строжайший контроль за всем, что будет происходить во время пребывания этих высокопоставленных лиц в Опочно, и чтобы мне была предоставлена об этом подробная реляция».

Первая встреча российского императора с сестрой в Теплице должна была обеспечить ему поддержку в тылу, столь необходимую для дальнейших военных действий. А теперь пришло время нового свидания с Екатериной, в Опочно, 17 и 18 июня 1813 г. Эта встреча сыграла решающую роль в складывании русско-австрийского альянса. Екатерина Павловна и ее сестра доказали, что прекрасно понимают стоящие перед ними политические задачи. Они стремились добиться своей цели любыми средствами, не ведая сомнений и угрызений совести. Австрийская империя в тот момент была нейтральной страной. И для нее очень важно было знать, как российские политики представляют себе будущее положение германских государств. Нужно было обсудить и основные статьи мирного договора с Францией. Россия же настойчиво пыталась превратить Австрию в своего партнера по борьбе с Наполеоном. Во время переговоров у русских все еще не было уверенности в том, что Австрия действительно готова к конкретным действиям в составе антинаполеоновской коалиции. 20 июня 1813 г. император поручил своей сестре любыми способами добиться расположения Меттерниха. Он написал дословно следующее: «Я сожалею, что не услышал от тебя ничего о Меттернихе и о том, что нам необходимо сделать, чтобы полностью привлечь его на нашу сторону; я располагаю всеми необходимыми средствами, так что тебе не нужно экономить». Он послал сестре 1700 дукатов и посоветовал действовать, используя уже опробованную ею тактику, поскольку она — самая надежная из всех возможных. Император умолчал, что за тактику он имел в виду, но об этом несложно догадаться, зная, что австрийский князь не мог остаться равнодушным к красоте молодой женщины и ее туго набитому кошельку. Слабость Меттерниха перед женскими чарами ни для кого не была секретом. Уже через несколько дней после его встречи с русской княгиней Австрия объявила Франции войну. Так что и Екатерина Павловна внесла свой скромный вклад в победу российской дипломатии.

Положение Меттерниха на встрече в Опочно было весьма непростым. Русские, к которым австрийский министр иностранных дел никогда не испытывал особых симпатий, оказывали на него сильнейшее давление. Жозеф фон Гуделист, австрийский государственный советник, в письме к Меттерниху вспоминал об этих днях: «Видимо, Ваша светлость находилась в Опочно в весьма затруднительном положении: один против многих, среди которых были к тому же две столь прекрасные, сколь и опасные дамы, такие как обе великие княгини, ничего не желавшие знать о мире (с Наполеоном. — Примеч. авт.)».

Выдержки из писем Александра I говорят нам о том, что поведение княгини в Опочно не было для нее чем-то необычным. В искусстве подкупа и обольщения она упражнялась часто и усердно. От нее не приходилось ждать порывов искренней, наивной болтовни. Зато притворяться и опутывать своей сетью легковерных мужчин Екатерина Павловна умела очень хорошо. В то время многие влиятельные люди искали встречи с княгиней, желая разузнать, каковы были дальнейшие планы российского императорского дома относительно продолжавшихся то здесь, то там в центре Германии военных действий.

Критически мыслящие люди, такие как барон фон Штейн, которого Екатерина Павловна встретила в Праге, или Гёте, с которым она познакомилась в июне в Теплице, воспринимали княгиню, несмотря на расточаемые ей комплименты, в первую очередь как политически ангажированную женщину. Фон Штейн, так же как и сама Екатерина, слишком хорошо знал, какой жестокости и бессердечия требует от людей политика, особенно во время войны. В августе 1813 г., когда оформлялась русско-австрийская коалиция, Меттерних уже вынашивал тайные планы будущего послевоенного устройства Европы. И хотя Российская империя продолжала нести на своих плечах основную тяжесть войны и князь охотно оставлял лавры победителя императору Александру, он вовсе не желал видеть Россию активной участницей политического преобразования Германии и сильнейшей континентальной державой обновленной Европы. Главная цель Екатерины Павловны, напротив, заключалась в следующем: ее героический брат должен был выполнить свою христианскую миссию — освободить Европу, а Российская империя должна распространить свое влияние до самого Рейна. Понятно, что столь различные интересы делали Меттерниха и Екатерину непримиримыми противниками, заставили скрестить шпаги, подозрительно следить друг за другом и использовать любую из предоставляемых возможностей, чтобы помешать противнику сделать очередной ход. Конечно же, отношения между австрийским министром и русской княгиней не были основной ареной конфликтов в борьбе за европейское будущее. Политическое влияние Екатерины Павловны даже на родине было не столь ^ильным, чтобы можно было серьезно принимать его в расчет. Но, разыгрывая свою шахматную партию, Меттерниху все же приходилось постоянно следить за предпринимаемыми княгиней «атаками слоном» и умело парировать их, тем более что юная дама после заключения союза с Австрией вдруг вспомнила о своей давней мечте.

Впрочем, ее следующий ход не был совсем уж неожиданным. В своих письмах к брату она вновь стала писать о мужчинах, которых по тем или иным причинам могла бы рассматривать в качестве потенциальных кандидатов для нового брака. А ведь после смерти Георга прошло чуть более полугода! Среди претендентов фигурировали герцог Кембриджский, эрцгерцог Карл Австрийский, прусский принц и наследный голландский принц, а также рекомендованные Александром наследный принц Нассау и герцог Кларенс. Видно было, что интересы княгини весьма разносторонни. Ведь война еще не закончилась, и трудно было предугадать, как сложится расстановка сил в Европе. Но явное предпочтение в своих брачных проектах Екатерина Павловна отдавала двум столицам: Вене и Лондону.

А пока она направилась в Карлсбад и 11 июля 1813 г. послала оттуда недовольное письмо генералу Деволану: «Мой свекр уже три или четыре дня здесь — и это единственное удовольствие, которое предоставил мне Карлсбад. Город маленький, располагается в долине, окруженной довольно высокими горами, покрытыми сосновым лесом. Есть люди, которые это местоположение находят прекрасным; но я не разделяю их мнения и не понимаю, как можно считать себя любителем купаний, этого конечно же самого утомительного и пустого занятия из всех, которые я могу себе вообразить. Здешние воды приносят мне больше вреда, чем пользы, но обстоятельства складываются так, что для меня вряд ли станет возможным пользоваться водами Эгера. В таком случае я подумываю отправиться в Венгрию, где вода очень целебная, а климат мягче. А здешний климат похож на наш: все время нужно топить и не осмеливаешься попросить открыть окно. Говорят, что это следствие какого-то далекого землетрясения». Интересно, кто это должен был топить печи в июле? Екатерина Павловна просто скучала и рвалась назад, туда, где принимались важнейшие политические решения.

Поскольку война шла в Центральной Германии, территория на Дунае, где располагалась Австрийская империя, была наиболее удобным местом для всевозможных политических акций. Княгиня, преисполненная гордости за свои дипломатические успехи, поспешила вместе с Марией из Опочно в Теплиц, Карлсбад, а затем вернулась назад в Прагу. Здесь встречались монархи и политики участвовавших в войне государств. Наполеон к этому времени уже ограничивался преимущественно оборонительными действиями. И каждый государь стремился принять надлежащие меры, чтобы в послевоенный период сохранить и преумножить свое добро. Прага летом 1813 г. была самым подходящим полем для пропагандистской и дипломатической деятельности Екатерины Павловны. Русские солдаты, не так давно защищавшие Москву, разбили теперь свои бивуаки на Эльбе. И Екатерине не нужно было сохранять и без того чисто номинальное инкогнито, скрываясь на частных квартирах. 12 августа Коловрат докладывал: «Только что я получил официальное уведомление о том, что их императорские высочества, госпожи великие княгини Екатерина Павловна, вдовствующая герцогиня Ольденбургская, и наследная принцесса Веймарская, первая — 13 числа сего месяца, вторая — 14 числа сего месяца, до полудня прибудут в Прагу и поселятся в императорском замке. Поскольку отныне обе госпожи великие княгини будут появляться здесь в вышеупомянутом качестве и безо всякого инкогнито, и им должны быть оказаны подобающие знаки внимания, я спешу поставить Вашу светлость в известность об этом для того, чтобы распорядиться по Вашему усмотрению относительно военных почестей».

Заключение русско-австрийского союза и благоприятный для Российской империи ход военных действий придали княгине еще больше уверенности в своих силах. До сих пор ей приходилось действовать скрытно и осторожно. Заполучив Австрию в состав антинаполеоновской коалиции, можно было поднять первое знамя победы. Зато Меттерних должен был сказать себе: осторожнее с этой женщиной! И Коловрат не забывал о своем долге. К сообщению о прибытии Екатерины Павловны в Прагу он добавил: «Впрочем, господин бургомистр будет осуществлять за ней тайное наблюдение и время от времени докладывать мне о результатах».

А пока австрийские и русские агенты вели свои наблюдения, дипломаты и политики занимались переговорами. 9 сентября 1813 г. в Теплице представители России, Пруссии и Австрии подписали договор об образовании очередной коалиции против Наполеона. Часть своей миссии Екатерина Павловна считала выполненной. Теперь она могла заняться поисками нового супруга. Пределом ее мечтаний по-прежнему оставался Хофбург — резиденция Габсбургов. В сентябре 1813 г. уже ничто не мешало Екатерине на месте, в Вене, самой оценить свои шансы и, если потребуется, взять устройство своего счастья в собственные руки.

Приехав в Вену, княгиня подружилась там с императрицей Марией Людовикой. Это был весьма необычный поворот событий. Ведь некогда сама Екатерина Павловна тщетно пыталась добиться заключения брачного союза с императором Францем или одним из австрийских эрцгерцогов. А теперь она искала дружбы с Марией Людовикой, чье место когда-то мечтала занять, и пыталась сделать ее посредницей в переговорах о браке с эрцгерцогом Карлом. Но кто посмел бы говорить о моральных аспектах этого дела, когда речь шла о большой европейской политике! Весь период после Аустерлица отношения между Россией и Австрией оставались весьма неустойчивыми. Теперь, в преддверии поражения Наполеона, русским более чем когда-либо был нужен прочный союз с Австрийской империей. И потому теперь у Екатерины Павловны были все шансы породниться с Габсбургами. Правда, как и в 1807–1808 гг., она недостаточно четко представляла себе реальные политические интересы сильных мира сего. Образ Александра I, освободителя Европы, над которым Екатерина усердно работала, не вписывался в общую картину нового порядка на континенте, которую рисовали себе ведущие европейские политики. А что же Меттерних? Летом княгине удалось привлечь его на свою сторону, так как в тот момент Австрия тоже была заинтересована в союзе с Россией. Но Екатерина Павловна не знала, что уже тогда Меттерних тайно конструировал новую политическую систему, в которой Российская империя никоим образом не должна была играть решающую роль. Могла ли в такой ситуации Мария Людовика стать тайной поверенной в брачных мечтаниях русской княгини — вопрос риторический.

И тем не менее Екатерина Павловна, Мария Павловна и Мария Людовика, объединенные ненавистью к корсиканскому узурпатору, прекрасно понимали друг друга. И только в том, что касалось брака Екатерины, им никак не удавалось найти себе поддержку. Александр I и Меттерних сдержанно отмалчивались, а император Франц написал своей жене, что несмотря на то, что многим нравятся уверенные и непринужденные манеры великой княгини, не следует забывать о том, что «чертами лица» и характером она все более напоминает своего ужасного отца. Мария Людовика с женской непосредственностью и горячностью пыталась защитить подругу. 10 октября 1813 г. она написала мужу: «Поскольку ты спрашиваешь меня, кому из обеих сестер я отдаю предпочтение, я должна буду высказаться в пользу Екатерины, и как ни любезна Мария, я убеждена, что со временем и тебе Екатерина показалась бы намного достойнее; никого другого в мире не судят так превратно, как ее, никому другому не чужды дух интриг и властолюбие так, как ей».

Хитрые женщины не сдавались и выставили новые орудия на свою огневую позицию. Меттерних с удивлением должен был констатировать, что без его ведома вдруг упорно стали распространяться слухи, будто эрцгерцог Карл и Екатерина кажутся созданными друг для друга и в будущем их можно рассматривать как вполне подходящую супружескую пару. Слухи сопровождались саркастическими намеками на поведение веселой вдовы. Пришлось Александру I снова уступить желаниям своей сестры и дать слуху законное подтверждение. Поскольку император по-прежнему считал роль верховного главнокомандующего армией исполнением священного долга правителя и сам, несмотря на сильнейшее противодействие, все годы упорно стремился сыграть эту роль, он предложил, чтобы Карл возглавил союзные войска в борьбе с Наполеоном. Тогда овеянный славой эрцгерцог смог бы стать достойным супругом Екатерины Павловны. Но политики, и прежде всего Меттерних, вновь развеяли прекрасные мечты.

Положение австрийского министра иностранных дел при дворе в Вене не было столь уж незыблемым. В семье Габсбургов росло сопротивление его политике. И ввиду все еще неясной военно-политической ситуации он опасался ставить в привилегированное положение одного из эрцгерцогов, тем более из-за мимолетных фантазий вдовствующей принцессы Гольштейн-Ольденбургской. Меттерних отклонил предложение Александра Павловича и нажил в его лице еще одного врага. Одновременно с этим он вызвал враждебность к себе и со стороны эрцгерцога Карла, страстно стремящегося не только к командованию армией, но и к женитьбе на Екатерине Павловне. Брачный проект был столь тесно связан с дальнейшим ходом войны, что даже вспыльчивая и нетерпеливая Екатерина поняла — нужно подождать. В Вене ей делать было уже нечего, и она решила вернуться в Прагу. С Меттернихом она рассталась совсем не по-дружески. Князь вздохнул с облегчением, когда 7 сентября 1813 г. фон Гуделист сообщил ему, что русские великие княгини в скором времени снова поедут в Прагу. «Да благословит Господь их путешествие», — радостно заметил он.

Но радость его была преждевременной. Через несколько дней фон Гуделист доложил, что русский посол граф Штакельберг дал в честь великих княгинь званый обед, на котором не было эрцгерцога Карла, зато присутствовали эрцгерцог Иоганн и кронпринц Вильгельм Вюртембергский. Меттерних тотчас же вспомнил, что пять лет назад Иоганн стоял в верхних строчках списка кандидатов на брак с Екатериной Павловной, да и вюртембержец тоже принадлежал к возможным претендентам. Следовало быть начеку, тем более что военная ситуация менялась со стремительной быстротой. Екатерина покинула Вену, так и не приняв окончательного решения: может быть, Карл, а может, Иоганн или даже Вильгельм? Кто мог тогда заглянуть в сердце женщины, обуреваемой просто болезненной жаждой власти!

«Священный герой» Европы

и миссионерская деятельность Екатерины Павловны

Война быстро настигала Екатерину Павловну. На пути в Прагу, в Ленце, она получила известие о «Битве народов» под Лейпцигом. Союзные войска одержали победу над Наполеоном. Рейнский союз распался, а разбитая французская армия отступила, преследуемая кавалерийскими корпусами союзных держав. Богемия перестала быть основной базой командования императора Александра I. Военно-политические перспективы делали дальнейшее пребывание здесь великой княгини излишним. Она тотчас же изменила свои планы и через Прагу и Эгер отправилась в Веймар.

Во время своей остановки в Праге Екатерина Павловна написала подробное письмо Деволану. В обычной для их общения дружеской манере она сообщала генералу о своих наблюдениях по поводу строительства и содержания мостов и каналов в Австрийской империи, перемежая сведения интересными деталями, касающимися ее лично.

После беседы о гидротехнических сооружениях, состоявшейся в Вене с эрцгерцогом Иоганном, она пришла к выводу, что русским тоже есть чем гордиться в этой области: «Я прошу Вас распорядиться, чтобы специалисты сделали мне чертежи всей системы Мариинского канала со всеми поперечными сечениями и т. д. В эти дни я увижусь с моим братом и попрошу разрешения передать эти чертежи эрцгерцогу Иоганну, человеку с инженерным складом ума, вполне способному их оценить». Екатерина, вероятно, намеревалась последовать примеру Петра Великого, активно использовавшего иностранных специалистов для развития российской экономики.

После вводных слов она перешла к основной теме: «Русские здесь в моде, дорогой генерал, как и все, кому улыбается счастье. Император своей обходительностью покоряет сердца. Подробности Лейпцигской битвы Вам известны, поэтому я о них не говорю. Больше всего меня поражает своим величием тот факт, что теперь русские войска размещены от Петропавловска до берегов Рейна и что есть люди, которые от Камчатки дошли до стен Франкфурта». И потому княгиня ставила перед собой важную задачу: «Но речь идет теперь не о том, чтобы упиваться успехами, а о том, чтобы пожинать плоды. После того как Россия пролила реки крови, она должна утвердить свою власть и свое господство на будущие времена. Никто, и вы это давно прекрасно знаете, не восхваляет наш народ усерднее, чем я. Чем больше разных народов я вижу, тем яснее убеждаюсь, что наш — первый среди всех». Далее она признавалась другу: «По распоряжению брата, мы, сестра и я, отправимся послезавтра ко двору, а оттуда, как я думаю, поедем в Веймар. Мне трудно сообщить Вам что-то определенное о моих дальнейших планах: они зависят от случайностей войны и политики. Мое здоровье немного получше, однако с приступами все то же самое».

В эти недели Екатерина Павловна буквально следовала за армией, в первую очередь затем, чтобы поддерживать у своего брата уверенность в своих силах и ограждать его от постороннего влияния. «Александр — ангел-спаситель Европы» — такова была идея, которую давно вынашивали Екатерина и Мария Федоровна. И никто не должен был разрушить создаваемый ими идеальный образ и помешать российскому императорскому дому занять господствующее место в Европе. Союзные войска после битвы под Лейпцигом двигались в сторону Западной и Южной Германии. В этом направлении ехала и Екатерина Павловна.

В конце 1813 г. из Веймара она отправилась к королевскому двору в Штутгарт и прибыла туда 16 декабря. Город показался княгине вполне подходящим местом для дальнейшей деятельности, ведь именно через него союзные войска должны были двигаться на Париж. Кроме того, из Вюртемберга была родом мать Екатерины, а кронпринц Вильгельм Вюртембергский числился одним из потенциальных кандидатов на брак. В Штутгарте можно было чувствовать себя вполне комфортно. Король Фридрих I Вюртембергский принадлежал к монархам, имеющим собственные взгляды на будущее Европы. Надежный союзник в его лице был очень нужен Российской империи. И хотя в брачных проектах Екатерины Павловны предпочтение по-прежнему отдавалось австрийскому эрцгерцогу Карлу, сама Австрия под влиянием Меттерниха стремилась ослабить слишком явное давление на свою политику со стороны России. А потому княгине нужно было внимательно присматриваться и к другим кандидатурам.

Тетка Екатерины Павловны, королева Матильда, сообщила, что ее брат, регент Великобритании Георг видит возможность для русской княгини стать английской принцессой. В Российской империи прекрасно знали, насколько важно было участие Великобритании в совместной борьбе с Наполеоном. Барон фон Штейн неоднократно указывал Александру I на необходимость укрепления союза с англичанами. Но Екатерина Павловна высоко оценивала геополитические перспективы России как континентальной державы и в ненадежном партнере на островах видела лишь опасного конкурента, стремящегося вместе с Австрией воспрепятствовать российской гегемонии в Европе. Кроме того, Сперанский, рассматривавший английский конституционализм в качестве примера для подражания, возбудил в Екатерине весьма неприязненные чувства ко всему английскому. И вообще, политический прагматизм и способность к компромиссам, типичные для англичан, не были сильными сторонами характера самой великой княгини.

В Штутгарте Екатерина Павловна во второй раз встретилась с кронпринцем Вильгельмом — одним из бывших претендентов на ее руку, принужденным в свое время Наполеоном и королем Фридрихом к женитьбе на баварской принцессе Шарлотте. Вильгельм, который провел детство в России, проявил себя блестящим полководцем в боях вначале на стороне Наполеона, а затем, после перехода Вюртемберга из Рейнского союза на сторону антинаполеоновской коалиции, против него, считался в политических и военных кругах очень способным и честолюбивым человеком. Он имел репутацию необыкновенно властного и энергичного политика. Некоторые люди, такие как, например, барон фон Штейн, полагали, что будущий король Вюртемберга способен занять и более высокое место в обновленной Германской империи. Екатерина Павловна тотчас же инстинктивно почувствовала новую, благоприятную для себя возможность. Она сразу же заключила с Вильгельмом нечто вроде секретной «конвенции». Но вначале кронпринц должен был развестись с Шарлоттой. Существовали и другие препятствия для быстрого осуществления стихийно возникшего плана. Армия Наполеона все еще представляла собой грозную силу, а Вюртемберг, определяя для себя место в новой Германии, должен был учитывать интересы соседних государств, в том числе и Баварии.

Склонная к импульсивным действиям, Екатерина тотчас же призналась в своих симпатиях к Вильгельму брату Александру. Тот посоветовал вплоть до лета 1814 г. сохранять все в строжайшей тайне. А пока сестра могла всеми имеющимися в ее распоряжении средствами форсировать осуществление своего нового проекта, сохраняя видимость того, что эрцгерцог Карл Австрийский по-прежнему участвует в общей борьбе за ее руку и сердце.

Для начала княгиня с большим искусством начала завоевывать расположение отца Вильгельма. Король Вюртемберга Фридрих I, чьи экзальтированное поведение и деспотичный стиль правления вызывали справедливую критику, был весьма заинтересован в стабильных политических (и в особенности финансовых) отношениях с Российской империей. Мария Федоровна многое уже сделала для укрепления этих отношений, но нужно было подумать и о будущем. Екатерина Павловна и король подолгу беседовали друг с другом и вели оживленную переписку. Фридрих I откровенно признался ей, что маленький Вюртемберг, разоренный военными расходами, видит в России свою главную опору и надеется, что она защитит его от территориальных притязаний со стороны Баварии и Австрии. Екатерина уже основательно осмотрелась в новой для себя обстановке и даже «сделала реверанс» в сторону экономических и культурных достижений Вюртемберга. Этого требовал официальный визит в иностранное государство особы, принадлежащей к императорской семье. Она посетила публичную королевскую библиотеку и учтиво побеседовала со скульптором Иоганном Генрихом Даннекером в его мастерской.

Не было ничего удивительного в том, что король Фридрих I и Екатерина Павловна в своих письмах рассыпались в похвалах друг другу. Каждый хотел получить у другого что-либо для себя. Король восхищался политическим чутьем и интеллигентностью Екатерины, а та хвалила союзников России за военные успехи и особенно отмечала военное дарование кронпринца Вильгельма. Внутренняя политика Вюртемберга, острые дебаты по поводу конституции и плачевное состояние экономики не занимали княгиню. Ее интересовали исключительно военные действия и то, насколько Александр I готов выполнить свое высшее политическое и религиозное предназначение. Со времен свержения Сперанского Екатерина Павловна считала незыблемым свое влияние на нравственность и духовный мир брата, несмотря на некоторые разногласия между ними и независимо от того, какие из ее идей император пытался осуществить. Но теперь это влияние вдруг оказалось под угрозой, и новая опасность явилась на этот раз в образе женщины!

В конце 1813 г. Александр действовал на юго-западе Германии. Княгиня опасалась, что распространенный в Вюртемберге пиетизм усилит его мистические настроения. Император мог подпасть под чуждое влияние, и опасность носила вполне конкретное имя. С лета 1813 г. Александр I много слышал от своего секретаря Александра Штурдца и его сестры Роксаны, супруги графа Эделинга, российского посланника при саксонском дворе, об учении о спасении, которое пропагандировала проповедница Варвара Юлиана Крюденер.

Баронесса Варвара Юлиана Крюденер, урожденная Фитингоф, проживая в Лифляндии, в Риге, познакомилась там с учением моравских братьев. Попав под влияние их идей, она отправилась в Баден. В Карлсруэ баронесса установила контакты с мистиками Юнг-Штиллингом и Оберлином. Со своим мужем она уже многие годы была в разрыве и жила в особом, созданном ею искусственном мире, навеянном тривиальными бульварными романами. Крюденер превратилась в одну из самых восторженных и экзальтированных сторонниц пиетического движения. Основываясь на своих невротических видениях религиозно-эротического характера, она проповедовала скорейшее пришествие Господа, которое произойдет на Кавказе, на горе Арарат. Крюденер призывала пиетистов из Бадена и Вюртемберга бросить все дела и поспешить на Кавказ, чтобы дождаться там явления Христа и стать тем самым основателями Царства Божия на земле. Эти проповеди наделали шуму и вызвали много проблем в Бадене и Вюртемберге, но главная их опасность заключалась не в этом.

Чем очевиднее становилось поражение Наполеона, тем отчетливее овдовевшая в 1802 г. баронесса видела в образе своего «священного героя» черты русского императора Александра. Многие месяцы госпожа Крюденер пыталась лично с ним встретиться. И Екатерина Павловна очень испугалась появления духовной соперницы, стремящейся оспорить ее единоличное влияние на брата.

18 декабря, выполняя пожелание Александра, княгиня уехала в Швейцарию, в Шафгаузен. Император отправил туда сестру из соображений безопасности. Оттуда она написала Деволану: «Колмар взят, единичных успехов множество, и они складываются в большое и прекрасное целое, этим мы обязаны исключительно талантам и стойкости императора. Каждый с радостью слышит благословения, которыми его осыпают и которые он заслужил во всех отношениях. Что касается меня, то я теперь по распоряжению императора в Швейцарии и совершенно не представляю, как долго я здесь пробуду и куда отправлюсь дальше, поскольку Даву преградил дорогу на север; больше всего я хотела бы поехать в Ольденбург».

Екатерина прибыла в Шафгаузен 21 декабря и прожила там до 12 января 1814 г. Из всех встреч особенно знаменательным для нее стало знакомство с Георгом Мюллером, профессором и теологом, другом Иоганна Готфрида Гердера, очень умным и набожным человеком. Когда-то Мюллер пешком, как апостол, совершил путешествие к Гердеру в Веймар. Профессор подробно рассказывал княгине о внутриполитической ситуации в Швейцарии, Екатерина Павловна делилась своими соображениями о русской культуре и говорила о том, как много значат для нее сочинения Шиллера. Но главной темой их бесед стали теологические вопросы, поскольку они находились в прямой связи с христианско-мистическими представлениями Александра I о будущем преобразовании Европы. Именно теперь, когда российский император одерживал одну победу за другой, ища в Библии указаний для своих дальнейших действий, такой человек, как Мюллер, оказался для Екатерины чрезвычайно полезным. Требовалось только внушить ему определенные мысли и поставить перед ним соответствующие задачи. Ученый познакомил русскую княгиню с политической обстановкой в Юго-Западной Германии, Швейцарии и Франции. Его взгляды и планы прекрасно вписывались в собственную концепцию Екатерины относительно величия России, олицетворением которого должен стать император Александр. С помощью Мюллера княгиня могла попытаться уничтожить в зародыше то влияние, которое стала оказывать на Александра госпожа Крюденер.

Во время первой встречи с русской княгиней Мюллер держался очень напряженно, ведь военно-политическая ситуация в Швейцарии была еще весьма неопределенной. За угощением княгиня попросила своего гостя рассказать о Швейцарии, задавала вопросы, осторожно пытаясь прояснить для себя его убеждения. Но и 24 декабря, во время званого обеда, дистанция между ними сохранялась. В своем дневнике Мюллер лишь вскользь заметил, что речь шла о религии, и добавил со вздохом облегчения: «О, я намного счастливее с моими домочадцами за столом с овощами и овсяным киселем».

И только 2 января лед недоверия был сломан. Екатерина Павловна наконец-то приблизилась к своей цели. Они заговорили о русской культуре, о религии и политике. Княгиня похвалила исторические и теологические труды Мюллера и польстила автору, заметив, что его сочинения написаны от всего сердца. Она упомянула далее, что после тяжелых войн будет очень трудно вернуться к существовавшему ранее статус-кво, и вновь перевела разговор на обсуждение личности Александра и его религиозных воззрений. Император сделал на родине очень многое для нравственного и духовного просвещения народа, но православное духовенство с его приверженностью к обрядам стало противиться реформированию народного образования. И вообще, император чрезвычайно страдает из-за страшных разрушений, вызванных войной. Слова признательности, сказанные ученым в адрес Александра и России, очень обрадовали Екатерину, а позволив профессору познакомиться с миром большой политики и своим собственным духовным миром, она окончательно расположила его к себе.

Разумеется, весьма поверхностные замечания Екатерины Павловны при их ближайшем критическом рассмотрении производят впечатление непозволительной для военного времени болтовни и чистого хвастовства. Однако, раскрывая случайному собеседнику свои строжайшие секреты, княгиня преследовала вполне определенную цель, а Мюллер был восхищен ею и радовался как ребенок, что ему доверили такие тайны. Взяв слово о молчании, Екатерина Павловна поведала профессору, что Наполеон очень хотел бы жениться на ней, что Александр I был не против, но сама она, при поддержке матери, дала французскому императору категорический отказ, что в Праге она договорилась с императором Францем I о вступлении Австрии в войну на стороне России в том случае, если сама княгиня сможет когда-нибудь подняться на трон под именем Екатерины III. «В доброте и величии она вряд ли уступила бы Второй», — отметил профессор. Правда и вымысел! Простодушному господину Мюллеру кровь ударила в голову: он оказался в самом эпицентре большой европейской политики и болтал почти что с императрицей!

Бах, лейб-медик Екатерины Павловны, всегда присутствовавший во время этих бесед, внимательно следил за воздействием на Мюллера сказанных слов и констатировал абсолютный успех. Сентиментальный профессор теперь был полностью предан Екатерине и убежден, что именно она является той выдающейся личностью, которая может предъявлять какие-либо требования российскому самодержцу. «Великая княгиня прекрасно разбирается в политике. Она смеется, когда говорят, что русские на этот раз стали освободителями Европы. «Рядовые действительно делают свое дело хорошо, но руководители…» — Ее муж, ольденбуржец, был чудесным человеком; они жили с ним, как овечки. На прошлой неделе она тихо отметила день его смерти. (Он умер год тому назад, на Рождество. Он слишком часто посещал госпитали.) После его смерти она не ложится в кровать, а спит (и здесь тоже) только на маленькой узкой софе; работает, читает, пишет до 10 часов вечера и встает в 5 часов утра…». Да, в Швейцарии, рядом с профессором находилась действительно выдающаяся личность, способная управлять государством, ведь после многих лет наполеоновской диктатуры она открыла свое сердце швейцарским демократам! Итак, Екатерина Павловна хорошо подготовила почву и теперь могла приступить к выполнению своей основной задачи.

5 января 1814 г. Мюллер познакомил свою «приятельницу» с педагогическими воззрениями Песталоцци, а затем перешел от педагогики к проблемам религиозного воспитания. Доверительно улыбнувшись ему, княгиня сказала, что в одной масонской книге прочла следующее замечательное высказывание: «Иисус послан нам Господом, чтобы служить образцом добродетели…» Мюллер с готовностью согласился: …Иисус, без сомнения, есть существо из высшего мира, посланное Господом… — и потом, продолжая свою мысль, он произнес очень важные для княгини слова: — Но кто есть Сын Божий, не знает никто, кроме Отца!» К этой фразе и подводила его Екатерина. С обезоруживающей откровенностью она тотчас спросила, как он пришел к этой мысли. Мюллер ответил так же искренне, что эту идею он взял у своих сестры и брата, известного историка. Екатерина была довольна ответом и закончила разговор словами: …Я ищу людей с умом и сердцем, и одного из таких я нашла в Вас…». И без дальнейших слов было ясно, к чему клонила русская княгиня: Сыном, посланным Господом, вполне мог быть освободитель Европы Александр I. Чтобы логично обосновать это, требовалось ортодоксальное христианское учение, а не сомнительные идеи невежественной лифляндской проповедницы. Мерой всех вещей должна была оставаться Библия, и профессор теологии из Шафгаузена должен был помочь Екатерине Павловне укрепить в императоре веру в его высокое предназначение. История повторялась, хоть и при новых обстоятельствах. Мюллер стал для Екатерины вторым Карамзиным. Теперь профессор работал над новой книгой «О христианской вере» и давал княгине просматривать уже готовые отрывки, как некогда в Твери это делал Карамзин, принося своей покровительнице манускрипты по русской истории.

На сцене не хватало только императора. И он, как по волшебству, явился, приехав в Шафгаузен 1 января 1814 г. Во время совместных прогулок и экскурсий сестра принялась раскрывать перед ним важнейшие религиозные аспекты его освободительной миссии в Европе. Ведь речь шла о российской гегемонии на континенте. И если Александр жаждет придать этой идее мистическое обоснование — пожалуйста: в самой Швейцарии, откуда родом был самый его влиятельный и либеральный воспитатель Лагарп, есть восторженные почитатели христианской миссии Александра. Екатерине казалось, что успех совсем близок. Уже на следующий день лейб-медик Бах пришел к Мюллеру и сообщил, что в ближайшие дни тот будет удостоен чести побеседовать с российским императором. И эта встреча действительно состоялась вечером 9 января.

Вначале Мюллер назидательно, хоть и подобострастно, поучал, что все революции являются следствием ослабления христианской веры. И лишь те монархи, которые сами излучают христианскую добродетель и твердо следуют обычаям, могут завоевать любовь своих подданных и направить их энергию на богоугодные дела. С этим Александр, конечно же, был согласен. Екатерина Павловна решила форсировать ход беседы и, перебив профессора, объявила, что тому удалось наконец разработать превосходное определение веры. Александр спросил скептически, а не взял ли Мюллер это определение из литературы. Но Екатерина твердо вела разговор по задуманному ею сценарию: «Нет, он вышел на него во время беседы». Как будто бы это произошло совершенно случайно! Теперь Мюллер мог, наконец, спокойно продолжить свою мысль: …Если отдаешь себе отчет в том, что совершаешь благие дела, наилучшие для всех людей, и веришь, что выполняешь волю Бога, то это наполняет тебя подлинным мужеством и уверенностью, что мы — на стороне Господа, и все дела удаются. Если все мы, каждый согласно своему положению в обществе и профессии, будем с радостью видеть в себе орудие Высшей силы, мудрости и любви, то это сохранит в нас ясность души и глубокую веру, и Бог не оставит нас своею милостью». Направляемый Екатериной, швейцарец затронул чувствительные струны в душе Александра. Казалось, что император нашел в этих словах подтверждение собственным мыслям. И он заговорил с большим воодушевлением:

«Наполеона все считают величайшим гением войны и политики; он выступил против нас с более чем 400 тысячами, собрав половину Европы, — и кто впервые переломил эту силу? Кутузов, очень посредственный и уродливый генерал, у которого только один глаз и огромный живот и который больше знает толк в элегантном обхождении с дамами. Да еще нам помогли несколько необычайно холодных ночей. Когда война возобновилась, нас под Лютценом чуть было не разбили, и мы должны были, хоть и в полном порядке, отступить, поскольку были слишком слабы. Наступило затишье. И тут из Северной Америки явился Моро! Вот наконец, подумали мы, у нас появился военный гений, и с ним мы сможем вернуть удачу на нашу сторону, человек, подобный Тюренну и Евгению! И что же случилось? В первом же сражении бац — и он лежит мертвый!! А если бы он прожил подольше и мы бы победили, что бы тогда сказали? Это сделал Моро! Нет, Провидение пожелало отдать эту честь не ему, чтобы мы не подумали, будто это сделали люди! Оно само хотело сделать это. Тут нам на помощь пришли австрийцы, и все пошло по-прежнему».

«Но под Лейпцигом, — дерзко перебила его Екатерина, — Вы же мужественно сделали все, что в Ваших силах!» «Что Вы, что Вы, — император с непритворной скромностью отклонил ее похвалу. И потом процедил сквозь зубы: — Вы рассуждаете как баба!» Это было ново — в присутствии посторонних так грубо возражать сестре. Но та невозмутимо выслушала все, не проронив ни единого слова. Возможно, этот тон был ей уже хорошо знаком, да и сама она летом 1812 г. не выбирала выражений, критикуя Александра.

Мюллер воспользовался легким замешательством и перевел разговор на Швейцарию. Александр I, на этот раз уже не перебиваемый своей сестрой, обещал профессору содействовать восстановлению в Швейцарии порядка и спокойствия: необходимо ввести конституцию и не пытаться восстанавливать прежнее положение вещей, все остальное образуется.

К божественному предназначению монарха и к сочинениям Мюллера разговор больше не возвращался. И если Екатерина Павловна рассчитывала, что император живо увлечется религиозными идеями ученого, то ей пришлось пережить разочарование. Он остался к ним так же холоден, как некогда к историческим сочинениям Карамзина. Может быть, Екатерина слишком откровенно обнаружила свои миссионерские амбиции, а император не желал, чтобы его опекали. Во всяком случае, княгиня поняла, что должна запастись терпением и продолжить свою агитационную работу. Поэтому свое прощание с Мюллером 11 января 1814 г. она обставила как можно более миролюбиво. После отъезда императора Екатерина Павловна пригласила теолога к себе к половине восьмого вечера. Она встретила его особенно любезно и тотчас же взяла инициативу в свои руки: «Вы думали, что я уеду, не увидев Вас?» — спросила она меня с легкой укоризной. Она попросила захватить с собой мой манускрипт «О природе Иисуса». С большим вниманием прочитала примерно лист текста и сказала, что я должен сделать для нее копию или отдать перепечатать, а затем прислать ей».

Продемонстрировав тем самым свой личный интерес к ученому, княгиня перешла к главному. «Император, с которым Вы вчера беседовали, желает, чтобы я написала ряд лекций о христианских наставлениях и долге; основой при этом неизменно должен служить текст Библии. Если у Вас нашлись бы подходящие для этого материалы, то император распорядился бы перевести их на русский язык и читать вслух после завершения каждой службы. Он уже просил кое-кого из нашего духовенства подготовить нечто подобное, но ничего не получилось». Мюллер был весьма горд, услышав о столь ответственном задании. Он лишь переспросил, действительно ли российский император пожелал, чтобы Иоганн Георг Мюллер из Шафгаузена сформулировал для него христианские идеалы, которым должен следовать освободитель Европы.

Дальнейшие события покажут, что Екатерина Павловна скорее всего сама придумала это поручение, а Мюллера использовала для укрепления своего влияния на Александра I. Теолог должен был переслать свою рукопись не императору и не представителям Русской православной церкви, а лично Екатерине Павловне: «Манускрипт я должен послать ей, великой княгине. Поскольку она рассуждала в основном о христианском долге, я сказал ей, что не могу отделять конкретные наставления от философии, и объяснил почему; она была с этим совершенно согласна». Спорить по вопросам, касающимся содержания, Екатерина больше не хотела, и глубокие мысли Мюллера на этот счет ей были уже неинтересны: «Потом я сказал ей, что поскольку вовсе не знаю русский народ, эта работа будет для меня очень трудной; но она продолжала настаивать, и я обещал прислать хотя бы пробные варианты». Чтобы подогреть интерес ученого, она с гордостью заметила: «Император любит Библию и очень хорошо знает ее, он спорил о Евангелии даже с евреями». Княгиня только очень не хотела, чтобы Мюллер напомнил брату их бывшего учителя, либерала Лагарпа. Она просто гнала эти мысли прочь. Если много лет назад Александр I и мог бы считаться «просвещенным умом», то теперь императора гораздо больше волновала религия, «и он очень желал бы распространить среди своего народа правильное ее понимание». Сама Екатерина плохо помнила Лагарпа, так как в то время была совсем еще маленькой девочкой.

Кажется, княгине все же удалось убедить Мюллера взяться за новый труд. Он был в таком восторге от набожной женщины, что в своих дневниковых записях, отвлекшись от содержания бесед, набросал беглые заметки о ее аскетическом образе жизни: «Она была одета всегда очень просто, в черный шелк; ее роскошные темно-каштановые вьющиеся волосы украшали прелестное бело-розовое лицо и округлый лоб, на котором не было заметно никаких следов болезни. Поскольку она страдает в основном от нервов, то ее необычайно строгий образ жизни (обычно всего лишь 2–3 часа ночного отдыха на узкой софе), беспрестанное чтение и письмо с 5 часов утра до 1–2 часа ночи и ее неповиновение настойчивым предписаниям врача должны быть поставлены ей в вину. На этот раз с самого утра она была одета в черный бархат, прекрасные кольца на пальцах, а на голове белая заколка, которая ей очень к лицу». Этот экскурс еще раз доказывает, что Екатерина Павловна все еще была больна, но, несмотря на это, весьма легкомысленно относилась к своему здоровью. Близился час расставания. Княгиня пообещала Мюллеру, что судьба задуманного ими теологического сочинения окончательно определится в предстоящей переписке. А пока свою задачу Екатерина вряд ли могла считать выполненной. Ей приходилось терпеливо ждать, время само должно было расставить все по местам.

Мюллер был озабочен не только теологическими вопросами. Ему пришлось стать — а к этому он совершенно не был готов — тайным поверенным Екатерины и в ее планах относительно нового супружества. Конечно же, он видел в княгине выдающуюся личность, наделенную всевозможными добродетелями. И она не только опрометчиво созналась ему, что охотно стала бы Екатериной III, но и открыла самые тайные глубины своего сердца: «К эрцгерцогу Карлу она очень расположена, несколько раз говорила со мной о нем с особенным оживлением и теплотой, среди прочего и о его книге «Основы стратегии». Она не разбирается в военных вопросах, но прекрасное сердца автора сделало его в высшей степени любезным княгине». Мюллер имел на этот счет и свое мнение, составленное, конечно же, только на основе доверительных бесед с Екатериной: «Я хотел бы, чтобы она досталась храброму Фридриху Вильгельму». Он имел в виду вюртембергского кронпринца Вильгельма. И зачем княгиня рассказывала все это бедному Мюллеру!

Новые матримониальные планы:

может быть, все-таки кронпринц Вюртембергский?

В эти недели кронпринц Вильгельм Вюртембергский предпринимал все усилия, чтобы поскорее развестись с баварской принцессой Шарлоттой. И это тотчас же насторожило Меттерниха. Вспыхнувший вдруг интерес Екатерины Павловны к Вюртембергу не остался для него тайной. Эта русская княгиня принадлежала к той «армии женщин», которые всегда доставляли австрийскому министру немало хлопот. Что же она затевала на этот раз?

Тем временем Шарлотта Августа в начале января 1814 г. уехала в Баварию к своим родителям. Король Баварии Максимилиан I Иосиф написал своему министру Монтгеласу: «Выясните, как можно уладить дела с Папой. Моя дочь, конечно же, станет намного счастливее, но тем не менее эта ситуация остается весьма неприятной. Кронпринц — скверный человек…». Интересно, что инициатором переговоров, проходивших все последующие месяцы в Ватикане, выступил именно баварский, а не вюртембергский король. Главным аргументом в пользу расторжения брака стало то обстоятельство, что он был заключен по политическому принуждению. Первые шаги, приближавшие Вильгельма к желанному событию — женитьбе на Екатерине, были сделаны, но до конечной цели было еще далеко.

Король Фридрих I был тоже за развод. Он одобрял заигрывания своего сына с русской княгиней по трем причинам: Екатерина Павловна была дочерью его сестры, Марии Федоровны, обе женщины осмелились оказать сопротивление самому Наполеону, в то время как сам Фридрих был вынужден выдать свою дочь, тоже Екатерину, замуж за брата Наполеона Жерома. И, наконец, теперь фортуна уже отвернулась от корсиканца, и женитьба на русской, да еще оказавшей сопротивление французскому императору, была политически очень выгодной. Мария Федоровна тоже была готова отказаться от своих прежних, нацеленных на Габсбургов, брачных проектов в пользу Вюртемберга. Сам же король Вюртембергский посредством женитьбы сына на русской великой княгине мог значительно поднять свой авторитет и добиться существенных преимуществ в предстоящей борьбе за место под солнцем в послевоенной Европе.

Но для начала нужно было разбить Наполеона. Все это время Вильгельм и Екатерина вели оживленную переписку, поддерживая вспыхнувший друг к другу интерес. 30 января 1814 г. княгиня написала Фридриху I о кронпринце, отличившемся в военной кампании 1813–1814 гг. своими дерзкими операциями и полководческой мудростью: «Слава, которой покрыл себя кронпринц, восхищает меня, дружеские чувства, которые он питает ко мне, вызвали во мне ответную симпатию. Верите ли, Ваше Величество, все, что может заинтересовать Вас, представляет живейший интерес и для меня». В этих строчках княгиня признавалась королю в личной симпатии к его сыну, но не давала пока никаких обязательств и обещаний относительно брака. Такие дружеские, но ни к чему не обязывающие отношения Екатерина и Вильгельм поддерживали и все последующие месяцы. Они ждали окончания войны. Княгиня прилежно писала письма в Вюртемберг, но не хотела привязывать себя к какому-либо определенному месту. Продолжавшаяся война, необходимость присматривать за Александром, российские внешнеполитические интересы и возможность найти для себя еще более выгодный вариант супружества — все это побуждало княгиню колесить по всей Германии. Казалось, что она совершенно забыла, что приехала в Европу лечиться на водах.

14 января из Шафгаузена Екатерина Павловна поехала в Штутгарт. И уже через два дня направилась через Франкфурт-на-Майне, Кассель, Геттинген, Ганновер и Бремен в Ольденбург, задержавшись там до 13 марта. В Ольденбурге она встретилась со своим бывшим свекром, который после ряда побед над Наполеоном смог вернуться на родину. Все это время Екатерина не уставала напоминать брату о священной миссии русских в Европе: «На то воля Господа, не наша, поскольку мы — лишь слепое орудие в его руках». В своих поездках она чувствовала себя представительницей могущественной Российской империи, вместе с союзниками гнавшей перед собой «непобедимую» армию корсиканца. Следуя традициям Петра Великого, в каждом городе после пышного приема Екатерина Павловна важно расспрашивала жителей о насущных проблемах, вела беседы о со