Екатерина Павловна привыкает к жизни в маленьком бедном королевстве

Жители Вюртемберга с большим нетерпением ждали встречи с кронпринцессой. Пестрые гирлянды цветов, искусно выполненные из фанеры обелиски, дети, читающие стихи, женские хоры, студенты, солдаты и фельдъегеря — все это служило прекрасным обрамлением для торжественного въезда будущей королевы в свои владения. Церемония полностью соответствовала принятому в те времена ритуалу встречи царственных особ со своим народом. Екатерина Павловна и ее супруг с радостью внимали выражениям верноподданических чувств в свой адрес. Правящий король Фридрих I имел обыкновение постоянно конфликтовать со своими подданными. В данный момент он вел ожесточенные споры с представителями различных сословий по конституционному вопросу. После долгих лет кровопролитной войны страна была бедна, и потому народ с большой надеждой взирал на кронпринца, известного своим либерализмом, и богатую великую княгиню из далекой Российской империи.

Из мира роскоши и блеска Екатерина Павловна попала в бедную юго-западную немецкую провинцию. В отличие от сестры Марии, которой после своей свадьбы в 1804 г. пришлось долго привыкать к тихому, провинциальному Веймару, Екатерину, уже многое повидавшую в жизни, особенно во время долгого путешествия по разоренной войнами Европе, казалось, трудно было чем-либо удивить. Она решила смириться со своей судьбой и вести скромный образ жизни.

Когда супружеская чета прибыла в Штутгарт, отделочные работы во дворце кронпринца на верхней Кениг-штрассе еще не были закончены. Екатерина с мужем и двумя сыновьями временно поселились в замке принца Павла. Когда же в многочисленных каретах и повозках было благополучно доставлено и выгружено перед дворцом ее приданое, подданным разрешили полюбоваться всей этой невиданной роскошью. Горожане и деревенские жители поражались богатству русской княгини — здесь были роскошные мебель, посуда, белье, украшения, одежда, обувь, меха и всевозможные модные аксессуары.

Но Екатерина Павловна вовсе не стремилась демонстрировать роскошь и расточительство. В мае 1816 г. в свой день рождения она получила в подарок поместье Бельвю с прекрасным парком, расположенное в верхнем течении Неккара, выше Канштатта. Как когда-то в Твери, Екатерина и здесь ввела строгий распорядок дня и режим экономии. Вся ее прислуга и помощники были в основном родом из Вюртемберга, но кое-кого из особо близких людей княгиня привезла с собой с родины. Это были гувернантки-англичанки обоих ее сыновей, ее собственная камеристка и камердинер принца Георга. Позднее к ним присоединились обергофмейстер и назначенная Вильгельмом фрейлиной для Екатерины фройляйн фон Баур, дочь находившегося на русской службе генерал-лейтенанта инженерных войск. Библиотекарь и преподаватель, государственный советник фон Борн, должен был знакомить сыновей княгини с русским языком и русской культурой. Ранее Борн обучал русскому языку принца Георга и служил у него в канцелярии. Личный секретарь Георга господин Бушман также остался служить у Екатерины Павловны. Он занимался всей корреспонденцией и обеспечивал связь с Россией. Православные священники и псаломщики проводили богослужения и другие религиозные обряды.

Первые месяцы пребывания Екатерины Павловны в Штутгарте пролетели незаметно. Ей нужно было достойно представить себя стране и своим новым подданным, организовать жизнь в своем маленьком придворном мире, обеспечить отправление православного культа, наладить супружескую жизнь, позаботиться о сыновьях и привыкнуть к новой родине. Через несколько недель после торжественного въезда Екатерины в Штутгарт, 16 мая 1816 г. королевская семья и все подданные отпраздновали день рождения кронпринцессы. Ей исполнилось 28 лет. Гости превозносили красоту, благонравие, интеллигентность и решительный характер Екатерины Павловны. Ко дню рождения дал о себе знать и Иоганн Георг Мюллер из Шафгаузена, словно желая навести мосты между прежней и новой жизнью. Вновь удивляет то, с каким вниманием следил Мюллер за каждым изменением в жизни княгини. Возможно, он стремился использовать свое знакомство с нею для повышения собственной значимости. Мюллер напомнил — сделав это, впрочем, не слишком тактично — о том, что передал Екатерине Павловне свою книгу о христианской вере, а один экземпляр переслал императору Александру. Ну а теперь, сообщал он, в Швейцарии напечатана вторая, последняя часть, и профессор предлагал княгине ее экземпляр. При этом Мюллер особо подчеркивал, насколько важно для него, чтобы его новая книга с рекомендательным письмом была послана императору Александру. Он тщательно выделил те изречения и отрывки, которые считал особенно полезными для перевода на русский язык. Напомнив тем самым о глубокой общности своих религиозных взглядов со взглядами русской княгини, оказывающей, по его мнению, сильное влияние на российскую внешнюю политику, Мюллер перешел к практическим советам:

«Ваше Императорское Высочество живет теперь на земле, которая считается самой красивой и плодородной во всей Германии, населенной прилежным, талантливым и добродетельным народом, давшим миру в течение трех столетий целый ряд выдающихся умов в различных областях науки и искусства, но главное, что в этом народе господствует унаследованная от предков глубокая склонность, уважение и любовь к религии: именно поэтому здесь привыкли верно служить своим правителям и будут с любовью и преданностью предупреждать любое желание Вашего Императорского Высочества». После этого панегирика, который должен был ласкать слух русской княгини, Мюллер намечал некоторые ориентиры для ее практической деятельности: «Меры, предпринимаемые для развития науки и культуры, для сохранения религии, для поддержания бедных и образования молодежи, были бы очень своевременны, если бы хоть где-то были проведены в должной мере». По его мнению, княгиня, используя всю свою энергию и материальные средства, должна была взяться за осуществление именно этих «мер». Она могла бы опираться на уже заложенный до нее прочный фундамент и добиться превосходных результатов. И тогда «правительству, продолжающему дело отцов, удастся, укрепив внутренние силы страны, обеспечить независимость и самостоятельность своих жителей, сохранив при этом их самобытность».

Это были интересные предложения, нацеленные именно на ту область, о которой в предшествующие годы Екатерина Павловна и Мюллер вели долгие споры: добродетельная королева, вполне в духе традиций святой Елизаветы в Тюрингии, должна была посвятить свою жизнь благотворительной деятельности. Советы Мюллера вполне соответствовали тому аристократическому пониманию своего долга членами российской императорской семьи, которое сложилось к началу XIX в. В указаниях Мюллера содержалась важная ссылка на то, что в Вюртемберге деятельность такого рода могла бы быть очень успешной. Княгине не нужно было изобретать ничего нового, в своей социальной деятельности она могла опираться на уже существовавшие традиции.

Спустя некоторое время, 15 июня 1816 г., господин Бушман передал профессору ответ кронпринцессы. От имени своего Отечества она благодарила ученого за вторую часть его лекций и информировала его о том, что один экземпляр книги уже послан ее августейшему брату. Правда, Екатерина Павловна прекрасно понимала, что глава в ее жизни, связанная с возвращением Александра на путь истинный, в лоно ортодоксальной церкви, была уже закрыта. Далее в своем письме она подхватывала и развивала мысль, высказанную Мюллером: «Думающий и чувствующий человек испытывает в Вюртемберге законную гордость; кажется, Господь щедро одарил эту землю, хотя и человеческое наследие здесь не уступает его творениям; всюду царит благочестие, благодаря которому многого можно добиться». Однако в высказываниях княгини была и критическая нотка в адрес ее новых подданных: вюртембержцы — гордый и одаренный народ, но его нынешние духовные и политические вожди не хотят принимать политику патернализма и конституционализма, настойчиво проводимую королем. Люди в большинстве своем богобоязненны, поэтому благотворительная деятельность правителей на благо своего народа позволила бы сохранить монархическую идею, подвергающуюся нападкам во время упорных конституционных дебатов. Это была важная мысль. Княгиня затронула самую суть положения вещей.

В то же самое время в далеком тюрингском Веймаре сестра Мария, находясь в похожем положении правительницы разоренного войной государства, в котором политические группировки, вдохновляемые национально-либеральными и демократическими идеями, погрязли в бесконечных конституционных дебатах, была занята учреждением «Патриотического института женских союзов». Эта благотворительная организация, ориентированная на простой народ, должна была стать противовесом демократическим устремлениям преподавателей и студентов Веймара и Йены. Но Мария Павловна жила в Веймаре уже давно, с 1804 г. Несмотря на то что в связи с военными действиями Наполеона она более чем на год была вынуждена бежать из страны, несмотря на все пережитые страдания, Мария хорошо представляла себе, какие задачи следует решать после возвращения на родину (возвращение состоялось в 1815 г.). Основы для создания благотворительной организации были заложены ею уже в 1813 г.

Екатерина Павловна, приехав в Вюртемберг, оказалась несколько в ином положении. Ей, привыкшей к роскоши, впервые пришлось столкнуться с такой ужасающей нищетой. Стремление княгини заняться благотворительной деятельностью было связано с культивируемым в российском императорском доме трезвым политическим расчетом и отвечало реальным потребностям народа, находившегося на грани социальной катастрофы. Все понимали, что если не будут предприняты срочные меры, королевству грозит гибель. Конституционные дебаты в Вюртемберге не разделили общество, как это было, например, в Саксен-Веймар-Эйзенахе, на демократически мыслящих интеллектуалов и консервативно настроенных сторонников правительства. Здесь, напротив, все сословия выступали против короля. Возникла парадоксальная ситуация: настойчиво защищаемая королем Конституция, даже при сохранении в ней монархического принципа, оказывалась намного более прогрессивной, чем идея восстановления «старого доброго права», лозунг, под которым организовала сопротивление королю большая часть представителей сословий.

Все эти проблемы и определили для Екатерины Павловны тот ряд важнейших задач, которые предстояло немедленно решать. А для этого ей, конечно же, требовалась помощь супруга. Но с какой из проблем начать? Король Вюртемберга Фридрих I прекрасно относился к своей невестке и был готов выполнить многие ее желания, но он отличался деспотичным нравом и никому не позволял вмешиваться в свою политику, считая, что это подрывает его авторитет. Было понятно: даже когда Фридрих умрет, править будет его сын, король Вильгельм, но никак не королева Екатерина. И Фридрих, и Вильгельм не привыкли к особой щепетильности и тонкости в обращении с женщинами, не то что брат Екатерины Александр. Успех или неудача всех мероприятий, задуманных княгиней, зависели в первую очередь от того, как сложатся ее отношения с супругом. А на этот вопрос не было простого и однозначного ответа. Екатерина Павловна очень любила своего второго мужа, хотя тот еще до свадьбы предпринимал многочисленные «хождения на сторону». Но в то время многие правители помимо законной жены имели множество фавориток, и никто не находил это предосудительным. Супругам монархов оставалось лишь мириться с неверностью своих мужей. Да и сама Екатерина Павловна, живя в Санкт-Петербурге, была прекрасно осведомлена обо всех тайнах двора. Она не испытывала никаких угрызений совести по поводу своей интрижки с женатым князем Багратионом, а княгиня Багратион беззастенчиво флиртовала с ее женихом Вильгельмом. Даже после свадьбы Вильгельм, при всем своем уважении к молодой жене, не отказывал себе в удовольствии от близкого общения с другими женщинами. Так, например, он делал недвусмысленные предложения актрисе Августе Бреде, но та осталась равнодушной к его ухаживаниям. И все последующие месяцы Вильгельм пускался в нескончаемые любовные приключения, стараясь, правда, держать свои подвиги в строжайшей тайне, чтобы не раздражать супругу, ставшую очень чувствительной к изменам мужа. Но это редко ему удавалось. Уже весной 1817 г. при дворе появились слухи о предстоящем разрыве между супругами из-за неверности Вильгельма. Скандал удалось предотвратить. Внешне все по-прежнему казалось чистым и безоблачным. И до, и после своей свадьбы с Вильгельмом Екатерина прекрасно знала о более или менее скрываемых увлечениях своего супруга.

И Екатерина, и Вильгельм, каждый сам по себе, были достаточно сильными и самостоятельными натурами, поэтому конфликты между ними были неизбежны. Как известно, люди с независимым характером в экстремальных ситуациях склонны к поспешным и не всегда продуманным решениям. Супругам нужно было научиться договариваться друг с другом, понять, в чем причина дисгармонии в их отношениях, и как можно скорее приспособиться к сильным и слабым сторонам друг друга. Вильгельм был упрямым мужчиной, привыкшим к беспрекословному подчинению. И ему нелегко было установить равноправные отношения с интеллигентной, но не менее самоуверенной, властной и исполненной всевозможных политических амбиций женщиной, каковой была его супруга. Хотя кронпринца вряд ли устроила бы глупая индюшка, повторяющая за ним каждое слово, которой можно было бы помыкать как угодно. К счастью, Екатерина Павловна и не была такой. По характеру она была очень похожа на своего мужа, волевая и властная. В Российской империи внимательно прислушивались к любому слову, сказанному сестрой императора. Частенько она диктовала свою волю даже брату-императору.

К тому же Екатерина Павловна была, по-видимому, умнее своего супруга. Таким образом, в лице любимой и любящей жены Вильгельм приобрел себе конкурентку по характеру, способностям и воле. Существовала опасность того, что со временем она могла стать ему в тягость. Но супруги, как прозорливо отметил в 1818 г. Варнхаген фон Энзе, были связаны не только брачными узами, но и объединены общей политической целью. Эта цель являлась основным мотивом при заключении брака и теперь направляла всю деятельность Екатерины и Вильгельма. В 1818 г. Вильгельм, уже будучи королем, признавался Варнхагену, что «его честолюбие направлено не только на увеличение территории страны, но и на повышение собственного престижа и влияния, и он надеется, что будущее несет в себе множество преобразований, которые не должны застать его врасплох; он открыто высказывал свое притязание на то, чтобы возглавить на поле боя объединенную немецкую армию. В результате всего, что я (Варнхаген. — Примеч. авт.) видел и слышал, мне стало ясно, что и королю, и, еще в большей степени, его супруге было слишком тесно в Вюртемберге, и они рассматривали страну лишь как прочный фундамент, опираясь на который можно было бы занять более высокое положение. Королю, чувствовавшему в себе призвание полководца, королеве, помнившей о своей принадлежности России и о том, что она — внучка великой императрицы Екатерины и сестра бездетного императора Александра, их новое положение могло представляться в самом разнообразном облике, настолько же возможном, насколько возвышенном».

У нас нет оснований сомневаться в честности Варнхагена. И если он точно передал слова Вильгельма, то мы с полным правом можем сделать вывод не только о притязаниях самого кронпринца на роль кайзера Германской империи. В 1818 г. внучка Екатерины Великой и сестра бездетного (!) российского императора, очевидно, тоже питала тайные надежды на российскую корону! Екатерина Павловна вполне могла упорствовать в своем желании, поскольку Александр I к 1818 г., вопреки настоятельным требованиям матери, все еще не определил четко порядок наследования трона после своей смерти. И только в январе 1819 г., после скоропостижной смерти Екатерины, он тотчас же и окончательно назначил своим наследником брата Николая.

Но вернемся назад, в Вюртемберг 1816 г. Оба мотива — основанное на традиции стремление сохранить монархические порядки и надежда на доминирующую роль в Германской империи — определяли поведение самой Екатерины Павловны. На них основывались и ее взаимоотношения с кронпринцем. Не только теолог Иоганн Георг Мюллер, чей политический вес был весьма незначительным, укреплял в Екатерине волю к власти. С 1812 г. княгиня много раз беседовала о будущем преобразовании Германии с бароном фон Штейном. В то самое время, когда Екатерина Павловна в Шафгаузене вела с Мюллером дискуссии о взаимоотношениях власти и церкви, предложив ученому написать труд о христианской вере, Александр I в Базеле встретился с известным швейцарским педагогом-реформатором Иоганном Генрихом Песталоцци. Мюллер, правда, утверждал потом, что якобы сам высказал идею написать теологический трактат и получил одобрение Екатерины. Александр I, со своей стороны, тоже вдохновил Песталоцци на памятную записку о соотношении суверенитета народа и верховной власти.

В 1815 г., когда в Вюртемберге конституционные дебаты между королем и сословиями приобрели особую остроту, когда были обрисованы контуры Священного союза и обозначилась политическая модель реставрации Европы, сконструированная Меттернихом, Песталоцци издал свой труд под названием «О невинности, строгости и благородстве моей эпохи и моего Отечества». Это сочинение должно было заинтересовать Екатерину Павловну, поскольку полностью соответствовало ее убеждениям и жизненным целям. Суверенитет народа и власть правителей получали у Песталоцци равную значимость, что было важно в тот момент, когда в Германии набирало силу либеральное и национально-демократическое буржуазное движение. Монарх у Песталоцци — по-прежнему «отец». Политическая власть сидящего на троне приобрела черты священной, а долг правителя как политика превратился в священный религиозный долг, вполне в духе основополагающих принципов Священного союза. Идеальный монарх представлен Песталоцци в образе справедливого законодателя, как это было в XVIII в. Он приносит всего себя в жертву своему народу. Такое восхваление монархических принципов не совсем вписывалось в политическую модель Меттерниха, опиравшуюся на традиции просвещенного абсолютизма. Песталоцци отдавал себе отчет в том, что его размышления о соотношении власти и народного суверенитета были связаны с тем обстоятельством, что в начале XIX столетия пробудившаяся к жизни буржуазия стала осознавать выдающееся значение собственных правителей как борцов с тиранией Наполеона. Монархи, стоявшие во главе стран — членов Рейнского союза, отвернулись от Наполеона и объединились в качестве союзников вокруг российского императора на полях сражений с узурпатором трона. Это была поистине героическая картина: правители в идеальном образе народных героев. Такая интерпретация нравилась Екатерине, она отражала ее собственное понимание природы власти, насколько это было возможно, принимая во внимание конкретную ситуацию, сложившуюся в Вюртемберге.

Основные положения сочинения Песталоцци соответствовали устремлениям Екатерины Павловны еще в одном аспекте. Созданный им идеальный образ благодетельного правителя содержал скорее христианско-пиетические черты, нежели просвещенные идеи. А пиетизм в королевстве Вюртемберг был очень распространенным течением, имевшим давние традиции. Его корни были столь глубоки, что именно сторонники пиетизма решали, одобрить или же отклонить, в зависимости от успешности, внутреннюю политику короля, а также и направленные на улучшение благосостояния народа проекты Екатерины.

К началу вюртембергского периода жизни Екатерины Павловны ее идейный багаж состоял из весьма разнообразных компонентов: она хотела действовать, следуя логике эволюции своих прежних политических взглядов и взглядов Вильгельма, вместе с мужем стремилась к осуществлению идеи барона фон Штейна, пристально следила за российским троном, а также прониклась близкими ей по духу этико-политическими учениями Мюллера и Песталоцци. Теоретические принципы, идеалы и желания необходимо было соединить с трезвым анализом реальной ситуации, сложившейся в Вюртемберге, Германии, Священном союзе и в России, чтобы определить для себя наиболее важные и достижимые цели. Это касалось не только социальной политики, поощрения развития культуры и искусства, но и осуществления основной внешнеполитической миссии — защиты интересов России вблизи границ Франции. Екатерина Павловна все еще не желала расставаться с мечтой о короне императрицы. Штутгарт не должен остаться пределом ее мечтаний! Но с 1816 г. княгиню вновь стали одолевать неясные предчувствия, что ей не стоит рассчитывать на слишком долгую жизнь. Это стало ее главной тайной, которую нам вряд ли удастся разгадать: кокетничала ли она в нужное время, высказывая свои мрачные мысли, или же действительно была убеждена в своей ранней кончине. Во всяком случае, сама она никак не хотела принимать во внимание шок, пережитый в 1812 г., и все вытекающие из этого тяжелые для здоровья последствия.

Несмотря на плохое здоровье и обуревавшие ее мрачные предчувствия, Екатерина Павловна со своим прагматическим умом, оказавшись в Вюртемберге, быстро смогла определить, за какие проблемы следует браться в первую очередь. А эти проблемы были связаны с тяжелым положением народа, с острыми политическими разногласиями по конституционным вопросам, а также с недовольством правительства и всего населения тем положением, которое занял Вюртемберг в Германском союзе. Война очень сильно разорила королевство, а необычные погодные условия 1816 г. привели к катастрофическим неурожаям. В середине октября наступила зима. Зерновые, картофель и виноград погибли прямо на полях. Цены на продукты питания поднялись до астрономических высот. Осложнилась криминальная обстановка. Были отмечены случаи каннибализма. Король и правительство предпринимали все усилия, чтобы хоть как-то преодолеть голод. Они запретили вывоз за границу продуктов питания, преследовали ростовщичество и закупили зерно, которое продавали населению по фиксированным ценам. Поставками зерна помогала Российская империя.

Зимой и весной 1816–1817 гг. кризис достиг своего апогея. Учтено было все оставшееся зерно, установлены новые, максимальные цены на него. Крестьяне и пекари получили финансовые стимулы для использования своих резервов. Городские власти разрешили организовывать «суповые кухни», чтобы уберечь от голодной смерти самых бедных. Около 10 % населения было уже не в состоянии выжить собственными силами.

Население по-разному реагировало на страшный голод, разразившийся в стране, — кто-то заканчивал жизнь самоубийством, сходил с ума или полностью разочаровывался во всем, а кто-то был преисполнен решимости преодолеть все трудности собственными силами, приложив всю свою волю. Для Екатерины Павловны данная ситуация была непривычной. Она сама пережила ужасы войны, но русские крестьяне жили совсем в иных условиях. Русский земледелец, независимо оттого, был ли он свободным или крепостным, привык к постоянной нужде и лишениям. Крестьян считали по «душам» и редко интересовались их потребностями. Благотворительная деятельность монархов концентрировалась в самых густонаселенных центрах — Москве и Санкт-Петербурге.

В Вюртемберге существовали достаточно зрелая городская буржуазия, четко сложившееся разделение труда между городом и деревней, высокая культура быта, которая имелась даже у беднейших слоев населения и тем самым отличала их от населения российской деревни. Мир простого русского крестьянина был открыт для читателей только современной литературой. В Швабии же издавна многие писатели, такие как Людвиг Уланд или Густав Шваб, воспевали традиции сельской жизни и единение с природой. В Вюртемберге тоже имелись неудобные правительству и церкви религиозные объединения, но они в конечном счете были продуктивно включены в общественные дискуссии и в данном случае оказались даже полезными для Екатерины, которая в своей элитарной патерналистской благотворительности стремилась учитывать возможности страны. Беседы с Мюллером и знакомство с трудами Песталоцци пробудили в русской княгине интерес к пиетизму, столь распространенному в Юго-Западной Германии.

Пиетисты заслужили репутацию добродетельных, аккуратных и прилежных работников. По примеру своих проповедников они вели скромный и благочестивый образ жизни, верили в скорейшее наступление конца света, вели дискуссии с иерархами господствующей лютеранской церкви по поводу отдельных религиозных вопросов и пропагандировали среди своего окружения собственную систему ценностей. Они жили хоть и неприметно, но в постоянном противоборстве с властями. Конечно, среди них имелись и радикальные группировки, отказывавшиеся от военной службы, от присяги королю и уклонявшиеся от посещения церкви. Их обвиняли в неповиновении властям и оскорблении Его Императорского Величества. Когда гонения на радикальных пиетистов усилились, они сочли за благо для себя уехать в Северную Америку или в Российскую империю. Екатерина II считала выгодным предоставить возможность пиетистам поселиться на юге своей страны.

Голод и бедность вызвали новую, рекордную волну переселений. В 1817 г., в период с января по июль, 17 200 жителей Вюртемберга эмигрировали в Америку и Россию. Однако уезжали не только беднейшие из бедных, но и довольно состоятельные крестьяне и ремесленники, не желавшие из-за кризиса потерять все нажитое. Екатерина Павловна оказалась в весьма сложной ситуации. Вооруженная довольно скудными познаниями о стране и людях, ее населяющих, молодая женщина, вскоре после свадьбы уже вновь беременная, оказалась, несмотря на свои немалые финансовые средства, лицом к лицу с глубочайшим экономическим кризисом и проблемой массовой эмиграции трудоспособного населения. Решить столь острые проблемы можно было только сообща, всей страной. Годы жизни в Твери приучили Екатерину Павловну к тому, что владения должны управляться по строгому распорядку.

В Вюртемберге власть короля фактически уже не была абсолютной. Выход следовало искать в уважении к исконным традициям, учете интересов всех имеющихся социальных слоев и трезвом анализе политической обстановки. Пример матери мог быть использован лишь отчасти.

Своеобразие сложившейся в Вюртемберге ситуации заключалось еще и в том, что как для короля, так и для всего населения экономический кризис был неотделим от острых политических конфликтов. Барон фон Штейн, проанализировав обстановку в 1816–1817 гг., в самый острый момент кризиса, точно указал будущим наследникам королевского трона в Вюртемберге, где нужно искать выход из тупика: следует достичь соглашения со всеми сословиями по основным положениям конституции и создать парламентские учреждения, хорошо зарекомендовавшие себя на практике в соседних государствах. Фон Штейн считал, что бедственное положение экономики можно преодолеть только с помощью проводимой правительством политики жесточайшей экономии, а также с помощью энергичной борьбы со всякой бесхозяйственностью, коррупцией, путем исправления ошибок прошлого. В будущем кризис, подобный нынешнему, можно и нужно будет гасить в зародыше превентивными мерами. Необходимо запретить эмиграцию в другие страны. Люди должны обеспечивать рост производства на родине. Нужно всячески поощрять их личную инициативу. Государство, экономика и общественные благотворительные организации не должны заниматься латанием дыр. Они должны создавать условия для социальной активности всего крестьянства и бюргерства. Людей надо убедить в том, что прилежный труд и богатство каждого являются мерилом благополучия всего общества. В политической сфере это удастся только в том случае, если король вместе со всеми сословиями выработает такую конституцию и созовет такой парламент, а основе которых будет лежать консенсус между всеми слоями общества.

Медлить было нельзя. Голод не собирался ждать, пока созовут парламент, а конституционные дебаты нельзя было просто запретить. 30 октября 1816 г., умер король Фридрих I, оставив в наследство своему сыну страну со всеми ее нерешенными проблемами. На престол взошли Вильгельм I и его супруга Екатерина. В тот же самый день Екатерина Павловна родила дочь, которую назвали Марией. И хотя молодым супругам досталось тяжелое наследство, что могло быть символичнее, чем надежда на лучшее будущее в образе только что родившегося ребенка.

Тяжесть короны

Здесь стоит совершить небольшой экскурс в прошлое. Во времена предпринятой Наполеоном структурной перестройки немецких государств Вюртембергскому королю Фридриху I удалось вдвое увеличить свою территорию. Старые и новые земли были объединены в централизованное государство с неограниченной властью короля. Возмущение народа вызвал не столько сам факт территориальных изменений, сколько насильственное их осуществление. Провозглашенное королем равноправие всех граждан на деле означало всеобщее бесправие. Никакая политическая оппозиция не допускалась. После свержения наполеоновского господства по всей Германии вспыхнуло национально-либеральное и демократическое движение за права и свободы, а переговоры между немецкими правителями, проводившиеся в связи с созданием Германского союза, заставили их признать возможность существования сословно-представительных органов и конституций. Король Фридрих I тоже предпринял попытку идти в ногу со временем. 15 марта 1815 г. в Штутгарте он созвал собрание представителей сословий и представил ему на рассмотрение свой проект конституции. Обращение короля к сословиям и сам факт выборности органов власти возродил к жизни все те оппозиционные силы, которые король долгие годы держал в узде. Все — от имперской знати медиатизированных земель до убежденных «старовюртембержцев» — выступили с протестом против действий короля, требуя ввести модифицированный вариант старого вюртембержского основного закона вместо полученной из рук короля бумаги с его высочайшей милостью. «Старое доброе право» превратилось в популярный лозунг, объединивший всех недовольных деспотическим правлением Фридриха I. Королю пришлось спешно вызывать в Штутгарт наследника престола Вильгельма. Тот посоветовал отцу пойти на уступки.

Все последующие месяцы представители сословий вели ожесточенные споры со сторонниками партии короля по конституционному вопросу. В своей борьбе король и сословия чинили друг другу всевозможные препятствия и использовали всю свободу действий, свойственную периоду становления парламентаризма, выступая за и против «старого доброго права», за и против новой конституции и сословного представительства. Ни одна из сторон не хотела идти на уступки. Благодаря искусной тактике ведения переговоров королю удалось расколоть некогда единые оппозиционные силы. Он, кроме всего прочего, пообещал провести ревизию всех изданных с 1806 г. законов. В 1816–1817 гт. либеральное движение в странах Германского союза достигло своего апогея. Самыми распространенными политическими лозунгами были требования создания конституции и парламента. Фридриха I мало интересовало, что думают обо всем происходившем в его стране Австрия, Россия или Пруссия, да и сам Германский союз тоже не особенно волновал его. Зато в Вене, Берлине и Санкт-Петербурге очень внимательно следили за развитием событий в Вюртемберге. Вынужденный под давлением сложившихся обстоятельств медленно, но неуклонно идти на компромисс, король вызывал к себе симпатии либерально-демократической общественности Германии и самого Вюртемберга. Но борьба за буржуазные свободы, за справедливое примирение старо- и нововюртембержцев, за модернизированную конституцию была еще не закончена.

Летом 1816 г. Вильгельм и Екатерина предприняли длительное путешествие по Верхней Швабии и Швейцарии. Екатерина Павловна в то время ждала ребенка. Помня о своем до сих пор еще не восстановившемся здоровье, ей надо было бы вести щадящий образ жизни. Но она, как всегда, обращала мало внимания на свое физическое состояние.

В адрес Екатерины Павловны появились первые критические высказывания. Кронпринцесса интересовалась буквально всем, не только политикой. Наука, искусство, техника, разведение лошадей, архитектура, быт простых людей — во всем она хотела докопаться до самой сути. Такое поведение обычно нравится людям, в нем они усматривают внимание к своим проблемам и надежду на их решение. Но многим бросалось в глаза, что буквально по каждому вопросу Екатерина тотчас же безапелляционно высказывала собственное мнение. Всем нравился ее волевой характер, но не проявления всезнайства, мелочной придирчивости и неудовлетворенной гордыни, какие имели место, например, при строительстве замка Розенштейн. Несмотря на то что Екатерина Павловна предварительно изучила и одобрила все чертежи, она постоянно вмешивалась в процесс выполнения работы, критикуя все. У некоторых вюртембержцев появились робкие сомнения в компетентности новой госпожи. Но с Екатериной во всем старались соглашаться, принимая во внимание ее длительную болезнь, ее беременность и надеясь в первую очередь на финансовую помощь с ее стороны для преодоления бедственного положения в стране. Это были достаточно веские основания для того, чтобы простить принцессе ее поведение.

Путешествие пошло Екатерине Павловне на пользу. Она хорошо отдохнула и очень обрадовалась известию от профессора Мюллера из Шафгаузена. 13 сентября из Бельвю она написала ему ответ. Принцесса передавала профессору горячую благодарность от российского императора за врученный ему экземпляр сочинения о христианской вере:.. он с большой теплотой принимает любое стремление содействовать счастью человечества, а что может приблизить нас к этой цели, как не свободное от предрассудков познание христианской веры. Как человек, он и вас оценивает как человека, как правитель — почитает в Вас просвещенного учителя всего народа». О русском издании сочинения Мюллера не было сказано ни слова.

Наступило 30 октября 1816 г. Скончался король Фридрих I, а Екатерина Пвловна родила дочь Марию Фредерику. В тот же день новый король Вильгельм I издал манифест. Он обратился напрямую ко всем сословиям и пообещал, что в конституционном споре продолжит дело своего отца. Он призвал всех подданных хранить верность своему долгу и выделил главное направление своей политики: «Благополучие и счастье доверившихся Нам подданных — единственная цель всех Наших усилий, и Нашим главным стремлением будет достижение этой возвышенной цели путем обеспечения конституции, соответствующей духу времени и потребностям Нашего народа и повышающей его благосостояние…». Итак, Вильгельм не разочаровал, по крайней мере на словах, тех, кто возлагал на него большие надежды, доверяя его новому курсу и рассчитывая на прекращение все более ожесточавшейся борьбы двух фронтов по конституционному вопросу. Теперь в большей степени, чем ранее, сословия надеялись на восстановление старого вюртембергского основного закона.

Но тот, кто внимательно вчитывался в текст манифеста, нашел бы в словах «дух времени» и «потребности» четкое указание на то, что Вильгельм никоим образом не помышлял о реставрации старовюртембергского права. Он и в предыдущие месяцы не скрывал, что считает основной закон, принятый когда-то герцогом Кристофом Вюртембергским (1515–1568 гг.), давно устаревшим. Варнхаген фон Энзе подчеркивал большую роль, которую играла в жизни страны жена Вильгельма Екатерина: «Весьма значительной фигурой была его супруга, королева Екатерина, сестра российского императора. Она оказывала на мужа большое влияние, благодаря чему ей удалось поднять престиж Вюртемберга гораздо выше его собственных возможностей».

Вильгельм стремился к решению насущных социально-экономических и политических проблем, к консолидации всех слоев современного буржуазного общества при сохранении незыблемого авторитета монарха, к повышению роли Вюртемберга в Германском союзе и европейском Священном союзе. Усилия же Екатерины, направленные на решение социальных и экономических вопросов, на науку и культуру, с самого начала становились неотъемлемой частью общей концепции политики короля. Деятельность королевы при этом ни в коем случае не должна была рассматриваться как совокупность отдельных, самостоятельных актов милосердия благочестивой правительницы, стоящей по ту сторону добра и зла.

В Великом герцогстве Саксен-Веймар-Эйзенах, где конституционный вопрос и борьба за свободу слова привели к острому политическому кризису, сестра Екатерины Мария Павловна противопоставила принципам либерально-демократической конституции свою концепцию благотворительной организации, охватывающей всю страну, укрепляя с помощью своего централизованно управляемого «Патриотического института женских союзов» «монархический принцип». В своей деятельности Мария могла полагаться на прямую поддержку императорской семьи в Санкт-Петербурге. Александр I считал для себя возможным вмешиваться в политику Карла Августа Саксен-Веймар-Эйзенахского, то и дело призывая своего деверя к порядку. Герцога обвиняли в снисходительном отношении к либеральной прессе и свободолюбивым студентам. В Вюртемберге дела обстояли иначе. Иоганн Георг Мюллер в связи с рождением принцессы Марии Фредерики настоятельно обращал внимание юной матери на то, что вюртембергский народ от короля и королевы «с надеждой ожидает возрождения благополучной жизни на долгие времена».Вюртемберг расчитывал не на единичные пожертвования своей добросердечной правительницы — как это было в Веймаре, — а на повышение благосостояния народа в рамках общей социальной политики государства.

31 марта 1817 г. Вильгельм I открыл собрание представителей сословий торжественной речью, в которой почтил память своего отца и одновременно с этим высказал намерение «с помощью конституции установить границы действия власти во всех важнейших государственных сферах». Он наметил основные вехи своей деятельности: Вюртемберг, будучи суверенным государством, являлся членом Германского союза, и потому его будущая конституция имела значение для политической ситуации во всей Европе. Вильгельм заявил: «Я обстоятельно изучил разработанный комиссией и представленный мне на рассмотрение проект конституции; я выслушал мнение моего Тайного совета; я тщательно взвесил все аргументы «за» и «против», не выпуская при этом из внимания ничего, что соответствует духу нашего времени и происходящим в данный момент преобразованиям в Европе и Германии». Далее Вильгельм апеллировал к сословиям, призывая их принять предложенный им проект конституции, учитывая традиции Вюртемберга, сложную внутреннюю обстановку в стране и соотношение сил в Священном и Германском союзах. Он указал на то, что отдельные разрозненные части страны нужно объединить в «правовое целое». Король торжественно провозгласил неприкосновенность личности и собственности, равенство всех перед законом, а также свободу слова и печати. Он потребовал участия всех сословий в законодательной деятельности и общественном распределении бюджета. Введение двухпалатного парламента должно было с самого начала исключить восстановление доказавших свою неэффективность комиссий ландтага. Ландтаг на открытых ежегодных заседаниях должен был обсуждать финансовые вопросы.

Однако собрание представителей сословий, заседавшее с 1816 г., выступило с резкой критикой предложенного проекта. В представленных им «фундаментальных пунктах» оно отклонило идею создания двухпалатного парламента и настаивало на восстановлении постоянно заседающих тайных комиссий. Старовюртембержцы, не обращая внимания на территориальные изменения и принципиально новую политическую обстановку, повели ожесточенную борьбу за «старое право». Сторонники медиатизации, ссылаясь на статью № 14 Устава Германского союза, образовали правое крыло оппозиции. Острые дебаты, несмотря на все усилия конституционных комиссий, потонули в софистике и выявили ограниченность и своекорыстие старовюртембержцев, присоединивших к своему заскорузлому упрямству еще и религиозные мотивы. Сторонники «старого права» выступили против католиков — нововюртембержцев, а католические поборники медиатизации ополчились против протестантского дворянства.

Король Вильгельм настойчиво взывал к политическому разуму и требовал учета новых реалий как в Германии, так и во всей Европе. Германский союз объединил своих членов в относительно рыхлый оборонительный союз, не являвшийся существенным препятствием для осуществления своекорыстной политики великих держав. Вюртемберг, находясь в Германском союзе, подчеркивал свой нерушимый суверенитет. Но он представлял собой маленькое государство с небольшим числом жителей, которое в своих территориальных притязаниях не могло рассчитывать на серьезную поддержку не только со стороны Австрии или Пруссии, но даже и России. Честолюбивый монарх никак не желал мириться с отведенной ему удручающей ролью безбилетного зрителя на юго-западной немецкой окраине европейского театра. Настроения Вильгельма полностью разделяла и его супруга, хотя она руководствовалась в своих действиях совсем иными соображениями.

Вильгельм все еще твердо верил, что выдающиеся способности руководителя приведут его на вершину будущей Германской империи. А Екатерина Павловна видела в муже свой последний шанс подняться на высшую ступень в аристократической иерархии. Как страстно мечтала она стать императрицей, подобно Екатерине Великой! Позиция, занятая Вильгельмом в конституционном споре, была нацелена на усиление экономической и политической независимости Вюртемберга в Германском союзе. Этому противилась Австрия в лице Меттерниха. Именно Меттерних помешал в свое время Екатерине Павловне выйти замуж за одного из эрцгерцогов. Это было достаточным основанием для того, чтобы всеми имеющимися в распоряжении средствами она поддержала супруга в его противоборстве со всесильным австрийским министром.

В марте 1817 г. Вильгельм I выступил перед общественностью с предложением возобновить дискуссию по конституционному вопросу. К этому времени Екатерина уже начала действовать. С осени 1816 г. она активно готовилась к учреждению благотворительной организации, которая должна была охватить весь Вюртемберг. Страна в это время находилась в катастрофическом положении, всюду свирепствовал голод: «Зима стояла на пороге и грозила уничтожить все то, что бедняки еще могли бы использовать для утоления голода. Но и вслед за зимой наступало долгое время до созревания нового урожая, и оно не несло с собой утешения и просвета; лишь безбрежная пустыня отчаяния простиралась перед печальным взором. Там сидели, замерзая, бедняки, жадно хватались за отруби или мучную пыль, чтобы продлить свои страдания от одного дня к другому. Они вставали и варили себе суп из корней, травы и сена, который не прибавлял им сил. Мололи сено и щепки, забивали лошадей, жадно хватали эту непригодную пищу, чтобы подкрепиться, несчастные, похожие на привидения. Половина населения превратилась в нищих бродяг, целая армия истощенных, оборванных и больных людей; дети покидали родителей и плакали, прося хлеба, под чужими окнами, из которых на них глядело точно такое же несчастье. Нужда довела многих до сумасшествия, заставила преступить закон, о котором люди потеряли всякое понятие». Правительство неустанно предостерегало от опасности тех, кто уезжал в далекие страны с незнакомыми нравами и обычаями. Но одной агитации было мало. Действия правительства срочно нужно было дополнить созданием организаций взаимопомощи, чтобы голодающие крестьяне и горожане могли убедиться: король, королева, администрация и предприниматели прилагают все мыслимые усилия, чтобы преодолеть страшную нужду, поскольку сделать это своими силами люди были уже не в состоянии.

Екатерина Павловна обратилась за советом к тем государственным деятелям, которые разделяли позицию ее мужа в конституционных дебатах. Вместе они разработали комплексную программу социального обеспечения. Екатерина хотела, чтобы «все готовые помочь… сплотились друг с другом и продемонстрировали единство и согласованность в великом человеколюбивом деле, чтобы не распылять свои силы, поскольку отдельные благодеяния подобны каплям, тонущим в море». Инициаторы обратились в первую очередь к женщинам, поскольку те были той «частью человеческого общества, чье высокое предназначение в жизни заключалось в том, чтобы помогать». Но вновь создаваемые организации не должны были вести свою работу только среди женщин, это противоречило бы их основному принципу: «Лучше помочь найти работу, чем подавать милостыню». Советники короля, такие как издатель барон Иоганн Фридрих Котта, банкир Рапп и тайный советник Август фон Гартман, рекомендовали королеве не ограничиваться созданием только женских объединений. Благотворительность должна была охватить все слои общества, государственные учреждения и благотворительные организации не должны были действовать разрозненно. Требовалось их четкое взаимодействие и сотрудничество, в противном случае вся система оказалась бы неэффективной: «Все бедняки, способные трудиться, должны иметь желание и возможность работать. А все неработоспособные должны быть обеспечены в зависимости от ситуации и потребностей».

Бедственное положение народа и острые конституционные дебаты показали, насколько это было непросто — создать единую систему социальной помощи в масштабах целого государства. Екатерина Павловна набросала первоначальный план действий буквально в постели, еще не оправившись от родов. В первую очередь необходимо было срочно собрать продукты питания, одежду, дрова и деньги. Врачи должны были обеспечить медицинскую помощь. Королева могла использовать уже имевшийся в Вюртемберге опыт частных организаций помощи бедным, чьих усилий в условиях острого экономического кризиса было явно недостаточно. Свои соображения на этот счет Екатерина Павловна изложила некоторым известным общественным деятелям, чье мнение она считала для себя особенно важным. 29 декабря 1816 г. королева пригласила избранных ею семерых дам и десятерых мужчин в Старый замок Штутгарта на совещание, во время которого нужно было создать центральный руководящий орган новой благотворительной организации. Все приглашенные были людьми, хорошо зарекомендовавшими себя во время совместной с королевой подготовительной работы. Они изучили опыт по созданию организаций для бедных, накопленный Лоттером и Ригером в 1805 г., и продумали структуру Благотворительного союза, который должен был состоять из трех звеньев — центрального (в столице), окружных и местных органов управления. Предполагалось, что Союз сконцентрирует свои усилия на решении конкретных задач: из пожертвований, взносов и выручки от вложенных капиталов нужно было создать фонд помощи бедным, а среди землевладельцев организовать систему спонсирования. Новая организация не должна была состоять лишь из центрального органа и его территориальных филиалов, которые подходили в первую очередь для текущей организационной работы. Ее ядро должны были составить мастерские, кухни, приюты, пункты медицинской помощи и школы для социально незащищенных. А потому приглашение королевы звучало вполне конкретно: «Ваше усердное служение на благо ближних и Ваша отзывчивость побудили меня предложить Вам принять участие в реализации выдвинутого мною с согласия короля, Моего Супруга, плана по созданию Благотворительного союза, цель которого заключается в помощи бедным. Я прилагаю к этому предложению мою личную просьбу помочь мне в столь важном для государства начинании советом и делом и надеюсь, что Вы не отвергнете выражение моего глубокого к Вам почтения, а ответите на него… Остаюсь благосклонная к Вам, Екатерина».

По всей видимости, совещание прошло успешно. 6 января 1817 г. было учреждено Центральное управление Благотворительного союза. В тот же день был опубликован призыв создать на территории всего королевства его местные филиалы, которые должны были объединиться в двенадцать провинциальных префектур, контролируемых высшими государственными чиновниками, и финансироваться за счет частных пожертвований, государственных отчислений и выплат из собственных средств самой королевы. «Швабский Меркурий» в номере от 13 января 1817 г. выразил надежду, что с помощью учреждаемого союза всеобщая нужда народа будет не только временно преодолена, но «в будущем, где только можно, будет подавляться в своих первых проявлениях». По предложению Котта, Лоттера и Писториуса Екатерина Павловна возглавила еженедельно созывавшееся Центральное управление, чтобы с самого начала оно получило бы «больше внимания и поддержки со стороны государственных чиновников, окружных управлений и министров». «Центральное управление добровольных благотворительных обществ» ожидало от окружных и местных управлений, «что они, руководствуясь как религиозным чувством, так и личным усердием, посвятят себя благородному делу облегчения всеми возможными способами бедствий своих сограждан… Все затруднения, которые могут появиться на пути осуществления этого благотворительного плана, будут преодолены, если мы будем знать, что наша королева со своей сильной волей стоит во главе центрального управления и является главной учредительницей всего института». Указание на авторитет королевской власти было понятно, учитывая бедственное положение в стране. Христианская любовь к ближнему и добровольность требовали в данном случае и административного сотрудничества с государством и его представителями.

7 января 1817 г. королевский циркуляр призвал всех чиновников окружных управлений и провинциальных префектур поддержать работу Благотворительного союза своими активными действиями. Екатерина Павловна считала это весьма необходимой мерой. Она опасалась, что государственные чиновники могут не понять смысла новой организации. К тому же их нужно было подстегивать, поскольку они, видимо, не привыкли к темпу, в котором действовала энергичная королева. Екатерина фактически сама вела многие заседания Центрального управления. В придворных журналах за 1817–1818 гг. сделаны записи о 43 заседаниях под ее личным руководством или в ее присутствии. Королева действовала напористо, не боялась споров и привыкала жить и работать, считаясь с другими, зачастую отличными от ее собственного мнениями.

Члены Центрального управления инспектировали окружные управления. Екатерина Павловна выслушивала доклады, контролировала и корректировала выполнение принятых решений. Она подписывала протоколы словами «прочитано и одобрено» и ставила свой инициал «К». Совместные усилия привели к быстрому практическому результату. Благотворительность получила широкое и успешное развитие и покрыла сетью своих организаций всю страну, поскольку она была не ограничена частным спонсированием, а объединена с государственной социальной программой. В рескрипте от 15 апреля 1817 г. король обязал всех руководителей высокого ранга и почетных граждан, выдающихся деятелей государства и церкви стать членами отделений Благотворительного союза. Недостаточное внимание к деятельности союза, т. е. к нуждам общества, грозило наказанием.

В Веймаре «Патриотический институт женских союзов» действовал по повелению великого герцога и в соответствии с принятым им законом. В своей практической деятельности институт придерживался принципа добровольности. Руководство организацией и контроль над ее деятельностью находились целиком в ведении Марии Павловны. Благотворительный союз, созданный Екатериной Павловной, с самого начала своего существования, благодаря усилиям короля, администрации и влиятельных граждан, был напрямую тесно связан с экономической политикой государства. Тем самым была обеспечена его большая действенность и стабильность, а обычная в таких случаях критика сведена к минимуму. В Вюртемберге никто не осмеливался говорить о бессовестном ограблении народа под предлогом благотворительной деятельности, как, например, это делала в Веймаре великая герцогиня, свекровь Марии Павловны. Тяжелейшее экономическое положение в Вюртемберге не оставляло королю другого выбора, зато Екатерина Павловна получила широкое поле для деятельности, соответствующей ее природным склонностям и нацеленной, в конечном счете, на обеспечение благополучия всего королевства.

По всей стране стали возникать службы занятости. В Штутгарте был создан склад промышленных товаров, обеспечивавший всем необходимым неимущих людей. Здесь же раздавались подарки состоятельных граждан. Королева Екатерина была очень довольна тем, «что благодаря таким службам занятости некоторым гражданам, не задевая их достоинства, была предоставлена возможность сделать свою жизнь полезной, вместо того чтобы влачить жалкое существование». Появились столовые и пункты поддержки бедноты, нацеленные на то, чтобы положить конец детскому бродяжничеству. Вся страна была теперь покрыта сетью благотворительных учреждений, в которую вошли и существовавшие ранее частные организации, например созданное в 1807 г. добровольное Общество друзей бедноты или существовавшие с 1813 г. детские благотворительные учреждения.

Тесное сотрудничество частных, общественных и государственных социальных учреждений, объединившихся под крышей благотворительной организации во главе с Екатериной Павловной, не могло не привести к успеху. Король и правительство действовали с самого начала столь энергично, что стали высказываться мнения о необходимости постоянной государственной поддержки работы Благотворительного союза. После длительной дискуссии в мае 1818 г., по предложению министра внутренних дел Отто, правительство учредило комиссию по делам бедноты в качестве одного из государственных ведомств для «надзора за единообразным развитием промышленности и крестьянских промыслов». Большую роль в организации работы этого ведомства сыграл тайный советник фон Гартман. Комиссия по делам бедноты подчинялась непосредственно министерству внутренних дел. Она не подменяла собой Центральное управление Благотворительного союза, но являлась неразрывной составной частью его руководящего органа. Екатерина Павловна была вполне довольна деятельностью комиссии. Координация действий всех структур избавляла ее от чрезмерной перегруженности мелкими проблемами, придавала работе большую эффективность, а самой королеве обеспечивала некий ореол августейшей благодетельницы. В трудный час народ Вюртемберга получил наконец столь необходимую ему помощь.

Без сомнения, созданием Благотворительного союза Екатерина Павловна вписала свое имя в историю Вюртемберга. Королева много работала, и в том, что в 1817 г., после хорошего урожая, тяжелейший экономический и социальный кризис в стране был успешно преодолен, была и ее заслуга. Созданный ею Благотворительный союз стал примером того, как в сложных ситуациях можно успешно предотвратить социальные бедствия. Популярность королевы Екатерины, сохранившаяся в Вюртемберге до наших дней, была следствием того, что Благотворительный союз действовал в соответствии и согласии с потребностями государства в области политики и экономики. С самого начала союз вовлек в свою работу представителей буржуазии. Он не был особой, эксклюзивной организацией, руководитель которой следовал бы принципу: «Смотрите на меня, я, королева, — ваша благодетельница!» Благотворительный союз в большей степени был неразрывной составной частью общей экономической и социальной политики государства, нежели замечательным, но единичным и изолированным от всего остального успехом королевы Екатерины. Не умаляя заслуг русской великой княгини, можно сказать, что именно это и обеспечило союзу большое будущее. Кроме того, Екатерина Павловна придала деятельности союза и значительную политическую окраску, что соответствовало общей направленности государственной деятельности короля Вильгельма и даже отчасти выходило за ее рамки. Несмотря на интеграцию в новую среду и общность своих целей с целями короля Вильгельма I, Екатерина, подобно своей сестре Марии в Веймаре, все же оставалась выразительницей внешнеполитических интересов Российской империи на немецкой земле.

Созданный Марией в Веймаре «Патриотический институт женских союзов» выполнял те же социальные задачи, что и Благотворительный союз Екатерины. Обе организации помогали объединить в единое целое старые и приобретенные части страны, решить давние и вновь возникшие экономические и социально-политические проблемы и оздоровить тем самым весь государственный организм. Саксен-Веймар-Эйзенах и Вюртемберг имели много общего: и Карл Август и Вильгельм I не получили на Венском конгрессе желаемых территориальных приобретений. Оба правителя претендовали на руководящую роль среди средних по размерам государств — членов Германского союза. И в Вюртмеберге, и в Саксен-Веймар-Эйзенахе дискуссии по конституционному вопросу приобрели небывалую остроту. Своими свободолюбивыми лозунгами студенты университетов Йены и Тюбингена привлекали к себе в Германии всеобщее внимание, приводя в бешенство Меттерниха. И, наконец, благодаря великим княгиням Екатерине и Марии оба государства находились под непосредственным контролем российского императорского дома.

Вмешательство Российской империи достигло кульминации в 1818 г., когда накануне Ахенского конгресса, встречи членов Священного союза в Йене и Веймаре, появились представители семьи Романовых. Приехав в острейший момент конституционного кризиса, представители российского императорского дома лично пытались настоять на соблюдении в Веймаре норм Священного союза. Это им удалось лишь отчасти. Зато «Патриотический институт» остался незыблемой константой в борьбе с «якобинством» и продолжал обеспечивать финансово-политический нажим на великого герцога со стороны Российской империи. В том же году семейный съезд Романовых состоялся и в Штутгарте. Экономический кризис, споры вокруг конституции, взбудораженная либеральная общественность, всеобщая враждебность к Меттерниху — все это очень напоминало ситуацию в Веймаре. Но были и существенные отличия. Политический вес честолюбивого короля Вюртемберга в Германском союзе был неизмеримо больше, нежели Карла Августа Саксен-Веймар-Эйзенахского. Благодаря происхождению Марии Федоровны российский императорский дом имел особенно тесные родственные связи именно с Юго-Западной Германией. От королевы Екатерины, властной и самоуверенной женщины, не приходилось ждать проявления симпатий к слишком всеобъемлющим конституционным свободам. Петербургский двор был спокоен на этот счет, здесь его вмешательство не требовалось.

А мечты своенравного Вильгельма о великом будущем родного государства и своем собственном Романовы могли различными способами подкорректировать. Хотя сам Вильгельм, отстаивая вместе с бароном фон Штейном свое представление о будущем Германии, не желал постоянно видеть за своей спиной фигуру российского императора. Следует заметить, что дружеские отношения между фон Штейном и Александром I еще до Венского конгресса, но особенно во время его работы, сильно охладели. Среди монархов и министров России, Австрии и Пруссии барон постепенно приобретал опасную репутацию духовного вождя национально-либеральных и демократических сил, доставлявших так много хлопот «хранителям Святого Грааля» из Священного союза.

Поэтому продолжавшиеся тесные контакты Екатерины и Вильгельма с фон Штейном не вызывали восторженных аплодисментов в Санкт-Петербурге. В Вене и Берлине их совместные планы тоже рассматривали как попытку помешать реставрации старой политической системы, проводимой Священным союзом. Даже предложенная Екатериной Павловной модель благотворительности слишком уж отличалась от позитивно воспринимаемого примера Веймара. А ведь еще император Павел I в свое время безапелляционно заявлял, что благотворительность и забота о бедных — занятие, подобающее исключительно супруге самодержавно правящего монарха. В Вюртемберге же, напротив, Благотворительный союз стал делом всего государства. А Екатерина Павловна честно и самоотверженно старалась служить на благо своему королю и своей новой родине. Могло показаться, что надежды и желания Вильгельма и самой Екатерины все более расходились с основополагающими принципами и целями российской внешней политики. И деятельность созданного королевой Благотворительного союза тоже можно было интерпретировать подобным образом. Как же, в таком случае, Екатерина Павловна могла представлять интересы Российской империи? Надо сказать, что она в своих действиях никогда и не стремилась твердо придерживаться инструкций из Санкт-Петербурга. За исключением драматических месяцев 1812 г., ее политические интересы были связаны в первую очередь с отдельными личностями и определялись собственными желаниями и целями. Это наглядно демонстрировало ее отношение к брату-императору, к матери, а также тот весьма извилистый путь, который она прошла, прежде чем решилась на брак с Вильгельмом.

В Вюртемберге ей пришлось в определенной степени подчинить свои желания политическим амбициям супруга. Хотя Екатерина Павловна всегда чувствовала поддержку своей семьи, и время от времени, например во второй половине 1818 г., ее навещали мать и сестры, Романовым так и не удалось создать сильный русский противовес политике Вильгельма. Причины лежали в своеволии вюртембергского короля, угасающем интересе к практической политике у Александра I и, прежде всего, в том, что, заключив династический союз, Екатерина Павловна уже выполнила предназначенную ей роль. Александр I давно вырвался из-под подавляющего его волю, подчас просто демонического влияния своей сестры. Ее чары больше не действовали на него. Екатерина перестала представлять для своего брата интерес и с политической точки зрения. Она должна была наконец понять, что ей не вырваться из тесных границ Вюртемберга. А Вильгельм чувствовал, что его шансы встать во главе Германской империи таяли с каждым днем. Это прозрение действовало на обоих угнетающе.

Почему Екатерина Павловна

составила завещание в 1817 г.?

Пока же королева занялась решением насущных повседневных проблем, так что у наблюдавших за семейной парой людей складывалось впечатление, что этот брак в личном отношении на редкость гармоничен, а в политическом — очень выгоден. Екатерина и Вильгельм вместе часто бывали в обществе. Они присутствовали на театральных постановках, в опере и на концертах, устраивали во дворце балы и чаепития. За период с 1817 до 1818 г. они приняли участие — чаще всего вдвоем — в 83 придворных празднованиях и 158 постановках придворного театра. Воскресная церковная служба посещалась, разумеется, порознь, и лишь по особо торжественным случаям король и королева вместе появлялись в церкви.

Много внимания Екатерина Павловна уделяла воспитанию троих своих детей и всеми силами стремилась завоевать любовь членов семьи своего супруга. Ей, видимо, это вполне удавалось в отношениях со свекровью, королевой Шарлоттой Матильдой, и с герцогиней Генриеттой Вюртембергской, тетей мужа. Сложнее было наладить контакты с братом Вильгельма Павлом, которому Александр I отказал в причитающейся пенсии, поскольку считал его дезертиром, тайно покинувшим русскую армию. Екатерина пыталась заступиться за Павла, но Александр, не умевший ранее отказывать сестре в ее просьбах, на этот раз не уступил.

И все-таки стремление Екатерины Павловны завоевать всеобщие симпатии к себе в семье мужа наталкивалось на невидимую стену отчуждения. Летом 1817 г. она родила ребенка, и это была девочка. Долгожданного наследника престола все не появлялось. Несмотря на выдающиеся успехи королевы в социальной и политической сфере, послужившие на благо Вюртембергу, все с нетерпением ждали от нее главного достижения — рождения здорового наследника. На примере российской императорской династии Екатерина Павловна знала, насколько это важно, и эта проблема чрезвычайно беспокоила ее. Уже многие годы она чувствовала себя не совсем здоровой. В июне 1817 г. Екатерина решилась на шаг, весьма необычный и с трудом поддающийся объяснению. Королева Вюртемберга составила завещание. Этот документ вызывает по меньшей мере три принципиальных вопроса: почему молодая, двадцатидевятилетняя женщина через полтора года после свадьбы написала завещание, почему в нем она нарушила некоторые статьи своего брачного договора и почему в этом документе она упоминала о долгах своего мужа?

Ответить на эти вопросы, сравнивая Екатерину с сестрой Марией в Веймаре, мы не сможем. Мария написала свое завещание в 1857 г., в возрасте 71 года, после того как ее муж скончался, а сама она после долгой, наполненной бурными событиями жизни могла наслаждаться плодами своих трудов. Ее брачный договор от 1801 г. предусматривал все возможные проблемы, связанные с наследством. И когда пришло время для прощания с жизнью, составленное ею завещание лишь подтвердило основные статьи брачного договора. Мария не считала нужным для себя ни по соображениям здоровья, ни из-за финансовых вопросов или проблем, касающихся наследства, высказывать свою последнюю волю преждевременно. В течение долгой жизни ей удалось скопить приличное состояние за счет отчислений из российской казны. Да и из Санкт-Петербурга не поступало никаких указаний относительно составления завещания.

Екатерина Павловна тоже не получала от императорской семьи никаких распоряжений на этот счет. Записывая в июне 1817 г. свою последнюю волю, она заявляла, что в данный момент совершенно здорова и благополучна, но ввиду того, что ничто в этом мире не вечно, должна подумать о возможной смерти. Это были всего лишь слова, общие фразы. И никак не удовлетворительное объяснение того, почему завещание было составлено в столь молодом возрасте. Должны быть другие, более существенные причины. К тому же мы знаем, что за несколько месяцев до написания завещания Екатерина обратилась по этому вопросу к своему супругу. По принятому 1 января 1808 г. в Вюртемберге закону королева, решившая написать завещание, должна получить одобрение своего супруга. 19 января 1817 г. король Вильгельм I выдал своей жене соответствующее разрешение. Екатерина Павловна объявляла, что в документе она свободно и определенно выражает свою последнюю волю.

Первая статья завещания гласила:

«Мы назначаем нашими наследниками троих живущих ныне детей от обоих браков, а именно: принца Фридриха Павла Александра Шлезвиг-Гольштейн-Ольден-бургского, принца Фридриха Константина Петра Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургского — сыновей нашего покойного первого мужа, принца Георга Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургского, и принцессу Марию Фридерику Шарлотту Вюртембергскую, дочь нашего нынешнего, горячо любимого супруга, его величества короля Вюртембергского».

Размеры и способы наследования должны были соответствовать статьям брачного договора от 22 января 1815 г. и распоряжениям императора Александра от 22 декабря 1815 г., касающимся сыновей княгини. Если в браке с Вильгельмом I появлялись еще дети, они должны были получить те же права наследования, что и принцесса Мария Фридерика Шарлотта Вюртембергская. Возможности того, что родится сын, наследник престола, который мог бы иметь особые привилегии при наследовании, последняя воля Екатерины не предусматривала, в отличие от соответствующей статьи в более позднем по времени завещании Марии Павловны.

Екатерина обязала своего мужа заниматься воспитанием обоих ее сыновей до достижения ими совершеннолетия и не отступать при этом от уже принятых в их семье воспитательных принципов. Именно дети больше всего заботили Екатерину Павловну. Их долю наследства она определяла в соответствии с положениями брачного договора, учитывавшего возможность смерти детей до или после кончины матери. Обращают на себя внимание два важных положения: если у Екатерины не останется детей от второго брака, то есть ее дочь умрет раньше матери, а других детей уже не будет, тогда часть наследства, полагающаяся умершей дочери, перейдет к сыновьям от первого брака, но Вильгельм I сохраняет за собой на протяжении всей своей жизни право пользования этим имуществом. Если же к моменту смерти Екатерины никого из ее детей не будет в живых, вся ее личная собственность переходит к королю Вильгельму.

Это волеизъявление составительницы завещания по меньшей мере частично противоречило положениям статьи № 14 брачного договора, предусматривающей в таком случае возвращение всего имущества Екатерины, полученного в качестве приданого, российскому императорскому дому, как это произошло позднее с имуществом Марии, проживавшей в Веймаре. Теперь же, по воле Екатерины Павловны, король Вильгельм I становился последним звеном в цепи наследования всего ее состояния, и господствовавший до этого принцип неделимости имущества российской императорской семьи был ею сознательно нарушен. Мы не знаем, делалось ли это по собственной воле Екатерины, или же ей пришлось подчиниться желанию короля. Порядок наследования, зафиксированный в завещании 1817 г., при наличии трех здоровых детей, имел, конечно же, чисто теоретическое значение, однако он был сформулирован именно так, и никак иначе.

Екатерина Павловна прилагала к завещанию длинный список, в котором перечислялись все принадлежащие ей ценные вещи, а именно: мебель, украшения, произведения искусства, памятные подарки… Он содержал также имена лиц, выступающих в качестве наследников:

«1. Нашим детям от первого брака должны быть переданы те принадлежащие нам драгоценности, которые ранее были собственностью их покойного отца, его светлости принца Георга Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургского. Мы определяем в частности следующее:

2. Портрет нашего возлюбленного брата, императора российского Александра, украшенный большим бриллиантом и пожалованный нам его императорским величеством по случаю нашего первого замужества, переходит нашему старшему сыну, принцу Фридриху Павлу Александру Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургскому, мы хотим, чтобы он был представлен на обозрение при дворе герцогства Ольденбургского и находился там на сохранении в качестве фидеикомисс, во владении старшего принца этого дома, и наследовался прежде всего по линии нашего старшего сына, вышеупомянутого принца Фридриха Павла Александра Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургского, далее по линии нашего второго сына, принца Фридриха Константина Петра Шлезвиг-Гольштейн-Ольденбургского; если же представителей этой мужской ветви не будет в живых, то по установленному при дворе герцогства Ольденбургского порядку наследования.

3. Та часть наших драгоценностей, которую мы получили в подарок от правящего ныне и здравствующего его величества короля Вюртембергского, должна принадлежать нашим детям от второго брака, и мы назначаем их прямыми наследниками по отношению к нашему нынешнему горячо любимому супругу.

4. Те из принадлежащих нам драгоценных камней, относительно которых не даны распоряжения в предыдущих пунктах, должны быть разделены на две, равные по своей стоимости части. Одну из них мы предназначаем нашим детям от первого брака, вторую передаем далее, по нисходящей линии наследования (вторую часть Екатерина Павловна передавала королю для дальнейшего распределения. — Примеч. авт.).

5. Наше серебро должно перейти к нашим детям от первого брака; взамен этого мы завещаем:

6. Наши наряды, столики (туалетные) со всеми принадлежностями нашим детям от второго брака.

7. Нашего верного пса Пруссака мы хотели бы передать после нашей смерти нашим сыновьям от первого брака».

Чрезвычайно важным было следующее распоряжение: «Наконец, мы определяем:

8. Нашим детям от второго брака ту сумму в размере тысячи ста семнадцати (гульденов? — Примеч. авт.), которую мы предоставили взаймы нашему горячо любимому супругу, его величеству королю Вильгельму Вюртембергскому для погашения сделанных ранее личных долгов вышеупомянутого, в размере которых можно удостовериться на основании документа, приложенного к завещанию в запечатанном конверте. Если к моменту нашей кончины наш нынешний брак будет бездетным, мы назначаем наследником вышеназванной суммы нашего горячо любимого супруга, его величество короля Вильгельма Вюртембергского».

Итак, мы можем констатировать следующее: весной 1817 г. Екатерина Павловна дала взаймы своему супругу деньги для погашения его старых долгов, хотя в статье № 11 брачного договора было четко указано, что каждый из партнеров рассчитывается со своими долгами самостоятельно. Екатерина предоставила Вильгельму деньги именно в тот момент, когда должна была получить от него одобрение на написание завещания. Прилагаемый к завещанию запечатанный в конверте листок содержал следующий текст:

«Согласно нашему завещанию от 19 июня 1817 г., а именно его статье № 5, пункту 8, мы, Екатерина Павловна, Божией милостью королева Вюртембергская, урожденная великая княгиня Российская, объявляем, что деньги в размере тысячи ста семнадцати (гульденов? — Примеч. авт.) мы дали весной взаймы нашему супругу, его величеству королю Вильгельму Вюртембергскому, для погашения сделанных ранее личных долгов Вышеупомянутого на общую сумму в восемьдесят четыре тысячи сто шестьдесят три гульдена и двадцать крейцеров. Данный документ подписан нами собственноручно, Штутгарт, 19 июня 1817 г. Екатерина».

Королевская чета опять нарушала брачный договор, и снова в пользу Вильгельма I. В случае преждевременной кончины Екатерины и ее дочери Марии король не должен был выплачивать взятую им взаймы сумму, ему нужно было лишь внести «искупительные деньги». Екатерина заявляла, что Центральное управление Благотворительного союза должно было получить 10 000 гульденов в вюртембергской валюте, «выплачиваемых из процентов от капиталов, которые Наш нынешний супруг должен Нам и которые Мы предоставили Вышеупомянутому для погашения личных долгов». Это означало, что до июня 1817 г. Вильгельм не выплачивал ни взятых им у Екатерины взаймы денег, ни текущих по ним процентов. Вполне вероятно, что он мог полностью избежать возврата долга. Подобное великодушие русской княгини по отношению к своему супругу вряд ли получило бы одобрение в Санкт-Петербурге. Логичным, т. е. вытекающим из предыдущего, был и следующий шаг Екатерины: она оставляла мужу львиную долю принадлежавших ей ценных вещей: мебели, ковров, ваз, светильников, зеркал, посуды и предметов гардероба. Все это король мог оставить себе на память или раздать своим друзьям и прислуге.

Следующее распоряжение было еще более необычным. Пожалования Екатерины супругу просто поражали своими размерами. Она завещала мужу:

«…миллион рублей в российских банковских ассигнациях, которые были переданы Нам в качестве Нашей доли после продажи принадлежащего Нам в Санкт-Петербурге дворца. Согласно Нашей воле, данный пансион безо всяких налогов и прочих вычетов, в чистом виде должен быть предоставлен Нашему горячо любимому супругу».

Итак, в случае преждевременной смерти Екатерины Вильгельма ожидала сумма в миллион рублей! Что касается долгов, то до настоящего пункта она упоминала лишь старые личные долги Вильгельма. Теперь же появлялось следующее распоряжение:

«Наше намерение состоит в том, чтобы долги, которые должны выплачиваться Нам вследствие предоставленного займа и которые в случае Нашей смерти могут остаться все еще не выплаченными, распределить между Нашими детьми от обоих браков в зависимости от размеров их доли наследства».

Вильгельм не должен был выплачивать свои долги из миллиона рублей, это вменялось в обязанность детям согласно их долям наследства! Более того, король получал еще один источник пополнения своих финансовых резервов:

«Ту часть драгоценных камней, о которой Мы сделали соответствующее распоряжение выше, в статье № 5, пункте 4, Мы завещаем Нашему горячо любимому супругу, Его Величеству королю Вильгельму Вюртембергскому. Мы просим Его Величество продавать эти драгоценные камни или же отчуждать их лишь в случае крайней необходимости и желаем, чтобы после смерти Нашего нынешнего супруга они перешли Нашим детям от второго брака, а от них наследовались Нашими детьми от первого брака».

Возможно, при знакомстве с этим документом читателю вспомнились не особенно благоприятные для Вюртемберга положения брачного договора. Теперь Вильгельм получал — частью теоретически, частью практически — право распоряжаться значительной долей личного имущества Екатерины, он был ограничен только не подлежащими пересмотру обязательствами касательно передачи наследства своим детям в случае, если они переживут его. Лишь в одном единственном пункте завещания Екатерина Павловна предусматривала возможность преждевременной кончины своего супруга. В этом случае все полагающиеся ему выплаты, включая миллион рублей в банковских ассигнациях, переходили бы к их общим детям — при этом оба сына Екатерины от первого брака не получали ничего.

В свое завещание, кроме всего прочего, Екатерина включила многочисленные особые положения, в которых говорилось о передаче ее украшений и памятных вещей в качестве подарков членам семьи в Вюртемберге и на родине, а также знакомым и друзьям. Император Александр I, очень близкий когда-то для Екатерины человек, получал от нее лишь портрет ее первого супруга, Георга Ольденбургского, и портрет их тети, герцогини Луизы Вюртембергской. Марии в Веймаре предназначался браслет, сплетенный из волос их матери. Зато австрийский эрцгерцог Иоганн, бывший когда-то супругом сестры Александры, становился владельцем красивого малахита, подаренного Екатерине княгиней Волконской. В конце документа наследодательница подтверждала, что все распоряжения хорошо ею продуманы, и выражала твердую уверенность в том, что после смерти к ее последней воле отнесутся с должным уважением. В качестве свидетелей завещание подписали государственный министр и верховный гофмейстер Екатерины Павловны Левин граф фон Винценгероде, министр юстиции, тайный советник барон Отто фон Люэ, министр иностранных дел и министр по делам двора граф Фердинанд фон Цеппелин, верховный гофмейстер короля барон Карл Александр Зигмунд фон Зекендорф, камер-президент, тайный советник Август фон Гартман, а также верховный гофмейстер короля барон Евгений фон Мауклер. Российскую сторону представлял тайный советник, граф Г. Головкин, русский посол при Вюртембергском дворе. После того как все подписи были поставлены, нотариус запечатал завещание и передал его на хранение в королевский тайный архив.

Если принять во внимание тяжелое экономическое положение Вюртемберга, далеко идущие политические планы короля Вильгельма, а также характер отношений Вюртемберга с Российской империей, тогда написанное в столь ранние сроки завещание представляется нам в высшей степени продуманным и своевременным: ведь если с Екатериной Павловной случалось бы что-либо непредвиденное, ее деньги могли быть использованы на нужды королевства. Ведь в брачном договоре не было четко указано, что его положения должны оставаться неизменными на все времена. Значительная финансовая помощь королю из личных доходов Екатерины не затрагивала той суммы, которую Вюртемберг должен был получить в качестве приданого Екатерины согласно статьям брачного договора. Права детей как наследников при этом также не были ущемлены. Екатерина и Вильгельм не стали делать из завещания тайны. Правительства России и Вюртемберга с готовностью подтвердили его неоспоримость. И все-таки время составления завещания и вопрос с выплатой королевских долгов остаются для нас загадкой. В самом завещании нет убедительных разъяснений на этот счет. Их можно попытаться получить, анализируя конкретные события, происходившие в первой половине 1817 г. Предоставляя мужу в случае своей смерти право распоряжаться большей частью своего состояния, Екатерина Павловна теснее привязывала его к себе и требовала от него ответных действий: ее деньги в обмен на его верность! Верность по отношению к имуществу и к самой супруге! На примере собственной семьи княгиня прекрасно знала, что любовные похождения монархов были обычным делом, и обладала достаточным здравым смыслом, чтобы не устраивать из-за этого скандалов. Подобные проблемы следовало решать спокойно и незаметно, но максимально последовательно. Если же удовлетворительных результатов достигнуть не удастся и король останется рабом своих страстей, тогда нужно стойко и невозмутимо пережить все скандалы. Но деньги все-таки могли помочь многого добиться. Оснований предполагать, что Вильгельм вынудил свою супругу написать завещание из чистого корыстолюбия, очень мало.

Урегулирование вопросов, касающихся наследства, могло также стать хорошей проверкой надежности российско-вюртембергских отношений. Петербургский двор отнесся к записанной в завещании воле княгини с должным уважением. Императорская семья не высказала никаких возражений, хотя оказалась под угрозой потери значительных финансовых средств. Это было весьма необычно. Но пропасть отчуждения между Александром и Екатериной стала еще глубже. Государственные дела интересовали императора все меньше. Решать извечный спор с Австрией он предоставил своим политикам и дипломатам. Император не был уже прежним юным героем. Впервые в жизни он почувствовал тягу к своей жене Елизавете, ранее полностью для него безразличной. Общегерманские амбиции короля Вильгельма I вызывали у него недоверие, с большой подозрительностью относился он и к активизировавшимся с 1815 г. в странах Германского союза национально-либеральным движениям. Екатерина же только разжигала честолюбие Вильгельма. С этим Александр, когда-то безумно влюбленный в свою сестру, уже ничего не мог поделать. В прежние годы, когда главная цель, стоявшая перед российским императором, заключалась в том, чтобы во что бы то ни стало разбить Наполеона, сестра сослужила ему верную службу. Она была полезна Александру и как кандидат на выгодный для страны брак, и как дипломат, и даже как личная советчица. Да и сама Екатерина Павловна с большим удовольствием играла все эти роли, придавая им тот налет корыстолюбия, который и ей самой принес известность. Но все это осталось в прошлом. Со своими личными сбережениями Екатерина могла делать все, что хотела. И без того в Российской императорском банке в Санкт-Петербурге для нее лежало около двух миллионов рублей в ассигнациях и ценных бумагах — достаточная сумма, чтобы обеспечить достойную жизнь себе и своим детям.

Когда в возрасте 29 лет решаются на составление завещания, это делают обычно лишь в том случае, если существуют серьезные опасения насчет здоровья и страх перед будущим. Зная о плохом здоровье Екатерины Павловны и ее напряженной жизни, можно сделать вывод, что своим необычным шагом княгиня хотела предотвратить возможные серьезные осложнения с помощью конкретных мер. Она помнила, что сестры Александра и Елена скончались преждевременно, не выдержав тяжести слишком раннего супружества. Сама Екатерина до 1817 г., находясь в очень сложных условиях, произвела на свет троих детей. И ей нельзя было на этом останавливаться, поскольку все ждали от нее рождения наследника престола. А каждая новая беременность несла с собой все больший риск, поскольку естественные резервы организма были уже сильно истощены. В конечном счете все свелось к одному: к лету 1817 г. здоровье княгини настолько ухудшилось, что в любую минуту приходилось ждать самого худшего. Но Екатерина Павловна не стала предпринимать никаких действенных мер, чтобы щадить себя и беречь свои силы. Она просто написала завещание.

Социальная политика Екатерины Павловны

Составленное Екатериной Павловной завещание имело важное значение не только для урегулирования отношений в королевской семье, а также российско-вюртембергских отношений. Екатерина, видимо, вздохнула с облегчением, и теперь ее благотворительная деятельность получила новый стимул. К тому времени социально-политические условия проведения внутренней политики значительно изменились. Уже в июне 1817 г. можно было с уверенностью утверждать, что изголодавшаяся страна сможет наконец рассчитывать на хороший урожай. Предпринятые правительством меры по обеспечению социальной стабильности и активная деятельность созданного княгиней Благотворительного союза заложили основу для постепенного повышения благосостояния жителей королевства. Король упрочил свою власть и мог приступить к решению конституционной и других политических проблем. А Благотворительный союз и правительство получили возможность перейти от экстренных мер по преодолению голода и нищеты к долгосрочной и целенаправленной политике, направленной на их предотвращение.

Летом 1817 г. в тесном сотрудничестве с королем и членами правительства Екатерина Павловна наметила план действий по ряду основных направлений. Необходимо было убедить людей в том, что из всего пережитого должен быть извлечен урок. Нужно было накопить финансовые средства, которые позволили бы в будущем смягчать последствия экономических кризисов, а лучшей профилактикой кризиса являлось повышение продуктивности сельского хозяйства и промышленного производства; все слои населения следовало обучить бережливости и эффективному хозяйствованию. Кроме того, была необходима продуманная конституция, которая заложила бы государственно-правовые основы для решения социально-экономических задач. Обязанность правительства и представителей сословий — заботиться об утверждении соответствующего бюджета и не ставить препонов частной инициативе, стимулирующей рост народного благосостояния. Именно в эту область направила Екатерина все свои силы с той же энергией, с которой она создавала Благотворительный союз.

Она шла трудным путем. Достаточно было посмотреть, до чего мучительны оказались попытки примирения старо- и нововюртембержцев во время нескончаемых конституционных дебатов, чтобы понять, насколько непростой была обстановка в стране. 2 июня 1817 г., за несколько дней до подписания Екатериной Павловной своего завещания, предложенный королем проект конституции был отвергнут в парламенте 67 голосами при 42 согласных. Правительство распустило парламент. 5 июня 1817 г. король в своем манифесте объявил, что предложенный им проект конституции временно имеет силу закона. В «Сборнике правительственных постановлений» было записано, что собрание представителей сословий 26 мая 1817 г., узнав о готовящемся принятии конституции королевским рескриптом, выдвинуло ультиматум. В ответ на это король объявил собрание представителей сословий распущенным. «Король подтвердил тем самым свою уверенность в том, что Он сможет уже теперь приобщить свой народ к благодеяниям, даруемым проектом Конституции от 3 марта в его модификации королевским рескриптом от 26 мая, поскольку он и не требует одобрения сословного представительства…».

Это заявление только подтверждало, что конституционные дебаты зашли в тупик и королю так и не удалось добиться объединения страны на основе признания основополагающих конституционных прав. Однако существенные улучшения в экономической сфере позволили ему приступить к проведению административной реформы по всей стране и перевести тем самым острые конституционные разногласия, выражавшиеся в довольно абстрактной форме, на почву конкретных практических преобразований. В проводимую королем политику логично вписывались и усилия Екатерины Павловны, нацеленные на повышение социальной активности малоимущих людей. Социальная и экономическая стабильность в стране была особенно важна для короля и в связи с тем, что его попытки втянуть страны Германского союза в общую дискуссию по конституционному вопросу не увенчались успехом. Осенью 1817 г. в Вартбурге состоялся съезд немецких студентов, получивший официальную оценку как мероприятие, крайне опасное для спокойствия граждан. По всей Германии прокатилась волна демонстраций в защиту конституционных свобод. После этого князь Меттерних и заседавший во Франкфурте-на-Майне бундестаг окончательно отказались записывать в законодательных актах Германского союза положение о возможности существования постоянно действующего парламента наряду с монархическим правлением.

Меттерних посоветовал королю Вильгельму отложить решение конституционных проблем в долгий ящик. Это можно было рассматривать как отказ Вильгельму в его политических амбициях, касающихся Германского союза, так как роль образцового германского кайзера мог играть лишь монарх, умеющий наводить образцовый порядок в своей собственной стране! А проблемы родного Вюртемберга отложить в долгий ящик было никак нельзя. Голодная осень 1817 г. все еще не была до конца забыта. Екатерина Павловна разделяла серьезную обеспокоенность короля положением в стране и не отставала от него в стремлении совместными усилиями успешно решить экономические и социальные проблемы.

После столь многообещающего начала деятельности Благотворительного союза и завершения работы Екатерины Павловны над завещанием королевская чета решила насладиться отдыхом. В сентябре 1817 г. супруги посетили Баден-Баден, Шварцвальд и Швейцарию. В Баден-Бадене они встретились с Варнхагеном фон Энзе, описавшим свои впечатления от встречи с королевой Вюртемберга: «У нее был острый, ясный ум, который живо схватывал все, что могло быть полезно обществу, все, что могло повлиять на людей и их отношения, и столь же легко, сколь и понятно она умела выразить свою мысль. Однако одновременно с этим, она была решительной правительницей, привыкшей диктовать свою волю с полной уверенностью в том, что за этим последует незамедлительное ее выполнение, и она находила вполне естественным особо не церемониться со своими слугами, даже самыми высокопоставленными. Находясь как-то в окружении русских аристократов, стоящих слишком близко от нее, и желая доверительно поговорить о чем-то с одним из немцев, она безо всякого смущения, сухим тоном приказа скомандовала: «Всем отойти назад!» Такое смешение величия и открытости придавало красивой женщине, получившей к тому же утонченное образование, чрезвычайную притягательность, и временами ее речь действительно просто очаровывала». Королевская чета нуждалась в услугах Варнхагена и потому обращалась с ним чрезвычайно дружелюбно.

Во время путешествия Екатерина не оставила без внимания Шафгаузен и вновь увиделась со своим другом по письмам и задушевным беседам Иоганном Георгом Мюллером. Удивительно, но княгиня снова и снова искала встреч с этим человеком. Может быть потому, что профессор напоминал ей об Александре I, о родине и о великой миссии княгини в качестве духовной наставницы брата, которую та стремилась выполнить в 1814–1815 гг. Когда в их разговоре зашла речь о госпоже Юлиане Крюденер, Екатерина Павловна с истинно королевским величием заметила, что если бы проповедница вдруг появилась в Вюртемберге, ее тотчас же выслали бы «обратной почтой». Мюллер прекрасно осознавал новое положение, в котором теперь пребывала его «приятельница». И хотя у него чесался язык, он так и не осмелился сказать, что император Александр все еще никак не отозвался о его теологическом труде. Со скромностью, отличающей настоящих ученых, Мюллер удовлетворился той славой, которую принесла ему книга в немецкоговорящих странах. Кроме того, подумал он про себя, кто знает, чем может закончиться для него слишком близкое знакомство с российской императорской семьей. В целом эта новая встреча оказалась со стороны королевской особы всего лишь визитом вежливости, напоминанием о прошлом. Екатерина Павловна не видела ничего, чем ей мог бы быть еще полезен честный Мюллер. Конечно, она не сказала об этом прямо, и профессор был очень горд разрешением сидеть за одним столом с королевской четой. Этим ему и пришлось довольствоваться до конца своей жизни. Больше он не получил от королевы ни одного письма и ни разу не встретился с нею. Мюллер умер в 1819 г., в том же году, что и Екатерина. Их совместные грандиозные планы так и не были реализованы.

Путешествие по осеннему Шварцвальду пошло Екатерине Павловне на пользу. Вернувшись домой, она с удвоенной энергией принялась за работу. В отличие от сестры Марии в Веймаре, королева не ограничивалась разносторонней деятельностью в региональных и локальных отделениях Благотворительного союза. Опираясь на помощь государства и предпринимателей, Екатерина создавала разветвленную социальную сеть, узловыми пунктами которой должны были стать сберегательные кассы, больницы и пункты сбора пожертвований. Она реализовывала принципы Марии Павловны, действующей в Великом герцогстве Саксен-Веймар-Эйзенахском, но в конкретных условиях Вюртемберга, хотя и с аналогичными политическими устремлениями. Критически мыслящий наблюдатель с полным правом мог сделать вывод, что в основе деятельности обеих сестер лежала единая согласованная концепция, разработанная домом Романовых, позволяющая путем благотворительности оказывать влияние на политику германских государств.

Живя в тех или иных специфических условиях, обе великие княгини успешно осуществили свои социальные проекты, задуманные в интересах бедных людей. Тем самым они усилили в народе популярность правящей династии и внесли существенный вклад в укрепление финансового и экономического положения своих стран. В Веймаре мы имеем возможность на протяжение длительного времени проследить основные тенденции в развитии курируемых Марией Павловной благотворительных организаций. К 1828 г., когда Мария получила титул великой герцогини, ею была создана целая финансовая империя. И при этом ни разу княгиня не упустила из своих рук бразды правления. В этом контексте и раннее завещание Екатерины Павловны приобретало позитивный смысл. Те деньги, которые в Веймаре в течение долгого времени Мария использовала для личной благотворительной деятельности, Екатерина, в случае своей преждевременной смерти, завещала королю Вильгельму Вюртембергскому, чтобы тот использовал их согласно намерениям своей супруги. И это был самоотверженный поступок с ее стороны.

Трагедия Екатерины Павловны заключалась в том, что, прожив в Вюртемберге всего лишь два года, она смогла заложить только основы будущей долгосрочной и всеобъемлющей социальной деятельности. Первым ее шагом стало создание Благотворительного союза. Второй шаг был логическим продолжением первого и базировался на следующих рассуждениях: нужно поощрять в малоимущих стремление экономить, создавая тем самым для себя возможность самим преодолевать впоследствии черные дни. Екатерина Павловна понимала необходимость повышения эффективности сельского хозяйства и расширения сферы действия социальной политики, понимала, что отчисления на нужды образования и воспитания — это инвестиции в будущее. Королевский дом, государство, предприниматели и общественность должны были совместными усилиями осознавать возникающие проблемы и решать их. Подобные рассуждения и призывы звучали в устах российской великой княгини в высшей степени необычно, даже несмотря на то, что она получила великолепное образование и находилась далеко от родительского дома. Способность и постоянная готовность Екатерины Павловны всему учиться, извлекать уроки как из собственного, так и из чужого опыта, а также железная воля значительно ускоряли решение любых проблем.

Первые сберегательные кассы появились в Европе в последней трети XVIII в. Эта первоначально частная инициатива была с самого начала направлена на финансовое обеспечение социально незащищенных граждан. Небольшими вкладами создавать накопления для худших времен — вот девиз этих учреждений, ставших популярными первоначально в Англии и Швейцарии. Основатели сберегательных касс хотели принести пользу обществу, а также сами хорошо заработать на этом деле. В 1787 г. появилась «процентная касса» в Берне; в 1792 г. Исаак Изелин основал частную процентную кассу в Базеле; в 1805 г. сберегательная касса появилась в Цюрихе. Подобные учреждения имелись также в Сен-Галлене, Аарау, Невшателе. В 1814 г. издаваемый Котта в Штутгарте «Утренний бюллетень для образованных сословий» сообщал о швейцарских сберегательных кассах и хвалил их как учреждения, поощряющие бережливость, прилежание и порядок.

Екатерина Павловна слышала о подобных учреждениях во время своих бесед с Мюллером и посетила некоторые из них во время неудачного визита в Великобританию. В 1814 г. Екатерина посетила «кассу для сбережений и займов» в Геттингене. Но лучший наглядный пример она получила на родине своего первого супруга Георга. Первая сберегательная касса на территории Германии возникла именно в Ольденбурге, в 1786 г. В постановлении говорилось, что сие учреждение создано, «чтобы лица низкого положения и малого достатка получили в герцогстве Ольденбург отсутствовавшую у них ранее возможность надежно сохранить для будущих потребностей и, не опасаясь потери, использовать с процентами свой маленький доход, который они своим прилежанием и трудом получили сверх необходимого им содержания».

После наполеоновских войн по всей Германии люди жили в большой бедности. Вюртемберг или Саксен-Веймар-Эйзенах не были единственными государствами, в которых учреждались сберегательные кассы. Правительства и местная администрация не могли в одиночку решить экономические проблемы. И сберегательные кассы выполняли двойную функцию: поощряли личную инициативу простых людей, стремящихся устранить опасность повторения кризиса, а также освобождали государственный и местный бюджеты от необходимости выплачивать пособия бедным, позволяя использовать деньги для решения других социальных проблем. В 1838 г. в Пруссии был составлен первый регламент для сберегательных касс, в котором эта двойная функция настоятельно подчеркивалась. Екатерина Павловна осуществила аналогичную акцию в Вюртемберге еще в 1817–1818 гг.

Успешная деятельность Благотворительного союза и улучшившееся экономическое положение побудили Екатерину летом 1817 г. обратить свой взор к учреждению сберегательных касс. 27 августа 1817 г. она написала своему доверенному лицу Готлобу Генриху Раппу: «Вас как директора банка и компетентное лицо просят высказать свое мнение по этому делу и предложить наилучшие меры, требуемые для его воплощения». Аналогичный запрос получил и Котта. Оба откликнулись и внесли самые разнообразные предложения. Директор королевского банка заявил, что лучший вариант сберегательной кассы — это учреждение, которым он управляет, зато барон Котта проявил себя поборником либеральных идеалов, выступив за создание самостоятельных коммунальных сберкасс. Екатерина Павловна пошла по пути, предложенном Котта. С самого начала она рассматривала эту задачу в тесной связи с деятельностью Благотворительного союза, располагавшего многочисленными региональными и местными ответвлениями. 2 сентября 1817 г. Центральное управление Благотворительного союза обсудило план создания сберегательных касс. В протоколе заседания было записано: «Его Королевское Величество на основании многочисленных докладов пришел к выводу, что причиной потери состояния у некоторых лиц является плохое обращение с собственностью, когда в результате необдуманных мелких трат теряются уже крупные суммы. Исходя их этого, он намеревается дать гражданам государства возможность сэкономленные ими пфенниги с выгодой положить на хранение в надежное место». Понятие «надежное место» еще не ассоциировалось с конкретной организационной формой. В действительности государственные умы продолжали горячо спорить, как наилучшим образом осуществить принцип экономии для бедных людей, разгрузить общественный бюджет и использовать в экономике прибыль от небольших вкладов. В этом сложном комплексе финансово-политических проблем приходилось ступать на неизведанную землю и преодолевать укоренившиеся в сознании людей стереотипы, которые вновь упирались в конституционный вопрос, вызвавший бурные дебаты и расколовший население Вюртемберга.

24 октября 1817 г. во время заседания Центрального управления Благотворительного союза графиня фон Цеппелин, супруга государственного министра Фердинанда Людвига фон Цеппелина, с горячностью заявила, «что государственные органы вряд ли имеют время и желание, чтобы заниматься мерами, направленными против обнищания народа, в то время как сама идея сберегательных касс могла бы стать предметом обсуждения, но не обязательно в данный момент». Это острое высказывание не отрицало эффективности сберегательных касс в целом, но одновременно являлось доказательством того, что желания Екатерины Павловны не всегда сразу же и без усилий воплощались в жизнь. Выпад госпожи фон Цеппелин против королевы и предложения Котта был в общем-то не слишком искусен. Ее супруг, министр иностранных дел, хоть и не был выдающимся политиком, но пользовался особым доверием короля. И если госпожа фон Цеппелин в споре открыто шла против воли королевы, это могло повредить карьере ее мужа. Верховный советник юстиции Георги поддержал госпожу фон Цеппелин, добавив с ироничной усмешкой, что сберегательную кассу мог бы учредить сам господин Котта или любой, кто захотел бы. Может быть, советник не знал воли своей королевы или же она недостаточно четко выразила ее? По крайней мере этот случай показывает, что дамы и господа, принимающие решения в Благотворительном союзе, далеко не всегда руководствовались объективными интересами своей страны.

Даже Котта, член Центрального управления Благотворительного союза, чувствовал, что его провоцируют и нападают как на него лично, так и на дело, которым он занимался. Его позиция не отличалась независимостью, и часто ему приходилось прятаться за авторитет Екатерины Павловны. Все, что он предпринял до этого времени для организации сберегательных касс, было сделано по приказу королевы. Котта обижался, видя, что его компрометируют. Жаль, что борьба за столь нужное для общества дело была отягощена подобными весьма чувствительными личными трениями, тем более что Котта был заметной фигурой и в Вюртемберге, и во всей Германии.

В издаваемой им аугсбургской газете «Allgemeinen Zeitung» он всячески защищал конституционный проект, предложенный королем и правительством. Котта слыл «верным сыном раннего либерализма». Он критиковал неуступчивость старовюртембергской оппозиции, которая спорила лишь о формулировках, в то время как речь должна была идти об истинных свободах. Котта считал политические взгляды самого короля и правительства гораздо более либеральными, чем аргументы противников конституции, и всякий раз взывал к здравому смыслу старо-вюртембержцев. Он стремился привлечь сторонников медиатизации к активной конституционной работе и выступал за двухпалатный парламент. Король был благодарен ему за большой личный вклад в общее дело и 7 ноября 1817 г. присвоил барону Иоганну Генриху Котта фон Коттендорфу титул имперского дворянина.

Котта пользовался большим доверием королевской четы. Он продолжал свою работу в управлении Благотворительного союза и горячо отстаивал необходимость создания сберегательных касс. Но нападки госпожи фон Цеппелин сильно задели его самолюбие. И когда Екатерина Павловна захотела ввести его в правление сберегательной кассы, Котта категорически отказался. Его политической карьере это нисколько не повредило; и король, и королева относились к нему по-прежнему. Кроме того, как советник Вильгельма I по вопросам, касающимся взаимоотношений Вюртемберга с другими членами Германского союза, Котта был практически незаменим.

А тем временем споры по поводу организации сберкасс не утихали. Спорили о самом названии «сберегательный банк» или «сберегательная касса», о выборе подходящих лиц в правление, об организационных вопросах и о самой идее. Екатерина Павловна не позволяла расслабляться и форсировала осуществление проекта, так что весной 1818 г. он можно было уже приступить к его реализации. Королева была полна радужных надежд по двум причинам: во-первых, с осени 1817 г. она вновь ждала ребенка, надеясь на рождение наследника престола, и, во-вторых, идея сберегательных касс получала наконец свое практическое воплощение, расширив деятельность Благотворительного союза.

27 февраля 1818 г. король дал свое согласие на учреждение сберегательных касс. В правительственном листке появилось торжественное заявление: «Всем известно, что многие бедняки именно потому остаются бедными, что не умеют бережно расходовать то немногое, чем они владеют, ведь маленькие доходы гораздо легче потратить, если при этом нет никакой определенной цели, так что даже экономный бедняк только потому не может улучшить своего положения, что он не понимает, как с умом и пользой распорядиться собственными сбережениями». Впрочем, власти, конечно же, не могли переложить всю ответственность за бедность народа на его недостаточную бережливость, хотя успешно работающий Благотворительный союз и руководствовался девизом «научить самому оказывать себе помощь». Сберегательные кассы должны были стать еще одним важным элементом в социальной политике государства и местных властей и ни в коем случае не освобождали правительство от обязанности заботиться о своих малоимущих гражданах.

Екатерина подходила к решению организационных вопросов со знанием дела. Она действовала от имени короля: «Его Королевское Величество в своем Высочайшем декрете от 27 сего месяца одобрил привлечение членов Центрального управления Благотворительного союза к руководству сберегательной кассой, создаваемой на благо бедных слоев населения, и поручил Центральному управлению учредить данную организацию и наладить ее работу». Это был важный момент: Центральное управление Благотворительного союза получало от короля указание организовать работу сберегательной кассы. Обе организации зависели друг от друга и должны были поддерживать друг друга. Одновременно с этим Благотворительный союз через комиссию по делам бедноты при Министерстве внутренних дел был тесно связан с государственными чиновниками. Так что задуманное мероприятие через несколько месяцев приобрело характер единой и согласованной политики короля, государства и администрации, а не осталось единичным актом благодеяния доброй королевы.

Екатерине же достались лавры инициатора, и это было справедливо, хотя она не только побуждала всех к работе, но и сама принимала в ней активное участие. 28 февраля 1818 г., после бурного обсуждения, были назначены члены правления сберегательной кассы. Королева собственноручно написала каждому из вновь назначенных: «Это учреждение будет иметь 12 руководителей, к которым присоединятся 3 члена Центрального управления в качестве комиссаров. Я уверена, что со своими знаниями и готовностью послужить на благо стране Вы вполне подходите для того, чтобы стать одним из членов правления этого учреждения, поэтому с одобрения короля я назначаю Вас на эту должность. Я надеюсь, что Вы будете рассматривать это назначение как свидетельство моего личного к Вам почтения и, приняв поручение, не обманете моих ожиданий. Выражая желание получить как можно скорее Ваш письменный ответ, остаюсь, расположенная к Вам, Екатерина». Итак, это было важное поручение, данное королем, коротко и ясно сформулированное его супругой и не терпящее никаких возражений!

С этого момента работа пошла быстрыми темпами. В марте 1818 г. был выработан Устав сберегательной кассы и обсуждена кандидатура председателя правления. 12 мая 1818 г., в день, когда было официально объявлено об организации в Вюртемберге первой сберегательной кассы, в «Правительственном листке» появилось соответствующее заявление. В нем подчеркивалось, насколько важно бедным иметь возможность надежно и с пользой хранить свои сбережения, и что такой способ вложения денег широко практикуется в других странах. Убежденная в полезности задуманного, «Ее Величество королева выступила с инициативой организовать подобное учреждение в Вюртемберге и, получив одобрение Его Величества короля, решила открыть его в Штутгарте под названием «Вюртембергской сберегательной кассы».

Екатерина, король и правительство исходили прежде всего из того, что государство должно поощрять бережливость малоимущих людей и защищать их сбережения. Считалось само собой разумеющимся, что члены правления сберегательной кассы должны иметь безупречную репутацию и что основанием для их назначения или отставки должно быть беспристрастное обсуждение их достоинств и недостатков. Приглашение трех представителей (комиссаров) Благотворительного союза в правление сберегательной кассы служило в первую очередь взаимному сближению обеих организаций. Назначенные комиссарами гофкамер-директор фон Кольхаас, главный финансовый советник Людвиг и надворный советник Писториус давали обязательство, что Устав сберегательной кассы не будет нарушен, что избыточные вклады с четырехпроцентной ставкой незамедлительно будут передаваться в королевский банк и что все положительные и критические отзывы о деятельности кассы будут обсуждаться на заседаниях Центрального управления Благотворительного союза.

Не случайно именно весной 1818 г., когда идея сберегательной кассы уже приняла конкретные очертания, Центральное управление Благотворительного союза вновь заявило о своих далеко идущих целях и намерениях: «В традиционную заботу о бедных должны быть привнесены порядок и целенаправленность, чтобы уничтожить сами причины бедности и голода и искоренить падение нравов, являющееся их следствием. Всем беднякам, имеющим силы работать, надо дать возможность и стимул к труду, для них должно стать невыносимым кормиться в праздности; всех же нетрудоспособных нужно обеспечить в зависимости от их положения и потребностей. В этом состоит главная цель деятельности Благотворительного союза. В хорошие времена необходимо основательно и всесторонне обсуждать и решать проблемы бедных, чтобы в годы неурожая забота о них не становилась тягостной и не приводила в конечном счете к невыполнимым требованиям».

С подобной основательной идеологической и материальной подготовкой, да еще в условиях уже наметившегося экономического подъема успех задуманному делу был обеспечен. Сама королевская чета, сделав чисто символические вклады, подала личный пример. Через четыре месяца после открытия сберкассы Екатерина Павловна могла подвести первые итоги: «На основании предоставленного комиссарами Центрального управления Благотворительного союза доклада о состоянии дел в комиссии сберегательной кассы, начиная с момента ее основания и до 30 сентября сего года, следует признать, что благодаря усердию и профессионализму членов правления при содействии кассира (предпринимателя Шпета. — Примеч. авт.) удалось добиться очень хороших результатов. Успешная деятельность этого учреждения превзошла все ожидания, и кто еще вправе рассчитывать на благодарность, как не члены ее правления, приложившие так много усилий для достижения благородной цели? Пусть наградой им станет осознание того, что они способствовали благополучию своих ближних, и пусть продолжают они свое доброе дело, значение которого смогут оценить и их благодарные потомки…».

За первые четыре месяца в кассу положили свои сбережения 479 вкладчиков. 20 человек получили деньги в кредит. Так что в активе оказалась сумма в 24 648 гульденов, в пассиве — 23 125 гульденов, прибыль составила около 1500 гульденов. Публикуемые в последующие годы финансовые отчеты показывают, что внушительный первоначальный успех в деятельности сберегательной кассы не был кратковременным. В 1819 г. уже 1604 вкладчика внесли свои сбережения на общую сумму в 88 904 гульдена. Выплаты составили лишь 61 позицию на сумму в 3803 гульдена. Накопление капитала приобретало все больший размах — на пользу благотворительной деятельности, королевскому придворному банку, общественному бюджету и гражданам Вюртемберга, которые все с большим доверием размещали свои маленькие сбережения в новом учреждении.

Достижения королевы

в области экономики и образования

Период с весны и до поздней осени 1818 г. был очень продуктивным для благотворительной деятельности Екатерины Павловны. Один проект следовал за другим. И все они были тесно связаны друг с другом. Хотя именно в эти месяцы работа давалась Екатерине с большим трудом. 17 июня 1818 г. родилась ее вторая дочь, София. Беременность, рождение ребенка, напряженная работа, отнимавшая все силы без остатка, — все это в соединении с очень непростыми личными взаимоотношениями с королем истощало и без того слабое здоровье королевы. Несмотря на это, она активно поддерживала политику Вильгельма, опираясь на помощь сведущих советников из дворянства и буржуазии. Благодаря своей ставшей знаменитой железной воле Екатерине за короткий срок удалось выполнить обширную программу. О том, насколько тяжелы были беременность и рождение второй дочери, свидетельствует тот факт, что королева, чей деловой календарь был расписан по минутам, с конца мая до середины августа 1818 г. приняла участие лишь в нескольких придворных мероприятиях.

Тем не менее и Благотворительный союз, и сберегательная касса, несмотря на сопротивление отдельных бюрократов и мучительно затянувшееся решение конституционного вопроса, расширяли свою деятельность. Конституционные и административные трудности, возможно, даже играли роль дополнительного стимула для Екатерины Павловны. Она не боялась напрямую вмешиваться в прерогативы короля, хвалила и ругала государственных чиновников, диктовала им свою волю. Королева развернула широкую агитацию, призывая переселенцев вернуться на родину. Вновь открываемым центрам занятости, прядильным и швейным мастерским требовалось найти подходящие помещения, которые должны были находиться либо в распоряжении частных спонсоров, либо в ведении коммун или общин. Часто Благотворительный союз использовал уже существующие частные и муниципальные учреждения. Их нужно было ремонтировать и заново оснащать, а это стоило денег.

До приезда Екатерины в Штутгарте уже существовали два учреждения, занимавшиеся детьми бедняков. Теперь они были включены в Благотворительный союз, а позднее подобные учреждения стали называться «попечительство Екатерины» и «попечительство Марии». Сама Екатерина Павловна в дополнение к этому организовала «школу для бедных», в которой обучались четыреста мальчиков и девочек, и финансировала ее из собственных средств. Потом ей на ум пришла идея о необходимости создания специальных учреждений для перевоспитания трудных детей. Она написала директору «школы для бедных»: «В доказательство своего доверия к Вам хочу поделиться с Вами своими мыслями, которые возникли у меня относительно нового детского учреждения… для нравственно испорченных: только нравственное воспитание, соединенное с самого начала с принуждением, сможет вернуть заблудших к их истинному предназначению. Чтобы добиться этой цели, должно отделить заблуждающихся от неиспорченных… Итак, мы соберем всех нравственно больных и займемся ими в одном определенном месте под присмотром духовного лица, истинного служителя церкви, который своими предостережениями вновь пробудит у них любовь к добродетели, во время занятий с ними разовьет их духовные склонности, а научив трудиться, даст возможности для будущего существования». Уже с лета 1817 г. у Екатерины появилась идея создания собственных лечебных учреждений. В королевском рескрипте объявлялось о начале строительства больницы. Сама Екатерина Павловна не дожила до его завершения, и в документе, объявлявшем об открытии нового лечебного учреждения, подчеркивались ее заслуги: «Больным предоставляются кров и заботе, в память о Екатерине. Вильгельм и его благодарный народ». Пример тесного сотрудничества королевской четы с правительством, администрацией и благотворительными организациями особенно наглядно демонстрируют нам история основания университета в Хоэнхейме и организация народного праздника в Канштатте.

Голод, разразившийся в 1816–1817 гг., выявил недостаточную эффективность сельского хозяйства. Из 1,4 миллионов вюртембержцев около 80 % проживали в сельской местности и кормились за счет продажи сельскохозяйственной продукции. Весной 1817 г. впервые возникла идея организовать централизованный смотр достижений сельского хозяйства. Деревенские жители должны были не только продемонстрировать лучшие образцы своей продукции, но и проинформировать заинтересованную общественность об использовании техники и передовых методов в земледелии и животноводстве. С этой целью 1 августа 1817 г. был создан Центральный орган сельскохозяйственного союза, который должен был организовать свои отделения по всей стране. Структурная аналогия с Благотворительным союзом была очевидна. И, конечно же, призыв к созданию подобных организаций мог выйти только из-под пера Екатерины Павловны: «Благосостояние Вюртемберга основывается в первую очередь на том, что дает нам земля. Не извлечение максимально возможного, а всего лишь производство оптимального количества продукции — вот задача, решению которой до сих пор уделялось слишком мало внимания». Король и королева в данном случае осуществляли совместное руководство Центральным органом, участвуя в разработке его программы. Решаемые ими разнообразные задачи основывались на тех же принципах, что и деятельность Благотворительного союза и сберегательной кассы: государство должно было в первую очередь преодолеть препятствия, лежащие на пути роста всего производства в целом и сельскохозяйственного в частности. Делом крестьян и горожан было позаботиться о повсеместном распространении передового опыта, накопленного в повседневной работе. Планировалось, что в целях долгосрочного действия проекта «в распоряжении Центрального органа будет находиться сельскохозяйственный опытный и учебный центр». Лучшие достижения в земледелии и животноводстве должны были премироваться государством, а специализированный журнал должен был постоянно освещать результаты работ и рассказывать о регулярно проводимых теперь сельскохозяйственных праздниках.

Все эти идеи звучали прогрессивно, актуально и, во многом благодаря изобретательности и инициативности Екатерины Павловны, очень быстро претворялись в жизнь. Министерство внутренних дел разработало план работы «опытного и учебного центра», одобренный королем. Используемые первоначально в качестве опытного полигона земли деревни Денкендорф около Эсслингена вскоре оказались слишком малы, поэтому были выбраны большие по размеру близ Хоэнхейма. Директором центра, по совету фон Гартмана и Котта, Екатерина назначила находящегося на прусской службе Иоганна Непомука Губерта Шверца. Королева решила, что человек, получивший известность своими научными разработками в области сельского хозяйства, повсеместно используемыми на практике, вполне достоин занять столь высокий пост.

К 1 января 1818 г. была окончательно отменена крепостная зависимость крестьян. Помещик барон фон Варнбюлер выразил общее мнение, заявив, что «сельское хозяйство в многочисленных арендуемых доменах и частных владениях находится в самом плачевном состоянии. Полностью отсутствует слой образованных экономистов. Крупные землевладельцы весьма смутно представляют себе, в чем смысл эффективного ведения сельского хозяйства. Интерес к земледелию нигде не является такой большой редкостью, как в Вюртемберге». Хотя подобная оценка, высказанная в 1818 г., после пережитого неслыханного голода, и была несколько преувеличенной, тем не менее все прекрасно понимали, что требуются срочные меры, чтобы наладить стабильное снабжение всего населения продовольствием.

К этому времени уже шла работа по составлению программы будущего ежегодного сельскохозяйственного праздника: в Канпггатте широкой публике должно было быть продемонстрировано соединение теории с практикой. Программа праздника, задуманного первоначально как смотр достижений животноводства, впервые была представлена на суд общественности 23 сентября 1817 г. В январе 1818 г. король и королева дали свое одобрение, и 31 марта 1818 г. в «Государственном и правительственном листке королевства Вюртембергского» было дано сообщение о том, что отныне 28 сентября каждого года в Канштатте будет проводиться сельскохозяйственный праздник. Этот праздник под названием «Канштаттская земля» остается популярным и в наши дни.

В этот день, 28 сентября, кроме смотра достижений животноводства, было решено отмечать и «цеховой» праздник лодочников. Особое внимание организаторы мероприятия уделили коневодству. И это не могло не порадовать Екатерину. Со времен проживания княгини в Твери лошади стали ее страстью. 12 декабря 1817 г. она написала польскому графу Жевускому в Константинополь: «Из письма надворного советника Бутенева я узнала, что Вы находитесь в Стамбуле и все еще помните о нашей встрече в замке Радзивиллов. Бутенев сообщает мне среди прочего, что для Вас не составит большого труда приобрести для меня нескольких арабских скакунов. Вы доставили бы мне тем самым наивысшее удовольствие. Я чрезвычайно люблю лошадей, у меня их довольно много, и я стремлюсь по мере возможностей улучшать породу. Бутенев расскажет Вам, что мне нужно; обсудите с ним, что Вы будете покупать и куда все это отправите. Только не забудьте: три жеребца и три кобылы самой лучшей породы и без каких-либо изъянов. Будьте уверены в том, что я всегда буду помнить о Вашей любезности даже в том случае, если нашим планам и не суждено будет осуществиться. Остаюсь с глубочайшим уважением и преданностью, Ваша Екатерина». Коневодство считалось весьма дорогостоящим удовольствием, но королева могла себе это позволить, хотя во всем остальном она не допускала никакой роскоши, жила очень скромно и все свои силы и средства вкладывала в экономическое и социальное развитие страны. Один ее проект следовал за другим. Знавшие Екатерину Павловну люди отмечали ее способность к комплексному политическому мышлению, практическое чутье и деловую хватку. Следует заметить, что в предыдущие годы подобные качества не всегда были ей свойственны.

Летом 1818 г. Шверц, поощряемый королевой, прибыл в Штутгарт для решения поставленной перед ним задачи. 20 ноября он открыл «опытный и учебный центр» торжественным обращением к его преподавателям и первым десяти воспитанникам, поселившимся вместе с учителями в замке Хоэнхейм. Директор был прагматичным человеком. Его привлекали идеи экономической свободы и самостоятельности. В своей речи он отразил общий хозяйственный упадок и отсутствие заинтересованности в труде, весьма типичные для Германии, намекая при этом на аналогичную ситуацию в самом Вюртемберге: «Купец, чей промысел отравляют изменчивость конъюнктуры и опасность непредсказуемого краха, ученый, подрывающий свое здоровье за письменным столом и наживающий болезни к старости, государственный чиновник, задавленный тяжестью обязанностей, придворный, пресмыкающийся в приемной своего правителя, военный, поседевший в тяжелой службе оружию, — все, какое бы сословие вы ни взяли, все вздыхают от скуки и отвращения, каждый желает себе более независимой и спокойной судьбы». Такая безрадостная картина не могла вызвать восхищения у слушателей, но, хорошо зная свое дело, директор счел нужным нарисовать ее. Шверц успешно руководил центром в течение десяти лет и заложил основы для создания в будущем на базе «опытного и учебного центра» в Хоэнхейме сельскохозяйственной академии, института и, наконец, в начале XX столетия университета.

Годы, проведенные в Вюртемберге, сильно изменили характер Екатерины. Королева все еще лелеяла мечту вернуться вместе с Вильгельмом в европейскую политику. Но эгоистическое самолюбие и причудливая экзальтация, политическая наивность и ярко выраженная склонность к интригам, неприятно поражавшие прежде монархов и дипломатов, уступили место более здравым размышлениям и взвешенной оценке объективных потребностей. Раньше в случае необходимости сестра российского императора прикрывалась его авторитетом, как щитом. Вдовствующая принцесса Ольденбургская беспокоилась в первую очередь за будущее своих детей. Королева Вюртембергская, усвоив от своей матери чувство ответственности за вверенную ей страну, поняла, что на новой родине ей придется иметь дело с умными, решительными людьми, имеющими чувство собственного достоинства, для которых слово российской великой княгини само по себе значит не слишком много. Екатерина Павловна должна была спорить с ними, отстаивать свою точку зрения, искать компромисс и утверждать свое королевское достоинство компетентностью в профессиональных вопросах. Она созрела для решения ответственных задач и, несмотря на смиренную преданность своих подданных, переживала процесс самовоспитания. Ведь теперь Екатерина была не только правительницей и повелительницей. В своих социальных программах она стала важнейшим звеном в цепи решений, распространявшихся от короля до простых горожан и крестьян. Ее деятельность имела все меньше общего с патернализмом российской вдовствующей императрицы Марии Федоровны, насаждаемым также и Марией Павловной в Веймаре. Несмотря на все трудности — нерешенную конституционную проблему, реставрацию, недовольство Меттерниха и российского императорского дома, — социальная политика Екатерины получала все большее признание и поддержку населения Вюртемберга.

Культурные традиции Восточной и Западной Европы столкнулись также и в образовательных и воспитательных проектах Екатерины Павловны. Согласно распространенным в то время представлениям о долге правительницы, она не должна была ограничиваться поддержкой социально незащищенных слоев населения. Не меньшей заботы и внимания требовали от нее и девочки из состоятельных и аристократических семей. Здесь задавали тон парижское учебное заведение для девочек Сен-Сир и петербургский Смольный институт. Екатерина Павловна решила создать подобное учреждение в Вюртемберге и, внедряя в нем передовые педагогические принципы, произвести подлинный переворот в общественном сознании. Королева мечтала о пансионе, в котором бы воспитывались и получали образование девочки из высших слоев общества. Она увлекла своей идеей священника одного из сиротских приютов и директора муниципальных школ Штутгарта, Карла Августа Цоллера. Цоллер составил план занятий, список необходимого оборудования и договорился с частными школами о передаче ему их воспитанниц. Впрочем, одной убедительности Цоллера оказалось недостаточно. Летом 1817 г. Министерство внутренних дел опубликовало указ о замене всех существовавших ранее частных школ одним централизованным учреждением под патронажем королевы. В Штутгарте, на Кенигштрассе арендовали временное общежитие. Все расходы, помимо государственной субсидии, оплатила из своего кармана королева.

Екатерина Павловна очень надеялась, что общественность хорошо примет новое учреждение. Она возражала против предложения дать пансиону название «Приют королевы Екатерины», и лишь после ее смерти это название закрепилось за учреждением. К 17 августа 1818 г., дню торжественного освящения приюта, в него записались двести школьниц, шестнадцать из них — в специально организованный при приюте интернат. Зная, что все частные женские школы к тому времени были закрыты в пользу нового учреждения, число учениц не кажется особенно значительным. Открывая приют, королева произнесла речь: «Жизнь имеет свои серьезные стороны, и человека нужно готовить к ним. Нравственная сила является единственной силой женщины, а потому воспитание благородного характера есть лучшая подготовка к жизни на этом и том свете». Екатерина хотела служить вновь открытому учреждению в качестве «самой серьезной и заботливой опекунши, до последнего своего вздоха». Цоллер в своем выступлении выразил глубокую убежденность в том, что общество воспримет школу позитивно, так как покровительствовать ей будет сама королева. На что Екатерина скромно ответила: «Я не придаю большого значения своему имени, я еще слишком мало прожила в этой стране, а здесь не спешат оказывать доверие, если оно не приносит своих плодов в будущем. Мои ожидания — не более чем вера в обычный ход вещей. А он таков: сначала противоречие, потом противоречие в форме сомнения, это выглядит так проницательно, — и, наконец, справедливость». Поистине королевское слово: сдержанное, со здоровой долей само-иронии и подходящее для любого случая! К учителям и ученицам Екатерина Павловна обратилась со следующим напутствием: «Я надеюсь, что руководители этого нового учреждения, проникнувшись важностью своего призвания, с неизменным усердием будут стремиться к его осуществлению. Я надеюсь также, что ученицы будут стараться использовать предоставленные им образовательные возможности с максимальной эффективностью, в противном случае это следовало бы рассматривать как выражение неблагодарности, которая есть порок, а его в этом кругу следует искоренить. Самая же главная моя надежда возлагается на родителей учеников; только если они будут воздействовать на своих детей в том же духе, что и само учреждение, оно сможет процветать. Со своей стороны я обещаю принимать в работе института самое активное участие».

Это были не пустые слова. В период с 18 августа по 19 декабря 1818 г. Екатерина посетила школу в общей сложности двадцать два раза. Она много ей помогала и осуществляла строгий контроль. Когда в октябре 1818 г. в Вюртемберг прибыла Мария Федоровна, дочь смогла продемонстрировать ей прекрасно налаженную работу воспитательного учреждения. Как и мать, Екатерина считала открытие школ для всех девочек из образованных слоев общества слишком демократичным. Зато она твердо была убеждена в необходимости физического воспитания, и население Вюртемберга было сильно взволновано, узнав о том, что школьницы не только получают наставления в ведении домашнего хозяйства и хороших манерах, но и активно поощряются к физическим упражнениям и закалке. Зато сами девочки восприняли введение уроков физкультуры с восхищением и благодарностью.

Как всегда, в любой момент Екатерина Павловна могла обратиться за поддержкой к королю. В постановлении, принятом министерством, говорилось следующее: «Его королевское Величество, будучи убежденным в том большом значении, которое надлежащие образовательные и воспитательные меры имеют для просвещения народа и обучения государственных служащих, с самого вступления на престол рассматривал улучшение деятельности подобных учреждений в качестве важнейшей своей задачи. От Вышеупомянутого не ускользнуло то обстоятельство, что до настоящего времени образованию и воспитанию дочерей из образованных сословий не уделялось должного внимания… Поскольку данная потребность удовлетворялась недостаточно, Его Величество король счел необходимым побудить Ее Величество королеву к основанию нового, удовлетворяющего всем требованиям учреждения… Это учреждение будет находиться под непосредственным надзором, защитой и руководством Ее Величества королевы и разместится в столице, где для него уже предоставлено просторное здание».

Основание новой школы стало важной вехой в деятельности королевы Вюртемберга. До осени 1818 г. Екатерина была инициатором важных мероприятий, направленных в первую очередь на социальное обеспечение низших слоев общества, образование молодежи и подъем экономики. Она всячески поддерживала личную инициативу и стремление людей своими силами решать проблемы и, если считала нужным для дела, не экономила своих сбережений. Однако в то время знатные аристократки считали своим первейшим долгом всячески поощрять развитие культуры и искусства, а Екатерина Павловна больше была склонна к практической деятельности и не особенно интересовалась изящными искусствами. Ее встреча с Гёте в свое время наглядно продемонстрировала это.

Екатерина Павловна стремится превратить

Штутгарт в центр немецкого национального искусства

Королева любила рисовать, поддерживала тесные контакты с деятелями искусства и много читала. В Штутгарте она регулярно бывала на представлениях придворного театра. Но деятельность Екатерины в области искусства не была столь интенсивной, как ее сестры Марии в Веймаре, что было, конечно же, нетипичным для ее положения и воспитания. Хотя традиционно королева считалась покровительницей культурной жизни страны, в ее ведении находились библиотеки, картинные галереи и великолепные памятники архитектуры. Ко всему этому Екатерина Павловна подходила сугубо с практической стороны. Она частенько высказывала весьма категоричные суждения о самых разных сторонах жизни, но слишком углубляться в теорию не любила.

В XVIII столетии каждый правитель стремился придать блеск и импозантность своему двору, прибегая к помощи деятелей науки и изящных искусств. Екатерина прекрасно знала это по опыту своей жизни в Санкт-Петербурге. Собственный придворный театр, прекрасные дворцы и замки, приглашенные ко двору выдающиеся ученые, поэты и музыканты поднимали авторитет монарха, повышали престиж страны и делали придворную жизнь более приятной. Хотя Вюртемберг был довольно маленьким государством, его король не жалел сил и средств, чтобы украсить свою резиденцию, подняв ее на уровень, достойный его будущей роли в Германском союзе. Екатерина Павловна поощряла в муже это честолюбие и находила ему практическое применение. Королевская чета по-прежнему поддерживала дружеские отношения с бароном фон Штейном. Удалившись после Венского конгресса от политики, барон, поощряемый своими покровителями, занялся поиском источников по средневековой германской истории. Исторические документы должны были служить дополнительным обоснованием его имперской идеи, так до сих пор и не реализованной. Собирание немецких средневековых рукописей стало поводом для коллекционирования предметов средневекового немецкого искусства. Штутгарт — центр немецкой живописи и скульптуры? Идея показалось королю и королеве весьма привлекательной, в том числе и с политической точки зрения.

Осенью 1813 г., когда у Екатерины Павловны еще не было никаких серьезных намерений относительно брака с Вильгельмом, она познакомилась с известным коллекционером предметов искусства Сульпицием Буассере и его братом Мельхиором. В годы секуляризации церковного имущества оба собрали множество произведений знаменитых старогерманских и голландских мастеров. Уникальные вещи были тем самым спасены от уничтожения. Екатерина осмотрела выставленную в Гейдельберге богатую коллекцию и высказала глубокую признательность братьям за проделанную ими работу. В то время сестра прославленного героя-победителя Александра I стремилась использовать любую возможность для самообразования и демонстрации своего тонкого понимания искусства. Она хотела следовать примеру Екатерины Великой, ведь та в свое время тоже направляла агентов в Западную Европу для покупки ценных картин и скульптур, используемых в убранстве роскошных дворцов Санкт-Петербурга и его окрестностей. С этого времени Екатерина Павловна не теряла связи с Сульпицием Буассере и великодушно обещала ему свою помощь во всех его начинаниях. В 1814 г. она попросила коллекционера показать герцогу Ольденбургскому и кронпринцу Вюртембергскому наброски Кельнского собора, которые он сделал, чтобы способствовать завершению строительства выдающегося памятника немецкой национальной культуры. Может быть, они смогли бы оказать необходимую материальную помощь?

Известные ценители искусств братья Буассере не были мечтателями-идеалистами, они были практически мыслящими дельцами. Они решили продать за высокую цену свои сокровища и предложили их нескольким заинтересованным лицам. Особенно интенсивно переговоры о продаже коллекции велись с Пруссией. Но и Екатерина Павловна, наслаждаясь своим семейным счастьем, не упускала из виду предприимчивых братьев и их ценности. Весной 1817 г. Сульпиций написал в Веймар Гёте: «Намерения Вюртемберга становятся все более серьезными, трудности Пруссии — все более раздражающими, а усилия наших франкфуртских друзей — все более энергичными. Из Штутгарта господин Вангенхейм (министр культуры Вюртемберга) поставил нас в известность, что в случае, если мы сможем отделаться от Пруссии, королева желала бы оплатить коллекцию из своих собственных средств и подарить ее стране».

Итак, чтобы поднять престиж Вюртемберга, Екатерина Павловна решила выкупить за собственные деньги коллекцию выдающихся произведений искусства! Она сконцентрировала все свои силы на том, чтобы поддержать политическую деятельность супруга, обеспечив экономическое и социальное возрождение Вюртемберга. В июне 1818 г. Сульпиций получил от вюртембергской королевы письмо. Содержание нам неизвестно, но вполне вероятно, что речь в письме шла о транспортировке коллекции в Штутгарт, поскольку в июле 1818 г. Рапп сообщал, что для нее уже найдено подходящее место: сильно вытянутый в длину бывший офицерский павильон на Кенигштрассе, рядом с дворцовой площадью Штутгарта. В этом здании уже были выставлены 250 картин из собрания братьев Буассере. Остальные экспонаты этой коллекции все еще находились в Гейдельберге. В октябре 1818 г. Екатерина, Вильгельм и Мария Федоровна смогли полюбоваться ими, проведя в выставочных залах несколько часов. Потом Мария Федоровна отправилась в обратный путь в Россию. Расставание матери с дочерью далось им тяжело, хотя вряд ли кто-либо из них мог предвидеть, что это была их последняя встреча. Возможно, в Гейдельберге они обсуждали вопрос о покупке картин, поскольку необходимые для этого средства Екатерина Павловна должна была затребовать из императорских банков Санкт-Петербурга. В глазах Марии Федоровны дело, затеянное дочерью, выглядело поистине революционным: столь ценная коллекция произведений искусства должна была быть представлена на обозрение общественности! В Санкт-Петербурге еще многие десятилетия роскошные дворцы с их уникальными шедеврами оставались недоступными широкой публике. Хотя, может быть, Мария Федоровна только порадовалась затее Екатерины, ведь Вюртемберг был ее родиной, и для его блага никакая цена не казалась императорскому дому слишком высокой. К сожалению, ранняя смерть Екатерины не позволила ей довести начатое дело до конца. Покупка коллекции, по мнению Вильгельма и его супруги, должна была возвести Штутгарт в ранг города искусств. Но со смертью королевы ее средства перестали быть источником финансирования многих задуманных мероприятий. В завещании не было сказано ни единого слова о покупке предметов искусства. Кто должен был теперь оплачивать картины? И местные художники, и ландтаг, и пресса — все дружно высказались против покупки коллекции из мелочного эгоизма, зависти к конкурентам и по причине отсутствия средств. Сам король Вильгельм не располагал требуемой суммой. Так что задуманный Екатериной план так и не был осуществлен. В итоге «тем, кто смеется последним», оказался баварский король Людвиг I. В 1827 г. он привез ценную коллекцию в Мюнхен, существенно пополнив тем самым Старую Пинакотеку.

Королева Вюртемберга стремилась не только к открытию галерей, которые демонстрировали бы уникальные произведения искусства и повышали бы тем самым престиж двора. Она понимала и практическую пользу искусства, способствовавшего возрождению экономики, формированию общей бытовой культуры и воспитанию патриотизма. Так, например, Екатерина попыталась привлечь к своим проектам известного в то время поэта Иоганна Петера Хебеля, который, печатаясь в «Рейнском друге дома» и «Шкатулке с драгоценностями», стал выразителем господствующих в обществе национально-патриотических настроений. Варнхаген фон Энзе в своих воспоминаниях очень точно описал свойственную Екатерине Павловне манеру обращения со своими подданными и реакцию на нее Хебеля: «Королева Екатерина Вюртембергская обратила внимание на процветающий по соседству (в Бадене. — Примеч. авт.) талант Хебеля и его широкую популярность и подумала, что сможет в самом хорошем смысле использовать его на благо своей страны; ведь бюргерство и сельские жители нуждались в образовании, а общие понятия, изложенные доступным народу языком, были бы лучше ими восприняты и правильно применены; людей нужно просвещать относительно предоставленных им конституцией политических прав, и ничто не может быть более целесообразным, чем соединение политического просвещения с предоставлением самых разнообразных полезных сведений по аграрным, ремесленным и другим вопросам. Хебель показался ей вполне подходящей для этого кандидатурой, и королева вскоре после прибытия в Баден милостиво пригласила его к себе. Прийдя в полный восторг от общества столь благородной женщины, от ее умных речей и точных наблюдений, он ни о чем уже не мог спорить и ничему не мог противиться и, дав все, какие только можно, обещания, в блаженном упоении вернулся назад, в Карлсруэ. Там он наконец одумался и, поразмыслив, пришел к выводу, что порученное ему дело вовсе не такое легкое и ему потребуется не только всеобщая помощь, но и особое руководство, за которым он и обратился ко мне, тем более что сама королева в разговоре ссылалась на мое имя. Мне он вскоре признался, беспокоясь и смеясь одновременно, что он не только не понимает, чего, собственно, хочет от него королева, но и не уверен в своей способности достичь того, что предполагает своей целью; он, напротив, хотел бы, если можно, отправить сочинение, написанное в свойственной ему манере, чтобы ясно показать свою неспособность вести беседы на политические темы, и заверить при этом королеву в том, что он мог бы убедительно писать о многих других вещах».

Варнхаген пытался объяснить поэту, что Екатерине Павловне не нужна риторика в духе «разговоров в садовой беседке». Ей требовалась политическая агитация за хозяйственное возрождение Вюртемберга. Королеве, в конечном счете, так и не удалось уговорить Хебеля использовать искусство в качестве оружия в борьбе с экономическими и политическими проблемами Вюртемберга. Впрочем, Хебель вовсе и не был обязан разделять убеждения своей королевы, ему нужно было просто исполнять ее волю. Именно так поступал Карамзин, именно к этому и привыкла Екатерина. В Вюртемберге, общаясь с самыми разными людьми, русской великой княгине пришлось многому научиться, и все-таки она оставалась верна своим привычкам — добиваться поставленной цели любыми способами, быть властной и неумолимой. Во всяком случае, впечатлительного Хебеля она очень сильно напугала.

Письма Екатерины Павловны к политическим и общественным деятелям всегда отличались краткостью и ясностью изложения мыслей, свойственными женщине, привыкшей отдавать приказы. Однако, зная о тяжелом социально-экономическом положении и неясном политическом будущем Вюртемберга в 1816 г., мы могли бы вместо того, чтобы критиковать королеву, удивиться тому, за сколько дел в столь короткое время она энергично взялась и как много из них ей удалось довести до конца. В ее поступках не было ничего от чрезмерного великодушия или от чуждого реальному миру налета абстрактного благодеяния. В течение двух лет, проведенных в Вюртемберге, Екатерина оставалась деловой женщиной, трезвой и рассчетливой, довольно искусно применявшей различные тактические приемы. Деньги, мужество и готовность к риску — все было подчинено главной цели: превратить Вюртемберг в сильное государство, помочь Вильгельму занять руководящую позицию в Германском союзе с тем, чтобы самой эффективно защищать в Германии российские интересы. Сентиментальностей королева себе больше не позволяла. В письмах к Николаю Михайловичу Карамзину, своему верному другу еще со времен борьбы против Мхаила Михайловича Сперанского, она, недовольная ожесточенными конституционными дебатами в Вюртемберге, советовала историку больше внимания уделять собственным сочинениям, нежели чтению многочисленных конституционных проектов, разработанных в Германии. Познакомившись ближе с деятельностью собрания представителей сословий, она все чаще повторяла понравившееся ей крылатое выражение: «Хорошие законы, которые выполняются, и есть лучшая конституция». Рассуждения Варнхагена фон Энзе о том, что Екатерина Павловна, выступая в Вюртемберге за расширение прав сословий в соответствующих статьях конституции, благоприятно воздействовала тем самым на решение конституционного вопроса во всей Южной Германии, представляются нам явным преувеличением.

Екатерина Павловна оставалась прагматиком. В парламентских дебатах и проектах конституций она не видела ничего полезного. Зато административную реформу, проводимую Вильгельмом I, королева полностью поддерживала, считая, что успешное ее проведение могло бы сделать саму конституцию излишней. Выдающиеся достижения Екатерины в социальной и экономической областях, снискавшие ей заслуженную славу и вписавшие ее имя в историю Вюртемберга, органично вписывались в разработанную королем программу реформирования административного управления.

Когда осенью 1818 г. в Штутгарт приехала мать Екатерины Павловны Мария Федоровна, дочь познакомила ее с устройством и деятельностью Благотворительного союза. В разговоре королева довольно резко заметила, что дети из малоимущих семей не должны привыкать к роскоши: «Мы не хотим обучать дочерей бедняков шитью изящных вещей, вышивке жемчугом и другим подобным искусным работам; пусть они остаются в рамках необходимого, и мы не должны лишать их желания выполнять ту более низкую и тяжелую работу, какой требует от них положение». Вдовствующая императрица не стала возражать. Слова дочери были созвучны собственным консервативным взглядам Марии Федоровны, которые и привели ее вместе с другими членами российской императорской семьи осенью 1818 г. в Штутгарт.

С лета 1818 г. семья Романовых готовилась к созываемому в Ахене конгрессу членов Священного союза. Александр I должен был там вновь явить себя в образе героя-спасителя Европы. Правитель самого большого европейского государства собирался выступить в Ахене в роли благородного защитника интересов малых европейских государств, в первую очередь немецких. Он надменно и покровительственно обращался с прусским королем, пытаясь склонить его к совместному противостоянию австрийским притязаниям на гегемонию в Германском союзе. Оба монарха, проехав вместе через ряд малых немецких государств, прибыли в Ахен. Это была своего рода демонстрация силы. Во время конгресса Меттерних прибег к самым изощренным приемам дипломатического искусства, чтобы, с одной стороны, оказать российскому императору самые пышные почести как герою, но с другой — заставить его быть уступчивей при решении конкретных политических проблем. Секретарь Меттерниха фон Генц, внимательно наблюдавший за российским императором, записал: «Только русский царь в состоянии добиться чего-либо великого… Для него не существует парламентских препятствий… То, что он решил сделать сегодня, назавтра будет уже выполнено… Он думает о том, как бы ему не потерять репутацию доброго монарха. Искреннее религиозное чувство наполняет его сердце и владеет всеми его чувствами». Эта оценка, данная императору Александру, полностью соответствовала идеальному образу правителя и в представлении Екатерины Павловны. Проводимая королевой социальная политика служила не только на благо Вюртембергу. Она поднимала репутацию Российской империи в глазах представителей германских государств. И хотя, живя в Вюртемберге, Екатерина все больше теряла связь с петербургским двором и братом Александром, она тем не менее не переставала быть представительницей интересов Российской империи на территории Европы. Реформаторская политика Вильгельма вынуждала Екатерину идти на некоторые уступки в своих поступках, на которые она никогда не пошла бы, находясь на родине.

Роль Александра — защитника Европы вполне устроила бы и Вильгельма I, если бы русский император последовательно отстаивал политические интересы малых и средних государств Германии. Но в Ахене произошло событие, ставшее причиной серьезного конфликта между вюртембергским и петербургским дворами. Интересы короля Вюртемберга на конгрессе в Ахене представлял некто Георг Людвиг Линднер. Доктор Линднер был родом из Митавы в Курляндии и являлся российским подданным. Он приобрел славу блестящего публициста и в то же время весьма сомнительную репутацию. Университет в Йене присвоил Линднеру звание профессора, хотя тот не прочел в нем ни одной лекции. В Великом герцогстве Саксен-Веймар-Эйзенах Линднер был представителем партии воинственных либеральных публицистов, чья ожесточенные нападки на русского шпиона Августа фон Коцебу привели в 1817–1818 гг. к конституционному кризису. Линднер вынужден был покинуть Тюрингию, так как власти обвинили его в шпионаже в пользу Франции.

Тем временем в Бадене Варнхаген фон Энзе вел широкую пропагандистскую кампанию за принятие национально-либеральной конституции. Король Вильгельм и королева Екатерина, возлагавшие на Варнхагена большие надежды, предложили ему занять высокий пост в Вюртемберге. Варнхаген полностью поддерживал честолюбивые стремления короля Вильгельма I к достижению в Германском союзе роли более значительной, нежели та, которая полагалась маленькому Вюртембергу. Он считал вполне возможным для Екатерины Павловны быть инициатором в этом важном деле, полагая, что в качестве советчицы своего брата-императора вюртембергская королева продолжает оказывать большое влияние на европейскую политику. Варнхаген предполагал, что Вильгельм с его помощью надеялся решить и конституционный вопрос. Он, однако, отклонил выгодное для себя предложение и по-прежнему поддерживал с Вильгельмом лишь дружескую переписку при посредничестве Котта.

Варнхаген, хорошо знакомый с Линднером, решил, что, порекомендовав публициста на службу к вюртембергскому двору, сможет избежать давления из Штутгарта. Вильгельм I принял Линднера к себе на службу и направил его в Ахен. Не исключено, что последний по поручению короля выполнял некую тайную миссию, в частности, подкупив секретаря Меттерниха фон Генца, он пытался добиться саботажа баварских притязаний на принадлежавший Бадену Пфальц. Но русские дипломаты очень быстро раскрыли этот секрет и настояли на том, чтобы Линднер тотчас же покинул Ахен. Вынужденная отставка не сильно повредила карьере Линднера. В последующие месяцы он играл весьма заметную роль в продолжавшихся в Вюртемберге конституционных дебатах. В 1820 г. он опубликовал «Манускрипт из Южной Германии», вызвавший в те годы ожесточенные споры, поскольку в нем Линднер требовал не только осуществления новой имперской идеи, но и значительного повышения политической роли «средних государств». Высказывались предположения, что появлению этого документа в значительной степени содействовала Екатерина Павловна, хотя само сочинение было опубликовано уже после ее смерти.

Российский император был вполне удовлетворен результатами Ахенской встречи. Он навестил своих сестер — Анну в Брюсселе, Екатерину в Штутгарте и Марию в Веймаре. Зная о затяжном конституционном кризисе в Вюртемберге и Тюрингии и скандале вокруг Линднера, было бы наивно полагать, что Александр I, Мария Федоровна и другие члены российской императорской семьи ограничились при встрече доверительными беседами личного характера за чайным столом. Веймару пришлось стерпеть окрик российского дома, недовольного «якобинскими» происками либеральной прессы и публицистики. Члены русской императорской семьи организовали в Веймаре и Штутгарте демонстративные посещения благотворительных учреждений Марии и Екатерины, которыми остались очень довольны. Именно такой представляли себе Романовы истинную политику правителей по отношению к своему народу. Но промах Вильгельма в отношении известного своим свободомыслием Линднера нельзя было оставить без внимания, да и своевольные желания короля возвысить Вюртемберг никак не совпадали с российскими интересами в Германии. В Ахене Александр I стремился установить прямо-таки дружеские отношения с Меттернихом. Ведь не Вюртемберг и не Баден, а Россия, Пруссия и Австрия были теми великими державами, которые определяли политику Священного союза.

Прощание Екатерины Павловны с членами своей семьи внешне протекало очень сердечно, хотя отношения между ними уже не были столь дружескими и теплыми. Королева по крайней мере могла быть довольна проделанной в Вюртемберге работой. Действуя заодно со своим мужем и правительством, но также и в интересах Российской империи, она доказала, что во всех политических мероприятиях монарх и органы власти все еще сохраняют в королевстве высокую степень самостоятельности. Правда, конституционный вопрос так и не был решен. Дискуссии зашли в тупик, но административная реформа короля, дополненная социальными проектами Екатерины, успешно осуществлялась при сохранении незыблемого авторитета монарха.

Выступления либеральной и радикальной прессы в Вюртемберге не были столь острыми, как, например, в Тюрингии. Социально-политические акции королевы и правительства помогли жителям успешно преодолеть тяжелейший экономический кризис 1816–1817 гг. и потому интересовали их гораздо больше, чем отвлеченные интеллектуальные споры вокруг старого и нового конституционного права. Как бы ни был в конечном счете решен конституционный вопрос, простым людям вполне нравился тот новый облик, который приобретало их государство. И немалые заслуги в этом принадлежали Екатерине Павловне. Конституционные дебаты наглядно продемонстрировали, что сословия в Вюртемберге не имели пока четкого представления о буржуазном парламентаризме. Они все еще упорствовали в сохранении многих реликтов, укоренившихся в их сознании. Поэтому здесь российской императорской семье не пришлось так грубо призывать короля к порядку, как это было в случае с великим герцогом Саксен-Веймар-Эйзенахским. Вильгельма трудно было обвинить в том, что он правил «якобинским гнездом». Екатерина Павловна проделала хорошую работу.

Мария Федоровна, чья династическая политика заложила основы для успешной деятельности Священного союза, могла быть вполне довольна своей дочерью Екатериной. Находясь в Веймаре, вдовствующая императрица приняла от Гёте список талантливых ученых и публицистов, которые хотели бы преподавать на кафедрах в далеком Санкт-Петербурге. Посетив Штутгарт, она могла сказать Вильгельму с чувством глубокого удовлетворения: «Вернувшись после многих лет к себе на родину, я радуюсь, что вижу свою дочь в новом кругу такой счастливой, любимой и удостоенной всеобщего доверия, а также так преданно поддерживаемой Вами. Меня наполняет счастьем то, что повсюду, где я была, я видела, что королева честно стремится выполнить свой долг». В этих словах, сказанных с большим достоинством, содержалась лишь часть правды. Очень скоро обществу открылась другая, более сложная сторона российско-вюртембергских отношений.