Шоколадный папа

Йоргенсдоттер Анна

Трагическая и трогательная история юной Андреа, героини романа Анны Йоргенсдоттер, — это история страдания и любви, ревности и надежды. Стремясь найти хрупкое равновесие в своей жизни, героиня, преодолевая себя, свою болезнь и отчаяние, старается стать понятной миру, который ее окружает, и человеку, которого больше всего любит. Но удается ли ей это?

 

~~~

Маленькая девочка. Она стоит в правом нижнем углу, в меховой шапке и темно-синих брезентовых штанах. На заднем плане — сосновый бор, зима и папа, он тоже темно-синий. Длинный, худой и бородатый. На шее — фотоаппарат, на голове — горшок. Девочка стоит спиной к папе. Его руки плотно прижаты к телу, черные перчатки прилипли к джинсам. Посреди всего — фонарный столб. Девочка вот-вот исчезнет из кадра. Папа примерз намертво.

Город Детства

(1979)

Это первая сцена? Это начало?

Пение птиц. Весна или лето, сияет солнце. Светит над маленьким северным городом, над желтым домом у озера, над девочкой на террасе.

— Лувиса, — зовет девочка.

— Я — мама, — отвечает Лувиса из кухни.

— Лувиса, — снова зовет девочка, — где Карл?

— Он — папа.

— Где Карл? — повторяет девочка.

— Карла нет, — вздыхает Лувиса.

«Карл», — вздыхает Лувиса.

Его нет.

Девочка смотрит на озеро, на лето. Оно сине-зеленое, каким было всегда. Лувиса ставит пластинки со скрипичными концертами. Сестра лежит на животе, расстелив на лужайке клетчатый плед. Загорает, жует жвачку, читает журнал «Старлет». Если вместо «Супермена» и «Тарзана» — «Старлет», значит, уже большая. А если вместо «Старлет» — «Новости недели», а то и «Дамский журнал» или «Фемина», то совсем-совсем большая. Лувиса читает «Дамский журнал» и «Фемину», то есть глазеет на картинки, листает страницы. Девочка прячет комиксы под диван на веранде.

— Лина! — кричит она.

Тишина.

— ЛИНА!

Сестра поднимает голову и недовольно глядит на нее со своего клетчатого пледа на лужайке. На губах розовый пузырь из жвачки.

— Можно взять у тебя «Старлет»?

— Не-а, — отвечает сестра. Говорит, что девочка все равно ничего не поймет. Что девочка слишком маленькая.

Посреди скрипичного концерта — голос Лувисы: она нашла старые фотографии.

— Здесь тебе четыре года, — говорит Лувиса. Они сидят за кухонным столом, прижавшись друг к другу. Лувиса пахнет брусникой. Девочка смотрит на фотографию. Слышны звуки скрипки. «Смычковые», — произносит сестра с важным видом. Виолончель и скрипка. Вообще-то сестру зовут Лина-Сага, и отзывается она обычно только на полное имя. Лина — это как в «Приключениях Эмиля из Леннеберги», говорит она. Будто прислуга. Но девочке кажется, что Лина-Сага — слишком длинно. И слишком красиво для сестры.

За окном видно озеро. За озером и вокруг озера — город. У окна — Лувиса с дочерьми. Они смотрят фотографии. На переднем плане — девочка, на заднем плане — Карл. У Карла на голове горшок. Лувиса рассказывает, как все над ним смеялись.

— И я смеялась? — сомневается девочка.

— Смеялась, — кивает Лувиса, — все смеялись над папой.

Но девочка на фото даже не улыбается. Вид у нее грустный и даже сердитый.

Эта девочка — Андреа.

Школьный поселок

(1997)

— Андреа! — окликает фотограф. — Смотри сюда!

Андреа всегда слушается фотографа. Она обнимает Хельгу, поднимает бокал с вином, улыбается. Она позволяет фотографировать себя, лишь когда ей легко улыбаться. А улыбаться легко, когда много выпьешь.

Андреа пьет много. Хельга — ее лучшая подруга, и всегда была лучшей подругой, хоть и в разных обличьях. Раньше — Хельга-старшая, теперь — Хельга-младшая. Они, одинакового роста, сидят на полу в комнате Андреа в Школьном поселке: восемнад цать квадратных метров. Пьют красное или белое и болтают о парнях. Хельга говорит обо всех красивых мальчиках в школе. Андреа говорит о Каспере. Она почти всегда говорит о Каспере и этим вечером, наверное, позвонит ему — это уже что-то вроде питейной традиции. Он в семистах километрах отсюда, и, когда говоришь по телефону, это заметно.

Фотограф по имени Юнатан садится рядом с ней. Один из самых красивых мальчиков в школе. Хельга и Андреа беседуют о взаимоотношениях — это, пожалуй, самая сложная тема.

— Я больше не верю в абсолютную честность, — произносит Андреа.

— Да уж, есть вещи, которые ему совершенно необязательно знать, — отзывается Хельга. — От этого больше вреда, чем пользы.

— Но если представить, что все наоборот? Что если он скрывает не меньше твоего, а то и больше? Приятно разве? — Она подливает себе в бокал.

Хельга пожимает плечами:

— Наверное, так и должно быть. Пусть он тоже что-то скрывает.

Андреа поворачивается к Юнатану, спрашивает, что думает он. Юнатан, как обычно, думает долго. Она вкладывает руку ему в ладонь, и он держит ее необычайно осторожно. Как будто рука Андреа — драгоценный дар, а не просто жалкая часть тела.

— Мне кажется, надо быть максимально откровенной. То есть я думаю, что есть разница между искренней откровенностью и вынужденной. Не надо выставлять напоказ все, когда дело касается любви, то есть обоих, надо делиться всем.

— Ну а если я сделала глупость и понимаю, что он уйдет, если узнает?

Андреа смотрит в его большущие глаза, он улыбается:

— Значит, просто не надо делать глупостей.

 

Часть первая

 

Больница

(1993)

А может быть, все началось здесь. Первая сцена.

На кровати в одной из комнат большого бетонного здания в Университетском городке лежит Андреа и прислушивается к обеденным звукам. Со звяканьем прибывают контейнеры с калориями, еду доставляют из подвала, с кряхтеньем и смешками, из лифта на кухню, а там ставят на плитки. Голодные руки помогают носить. Андреа обычно стоит в сторонке, делает вид, будто ей все равно, будто никакой опасности нет, пытается равнодушно улыбаться. Берет свой поднос, на котором уже лежит еда, садится.

И тут откуда ни возьмись — Каспер: стоит, ссутулившись, у плиток со скудной пищей. Лицо скрыто длинными, необычайно желтыми волосами. Андреа сидит в маленьком зале рядом с какой-то девицей, еще более стройной, чем она сама, обе ковыряются в тарелках, и Андреа вздыхает, а Та-что-стройнее смеется и болтает, прячет еду в салфетку и роняет на пол, когда никто не видит. Андреа видит. Но она, пожалуй, и есть никто. Каспер садится за пустой столик.

— Новенький, — шепчет Та-что-стройнее, у которой тарелка уже совсем пустая: вполне можно подумать, что она сознательно идет на поправку. Андреа не отвечает. Одним глазом смотрит на вегетарианское рагу, другим — на новенького. «Его зовут Каспер», — продолжает рассказывать Очень Стройная Фокусница, потом выходит из-за стола, берет свою чашку кофе и подсаживается к новенькому с улыбкой до ушей и скороговоркой вежливых фраз. Андреа думает о Лувисе. Как она ни цеплялась в детстве за Лувисину юбку, как ни старалась копировать ее движения, искусству общения так и не научилась.

Андреа косится, ковыряется в тарелке, но прятать еду в салфетку не решается. Не умеет колдовать. Улыбаться непринужденно — и то лишь когда внутри вино, а здесь подают только воду и кофе. Без молока! В вине, кстати, полно пухлых ползучих калорий.

Да, вот они сидят там вместе со стройной обладательницей ловких рук, и до Андреа доносится голос Каспера, почти шепот. Может быть, надо поздороваться, сказать «добро пожаловать» — хотя зачем? Анита, добрейшее существо, перехватывает ее взгляд и подходит, гладит по плечу.

— Не хочешь — не ешь больше. Ты и так сегодня умница.

Выбрасывать еду, выбрасывать, выкидывать. С удовольствием! Но «умница»? Она и пожирает, и выплевывает такие слова, она берет чашку, до краев наполненную кофе, — только бы не разлить! — и идет в свою комнату. Дверь закрывается, вздох облегчения. На Каспера она смотреть не стала.

Сидеть в своей комнате со сборниками стихов, эскизами и своими собственными, особенными словами — почти счастье. Иногда они выползают из нее, растут на бумаге. Они — ее собственные. Порой она стоит перед зеркалом — один торс. Крутится и вертится, меряет взглядом ребра, проверяет на ощупь — все так, как ей говорят: еда не впрок, вес не растет. Да, это странно, но факт. Ей сказали, что она сама должна решить, когда вес начнет прибавляться; Андреа этого вовсе не хочет, но говорит, что, наверное, захочет потом. Неизвестно, что будет Потом. Так что она и не врет в общем-то. Сейчас она просто ест то, что ей дают (не так уж это и мало), отдыхает после еды и два раза в день гуляет по полчаса в парке, который окружает это бетонное здание.

Андреа улыбается своему отражению. Грудей нет — прекрасно! Она встает на кровать. Бедер тоже нет — замечательно! Не часто бывает такое чувство. Но сейчас есть.

Андреа знает, что Каспер живет в соседней комнате. Ей неизвестно, почему он оказался здесь. Вот была бы у нее хорошая музыка, чтобы дать ему послушать… Какая-нибудь необычная музыка, чтобы он понял, до чего Андреа особенная.

Итак, добро пожаловать в Сто шестое отделение, Каспер-петрушка! Андреа позирует перед зеркалом, висящим над раковиной у кровати. Выпархивает в коридор — видеоинструкция для Каспера: здесь рядком сидят Депрессивные и смотрят вечерние передачи с перерывами на ужин, разговор с врачом, встречу с куратором, прогулку и ну-ка-затеем-уборку. Швабра шмыгает между ногами пациентов и ножками стульев, которые довольно сложно отличить друг от друга, хотя у Маниакалов ноги-пружины и кое-кто из них в ярко-розовом трико изображает инструктора по аэробике прямо перед экраном, где идет «Доктор Куин», а Депрессивные мрачнеют, но ничего не говорят и просто уходят. Большинство пациентов сидят в курилке — наверное, и ты, Каспер. Есть Финка, которая никого не режет, кроме самой себя; она бегает по коридору и бранится, клянчит еще одну сигаретку, зажигалку, доброе слово. Бояться тут нечего, Каспер, на самом-то деле. Крикунов держат здесь пару ночей, не больше, потом отправляют дальше, ну и вообще можно просто держаться от них в стороне. Господин Гитлер заглядывал недавно, но на этот раз идея у него была попроще: убить семь миллионов мух. А одна тетка, мирно сидевшая перед телевизором с блаженной улыбочкой, вдруг попыталась задушить Андреа, как только персонал скрылся из поля зрения.

Андреа здесь с сентября, а сейчас уже ноябрь, и если бы не эта чертова еда, можно было бы жить припеваючи. Тут есть Грустная Эйра, она добрая и все время спит. Анита — лучшая из всего персонала, а Морган толстый и веселый. Приходится довольно много говорить: что думаешь, как себя чувствуешь, и какие сны, и про еду, и про таблетки, но это не трудно, если задают вопросы. Анита и Морган — контактные лица Андреа. Им она должна сообщать, если ей плохо. Они и сейчас должны понять, что ей, Андреа, плохо, что ей, наверное, нужен внеочередной разговор или, скажем, прогулка в умеренном темпе. «Надеюсь, ты не бегаешь во время прогулок, Андреа?» — «Нет, что вы, ни в коем случае». И это правда. Она просто очень быстро ходит. У нее прекрасно получается быстро ходить и растягивать рот наподобие улыбки, и еще у нее хорошо выходит «мне уже намного лучше». Андреа должна отдыхать после еды — и она отдыхает, нехотя, потому что иногда, стоит ей лечь на кровать, как жир прямо-таки растекается, свешивается через край, и она чуть ли не падает на пол — тяжелющая! Так что не позвать ей никого, не пожаловаться, и вообще у них скорее всего нет на нее времени. Да и что она скажет? Однажды она написала записку работнику, который кого-то подменял, когда ни Аниты, ни Моргана не было на месте. Она долго подкрадывалась к нему с жутким сердцебиением, в штанах на подтяжках, вцепившись в своего Лукового Медвежонка, с комком в горле. «Мне ужасно плохо, мне очень нужно, чтобы меня кто-нибудь обнял». Так она написала на бумажке, которую протянула ему с замиранием сердца. В этот момент ей было около трех лет, объясняла потом Эва-Бритт, волшебница-психотерапевт. «Это называется регресс», — говорила она. А тогда тот работник прочитал, покраснел и удалился со словами: «Наверное, тебе лучше дождаться кого-нибудь из постоянных сотрудников».

Видеоинструкция для Каспера — столько всего нужно рассказать, но Андреа лежит и стекает с матраса, да никак не стечет. Тащится к выходу.

Каспер выходит на обед в обвисшей серо-коричневой кофте. Весь он какой-то обвисший. Андреа отрезала свою светло-каштановую косу, покрасила волосы в рыжий цвет и больше ни за что не наденет казенную одежду. Ее одежда — бирюзовая, зеленая, желтая, и джинсы ее, недавно еще сидевшие как влитые, теперь приятно полощутся на ветру во время прогулок. Она видит лицо Каспера. Он сидит за одним столом с ней. Сначала он спросил, можно ли присесть, и она кивнула, хотя на самом деле хотела закричать как чокнутая: «Нет! Ни за что!» Но вот он сидит, у него странные желтые волосы. Андреа звенит бусами, и ей, кроме всего прочего, тошно оттого, что теперь надо как-то по-особенному прихорашиваться — потому что он здесь.

— Каспер играет на скрипке, — хвастается Жутко Стройная и придвигается к Касперу — или Андреа просто показалось?

— А я пишу стихи, — парирует Андреа, и Каспер переключает внимание на нее. Жутко Стройная тут же тускнеет и исчезает. Андреа не хочется звать ее обратно: Жутко Стройная — одна из тех, кто загоняет страхи в подсознание, не понимая, что может умереть. Андреа, наверное, понимает. «Твое сердце бьется так слабо, что еда для тебя — вопрос жизни и смерти», — сказала главный врач Биргитта, и тогда Андреа начала есть. «У тебя такой вид, будто ты вот-вот развалишься на части», — сказала однажды Эйра и заплакала. Каспер говорит мало. Вот теперь, например:

— Как интересно.

И нервно улыбается, и она тоже нервничает, набивает полный рот еды и не знает, как теперь ее глотать.

* * *

Андреа на цветастом диване перед телевизором, Каспер проходит мимо, руки в дырявых карманах. Волосы — желтыми прядями вокруг лица, но Эйра сказала, что Каспер добрый и не такой уж больной. Касперу просто немного грустно. Он усаживается напротив с толстым романом о войне и королях, и сердце Андреа трепещет где-то в горле, телевизор выключен. Она принимает красивую позу. У нее старый журнал пятидесятых годов, в нем стихотворение, которое ей нравится: «Акробаты». Прочитать бы его Касперу.

— Как твоя книга, хорошая?

— Да… интересно читать про всякое… что происходило раньше… А твоя?

— Это не книга, это журнал, я нашла его в буки… (только бы не споткнуться!) ни… стни… (нет!) стическом (да!) магазине.

— А… Да, букинистические — это здорово.

— Да… Ну да, здорово.

* * *

И вот ее отпускают одну в город. Такое позволяют только тем, кому персонал доверяет. Это даже немного почетно: означает улучшение, «здоровую болезнь». Страшно, но здорово сесть в автобус и ехать все дальше и дальше от бетонного здания. Поначалу чувствуешь себя немного глупо, стоя именно на этой остановке, но, может быть, ты навещал кого-нибудь, а то и просто живешь в этом районе. Хотя Андреа кажется, что по ней все видно. И стоит ей подумать об этом, как становится легко и приятно: это своего рода свобода. Можно огрызаться, ронять деньги, можно сколько угодно ПЯЛИТЬСЯ, потому что ты из психиатрического отделения. Можно реветь в голос без носового платка, а можно безо всякой причины разразиться демоническим хохотом.

Она в столовой; уедет после обеда и не вернется до ужина. Ковыряется в тарелке, Каспер сидит за одним столом с ней. Они сидят за одним столом, потому что они почти ровесники и еще потому, что не особо больны. Им не приносят горсть таблеток в красном пластмассовом стаканчике. Они не кричат и не дерутся, не прыгают перед телевизором в гостиной. Они скромные. И сидят за одним столом с Эйрой и Жутко Стройной. Жутко Стройная скоро уезжает. Ее пребывание в больнице не дает результата, сотрудники раскусили ее фокусы: еду находили то тут, то там. Она немного погрустила — было видно по глазам, — но потом перестала. Она и чувства свои умеет прятать, не только еду. Улыбается, как обычно, как будто ничего страшного не произошло. Разрезает на кусочки котлету и прячет в салфетку, роняет на пол картошку.

Каспер смотрит на Андреа. Она чувствует это и начинает нервничать. Она уже заметила и даже, наверное, призналась себе в том, что он ужасно красив. Кажется, он собирается с духом. У него подергивается веко.

— Слушай… — произносит он, явно обращаясь к ней. Слава богу, сегодня она красиво накрашена ради поездки в город, но не слишком сильно, чтобы не казаться здоровой. Однако на губах помада. Красно-коричневая. — Ты ведь едешь в город, так?

— Да-а, — признается она.

— Ты… не могла бы оказать мне одну очень важную услугу?

— Ну конечно! — Она слышит, какая идиотская готовность звучит в ее голосе. Сердце начинает биться быстрее.

— Дело в том, что мне нужна канифоль для смычка…

Каспер объясняет, как добраться до музыкального магазина, в который он обычно ходит — точнее, ходил, пока не проглотил кучу таблеток и не попал сюда. Он говорит сбивчиво, заикаясь, с трудом подбирая слова… Это смущает Андреа, она краснеет не меньше, чем он.

После обеда Андреа идет с Каспером к нему в комнату. Точнее, останавливается на пороге и заглядывает внутрь. Он протягивает ей деньги и записку со словом «канифоль» — раньше она ни разу его не слышала. Похоже на «канитель». Канитель для смычка. Нет, не то.

Сотенная купюра Каспера в ее кошельке. Он сказал, что бывают разные сорта. И чтобы она взяла что-нибудь среднее. То есть не самую дорогую, но и не самую дешевую.

И вот она в магазине, с красно-коричневой помадой и деньгами Каспера. Вспоминает, как Карл говорил ей, и не раз (интересно, помнит ли он, что уже говорил, — ведь всякий раз он произносит эти слова так, будто думает, что это впервые): «Со стороны никогда не видно, как ты волнуешься. Тебе кажется, что видны дрожащие руки, слышно заикание и всем ясно, в чем дело. Но потом оказывается, что никто ничего не заметил, а иногда даже наоборот — ты произвел впечатление полной уверенности. Со мной такое случалось не раз».

Андреа это нравится. Ей нравится, что им снятся одни и те же сны — о том, как невозможно подобраться к самому важному, как застывают челюсти.

В музыкальном магазине она вспоминает слова Карла, и они помогают. Они помогают почти всегда. Советы Карла — такие редкие и такие ценные. Как будто «редко» и «ценно» прямо пропорциональны. Так не должно быть. Слова не должны утрачивать ценность оттого, что их произносят часто.

Андреа стоит лицом к лицу с относительно молодым продавцом-мужчиной (она всегда волнуется, оказываясь лицом к лицу с относительно молодыми продавцами-мужчинами). Всю дорогу она училась выговаривать «канифоль». Чтобы не получилась «канитель».

— Мне нужна… канифоль.

— Какая ценовая категория вас интересует? Все очень разного качества. Я бы порекомендовал вот эту, за девяносто девять крон. Отличное качество за такие деньги!

Она, конечно, знает… у нее в руке кошелек с сотенной купюрой Каспера, и вдруг она забывает обо всем и говорит:

— Хорошо, я беру.

Канифоль для Каспера лежит в маленьком зеленом пакете. Листок с неровным почерком Каспера Андреа спрятала в свой дневник с лосями на обложке. Стучится в дверь Каспера, сердце колотится, будь оно неладно, он открывает. Она немеет, каменеет… главное — не подать виду.

— Вот. — Она протягивает пакет и одну крону.

У Каспера удивленный вид, и она тут же теряется — что-то не так? Господибожемой, ну скажи, что все нормально! Стоять так близко — и вот его лицо, как говорится, озаряет улыбка, абсолютно естественная. Он заглядывает в пакет.

— Спасибо, огромное спасибо! Ты так меня выручила.

— Да не за что, — отвечает она, — ты только скажи, ну, если тебе понадобится еще что-нибудь из города, если я, ну, если я еще как-нибудь туда поеду.

Нет, такие длинные предложения не для Андреа. У нее в комнате пишущая машинка. На ней предложения выходят лучше. Если бы только Каспер их увидел. Если бы он увидел те предложения у нее на устах. Она спешит к своей двери.

— Я еду в город на следующей неделе, — произносит Каспер, — так что если тебе что-нибудь нужно или… — Он перебрасывает монетку из ладони в ладонь. Монетку, которую она держала в руках. — И… может, мы могли бы как-нибудь поехать вместе.

Каспер-дурак! Проклятый чокнутый Каспер! Разве Андреа посмеет? Такое безумие! Он что, не понимает? И как, как он может решиться на такое?

Она безудержно улыбается. Внезапное чувство, что она в очень невыгодном положении.

— Конечно, — отвечает она, — посмотрим.

* * *

Романы в психиатрическом отделении образца 1993 года запрещены. Каспер и Андреа — соседи, они ждут друг друга за завтраком, она медленно-медленно ест цельнозерновой хлеб: объедает по окружности. Наливает полную чашку кофе, потом еще и еще, и вот наконец копна желтых волос, глаза, все еще туманные от утренних снов. Он тоже раз за разом наливает себе кофе, и они медленно пьют и осторожно разговаривают. Андреа кажется, что ее слова шлепаются вниз, а не парят в воздухе.

— Сложно определить, — говорит Каспер, — как все эти люди попали сюда… — Он так хорошо говорит! — Но по тебе все видно… — Он слегка краснеет, ему это к лицу. — Глупо сказано, да?

Андреа качает головой: ей нравится, что по ней все видно.

— Почему… — Она откашливается. Такое чувство, что ей приходится до изнеможения бороться за каждый слог. — Почему ты проглотил те таблетки? Если не хочешь, не отвечай.

— Почему же не хочу? — Он улыбается. — Я поступил на медицинский факультет. Начал учиться, пытался заставить себя полюбить учебу, а экзамены все приближались, и я просто не выдержал, я чувствовал себя таким неудачником… — Он отхлебывает кофе. — Я не хотел умирать, я просто хотел исчезнуть, и вот попал сюда. — Он продолжает улыбаться.

— Ужас, — произносит Андреа. Что тут еще скажешь?

— Все не так плохо. Когда делаешь что-нибудь такое идиотское, что-то все-таки меняется, и потом ты уже лучше знаешь, чего ты хочешь, и вообще… — Каспер делает еще глоток кофе, они выпили уже чашек по восемь, наверное. Чашка в его руке дрожит.

— Наверное, надо верить, что во всем есть смысл. — Андреа откашливается. — Моя сестра так говорит.

Каспер кивает. Понимает. И вот спустя восемь чашек кофе появляется солнце и освещает игровую площадку внизу, Андреа растягивает губы в улыбке и уходит.

* * *

Солнце — неоновая лампа. Луна — маленькая белая таблетка. Сколько всего можно увидеть вокруг! Нога в душевой, некрасивая, ранее невиданная. Глаз на лице, которое вдруг начинает плакать. Мысль, принадлежащая Касперу, — подумать только, какими красивыми и ужасными могут быть мысли в чужой голове!

Запах коры, хвои, земли, стволов!

Андреа прогуливается — она не бежит, она просто быстро идет; внизу у речки, у скамейки, так красиво. Присесть на минутку — нет, она не может, она проходит мимо. Ветра, облака, ветки. И тело с некоторыми практическими функциями: например, идти, стоять, а может быть, и присесть на скамейку. Руки, которыми можно махать, и лицо с глазами, которые довольно далеко видят. Когда Андреа прогуливается, ее тело уже не просто тяжкая, утомительная обуза, и ей хочется взбежать по крутому склону, но только не в этот раз. Она идет как можно медленнее, этот темп почти невыносим; она смотрит по сторонам, вглядывается в лес, а там — дом! Рядом с ним дерево, на котором раньше наверняка были яблоки, но она их не видела. Дует холодный ветер, и осталось совсем немного. До выписки. Она и хочет, и не хочет. Дом далеко, и дом здесь. Программа завершена, спасибодосвидания, но я же себе не нужна! И нам не нужна, Андреа, ты должна постараться исцелиться собственными силами, еще более собственными силами.

— Я собирался на прогулку и подумал… может быть, ты тоже хочешь.

Каспер перед ней в коричневом плаще и голубом шарфе.

Снова сердце, и снова: заметно — не заметно? Приходится притворяться. Черт, ну не будь же таким красивым, не хоти такого… То есть не говори такого, если на самом деле не хочешь, но что если он и в самом деле хочет, и… Нет, только не с Андреа, не сейчас, это все бред и ненужная возня, и… да! Хочу, Каспер, больше всего на свете!

— Было бы… (как это говорят?) приятно… (приятно?) или замечательно (замечательно?) и вообще (что — вообще?), но я… у меня скоро разговор с Эвой-Бритт (да, через два часа). Но в другой раз — с удовольствием.

Собственноручно заперта в комнате, рассматривает свое лицо то под одним, то под другим углом, садится на кровать в красивых и неудобных позах. Она — Одри Хепберн или Жюльет Бинош, и знал бы только Каспер, чего он лишился, отправившись на прогулку в одиночку. Думай обо мне красиво, Каспер!

Все время ожидание, тоска. Голубой шарф с Каспером входит в дверь. Внутри, за губами Андреа улыбается и окликает его, просто подбегает к нему и обнимает. Да, именно обнимает. У нее акцент Жюльет и глаза Одри, она обнимает Каспера, не двигаясь с места, пряча взгляд внутрь, вниз, зная, что он проходит мимо. Только не проходи мимо!

Сны о животах, из которых вырываются языки пламени, и маленьких светловолосых девочках, которые пытаются вставить ногу между косяком и дверью, чтобы та не закрылась, и вопросы, и внезапно Каспер, они говорят обо всем, что их объединяет, и голос слушается Андреа, слова красивые и к месту, а потом надо просыпаться. Завтрак и ожидание Каспера, касперовское утро с восходом, плановой беседой, касперовский обед, терапия (и ничего не говорить о Каспере — что можно сказать об этом, о нем?), касперовский ужин (скорее всего если не будет вылазки в город), телевизор, книги на диване, и не прочитать ни строчки, если Каспер сидит там, меньше чем в трех метрах, бутерброд на ночь (откусывать осторожно по периметру, приближаясь к середине), дневник (не писать о Каспере), лечь спать пустой и легкой от таблетки. И перед сном: торт «Принцесса», рецепты пирожных, горы шоколада. Андреа в казенной кровати, дверь закрыта. За дверью шаги маньяков и решительная поступь ночных дежурных в сандалиях «Биркенсток», и если набраться храбрости и выйти, то можно получить еще таблетку и порцию притворного тепла: она для них не более чем Работа, не более чем Ненормально Тощая. Она лежит в постели и ждет снов. Она думает о Карле.

 

Они не видели никого красивее

Андреа не встречала никого красивее тебя. С битловской челкой, в узком сером костюме. Влажные пятна под мышками на желтой рубашке. Но их Андреа не видно. Пиджак на четырех пуговицах, закрытый верх. Ты идешь рядом со своим лучшим другом. Его зовут Ян-Улоф, у него челка чуть короче и костюм чуть свободнее, из коричневого вельвета. Он без умолку говорит, нервно посмеиваясь после каждой фразы. В руках у него потрепанный ветром букет. Конечно же, розы. Конечно же, не красные. Только не на первом свидании. На первом розы должны быть светлые или бордовые. Оранжевые — тоже неплохо. Ян-Улоф разбирается в тонкостях этикета. Он готовился, учил язык цветов и вот теперь несет под мышкой кривой букет бордовых роз.

Ты — так называемое прикрытие. У Яна-Улофа свидание, но ты волнуешься больше, чем он. Ты хотел бы сидеть дома и читать «Карлика» Пера Лагерквиста. Тебе осталось совсем немного страниц, тебе хочется домой на Бьеркгатан, 64. Ян-Улоф взял отцовский «ситроен», но его оказалось сложно припарковать. Ну когда же вы наконец доберетесь! Пиджак жмет. Ноги чешутся от брюк. Вот бы домой и переодеться во что-нибудь удобное. Ян-Улоф все говорит и говорит.

— Да, она жутко красивая, — говорит он, — она всего лишь пригласила на кофе, но приодеться никогда не помешает, правда?

Он натянуто смеется. Карл роется в карманах и достает пачку сигарет.

— Далеко еще? — Он прикуривает, глубоко затягивается.

— Вот за этим кварталом, кажется. Адрес у меня записан, если что. И знаешь, Карл, ее соседка, возможно, тоже там. Может, ты пригласишь ее куда-нибудь, а? Что скажешь, Карл? — Он снова натянуто смеется, Карл бросает на него косой взгляд. Снова затягивается.

— Я с ней незнаком.

— Вот и пригласи ее куда-нибудь!

— Куда?

— В кино. В кафе. Не знаю. Да это неважно! Стой, мы пришли. Черт, Карл… Как у меня вид? Галстук не криво, нет?

— Брось. Ну что, мы идем?

Это была самая красивая женщина из всех, что Карлу доводилось видеть. Конечно, это клише, но хотя бы раз в жизни эти слова должны прозвучать — по крайней мере в мыслях. Ян-Улоф стоит между ними со своей дурацкой метелкой в руках. Три полумертвые розы и поникшая веточка зелени — и букетом-то не назовешь. Но Лувиса улыбается, Карл видит ее улыбку сквозь стебли. Она благодарит и удаляется, чтобы приготовить угощение. У нее звенящий выговор. Ян-Улоф говорил, что раньше она жила еще севернее. Почти у границы, гордо сообщил он. Из кухонного закутка доносится ее голос: «Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома».

— А где твоя соседка? — спрашивает Ян-Улоф, как только они устраиваются на удобном диване с бархатной обивкой. Лувиса возвращается с подносом. Она застенчиво и красиво улыбается. Большие синие глаза.

— Кристина еще не вернулась с занятий. Она сказала, что постарается прийти поскорее. Я предупредила, что у нас будут гости.

Она еще гуще краснеет, опускает поднос; Карл никогда не видел синевы ярче, чем платье Лувисы, и руки у нее белые, тонкие и на вид мягкие. Карл отворачивает взгляд. Вот бы и ему было что сказать… Лувиса расставляет чашки и блюдца. И на тех, и на других — синие цветы. Тонкий фарфор.

— Пожалуйста.

— Благодарю, — отвечает Ян-Улоф и берет кусок миндального кекса. — У вас здесь красиво.

— Мы не так давно тут живем, но нам нравится. Ты тоже родился здесь, Карл?

Карл никак не может подцепить свой кусок кекса: тот разваливается на тарелке. Потом Карл вспоминает, что вопросительный знак был обращен к нему. Он откашливается, не в силах поднять взгляд.

— Да… да, я здесь живу.

— Но к осени переберется в столицу, — добавляет Ян-Улоф.

— Вот это да, — произносит она, будто бы впечатленная услышанным, и наливает Карлу кофе. Ее рука приятно пахнет. Цветочный аромат перебивает запах напитка.

— Да что там, — говорит он, — я просто буду учиться.

Ян-Улоф смеется обычным смехом.

— Не скромничай, Калле. — Он слегка толкает Карла в бок. Карл в этот момент поднял руку, стараясь поднести чашку ко рту и при этом не расплескать содержимое. Краска заливает лицо и словно въедается в кожу. Ян-Улоф поворачивается к Лувисе и произносит доверительным тоном: — Карл получил стипендию, представляешь? У него голова светлая, что твоя лампочка!

Они оба смеются. Лувиса и Ян-Улоф. Сердечно, в каком-то приливе взаимопонимания. Карл чувствует, что ему следовало бы оказаться где-то в другом месте. С книжкой в кресле на Бьеркгатан, 64. Если бы и он мог смеяться так же легко! Карл откусывает большой кусок кекса.

Они болтают о том и о сем. Затем наступает тишина, слышно только, как они жуют кекс и отпивают кофе. Тикают часы. Поскрипывает диванная подушка, когда Карл пытается усесться поудобнее. Почувствовать себя как дома. Розы в вазе на столе как будто оживают. Разве ты не видишь, Карл, что Лувиса искоса поглядывает на тебя? Что краснеет при этом? Ты же можешь улыбнуться в ответ.

— Вкусно, — смело произносишь ты, отрезая еще кусок. Большой кусок. Гораздо больше, чем тот, что лежит на тарелке у Яна-Улофа почти нетронутым, пока тот произносит свои многочисленные реплики. Ты должен съесть половину. В животе сидит что-то другое и не хочет уступать место, и тебе вдруг страшно хочется курить. Ян-Улоф говорил, что Лувиса не курит. Придется потерпеть и покурить потом, сказал он. Тебе трудно проглотить кусок, который у тебя во рту. Ян-Улоф говорит о книгах и фильмах. О последней пластинке The Beatles, которой Лувиса не слышала. Ты обязательно должна ее послушать, говорит он, она есть у меня дома. У Яна-Улофа своя квартира. Лувиса часто смеется. Ян-Улоф отпускает шутки — одну за другой. Снова что-то говорит о Карле. Что он, мол, читает книги так же быстро, как и водит отцовскую машину. Ты чувствуешь себя серым и скучным. Потная рубашка липнет к телу, все чешется. Сигареты во внутреннем кармане. Когда же наступит «потом»?

Ты не видишь, что Лувиса то и дело при любой возможности смотрит в твою сторону. Ты уставился в чашку с кофе. Думаешь о том, какого цвета кофе на самом деле. Сейчас он черный, но кофейные зерна — темно-коричневые. Если добавить молока, сразу становится видно, что кофе не черный, иначе бы получался серый цвет. Тебе хочется оказаться подальше отсюда. Ты откашливаешься.

— Ты ведь не собираешься уходить, Карл? — звучит мягкий голос Лувисы. Ну подними же глаза и скажи! Она беспокойно смотрит на тебя. Она боится, что вы больше не встретитесь. Это же ясно, стоит только внимательно посмотреть на нее! Что она хочет общаться с тобой, а не с этим болтуном-весельчаком. Не с Яном-Улофом. Ты что, не видишь?

Но Карл уставился в кофе. Ему кажется, что Лувиса и Ян-Улоф хотят остаться наедине. Уродливые розы на столе между ними. Звяканье кофейных чашек и последняя пластинка The Beatles. «Нет, нет, только не это», — думает Лувиса. Так нельзя! Но Ян-Улоф опережает ее.

— Если у тебя дела, Калле, то ты, конечно, иди, если хочешь. — Ян-Улоф щиплет Карла за руку. — У него столько поклонниц! — сообщает он Лувисе наигранно-доверительным тоном. «Ну и горазд он врать», — думает Карл. Ян-Улоф смеется. А Карл — нет. И Лувиса не смеется.

— Да, мне, пожалуй, пора идти. Обещал кое-что… маме. Большое спасибо за кофе… и кекс… очень вкусно.

Ты встаешь. Высокий и элегантный. Но ты этого не знаешь. Не знаешь, что похож на Джорджа Харрисона, который так нравится Лувисе. Однако ты что-то замечаешь — что-то особенное во взгляде Лувисы, — когда поднимаешься, нащупывая сигареты в нагрудном кармане и глядя на приятелей сверху вниз. Лувиса тоже встает.

— Было очень приятно познакомиться!

Она берет тебя за руку. У нее такие нежные руки. А у тебя, кажется, липкие.

— Взаимно… фрекен Ларсон.

— В следующий раз можно просто Лувиса, — тихо, как бы проникновенно произносит она.

«В следующий раз». Карлу и в голову не приходит прислушаться к этой фразе. Но конечно. Конечно, они встретятся еще. Возможно, будут встречаться часто. Ян-Улоф все-таки его лучший друг. Ян-Улоф, уплетающий кекс, вдруг вспоминает:

— Калле! Передать что-нибудь Кристине, когда она вернется?

Ты уже почти вышел. Свобода. Никотин.

Раздражение.

— Что ты, интересно, мог бы ей передать?

Ты почти не замечаешь дерзости своих слов. Ты будто вырос. Все еще чувствуешь руку Лувисы в своей. Она все еще стоит, сложив руки на груди — на ярко-синей материи.

— Ты же знаешь… — слегка неуверенно произносит Ян-Улоф, пристально глядя тебе в лицо. Может быть, именно в этот момент он замечает, как ты похож на Джорджа Харрисона. Лувиса говорила, что он нравится ей больше всех. Что он кажется и добрее, и умнее, чем Пол и Джон.

— Что-нибудь! — добавляет он.

— Конечно. — В голове одна-единственная мысль: скоро. Воздух. Спичкой о коробок. Долгий путь домой. Карл смотрит на Лувису. Не отводит взгляд. Краска больше не заливает лицо. — Передай Кристине, что на этом диване жутко удобно сидеть и пить кофе.

Лувиса смеется. Ты смеешься. А Ян-Улоф — нет. Ян-Улоф ничего не говорит.

И ты уходишь. Андреа видит, как ты уходишь. В необъяснимо хорошем расположении духа, почти счастливый, ты уходишь прочь.

* * *

Андреа не видела никого красивее тебя.

Она видит тебя в больнице. По-прежнему видит тебя. Принципы и люди меняются. Но не это.

Андреа не видела никого красивее Каспера.

Она нервно видит тебя рядом с собой. Над остывающим рисовым рагу и кофе. Остывшим кофе, который невозможно пить. Приходится подливать горячий.

Бирюзовый пиджак и много звонких ожерелий на груди. Бусины кричащих цветов. Впавшие щеки. Короткие волосы, выкрашенные хной. Большие глаза и крошечные порции. Но ты умудряешься есть еще меньше. Ковыряешь рис, рассеянно водя взглядом из-под длинной спутанной челки. Натурального, но необычного цвета.

— Я слышала, как ты играешь, — говорит Андреа, — очень хорошо играешь.

— Спасибо, большое спасибо, — отвечает Каспер, — а я слышал, как ты стучишь на пишущей машинке. Что ты пишешь?

— О, всякую всячину. Может быть, сборник стихов.

— Ой, — произносит Каспер. Затем воцаряется молчание.

Но вокруг, слава богу, никогда не бывает тихо. Финка с бранью бегает за своими сигаретами туда-сюда — комната для персонала, курилка. Как жестоко прятать от нее сигареты под замок. Гладить ее по голове и говорить: «Нет, дружок (а ей уже за сорок), только после обеда». И Финка бьет себя по щекам и рычит. Литиевый Живот Номер Один ругает мерзкую еду и жидкий кофе. Литиевый Живот Номер Два глубоко и громко вздыхает, пускает газы и гремит посудой. Маньячка Муа смеется и танцует на столе в трико тигровой раскраски. Первое время Андреа ее боялась. А теперь все больше любит. Муа делает что хочет. Но уж когда она развеселится, ее не остановить. Порой ее шумное веселье вторгается в чужие владения. Жутко Стройная жует с открытым ртом. Жует без конца. Жует и пережевывает. Кто-то шаркает: это Шаркальщик. Он был любимцем Андреа, пока не появился Каспер. Шаркальщику дают лекарств больше всех. Она видела, как он появился здесь. Как сияли его глаза. «Они говорят, что мне слишком хорошо, — говорил он. — Понятно, ведь дома у меня ничего не получается. Я ношусь как неприкаянный, мне хочется всего и сразу. Но ничего не выходит. Говорят, я и дом запустил, и гигиену тоже». И вот ему дают разноцветные таблетки. И однажды в его глазах исчезает блеск. А на следующий день исчезает ясность речи. Он говорит медсестрам, еле ворочая языком: «Я не хочу принимать все эти таблетки. Мне так плохо. Я ног под собой не чую». — «Ну-ну, ну-ну, — приговаривают медсестры. — Все образуется». Он просит встречи с доктором, но ему объясняют, что у доктора очень мало времени, это надо понимать. Не только тебе нужна помощь, говорят они. Андреа хочется обнять Шаркальщика, но она не решается. В объятиях таится какая-то опасность. Особенно если одновременно подумать об объятиях и о Каспере.

Андреа знает, что он играет в группе под названием Building Burst, что они пока не выпускают пластинок, но уже довольно популярны.

— Это так смело — играть на сцене, ну, как ты играешь, — говорит она Касперу. У него такие красивые глаза — может быть, зеленые? Андреа не решается надолго задерживаться в его глазах. Рада, что чаще всего это узкие щелочки под густой челкой.

— Да ладно, — возражает он, — писать еще смелее, это же твои собственные слова.

— Да ладно, — отвечает она, — это же твоя музыка. Твой звук.

Вот глупо-то. Почему нельзя взять назад сказанное? Просто отмотать, пока слова не отпечатались намертво?

— Да ладно, — говорит Каспер. Идет и выбрасывает еду. Она тоже хочет выбросить, но ей нельзя. Если она выбросит еду, то Внимательные вызовут ее в маленькую комнату, где ей придется сидеть и объяснять то, что она не в состоянии объяснить. Они ведь сказали ей: «Если будешь продолжать отказываться от еды, то держать тебя здесь нет смысла». У нее должна быть мотивация. Она должна ХОТЕТЬ выздороветь.

«Я здорова, — тайком бормочет она, — я хочу быть именно такой. Без аппетита. Как хорошо, когда на тебе болтается одежда. Чувство свободы, понимаете, я никогда раньше не испытывала его». Но вслух говорит, что она ХОЧЕТ, что ей мешают несвобода и страх. И это тоже правда. Страх возникает из-за непонимания того, что с ней делает еда. Она чувствует себя грязной, внутри происходит брожение. Чем больше еды, тем меньше Андреа. Настоящей Андреа. Чистой и самостоятельной. Той, что сама руководит своей жизнью. Той, что знает, как надо жить. А в весе она все равно не прибавляет.

* * *

«Мой звук — разряд грозы или летучей мыши пение», — смеется Каспер.

Он произносит эти слова в фантазиях Андреа и смеется, убирая волосы с лица. Причудливо щурится. Полный тайн, которые она постепенно узнает — одну за другой.

В мечтах Андреа все именно так.

На постели, на животе, ноги вверх. Кто-то стучит в дверь. Она знает, что это Ухошумелка. Не открывает. Пусть она хотя бы один раз постоит там и подумает. Пусть недоумевает, чем Андреа там занимается, пусть дуется, разочарованная. А вообще Андреа всегда открывает. Открывает с Улыбкой. Долго слушает бесконечные излияния Ухошумелки о манипуляциях врачей и злобных пациентах.

О шуме в ушах и ужасных медсестрах. Которые никогда ее не слушают.

«Но ты-то добрая, Андреа. С тобой и в самом деле можно говорить; неудивительно, что у меня шумит в ушах, когда люди несут всякую чушь, но ты-то чепухи не болтаешь, и ты очень похожа на Твигги, а Твигги красивая… или была красивая, а может, она до сих пор жива. Стройные люди красивы, и я не думаю, что ты слишком стройная, они болтают чепуху, но я могу отдать тебе свои джинсы, тебе они подойдут, а я все никак не могу перестать есть, хотя у меня и были нарушения пищеварения, я точно говорю — были, и я была очень красивая, но никто меня не слушает, кроме тебя, Андреа».

Но только не сегодня. Сегодня Андреа не слушает. Сегодня она недобрая. Выключает все голоса.

У Ухошумелки роман с одним Депрессивным. Он старше, наверное, лет на тридцать, но глаза у него невероятно бодрые для Депрессивного. Все остальное лицо — серое и старое. Он медленно двигается. Долго возится с одеждой. Сидит перед телевизором, а Ухошумелка у него на коленях. Андреа ни разу не слышала, чтобы он говорил. Когда она с ним здоровается, он только кивает. Глаза у него, как у белки. Никто из персонала не должен знать, что у них роман, потому что иначе одного из них переведут в другое отделение. Весь персонал знает, но Ухошумелку просто переводят на несколько комнат дальше от него. Раньше они были соседями.

Андреа и Каспер — соседи.

Через стенку Андреа слышно, как он играет на скрипке. Сегодня у скрипки сердитый голос. Андреа хочет слушать только его скрипку и ничего больше. И еще читать Верупа: «Я выпишу насмерть, заслушаю Бахом». Она записывает эту строчку в свой блокнот раз за разом, а Каспер раз за разом проигрывает один и тот же отрывок. А вдруг это Бах? Это даже не целый отрывок. Он отрабатывает определенную фразу, и, видимо, ему не нравится звучание, потому что он начинает сначала, и с каждым разом звук становится все более сердитым. Ей не надоедает. Отрывок каждый раз звучит по-новому. Она закрывает глаза и представляет, что он играет для нее и только ради нее хочет добиться идеального звучания.

— Но у тебя и так выходит идеально, Каспер, — говорит она ему, — ты идеален.

И она представляет, что сидит в его комнате, куда на самом деле заглядывала всего однажды, успев разглядеть лишь футляр от скрипки и картину, которая, наверное, висит там с тех самых пор, как возвели стены этого здания. Давай разрушим эту стену, Каспер? Впрочем, нет. Так лучше. Мы можем ходить друг к другу в гости. Сидеть молча и все понимать. «Иногда это неприятно, — говорит она Касперу, сидя в его комнате, на его кровати. — Как будто мы из одной и той же семьи. У нас одни и те же мечты, одна и та же тоска. Одна и та же печаль». Она берет Каспера за руку. Рука Каспера сжимает ее руку. Один и тот же сложный выбор в жизни.

«Не один и тот же, — мысленно слышит она голос Эвы-Бритт. — А такой же. У людей не может быть одно на двоих чувство. Чувства людей могут быть похожи, но это не может быть одно и то же чувство».

«Даже любовь?»

«Даже любовь, Андреа».

«А было бы идеально».

«Но все есть, как есть. Не бывает ничего идеального».

«Надо быть решительнее, Андреа». Она мысленно разговаривает сама с собой. Не обходится и без ссор. В победной реплике нередко звучит слово «ничего». Например: «Ты ничего не решаешься сделать». Но иногда Андреа становится чуть смелее. Смелее всего она в те дни, когда Странного Парня Каспера отпускают в город, когда можно не бояться встретить его взгляд (кроме как у себя в голове).

Она идет по коридору, расслабившись. Может размахивать руками и непринужденно улыбаться, пусть даже на пути ей встречается занудный санитар, который так и норовит испортить ее психованную прогулку. Он обращается со всеми как с детьми, то и дело сыплет унизительно-снисходительными фразами. Вот он пытается пощекотать ее, когда она проходит мимо, но она не в настроении. Для него она всегда не в настроении.

— Слушай, цыпа, — ухмыляется он, когда она отпихивает его, — а я и не знал, что ты такая сильная.

Как будто она совсем малявка. Что он о себе воображает?

— Слушай, — говорит она, чувствуя комок в горле, — как ты мне надоел вместе со всем этим чертовым заведением.

Конец фразы она произносит не совсем искренне. Хотя этим вечером так оно, наверное, и есть. Непрошеные мысли о Каспере, еда, все эти бессовестные санитары (которые дают Андреа ключи от ящика с ножами — она, мол, хорошая девочка, ей же не придет в голову резать себя до крови!). Он больно хватает ее правую руку, больно смотрит на нее, и она ударяет его левой — пожалуй, довольно сильно — в живот. Он ослабляет хватку, и Андреа бежит к двери — она не сделала бы этого, если бы Анита или Морган были на месте… Или Каспер… Она же знает, что дверь заперта, нечего и стараться, но едва она нажимает на ручку, дверь отворяется!

Она думает, что ее вот-вот кто-нибудь схватит, остановит, что сейчас до этого идиота дойдет, что надо бежать за ней. Она рыдает, стоя перед дверью Сто шестого отделения. Не решается вызвать лифт. Должен же кто-нибудь появиться! Она же может натворить бог знает что! Андреа вызывает лифт, спускается вниз, бредет к реке, хлюпая носом, говорит сама с собой — громко, как псих, сбежавший из больницы. Идет к Фольхаген, где ее квартира. Решает напиться с друзьями, но, добравшись до прихожей, падает без сил — вспоминает, как много калорий в алкоголе, как мало телефонных номеров в записной книжке. То есть номеров-то много, но это номера людей, которых вроде как и нет. Точнее, ее для них вроде как и не существует. Она так долго скрывалась, что они перестали ее искать.

В десять часов раздается телефонный звонок. Это добрый ночной дежурный: зовет Андреа вернуться. Она хочет вернуться, но на улице так темно, а на кухне припрятана таблетка снотворного. Она говорит, что примет эту таблетку, а потом уж неизвестно, когда она проснется и захочет вернуться. Посмотрим, говорит она. Хотя на самом деле ей больше всего хочется, чтобы кто-нибудь приехал и забрал ее.

* * *

В свободе есть жутковатая притягательность.

Андреа, беспрерывно дрожа, едет на поезде в столицу, в Аспудден: она знает, куда ей надо. Она уже думала об этом раньше, и сегодня подходящий день. «У нас большая очередь, — говорит Татуировщик, — но если вернешься через час, мы найдем для тебя время». Все крутые уставились на нее. Зачем маленькой перепуганной девочке такая крутая штука?

Она обнаруживает, что до смерти проголодалась. Чертова еда в этом чертовом Уллерокере; трапезы по расписанию выработали зависимость. К Андреа вернулся голод, да еще какой! Она двигается не чуя под собой ног. Заходит в кафе и произносит почти без голоса — или без слов, или даже без взгляда, — что ей хотелось бы булочку с ванильным кремом, кусок шоколадного торта со сливками, шоколадный шарик и овсяный коржик.

— Что-нибудь еще? — спрашивает стройнейшая продавщица возможно, с иронией. Андреа прикусывает губу. Ей плевать на иронию, лишь бы поесть. И будь у нее деньги, она скупила бы весь магазин, как Пеппи Длинныйчулок, но ни с кем не стала бы делиться. Она берет поднос, не отдавая себе отчета в том, что делает… Как говорят преступники после совершения преступления: «Это был как бы не я… Я не помню, как я это делал. Что я сделал?» Преступница Андреа съедает булочку с ванильным кремом, шоколадный торт, шоколадный шарик и овсяный коржик. Старается есть медленно, потому что в кафе есть посетители, которые, возможно, смотрят на нее и, наверное, скоро схватят. Но, оглянувшись по сторонам, Андреа видит, что никому нет до нее дела, никто ее не знает, и все так безумно вкусно, она откусывает от всего по очереди, ест быстро, и через пару мгновений вокруг вообще никого не остается.

Андреа забирается в густые надежные заросли кустарника и сует два пальца в рот, потом просится в туалет в пиццерии, подправляет макияж, споласкивает рот.

Делает татуировку в виде змеи на плече — полосатая кобра, ядовитая. Андреа не такая уж робкая и покладистая, как многие, наверное, думают. Ей не больно, хотя Татуировщик все время говорит о том, как мало у нее подкожного жира, как жестко и что ей должно быть больно! Нет! Ей не больно! «В сравнении», — думает она. Со всем остальным.

Возвращение в бетонное здание: гордо, с пластырем поверх кобры. Надо ждать, пока заживет, смазывать кремом. Можно осторожно снять пластырь, чтобы показать Эйре: на нее это произведет впечатление. Но больше никому не показывать. Пока. Она не такая жалкая и трусливая, как они думают!

* * *

Комната Андреа находится рядом с закутком, где телефонный аппарат. Каждое утро спозаранку ее будит Телефонный Зануда. Ее будят кашель, хрип и проклятый писк телефона, когда он забывает вынуть свою чертову карточку. Он звонит не по одному разу. На работу, потом какой-то беспокойной жене или маме, детям, которые, кажется, живут не там, где жена или мама, и говорит он громко и спотыкаясь, долго подбирая слова. Андреа не хочет сердиться, но на часах пять, до завтрака еще два часа, и ей страшно лежать так долго в постели без сна, голодной, и Каспер же еще спит, правда?

Ей хочется постучать в его дверь. Хочется по нескольку раз в сутки. «Побудь со мной, Каспер, давай делать что-нибудь вместе: можно прогуляться у реки, можно смотреть на деревья, которые меняются день ото дня, если хорошенько присмотреться, а можно сходить в кино, когда нас обоих отпустят в город». Но она не решается спросить — нет, только не это. Андреа сердится на него, улыбается, не смеет; она ненавидит его, ненавидит себя. Но никак не может выпутаться, освободиться. Она не может избавиться от себя самой, не может отказаться от этих совместных завтраков.

За завтраком они рассказывают друг другу о снах. Темные утренние часы. Не видно ни детского сада, ни церкви. На часах семь, и она объедает по окружности свой бутерброд. Все ближе к середине, к концу. Каспер намазывает хлеб маслом; иногда бывают бутерброды с сыром, иногда с ветчиной. Андреа должна есть и масло, и сыр. Она объедает свой кусок цельнозернового хлеба по четырехугольному периметру, даже когда он сидит рядом. Так труднее, но Андреа справляется. Каспер много спрашивает о ее болезни, и ей это нравится. Нравятся его осторожные вопросы. О болезни она говорит охотно. Это знакомая тема. Это сама Андреа.

Минимум пятьдесят утренних встреч. Андреа скучает по нему, она называет это «побегом». Побег, напоминающий фантазии о еде. Пожалуй, более пятидесяти завтраков, более двухсот чашек кофе. Вместе! Один и тот же кофе. Один и тот же вид из окна. Один и тот же стол.

Один и тот же Каспер. Но разные, разные дни. Он рассказывает о своих снах, похожих на ее сны. Его жизнь похожа на ее жизнь. Похожа ли Андреа на Каспера? О как бы ей хотелось уметь находить нужные слова, не робеть! Не меньше пятидесяти пяти утренних встреч. Кофе остывает. Взгляд в чашку. Цвет — как у темноты за окном.

— Хочешь еще кофе? — спрашивает он, и ей всякий раз хочется еще кофе, и он приносит еще. Без молока и без сахара. И кофе им нравится одинаковый. Одинаково черный.

Каспер смотрит на нее, взгляд его бегает. Руки — на столе, рядом с ее руками. А что если взять их в свои, что тогда будет? Будут ли они сидеть, держась за руки? Они могли бы сидеть так, держась за руки, близко-близко. Андреа вздрагивает. Зачем ей это? Зачем это ему?

Они одновременно отпивают кофе, солнце понемногу встает.

— Было приятно жить с тобой по соседству.

— Что? То есть как? — Андреа едва не опрокидывает чашку.

— Меня переводят на другую сторону коридора. Я буду жить в одной комнате с Великаном. Надеюсь, ему нравится скрипка!

— Но почему?

— Не знаю. Не особо умное решение. Особенно если учесть, что мою комнату отдадут Крикунье.

— Нет! Только не Крикунье! — Однажды Андреа приснилось, что она лежит, привязанная к койке, в своей комнате и к ней приближается Крикунья — она все время кричит, и Андреа не может пошевелиться; она знает, что Крикунья убьет ее, и как только жуткое лицо Крикуньи, похожее на «Крик» Мунка, приближается к ней, Андреа начинает звать на помощь; она зовет все громче и громче, но не может выдавить из себя ни звука, как ни старается — ничего! Тишина! Крикунья наклоняется над ней и… конечно же, Андреа просыпается. Как всегда. Как только становится слишком страшно. Почему такое бывает только во сне?

— Я буду жаловаться, — говорит она. Звучит по-дурацки, словно шутка, и Каспер смеется. — Я правда не хочу… — продолжает она, лицо опять заливает эта проклятая краска. — Черт! Только не Крикунья! Как я буду спать?

— И я подозреваю, что Великан ужасно храпит.

Они оба смеются. Хотя внутри Андреа на самом деле кричит, под этим фальшивым смехом она кричит, как на картине Мунка. «Лучше бы он вообще уехал отсюда», — думает она. Лучше им вообще не видеться. Они сидят рядом, это странно, и если он переедет на другую сторону коридора, будет только хуже, потому что тогда они смогут лишь здороваться при встрече и больше ничего. Потому что тогда эта жутковатая близость будет перемежаться с такой же жутковатой отстраненностью.

Она идет в свою комнату, пишет на листочке о том, как это глупо, что и Касперу, и ей делают только хуже. Кладет листок в почтовый ящик для персонала. Ответа не следует.

Скрипичные концерты Каспера затихают. Взамен появляется Крикунья.

Андреа крадется в другой конец коридора. Теперь она слушает совсем украдкой. Еще дальше и еще ближе. Нечто несовместимое. Гормоны в ее теле словно вымерли. Менструация — признак того, что ты снова можешь влюбиться, хотеть секса. Ее передергивает. Это не то. Это скорбь. Она потеряет Каспера. «Ну и ладно», — думает она и меняет все свои мысли на большую коробку шоколадной нуги.

* * *

После трех месяцев лечения ее выписывают. Программа завершена. Проект под названием «Есть и быть счастливой» переносится в обычную жизнь. Скрипка Каспера вдали, в конце коридора. Как только они перестали быть соседями, между ними появилась новая отчужденность.

«Мы еще увидимся?» Эту записку она переписывает несколько раз. В конце концов пишет просто: «Было бы здорово, если бы мы продолжали общаться, позвони мне, буду рада!» «Буду рада» — засомневалась, зачеркнула, взяла новый листок, написала то же самое — может быть, так годится? Привычные сомнения роятся внутри: не прячется ли Каспер от нее? Потная ладонь сжимает листок в кармане. И вдруг они сталкиваются — вот он, стоит перед ней! Близко, слишком близко, оба делают шаг назад.

— Ну что ж, пора. — Он кусает ноготь, смотрит в пол, в сторону.

— Да, пора. Страшновато.

— Понимаю. А я здесь, наверное, останусь навсегда.

— Биргитта не позволит.

Смешок, молчание, и вот:

— Лучше тебе уйти поскорее, правда? Ну, знаешь, как пластырь. — У него странная улыбка — вероятно, холодная. — Ну, медленно отдирать — больнее, понимаешь?

Да, она понимает. Думает о северных лесах:

уехать и исчезнуть. Только мрак, звуки и запахи, только она. Андреа очень хорошо понимает его:

«Хорошо, что ты уезжаешь, противная Андреа».

Чужая ладонь, еще более потная, чем ее. Да, пока, всего хорошего — и больше ничего? Ну да, дурацкая улыбка не сходит с лица Андреа всю дорогу домой, но что значит — домой?

Пусто! До тошноты знакомая мебель, холодильник, буфет, туалет, раковина. Покрытые пылью вещи в грязных ящиках, фото из давно забытых времен. The same procedure, но иначе, гулко: бутерброд на ночь, приготовленный Анитой, возможно, со слезами Аниты (но вряд ли), таблетка и разливающаяся вокруг пустота. Улыбка исчезает. «Почему я не могу заплакать?» Скомканная записка лежит в кармане.

 

Андреа не говорила, что ей страшно

(Рождество 1993)

Домой к Луковому Медвежонку, к кровати, таблетке и трем фильмам, взятым напрокат. Нелегкие вылазки По Делам, когда Все Смотрят. Андреа думает о кочане капусты, который ждет дома: хорошее слабительное. Нашинковать и есть, пока смотришь фильмы. Белая таблетка, жалюзи, несколько строчек из книги. Андреа представляет себе всю процедуру; все должно идти по плану; нужно быть уверенной даже во сне…

Черт! КАСПЕР! Вот, напротив, прямо у нее на пути! Около здания вокзала. Идет ей навстречу.

— Ой, привет, Андреа, как дела?

— Хорошо, а как у тебя?

— Выписали.

— И тебя тоже? Все хорошо?

— Нормально.

Молчание, его бегающий взгляд. Волосы спрятаны под уродливой шапочкой, черты лица — странные, не такие, какими она их помнит. Андреа притоптывает на месте, будто от мороза. Может быть, ей и в самом деле холодно. Сказать что-нибудь о морозе? Не лучше ли ему уйти, если все равно нечего сказать?

— Слушай, я немного спешу, но рада была тебя встретить! — Андреа улыбается как можно шире, думает о супе из пакетика, который она сварит в пять, перед фильмами, перед капустой и маленькой белой таблеткой.

— Да, приятно было встретиться… — Может быть, теперь он уйдет? Уходи! Она едва не теряет улыбку. И вот он наконец делает шаг, но не от нее, нет, а к ней. Подрагивающие веки, губы. — Может, увидимся как-нибудь? После Рождества, а?

— После Рождества мы едем на Мадейру.

— Как здорово! Ты едешь одна?

Ей хотелось бы сказать, что с подругой, а еще лучше — со своим собственным парнем…

— С родителями. — Боже, как глупо это звучит!

— Вот здорово. Надеюсь, вам понравится. Слушай… — У него серая, с очень длинной кисточкой шапка. — Я позвоню после, можно?

Андреа чувствует, что кивает — выходит как бы само собой…

— Кстати, счастливого Рождества.

— Да, счастливого Рождества.

Андреа спешит через железную дорогу, домой в Фольхаген. Почти бежит: ведь она так спешит, так спешит! Бежит и думает: «Пусть Новый год не наступит после Рождества, после Мадейры — не наступит никогда, пусть самолет упадет, пусть я попаду под машину, пусть меня вышлют из страны, положат в больницу, запрут на замок. Этот проклятый машинальный кивок — ведь на самом деле я не хочу!»

Он не позвонит.

Андреа проглатывает суп, когда на часах лишь половина четвертого, берет кусок утреннего хлеба (сплошь из грубых волокон) плюс шоколадку, трид цатиграммовый батончик, который она в каком-то помутнении рассудка прихватила в киоске. Это уже слишком. Жевать украдкой в больнице — это еще ничего, но сейчас… Теперь она одна, и в ее планах были только суп и капуста. Больше ничего. Ничего такого. Никакого шоколада, от которого потом нужно как можно скорее избавляться. Андреа садится на корточки перед унитазом и вскоре видит перед собой шоколад, цельнозерновой хлеб и грибной суп — можно наконец спокойно вздохнуть. Смыть, сполоснуть рот мятной водой, посмотреться в зеркало. Он передумает. Пусть никогда не наступает Новый год, потому что я не могу ждать, чувствовать себя дурой, ожидая того, что не произойдет. Даже не надейся, Каспер. Я не собираюсь тебе верить.

* * *

И вот наступает Рождество.

Все те же запахи: апельсины и кориандр, хлебцы и ветчина. К ним примешиваются и другие, более мягкие. Яблочный салат, паштет из красно-кочанной капусты, вегетарианские булочки и нежирные соусы, которые ест только Лувиса. «М-м, как вкусно, Андреа!» Коробки с шоколадом открываются в тишине, в ворохе оберточной бумаги; лица вокруг виновато уплетают шоколад, смущенно утирая уголки губ. Лица следующие: Лувиса — мама, Карл — папа, Лина-Сага — старшая сестра, София — бабушка, Арвид — дедушка. Все они постоянно косятся на Андреа как бы исподтишка, словно стараясь спрятать взгляды под оберточной бумагой. Андреа выходит из гостиной, где стоит украшенная подобранными по цвету игрушками елка, уходит, и никто не обращает на нее внимания; она идет в спальню. Лежит в объятиях воспоминаний, уже расколдованных, но еще вгрызающихся в нее, словно белые кролики, выныривающие из глубоких черных шляп, и на самом деле ей хочется просто спать. В своей комнате, в доме у замерзшего озера. Все не как всегда. Теперь комната Андреа — что-то вроде кабинета. Письменный стол и никаких темно-зеленых обоев. Хорошо. Новое, под которым скрывается старое. Лувиса украсила комнату вечноцветущими растениями и лавандовыми свечами, которые должны успокаивать. Она меняет белье, как в гостинице, спрашивает, не принести ли завтрак в постель, — Андреа, может, и хотелось бы, но она отказывается. Больничный распорядок больше не действует, каким бы важным он ни был. Так легко убрать и то, и это, и вот уже ничего не осталось. Лувиса стучит в дверь и спрашивает, можно ли войти. Можно. Она садится на край кровати, гладит Андреа по спине, по ногам; Андреа убирает ее руку и говорит, что Лувиса, конечно, может остаться и посидеть, но ведь у нее так много дел, а Андреа — ничто, ее и не видно почти, сколько бы разноцветных бус она на себя ни повесила. Меня видно, я есть? Погладь меня по лбу, как маленькую.

— Как ты? — Лувиса снова гладит ноги Андреа, но потом, опомнившись, отодвигается с извинениями. Постель все та же. Она мягкая, словно семь перин, но внутри нее что-то жесткое. Постель — как улыбка Лувисы.

— Я просто устала. — Андреа превращается в одну сплошную спину, утыкается носом в стену. За Дверью — Остальные, они думают о ней: странная, скучная, слишком худая Андреа, которая не дает им с удовольствием выбрать любимую шоколадную конфету, сосать ее, наслаждаться.

— Они же видят, что тебе нехорошо, — говорит Лувиса, — они понимают, что тебе надо отдохнуть.

Но Андреа ведь не потому ушла! Мне кажется, что они больше не любят меня… Вы больше не любите меня, мама?

Она слушает дыхание Лувисы. Хочет, чтобы та осталась с ней.

— Я хочу побыть одна.

— Да, конечно, прости. Не буду мешать тебе спать.

Андреа чувствует ком в горле, но слезы не выходят наружу. Застряли. Она встает. Сидит и смотрит в окно. Одно и то же окно, один и тот же вид вот уже сколько лет. «Но внутри все меняется, — думает она. — Знали бы они… Все жители этого города, воображавшие, что знают меня. Считавшие, что Андреа не хочет жить — ведь так им казалось. Что уж тут скрывать.» Она принимает таблетку снотворного под названием «Имован».

* * *

На следующий день Андреа едет домой. Домой, к свежевыкрашенным желтым стенам на кухне, праздновать Новый год, опустив жалюзи, с маленьким белым «Имованом» и тарелкой нашинкованной капусты. Она сидит в десяти метрах от Вечеринки, поднимает бокал с минеральной водой, принимает таблетку, желает Луковому Медвежонку счастливого Нового года.

Она могла бы отправиться на Вечеринку — конечно, могла бы, ведь ее кто-то приглашал. Какой-то парень, с которым она как-то раз трахалась, еще до того как заболела и почти ко всему потеряла интерес. Он живет напротив, у него ядовито-зеленая лампа, а на кухне кресла из кинозала. Несколько дней назад он пригласил ее на чай. «Боже, как ты похудела… — С восхищенной улыбкой (можно потрогать?). — Ты красивая, как всегда». Хотел, чтобы она повернулась. Повернись, Андреа! И Андреа поворачивается. Тридцатипятикилограммовая вертушка с украшениями из ребер. Он налил ей чаю с пряностями, который она спешно выпила, потому что голос стал каким-то странным: словно доносился из стен или с потолка, не ее голос. И уже на самом пороге, когда она почти вырвалась, он сказал: «Кстати, приходи на новогоднюю вечеринку, будет очень здорово».

Андреа ответила, что ей не хочется. Что у нее есть другие дела. Что она бы с удовольствием, но лучше в другой раз, и спасибо за чай.

* * *

На Мадейре так хорошо видны лопатки Андреа. Особенно они заметны на фотографиях, уже после, а здесь и сейчас она — веселая Андреа в шапке с ушками, над которой смеются Карл и Лувиса. Они едут к вершине какой-то горы, где в бревенчатом ресторане под потолком висят туши. Карл ест, Лувиса спрашивает, есть ли томатный суп для Андреа, но нет: есть только кровавое мясо и жаренная в масле рыба. Карл ест, а Лувиса смотрит на Андреа. Что она видит? Андреа уткнулась в меню, блуждает по нему взглядом, водит пальцем. Лувиса склоняется над ней. Подсказывает:

— А устрицы, Андреа? В них же нет калорий.

— Но к ним наверняка подают какой-нибудь соус, в котором есть сливки.

— Я могу спросить, если хочешь, — говорит Лувиса. Она почти не прикасалась к своей еде, которая вот-вот остынет.

— Не нужно, — шипит в ответ Андреа, — я потом что-нибудь съем.

Она косится на туши под потолком. Ждет, когда закапает кровь. Поглядывает на Карла. Вот он сидит. Вот сидит ее папа. Сосредоточенно и, как всегда, медленно ест. Между ними — Лувиса.

Но в большинстве ресторанов подают томатный суп, а в магазине возле гостиницы продается больничный хлеб с льняными зернами. Есть медленно, не прихлебывать. Еда имеет и вкус, и запах — наверняка имеет. Андреа смотрит на жирные бифштексы, которые ест Карл, и на Лувису, которая ковыряет вилкой овощи. Пьет много чашек черного кофе.

— Sugar, seńorita?

— Не-а.

На машине в горы: попытаться увидеть то, что все вокруг называют красивым. Но видеть только горы, леса, странные цветы. Видеть Лувису и Карла, видеть расстояние между ними и еще неуклюжую Андреа посередине. Недовольную, капризную и равнодушную. И цвета она тоже не видит, хотя Лувиса и повторяет: «Смотри, какой красный, Андреа!» — или видит лишь оттенки, как в кино, и к ним нельзя прикоснуться.

Ей хочется гулять в одиночку по жаре, идти далеко, подниматься по всем склонам до одышки.

— Я пойду с тобой. — Лувиса между Андреа и дверью вдруг начинает плакать. Лувиса так редко плачет. — Пожалуйста, Андреа! — всхлипывает она, и Андреа кажется, что Лувиса вот-вот упадет на колени, молитвенно сложив руки. — Не ходи одна, ты такая худая, с тобой ведь может что-нибудь случиться… — Андреа отпихивает ее в сторону и выбегает; медленно спускается к воде, к морю. Там дует ветерок. Темнокожий мужчина улыбается ей, заигрывая, и Андреа верит, что красива, никогда прежде не бывала так красива. Ей стыдно. Стыдно так думать и совестно, что толкнула Лувису. Единственное чувство — стыд. И еще — Карл: она отворачивается всякий раз, когда Карл смотрит на нее, и он тоже отворачивается, стоит ей взглянуть на Карла. Маленькая комната в гостинице — и все-таки я далеко от тебя, и мне стыдно. Она бежит вверх по склону, бежит до одышки и действительно хочет моря, и запаха водорослей, и благодатной жары, и чтобы Лувиса была не слишком близко и не слишком далеко, и чтобы можно было почувствовать объятия Карла. Не просто суп за супом и кофе чашка за чашкой.

Они с Карлом молча идут вдоль левад. До земли далеко. Левады узкие. Иногда тела касаются друг друга: ощутимое прикосновение.

Неделя проходит быстро, почти как любая другая неделя. Карл сидит рядом с Андреа: она смотрит на остров, который становится все меньше и меньше. Она думает об акулах, о той ненастоящей акуле из голливудского фильма, который Карл привез из Калифорнии. Андреа хотелось смотреть его снова и снова. Акула выпрыгивает из воды, сбивает с ног рыбака и бросается на зрителей. На экране капли. Звуков не слышно. Знать бы, вскрикнул Карл или нет, а может быть, засмеялся? Или просто остался спокоен? Ей вдруг так хочется положить голову ему на плечо, лечь к нему на колени. Отдохнуть. Но она сидит прямо, отвернувшись, смотрит в иллюминатор и видит, как земля становится меньше, меньше и меньше…

* * *

В желтом джемпере, пахнет духами из магазина «такс фри», и на этот раз даже под мышками сухо. Отчего ей потеть? Всего-навсего приглашена в гости к Касперу, под желтым обтягивающим джемпером — черное платье. На днях ходила в парикмахерскую, осталась довольна. Глаза обведены черным карандашом. Много лака для волос. Готова.

Приглашена домой к Касперу на кофе (он позвонил!), и в его квартире все так чисто, так… идеально. Сосновый паркет, оконные рамы, мебель подобрана со вкусом, на стенах — большие яркие картины. Она стоит в прихожей, ошеломленная. В животе урчит.

— Хочешь есть? — кричит из кухни Каспер, голос у него неуверенный.

— Нет, спасибо. — Дома Андреа ждет суп из пакетика, ждет каждый день, с тех пор как она выписалась из больницы. Легкий ужин: максимум сто пятьдесят калорий, а то и семьдесят.

— Точно не хочешь? Я испек пирог. Творожный. С овощами. — Вид у Каспера слегка расстроенный, хоть он и улыбается. Андреа думает, что следовало бы согласиться, ведь он сам приготовил, но приходится качать головой — иначе нельзя. Ей и так нелегко. Сидеть за старинным кухонным столом на тщательно подобранных стульях и видеть, как нервно подрагивает улыбка напротив. Пытаться не думать о том, что под мышками течет пот, потому что если думать, будет только хуже. Вот они сидят, почти нормальные — Каспер и Андреа. Нужно рассуждать так: два взрослых нормальных человека сидят и беседуют, как самые обычные взрослые люди. Андреа вспоминает о таблетке снотворного, которая тоже ждет ее дома, в буфете, в цветастой шляпной коробке. Коробка выкрашена в алый цвет, но цветы все равно просвечивают сквозь слой краски.

— Ты пробовала новое лекарство «Золофт»?

Каспер наливает чай в настоящие керамические кружки — неровные, шероховатые.

— Да, — отвечает она, — а ты?

Каспер кивает. Потом мотает головой:

— Не знаю. Я думаю, мне оно подходит. Сейчас мне легче. А тебе?

— Трудно сказать. Где я, а где лекарство… как бы. Хотя хорошо, конечно, когда есть что-то вроде… как это называется…

— Буфер?

— Да, точно.

— Вот-вот, так оно и есть… — Каспер отворачивается, смотрит в окно. Наверное, он вовсе и не хочет, чтобы она сидела тут; наверное, он позвонил просто из вежливости. Он снова переводит взгляд на нее. — Слушай, может быть, ты все-таки хочешь немного пирога? Не гарантирую, что он вкусный, но…

— Нет, я ела перед уходом.

Он почти храбро улыбается. Отпивает кофе.

— Здорово, что ты пришла. — Каспер наклоняется вперед, Андреа подается назад. Ее обдает жаром: здесь очень жарко, не так ли? Но спросить она не решается; и тонального крема с собой не взяла. — Кстати, спасибо, что ты посоветовала мне ту книгу Джона Клиза — «Семья и как в ней уцелеть», отличная книга… я подарил ее на Рождество маме с папой. Не знаю, правда, хороший ли это был подарок. Кажется, они думают, что я решил сыграть на чувстве вины.

— Мне это знакомо. Лувиса тоже все принимает на свой счет, хотя я этого и не хочу — она же не виновата, что все так вышло.

— Нет, конечно. Потому и жаль, что они так думают. А на самом деле таким вот чокнутым я стал по стечению разных обстоятельств. — Он крутит пальцем у виска, она смеется странным смехом. Каспер смотрит на кофеварку. Андреа — в другую сторону. Каспер на полсекунды ловит ее взгляд. — Хочешь еще кофе?

Они приятно проводят время, хотя рот Андреа порой и не слушается, не желает произносить именно те слова, которые ей хотелось бы донести до его слуха. Ей так важно, что он услышит. Очень красивые кружки и очень вкусный кофе, и Андреа вполне довольна. С Каспером легко говорить. Он вскакивает со стула.

— Знаешь, мне хочется, чтобы ты послушала одну вещь! Building Burst. Демонстрационная запись. Я хотел бы узнать, понравится тебе или нет.

Они идут в гостиную. Под мышками течет все сильнее. Он ставит кассету, она слушает. Пытается слушать красиво и заинтересованно. Пытается одобрительно кивать: ведь ей нравится, особенно скрипка Каспера, которую отчетливо слышно на заднем плане — или на переднем?

— Как тебе? — Он бросает на нее нетерпеливый взгляд, грызет ноготь.

— Очень хорошая вещь, похоже на… на… (Выкручивайся скорее, Андреа!) На что-то это похоже. Я никогда не слышала ничего подобного, Каспер, но не знаю, как сказать об этом.

— На что же? — кажется, он разочарован.

— Не знаю точно… не знаю, забудь.

— Но тебе не понравилось, да? — Это даже не вопрос. «Мне очень, очень понравилось, никогда не слышала ничего лучше, но как найти слова?» Хочется закрыть глаза и исчезнуть. Его серо-голубое кресло и ее дрожащие руки: как она их ненавидит!

— Мне очень, очень понравилось. Очень хорошо, правда!

— Здорово. — Он смеется, и она смеется, но ей противен собственный визгливый смех и корявые слова: чем длиннее паузы между ними, тем более нелепо они звучат. Каспер рассказывает о книгах, которые он читал, и о предметах, которые изучал. Высокие баллы в университете. Он кажется таким умным. У него узкие и, наверное, зеленые глаза: она не решается долго смотреть в них. Она тоже рассказывает об одной книге, которую когда-то читала: «Жизнь в ритме вальса» (не помнит автора). Какое дурацкое заглавие! Он, наверное, смеется над ней — она же выставила себя круглой дурой.

— А психотерапевт у тебя хороший?

— Да, она очень хорошая, — облегченно произносит Андреа. В этом она разбирается. — Она очень помогла мне. «Можно и не повторять все время „очень“, Андреа, не такой уж и скудный у тебя словарный запас».

— Как помогла? — Он сидит в таком же кресле, что и она, барабаня длинными тонкими пальцами по подлокотнику. Время от времени у него в лице что-то подергивается. У Андреа под мышками все сильнее струится пот.

— Ну, она видит то, чего не вижу я, и…

— У нее динамический или когнитивный метод?

Это что еще такое?

— Она… ну, она копается в детских воспоминаниях…

— А-а, значит, динамический.

Покашливания, молчание, вот там — он и вот тут — она, или наоборот. Они снова принимаются обсуждать книги и фильмы. «Тебе понравилось?» — спрашивает он, а она и не слушала, не знает, что отвечать, да и вообще ей нелегко сейчас о чем-то думать. Во всяком случае, ничего толкового она сказать не может. «Но согласись, что…» — произносит он, и больше она ничего не слышит, зная, что внутри у нее есть что-то, что просится наружу, что-то интересное, но оно застряло внутри, и она заикается и бормочет, и под мышками уже настоящие реки, которые стекают вниз до самых бедер и заливают уже, наверное, его красивое кресло. Она вытягивает руки по швам, чтобы остановить реки и чтобы Каспер не заметил темные пятна на ее обтягивающем желтом джемпере. Она еле слышно что-то произносит, и Каспер смотрит на нее, будто с ней что-то не так, будто она вовсе не так здорова, как можно было подумать сначала. Она говорит и говорит, но слышит только невнятный треск, и никак из него не выбраться! Становится тихо, музыка умолкла, а Каспер — она не решается взглянуть… а под мышками все течет, течет…

Плач. Это же не ее плач? А чей же? Он садится прямо напротив нее, разворачивает письменный стол, подпирает голову ладонями, ногти обкусаны. Глаза у него слишком узкие, и в лице его постоянно что-то неприятно подергивается. Она никак не может перестать плакать. У Каспера вид как у пациента психиатрической лечебницы, который ждет свою дозу лекарств или очередной беседы, и он, наверное, думает, что его бегающие глаза могут поймать ее взгляд, но даже если бы его взгляд и остановился, нельзя ему видеть ее размазанную подводку, растекшуюся тушь. Скажи ей, чтобы шла прочь, Каспер! Но он сидит и вертится на стуле — кругом, кругом — и смотрит, как она плачет. Смотрит на нее изучающим, шпионским взглядом… Никакой он не красивый, он неприятный, навязчивый, и Андреа не остается ничего, кроме как направиться к выходу и бежать прочь.

— Андреа… пожалуйста…

Никаких «пожалуйста», надо спасаться; она в спешке натягивает ботинки и куртку, закрывает за собой дверь прямо перед носом у Каспера.

Полбокала мадеры, сквозь музыку ДиЛевы прорывается звонок телефона. Андреа танцует. Пытается выгнать, вытанцевать телефонный звонок из комнаты, но он у нее в ушах. Его имя у нее на языке.

— Андреа… Почему ты убежала?

Она допивает мадеру. ДиЛева поет: «Просто услышь меня…»

— Не знаю, — лжет она. Лжет ли она?

— Я хочу снова встретиться с тобой. Как можно скорее!

— Не могу.

— Почему?

— У меня нет сил. — Она умолкает, а потом продолжает громче: — Потому что у меня нет сил встречаться с тобой!

— Почему у тебя нет сил встречаться со мной?

— Не знаю.

— Андреа, я правда хочу…

— Я позвоню, когда мне станет легче, — прерывает она его. — Всего хорошего. Пока.

Андреа с пустым бокалом в руках, на щеках липкая тушь, ДиЛева допел свою песню. «Просто услышь меня». Звук брошенной телефонной трубки. Эхо. Эхо чего? Ничего.

 

Труп под столом Карла

(ранняя весна 1994)

Если спуститься в лифте на самый нижний этаж серого бетонного здания и идти вперед по тусклым и гулким трубам коридоров, то в конце концов придешь к красному дивану в бархатной комнате гадалки. Там пахнет благовониями. Приятно пахнет. Андреа лежит, закрыв глаза. Снова в больнице. В психушке.

— У меня не получилось, — говорит она, — любить себя. А заботиться о том, кого не любишь, — это же просто невозможно.

На Андреа казенная кофта. Казенная одежда подходит ей как никогда. Она хочет ассимилироваться: принять цвет стен, прирасти ногами к полу, получать свою дозу лекарств в пластиковом стаканчике и смотреть телевизор по вечерам. Как и Все Остальные, обитающие там, где пытается обитать Андреа.

— Я сижу и смотрю в окно, — говорит она Эве-Бритт, — и пытаюсь увидеть что-то новое, но меняются только деревья, а я не двигаюсь с места.

— Тебя посещают мысли о самоубийстве? — Эва-Бритт задает этот вопрос точно так же, как и любой другой.

Андреа отвечает, что да, бывает: иногда ей кажется, что ничего бы не изменилось, не будь ее в живых.

— Но стоит мне так подумать, как становится страшно. Я ведь не такой жизни хотела. Нет, я не хочу умирать. Я хочу жить, но как? Я страшно боюсь расти, становиться больше и больше.

— А в чем, по-твоему, причина?

Андреа вздыхает. Почему Эва-Бритт сама не может назвать причину? Она же знает ее не хуже, чем Андреа, а в устах Андреа это звучит нелепо. Так отстраненно и даже глупо.

— Потому что я хочу быть ребенком, я хочу начать сначала… — Она произносит эти слова монотонно, утомленно. — Делать все правильно…

— Как это — правильно?

— Не знаю! Какая разница? Я не могу больше говорить об этом. Я просто хочу быть чем-то новым, чем-то другим, какой-то другой Андреа, Андреа, у которой есть желание жить, а не просто выживать.

Повисает тишина, Андреа ненавидит тишину. Она ворошит мысли в поисках чего-нибудь интересного и вспоминает сон минувшей ночи: он пробирается мимо всего остального, что просится наружу, щекочет под ложечкой, обжигает язык.

— У Карла под столом лежал труп, — рассказывает Андреа. Слова тяжелые и уродливые. — Я поняла, что это женщина. Все происходило в коттедже, где Карл и Лувиса пытались ее спрятать, и мне стало ясно, что они ее и убили. Они сказали, что она им мешала. А я подумала, что они могли бы по крайней мере ее похоронить, ведь иначе это так… унизительно. И вот я соскребла ее останки в кастрюлю. Сначала я хотела похоронить ее у озера, но в кастрюле она была похожа на мясной фарш: помнится, мне в какой-то момент стало казаться, что это и есть мясной фарш, и я смыла ее в унитаз.

Эва-Бритт смеется, Андреа — нет.

— Ее зовут Маддалена. Она, наверное, по-прежнему жива, но она — тайна.

Андреа не знает толком, хорошая ли штука эта энергия, благодаря которой работает тело. Конечно, так легче видеть цвета, чувствовать запахи, но ведь Андреа видит и кое-что другое и оттого закрывает глаза, но это не помогает.

Она елозит на диване. Маддалена, которой так долго не было, снова выходит наружу. Как шкаф с ящиками: Шкаф-Для-Того-О-Чем-Не-Стоит-Думать. И вот ящик с Маддаленой открылся.

* * *

В доме у озера даже днем обитает темнота. Даже когда солнце.

Это фильм ужасов, и хотя все вокруг улыбаются, по ночам Андреа слышит другие звуки. Перед сном до нее доносится плач Лувисы. Она каменеет, не смея дышать, думает, что ей, наверное, все это снится, потому что утром в свете лампы под красным абажуром на кухне видны только голубые блестящие тени на веках Лувисы и светло-розовые губы. Улыбка и бутерброды с печеночным паштетом и огурцом. Вот и все. Шелест утренней газеты, Лина-Сага хрустит хлебцами, Андреа прихлебывает сок, звук радио из гостиной. За всем этим — поездки Карла, почти забытые. «Почему ты плачешь, Лувиса?» Это неуместный вопрос, он нарушит привычное поедание простокваши с хлопьями, опрятное разноцветие утреннего стола. От него станет еще темнее.

* * *

— Маддалена жила в Италии. Там Карл с ней и встречался. Пять лет. Первые пять лет моей жизни, насколько мне известно. Лина-Сага рассказала об этом, когда мне было восемнадцать, но я знаю совсем немного. Может быть, и вообще ничего не знаю.

Эва-Бритт слушает и усердно записывает. Андреа не хочется рассказывать, но она должна — разве нет? Маддалена сидит у нее внутри, перекрыв входы и выходы, нужно вытащить ее наружу, провет рить, сделать видимой — разве не так?

Лицо Эвы-Бритт пылает от рвения. Шариковая ручка бегает по странице блокнота.

— Это главная травма твоей жизни, — ворожит она, ставит точку, зажигает новое благовоние. — Остерегайся любовных треугольников! — Вот такой совет она дает. На этом время сеанса заканчивается. Начинается совсем другое время.

Андреа идет по трубам коридора. Тяжесть в ногах, в голове. Поднимается на шестой этаж. Медленно идет в комнату, к своей кровати, прижимает к животу Лукового Медвежонка.

 

В ожидании Маддалены — 1

Андреа сидит с коктейлем и «Имованом» (снотворное, от которого ее накрывает) у окна в одном из баров, скажем, Лас-Вегаса — почему бы и нет? Она была замужем минимум пять раз, и у нее огромное количество самых невероятных фамилий, о которых у нее все время спрашивают, и она охотно рассказывает о моряке, о матадоре, об актере, о нобелевском лауреате и о сумасшедшем художнике. Но теперь она сидит одна в баре — скорее всего в Венеции, а может быть, и в Риме, и за окном мир того же цвета, что и тени для век; Андреа не забывает время от времени пригубить зеленый коктейль, проглатывает круглую беленькую и знает, что красива — вдруг кто-нибудь посмотрит на нее? Ребра обтянуты черной материей, лопатки торчат, живот плоский или скорее впавший. Как же завистливы, наверное, взгляды, если кто-нибудь смотрит на нее, если ее видно. Торчащие скулы. Андреа выглядывает в окно, ждет. Она ждет Маддалену.

Они договорились о встрече. Маддалена обещала прийти. Она — причина всех страданий в мире — в мире Андреа. Из-за нее Андреа по меньшей мере пять раз бросали неверные мужья. Она должна была сама их бросить — или лучше вообще не выходить замуж: остаться на темной окраине мира, в темном доме у озера. Но не вышло. Она слишком многого хотела, она была слишком красива, чтобы сидеть в темноте.

Андреа листает журналы: теперь она без зависти смотрит на руки и бедра моделей. Она куда стройнее! Андреа переворачивает страницы, надменно фыркая. Что есть, то есть.

Она думает о Каспере. Что они так и не стали парой и что это хорошо. Что все это было тысячу лет назад, что он, наверное, женат и вполне нормален, пожалуй, без всяких там страстных увлечений. Вполне серый. Как его выцветшие кресла. Его музыка, его пальцы. Он ее больше не трогает. Он — просто образ, воспоминание на задворках сознания. Единственное, что сейчас важно, — это Маддалена. То, что она есть, что она так долго скрывалась и что теперь ей пора показать свою мерзкую рожу и признать свою вину, чтобы Андреа наконец стала свободна.

В сумочке дорогой марки — нож, а еще омолаживающий крем и помада, наводящая улыбку. Рано или поздно должно закончиться плохое и начаться хорошее. «Сейчас самое время», — думает Андреа. Она наконец-то сможет есть пирожные и быть совсем как любая другая: радостно поедать сладости и с завистью разглядывать тела фотомоделей. А в памяти будет изредка всплывать образ скрипача из психиатрического отделения, у которого дома серо-голубые кресла. Во всем виновата Маддалена, и Андреа всего лишь заберет назад украденное. Вернет Лувисе радость. Сделает все правильно и превратит темное в разноцветное. Вот и все.

 

Вальсирующая пара на серебристой обертке

Может быть, когда-то и Маддалена содержалась в такой лечебнице? Может быть, она носилась как безумная, и ей давали таблетки, и она успокаивалась, а потом встретила Карла, который, наверное, ее спас. Или она спасла его. От чего?

Андреа в комнате для занятий с новой подружкой — пациенткой Янной и Крикуньей (которая оказалась милейшим существом: кричит, только когда кто-нибудь проходит мимо и когда ей не хватает внимания, а это вполне можно понять!). Андреа рисует очередную акварель, на которой маленькие человечки ползают, переплетаясь, срастаясь с другими, и становятся все безумнее или же просто обнимаются. Сегодня картинка будет красно-черной, человечки — спина к спине, и один из них — желтоволосый… Андреа берет в руки кисточку. Кажется, Аните полагается что-то сказать? Анита же самый близкий Андреа человек, она должна знать, что Каспер… что Каспер… что ей снится Каспер и она ничего не может с этим поделать: иногда он просто есть у нее в голове — она же не сажает его туда нарочно, но все-таки сколько это уже длится — у нее за спиной? Впрочем, Каспер не является частью вселенной Андреа. Он просто один из многих, кто угодно, а то, что они проводили вместе так много времени… Андреа могла проводить это время с кем угодно, какая разница?

Каспер тоже приходит в больницу — разговаривать с Анитой. Он приходит даже несмотря на то, что его уже выписали, а Андреа попала сюда во второй раз, но теперь она уже совсем не такая, как прежде: у нее есть воля, точно, есть воля стать здоровой, или как это еще назвать — когда хочется жить и дышать полной грудью? Но она не собирается серьезно прибавлять в весе, немножко — пожалуйста (она уже добралась до пятидесяти, хотя Эва-Бритт утверждает, что идеальный вес Андреа — пятьдесят восемь, да-да!). Как они не понимают, что именно так и должна выглядеть настоящая Андреа? Как бы то ни было, Каспер иногда приходит сюда, но после того самого разговора по телефону на фоне ДиЛевы он и Андреа не сказали друг другу ни слова. Она ни о чем не жалеет: многое в жизни неизбежно, ничего не поделаешь. Лина-Сага говорит, что во всем, абсолютно во всем происходящем есть смысл, но иногда этот смысл становится ясен лишь через несколько лет, и тогда можно оглянуться и подумать: «Ну само собой, конечно же!» — и посмеяться над собственными сомнениями, пусть и мимолетными.

Но Андреа и не сомневается, что поступает правильно. Она нисколько не влюблена в Каспера. Ей вообще нет до него дела. Да, у нее колотится сердце, когда он, ссутулившись, проходит мимо комнаты для занятий, но это оттого, что она социально некомпетентна. Он же теперь обыкновенный, его запросто можно встретить в городе, с ним можно выпить кофе, он не такой, как Андреа и все остальные в Сто шестом отделении. Они вьются по стене, почти невидимые, но смертельно опасные, они не какая-то там скучная серая масса, которая рассиживает в кафе и болтает о погоде.

Но все же почему Анита ничего не сказала, почему только от Эйры Андреа узнала, что Каспер… ну, что он теперь… что у него есть… девушка?

Так мерзко, так… нормально! Он и какая-то хорошенькая здоровая-прездоровая девушка, которая о нем заботится и внушает ему, что он тоже, ну, что он вовсе не такой, как…

Эйра видела их вместе в городе — они обнимались, а потом просто сидели, тесно прижавшись друг к другу, на диванчике в кафе, скорее всего в «Сторкен» — ели пирожные и болтали о ветре, о жаре, о кино и телепрограмме, черт побери! А теперь он здесь! Что же за трудности у него теперь, о чем он нынче рассказывает? Разве «влюблен» не значит «счастлив», «исцелен»? Он, конечно, по-прежнему сутулится и в комнату для занятий заглянул с весьма испуганным видом. Наверное, совсем нормализовался, бедняга, и боится своей прежней повседневной жизни, старается не вспоминать, что на самом деле когда-то был сумасшедшим. Андреа достает песенник и громко поет вместе со своими друзьями: только они и понимают, что такое мир и люди в нем. Громко поет и рождественские, и летние песни, потому что совершенно не важно, какое на дворе время года: здесь все дни одинаковые. Завтрак (и утренние таблетки), обед (и обеденные таблетки), ужин (вечерние таблетки), вечерний чай (и вторые вечерние таблетки), ночные таблетки. Андреа дают только «Золофт» после завтрака и чудесный «Имован» на ночь, да еще «Собрил» — по необходимости.

Ее зовут Ребекка, совсем как красавицу Ребекку Тернквист. Эйра с ней познакомилась, и Андреа кажется, что здесь кроется заговор: все это подстроено специально, чтобы она узнала. Своего рода месть за то, что произошло тогда, в серо-голубом кресле в его проклятой идеальной гостиной (не бывает ничего идеального!). Ну ладно, простите меня.

Вот он проходит мимо — наверное, сеанс закончился. На нем голубой — наверняка колючий — шарф, а тайны его достались Аните. Какая гадость! Ведь после полдника Андреа тоже предстоит беседа с Анитой, которая уже будет знать все о Каспере и Ребекке: какая у них потрясающая любовь! Андреа знает только имя и мысленно рисует образ. Мыльная опера, до крайности слащавая. Она перестает петь «Вокруг все зеленеет» — эту песню она, кстати, довольно хорошо исполняет. Андреа бежит по коридору за Каспером: он стоит у двери, ведущей к лифту, который уносит прочь.

— Приветкакделадавноневиделись. — Каспер оборачивается. Она пытается улыбнуться, старается изобразить полное спокойствие, как ей кажется, удачно, Карл ведь говорит, что волнение никогда не заметно со стороны.

— Да, давно. Да, все хорошо. Я немного спешу.

— А… куда ты спешишь?

— На репетицию. А как у тебя дела, кстати?

— ОТЛИЧНО! Иду на поправку.

— Как хорошо, это же просто замечательно. — Он улыбается, вид у него загнанный, взгляд бегает, убегает от Андреа. — Слушай, мне, к сожалению, и вправду надо…

— Можетвыпьемкакнибудькофе? — Она с трудом выдавливает из себя это длинное, мучительное слово.

— Не знаю. Я встречаюсь с одной девушкой.

«Да какая мне разница, с кем ты встречаешься, кофе-то все равно можно выпить! Боже мой! Что он себе вообразил? Откуда такая самонадеянность, такая самоуверенность, как он может думать, что…»

— А, здорово. — Что тут еще скажешь? «Поздравляю»? «Удачи»? — Слушай, мне тоже надо бежать. У меня… сеанс терапии. Всего хорошего!

— И тебе всего хорошего, Андреа.

Всего тебе хорошего, Андреа, черт тебя дери. Конечно, Каспер, так вот чертовски хорошо Андреа среди чокнутых, каждый из которых в глубине души знает, что в жизни самое важное и настоящее. Может быть, со стороны и кажется, что они несут чушь, параноидальный бред, шизофренически зашифрованные послания, но стоит лишь прислушаться, вслушаться повнимательнее и становится ясно, что они лишь пытаются защититься от зла, которое обитает внутри. Андреа говорит о еде и о том, как у нее стало сосать под ложечкой, как только она решила набирать вес, о проклятых питательных напитках, о проклятом Каспере и о проклятой девушке проклятого Каспера.

Андреа сообщает, что идет на прогулку, и отправляется к автозаправке, которая находится довольно далеко. Она торопится, на улице темно, она идет без шарфа и рукавиц и покупает мороженое, шоколад, коробку печенья, венскую слойку и коробку шоколадной нуги, где каждая конфетка завернута в фольгу с изображением вальсирующей пары — только вот какое отношение эта пара имеет к шоколаду? Танцевать, тесно прижавшись друг к другу, любить друг друга… Коробки шоколадной нуги, которые папа привозил Андреа, возвращаясь из своих командировок. Она медленно возвращается в больницу. Думает о Маддалене. О том, какой безобразной может стать любовь или быть с самого начала. О том, как она разрушительна. Андреа спешно ест, шоколад тает во рту, становится ничем, но все-таки наполняет желудок. Это так мерзко и так приятно; Андреа останавливается на мосту, ведущем к обыкновенным коттеджам, в которых живут нормальные. Рядом с коттеджами — школа, и всего в нескольких сотнях метров от нее возвышается бетонная башня, бросая тень на все остальное. Слышна тоска, слышен страх — их слышно, если как следует прислушаться, эти ужасные звуки, эти прекрасные звуки… Вот она уже почти доела, осталась только шоколадная нуга; Андреа смотрит на машины внизу, вокруг становится все темнее, и она думает о том, что всего за три секунды — что-что? — она может оказаться внизу, распластаться трупом в каких-то десяти метрах от моста, кишки наружу, впервые истинно свободная. Перегибается через перила — не будь она такой трусливой… Хотеть жить — как это? Понятно, что хотят все, только вот как это делается? Как найти ту жизнь, которая подходит именно тебе? Сердце в теле, со всей силой. Внизу проносятся машины, Андреа никто не видит, никому бы и дела не было… Она пробегает сто метров, оставшиеся до входа в здание, которое теперь и есть ее дом. Она не хочет покидать его, не хочет возвращаться в маленькую противную квартирку, где почти нет мебели, где совсем нет жизни. Она бежит вверх по лестнице в Сто шестое отделение, звонит в дверь. Открывает какой-то санитар, впускает ее и снова запирает дверь; Андреа спешит в туалет. Анита уже ушла, Моргана тоже нет. Андреа открывает кран над раковиной, чтобы заглушить остальные звуки. Слышно, только если подойти совсем близко, но сегодня подойти никто не решится.

Она закончила. Споласкивает лицо, отпирает дверь и выходит как ни в чем не бывало.

А в другом доме, недалеко от дома Андреа, на кровати сидит Каспер, а в серо-голубом кресле — Ребекка, и они смотрят друг на друга, и Ребекка улыбается, и Каспер тоже (и нервные подергивания исчезли от ласковых прикосновений Ребекки). Ребекка не плачет без повода, она не пугается и не убегает прочь, Ребекка остается с ним. И Каспер берет ее за благодатные руки и притягивает к себе.

Они близки. Вообразить их кружащимися в вальсе. Стройная пара — они вместе, они самые важные друг для друга люди, навсегда.

Они ненастоящие.

Андреа ложится на кровать, смотрит в потолок, думает о Маддалене и Карле: как Маддалена сидит рядом с Карлом — ближе, чем кто-либо когда-либо, и он говорит ей, что никогда никого так не любил — даже Андреа, говорит он. «Какую Андреа?» — удивляется Каспер, и они дружно смеются — это смех единства. «Все из-за еды», — думает Андреа. Если бы еда не заставляла ее тело трудиться, чувствовать голод и сытость, как и всех остальных, то таких мыслей не было бы: «Даже Андреа — какую Андреа?»

Приходит ночной дежурный, приносит «Имован» в пластиковом стаканчике и стакан воды. «Спокойной ночи, Андреа». Дружелюбный голос. Она не отвечает. Она почти ничего не смеет. Проглотить таблетку, зная, что это спасение. И сон. Ей вообще наплевать: она даже рада, что у нее нет близкого человека. Она своя собственная, у нее свои собственные приемы: не прыгать, три секунды, десять метров, через десять минут подействует таблетка. Тогда исчезнет Каспер, а с ним и Ребекка. Они умрут, хоть и будут думать, что живут. Она смеется. Нормальные и их невозможная любовь. Как только они не понимают! Что любовь обречена на истощение, на смерть. Как прыжок через перила — три секунды, и все.

 

Кот для аллергиков

Лувиса приходит в больницу и приносит темно-красные розы и толстые журналы. Она не знает, зачем пришла. Андреа чувствует себя предательницей.

— Ты нервничаешь? — спрашивает она, наливая Лувисе кофе.

— Нет, вовсе нет, — отвечает Лувиса, проливая кофе на светло-розовый костюм.

Биргитта в юбке из шотландки отправляет мать и дочь в комнату для бесед, где их уже поджидает Эва-Бритт.

Сначала, наверное, миллион вопросов о детстве Андреа, о том, как Лувиса чувствовала себя в то время. Андреа не в силах слушать: она предала семью, выдав тайны. Теперь она сидит между Эвой-Бритт и Биргиттой, а Лувиса отвечает на вопросы, энергично улыбаясь; Эва-Бритт смотрит на Андреа:

— Ты или я?

Андреа кивает Эве-Бритт: «Я не смогу сама».

— Итак, во время бесед с Андреа мы установили, что вы с ней были очень близки. — Лувиса кивает, взгляд ее бегает. Над головой — тусклый акварельный пейзаж, вид у Лувисы одинокий. Эва-Бритт продолжает: — Андреа часто чувствовала, что ей нужно каким-то особым образом добиваться вашей любви.

— Это не так! Больше всего на свете я хочу, чтобы она была счастлива!

— Несомненно, и не думайте, что вы сделали что-то не так: во всем этом нет ничьей вины, но самое важное сейчас — это то, что у Андреа есть время для себя самой, время для того, чтобы найти себя. Поэтому она и находится здесь: она не знает, кто она такая. Это я предложила, чтобы вы не виделись и не общались какое-то время.

— Как долго? — Светлые волосы Лувисы уложены тугим валиком; она не плачет, но щеки у нее совсем красные.

— Столько, сколько Андреа понадобится, чтобы почувствовать уверенность в самой себе.

«Лувиса, пожалуйста, заплачь, чтобы я смогла тебя обнять». Но Лувиса борется со слезами, Андреа видит это, и ей больно: она чувствует себя эгоисткой и предательницей. «Прости, мама, я не хочу обижать тебя!» Лицо Лувисы пылает, а потом они остаются вдвоем. Крепкие объятия, и Андреа тоже хочется плакать, но она не смеет. Они просто обнимаются, и Андреа спрашивает Лувису, как та себя чувствует.

— Я все понимаю, как это ни странно. Так, наверное, лучше для нас обеих.

— Значит, ты не боишься?

Лувиса смотрит на Андреа, и в этом взгляде — дикая лошадь, рвущаяся на свободу.

— Нет, так лучше — и для тебя, и для меня.

«А мне страшно, — хочется сказать Андреа, — потому что ты так нужна мне, что я не представляю, как быть без тебя, когда тебя нет поблизости… Но наши жизни слишком тесно переплелись, наши места всегда рядом, и мы едва ли не сливаемся, почти проникаем друг в друга — я должна попробовать освободиться, стать самой собой…»

* * *

Телефон почти мертв. Странно, ничего не скажешь. Как абстиненция. Позвонить и крикнуть: «Лувиса, я здесь, разве меня нет?» Но зато теперь у Андреа есть мужчина! То есть маленький мальчик с повадками хищника и узкими желто-зелеными глазами. Марлон. Он мурлычет, обнюхивая ее.

Андреа восхищается новеньким. Как он двигается, как дает понять, что она нужна ему, издавая негромкие звуки. Но когда с ним трудно справиться, Андреа приходится нехотя кричать на него — вернее, не то чтобы приходится, а просто так получается. И видеть его взгляд: не сердитый, а удивленный и, кажется, обиженный. Андреа бежит в магазин и обратно, открывает пакет с чипсами, мороженое и шоколадную нугу. Запирает за собой дверь туалета и открывает кран, спускает воду в унитазе — the same procedure, но теперь за дверью Марлон, он мяукает и просится к ней, и Андреа стыдится и ненавидит его.

К тому же у Андреа аллергия! «Вот и хорошо», — думает она. «А я что говорила?» — подумает Лувиса, но вслух ничего не скажет. Андреа — Повелительница Ящериц, которой нельзя было держать дома попугаев: она чихала, веки опухали. Класс отправлялся в поход, а Андреа — нет: нельзя ночевать в палатке из-за аллергии на траву. Нельзя ходить в гости к приятелям во избежание ужасных отеков из-за собак, кроликов, кошек и хомячков. Ни-ни. Нельзя гулять весной, в пору цветения, вместе с Хельгой или Вальховской бандой. И как невыносимо было, когда Мона, самая хорошая в классе (из девочек, мальчики почти все были хорошие), неожиданно позвала с собой в кино именно Андреа. Фильм назывался «Гуниз — команда черепов», и, разумеется, у главного дурачка была астма. И так во всех фильмах: главный дурачок всегда задыхается. Еще у Андреа дома жили ящерицы, которые нравились только самому маленькому и смешному мальчику в классе. Все остальные говорили, что ящерицы — гадость. Самца звали Раш — как тянучки из магазина, которые Хельга и Андреа жевали, вытягивая изо рта наподобие длинных оранжевых языков. Девчонки визжали, когда Андреа доставала Раша из аквариума и засовывала в рукав, демонстрируя свою храбрость: ей все нипочем. А они только визжали: «Фи-и, какая гадость!»

Но Раш был красивый. И его подруга Винни (в честь шоколадной нуги «Винер») тоже: с животом в красную точку. Однажды Раш откусил Винни лапы, ужасное было зрелище. Покалеченная Винни лежала на дне, и вид у нее был удивленный. После этого происшествия Андреа перестала брать Раша на руки, он опротивел ей, злобный крокодил. Но лапы у Винни отросли, причем довольно быстро, и вскоре она снова ходила по террариуму и ничего, похоже, не боялась. Раш больше ее не трогал и даже стал к ней добрее, чем прежде: первой подпускал к еде.

Андрея сидит в желтой кухне и пишет объявления о продаже. Кот за пятьдесят крон, крошка Марлон — шкура как у дикого зверя, но глаза испуганные. ЕЙ НЕ ХОЧЕТСЯ! Она сидит с ручкой в руке и бумагой — такие красивые объявления, НО АНДРЕА НЕ ХОЧЕТ! Смотрит на Марлона, и ее переполняет любовь. Прижимается к нему сопливым носом и НИ КАПЕЛЬКИ НЕ ХОЧЕТ.

И аллергия проходит! Андреа радостно несется в больницу, ведь теперь кто-то ждет ее возвращения: скоро она выписывается. Андреа рассказывает всем, что ей наконец-то снова хочется домой. Объявления — на мелкие клочки: Марлон остается. Желто-белый Марлон (шерсть у него — как волосы Каспера), которому она по-настоящему очень нужна: он прижимается к ней, мурлычет и лижет ее в губы. Теперь Андреа не одна. У нее на коленях маленький красивый мальчишка Марлон. Он поднимает голову и смотрит на нее светло-зелеными глазами. Интересно, что он видит?

 

Тухлая рыба

(лето 1994)

Андреа — королева вечеринок, живая и веселая, воскресшая из мертвых. Пятидесятикилограммовая Андреа. Ей и в самом деле… неплохо. Не всегда, но по большей части, например, сейчас. С бокалом в руке, до краев наполненным вином. Какие калории в вине, о чем вы? Забыть и с упоением сделать первый глоток, не говоря уже о следующих.

Вечеринка по поводу выписки!

Эйра, Янна и Каролина. Каролину Андреа нашла сама и подружилась с ней. Они в одной лодке, а может, в одном болоте. Греби, греби к счастливым берегам, с черпачками для конфет вместо весел никуда вы не приплывете. Каролина живет поблизости, и рвет ее, пожалуй, еще чаще, чем Андреа, — и пусть это не соревнование, но Андреа все равно немного завидует: Каролина все-таки стройнее и красивее (впрочем, кто знает?).

Но сейчас — вечеринка!

Андреа купила желто-коричневые кресла в цветочек на блошином рынке, четыре стула и что-то вроде обеденного стола, который уже накрыт: макароны, овощной соус с несколькими кусочками сыра фета и совсем немножко тертого пармезана.

Но где же Каспер?

Андреа чувствует себя великодушной: сейчас мой Каспер должен быть здесь; нет, только не «мой» — боже, да он, наверное, уже женат. Славная Ребекка, обладательница исцеляющих рук. Хотя можно и позвонить, но лучше — после нескольких бокалов вина (так и выходит). Каспер отвечает и принимает приглашение. Андреа слышит недовольный голос издалека: «Кто это, Каспер?» Но Каспер не отвечает, он только приветливо улыбается Андреа в телефонную трубку — она это чувствует, и Ребекка наверняка тоже замечает. У Андреа внутри все поет: Каспер тоже придет в гости. Она ужасно нервничает, но поет, потом ставит ТУ пластинку: «Просто услышь меня, просто будь моей. Мы — дети солнца». Ты и я, Каспер. И вот в квартиру приходит вечер, и свечи ярко горят, и еда уже готова, и раздается звонок в дверь. Эйра, Янна и Каролина.

А Андреа ждет. Ждет. ЖДЕТ.

Резкий звонок телефона — Андреа подскакивает всякий раз, кто бы ни звонил, но на этот раз она подскакивает выше обычного, потому что все знает, еще не взяв трубку, но все равно берет, чтобы телефон перестал звонить, заглушая биение ее сердца.

Да, это Каспер.

Нет, он не может прийти.

— Почему?

— У меня вдруг началось расстройство желудка, ужасно жаль, я, кажется, отравился рыбой, увидимся в другой раз.

А, понятно. Ну что ж. Очень жаль. Так смешно. Ясно же, что это за рыба такая. Чистенькая и вся из себя благородная. То есть к Андреа в гости нельзя, только вот неясно — почему?

— Ну да, посмотрим, — говорит она, — мне пора возвращаться к другим гостям.

К Другим. И обрубить. И положить трубку.

«Нет уж, не увидимся мы больше, Каспер. Хватит с меня этих дурацких судорог в животе, этих рыб, от которых перехватывает дыхание». Андреа возвращается к тем, кто ждет ее, поднимает бокал и фальшиво выводит: «За всех нас!»

 

В ожидании покоя

Андреа выписана, она в своей солнечной кухне с бумагой-ручкой и красками на столе. Обнаружила, что «Имован» высвобождает творческую энергию. Вот она и глотает его, высвобождая эту самую энергию и украдкой наслаждаясь собственным обществом.

Марлон на коленях у Андреа. Она пишет: «Если углубиться во что-нибудь, углубиться насколько возможно в нечто, не имеющее отношения к реальности, то остальное — то, что, возможно, более реально, то, что причиняет боль и вызывает слезы, — оно исчезает, вытесняется. В этом и есть смысл углубления, если это не углубление в самого себя».

Обжираться — это такой проект. И главное достоинство этого проекта — то, что ты не выбираешь его самостоятельно, что это скорее зов, которому ты не в силах противиться. Не совсем миссия, потому что результат, если смотреть со стороны, — это испорченные зубы, ссадины в глотке и пошатнувшийся бюджет. Но внутри — очищение, освобождение. По крайней мере во время. Но не после. Впрочем, такова природа вещей, от которых вставляет и накрывает. Как только проходит опьянение, наступает опустошение, но ты знаешь, что надо просто проделать все сначала — а потом еще и еще раз. «И наполниться, чтобы затем очистить себя собственными руками, — это дает ощущение власти».

Андреа покусывает ручку. Смотрит на стены, которым она даровала этот желтый цвет. Марлон мурлычет у нее на коленях. У нее есть он, есть Янна, Каролина и еще ее проект. У нее есть «Имован», «Золофт» и «Собрил» (последний по необходимости, но ведь понятие необходимости растяжимо, и таких мгновений становится все больше, необходимость все сильнее). У Андреа есть пиво, вино и водка. Множество различных способов наполнить себя без посторонней помощи — она почти счастлива. Например, Каспера Андреа запросто ликвидирует с помощью трех шоколадок, трех эскимо и, конечно же, неизбежной вальсирующей пары на обертке из фольги, которую она безжалостно срывает. Проглатывает содержимое, выпивает три стакана воды, затем три пальца в глотку — глубоко, глубже, глубже.

Это совсем не больно. Это наименее болезненное из всех занятий. Стоять в очереди перед кассой — хуже. Дело не в деньгах — она же ничего не покупает, кроме сладостей и вина (и еще супа в пакетике, цельнозернового хлеба, кофе и кошачьего корма). Нет, дело во взглядах, которые, как ей кажется, направлены в ее сторону. Дело не в том, что она чувствует себя вором, отправляя упаковки в корзину, а потом вынимая, чтобы затем снова положить в корзину. Нет, дело не в этом воровском чувстве — ведь от него тоже слегка вставляет. Дело в том, что они, возможно, знают, что она собирается делать. Они видят продукты, которые Андреа так тщательно выбирает, потом видят ее лицо, и она готова услышать: «Постой, эй ты, тебе нельзя!» Иногда ей и в самом деле хочется, чтобы кто-нибудь произнес эти слова.

Однажды Анита застала Андреа в палате, когда та пыталась… раскрасить мгновение. Бессмысленно было притворяться, что ее нет. Андреа сидела по-турецки, раскачиваясь всем телом, и в этом было что-то экстатическое и, может быть, даже эротическое. Пришлось признать свое существование и отпереть дверь. Наворованное — под кроватью, сердце — па-бам, па-бам. Анита вытащила улики и обняла Андреа: «Пожалуйста, не делай с собой такого!» А потом они пошли играть в карты. Не притворяясь, будто ничего не произошло, но зная, что все должно быть как прежде, как всегда.

Впрочем, эти тетки, конечно же, ничего не понимают. Они приветливо улыбаются, и потеет Андреа совершенно напрасно. Они благодарят, когда она расплачивается: еще бы, продать Андреа столько дерьма! Такая прекрасная покупательница! Она испытывает и злость, и облегчение: можно просто идти, вернее, бежать с пакетом в руках, затем запереть за собой дверь — и с наслаждением впиться зубами в это жирное, сладкое, липкое.

Иногда Андреа мешает телефонный звонок. Это почти всегда Янна или Каролина, которые знают, что происходит, но не осуждают и не расстраиваются. Они все понимают — особенно Каролина, которая занимается тем же самым. Янна не одобряет их занятий, как и большинство людей, не имеющих представления о благодатном чувстве освобождения, но осознает ценность результата. Янна принимает еще больше таблеток, чем Андреа, и понимает, что это делается не просто так, а потому что надо, потому что… потому что…

— Янна, почему все так выходит, почему мы это делаем?

— Чтобы не просто держаться на плаву, а чувствовать, что мы есть, что у нас своя собственная жизнь.

Вот именно. Именно так. Но на этот раз звонила не Янна. Спустив воду и сполоснув рот освежителем, Андреа слушает запись на автоответчике:

— Привет, Андреа, это Каспер. Я просто хотел узнать… ну, может, встретимся, выпьем кофе? Позвони мне или я позвоню позже. Всего тебе самого-самого. Пока.

Каспер. Андреа поджимает губы: у него же есть девушка, стоит ли валять дурака и звонить этой невосприимчивой Андреа? У нее — жизненно важный проект и ни минутки времени для влюбленного в другую Каспера, а тем более для симпатизирующего ей Каспера (хотя такое предположение еще нелепее, чем сам звонок). Дрожь в коленках никого не красит, ее следовало бы запретить! Даешь спокойствие и уверенность!

Андреа принимает таблетку «Имована» и ждет Покоя и Уверенности. Позвонить или подождать? Она не выносит людей, которые чего-то от нее хотят, у которых в голосе звучит эта особая интимность. Исключение составляет Янна. Но у Янны голос нисколько не дрожит: они слишком хорошо знают друг друга, чтобы так кривляться. Настоящие сумасшедшие не трясутся друг перед другом. Они дрожат лишь внутри, чтобы никто не видел, чтобы никто их не трогал и не мешал воплощать в жизнь свои проекты.

Таблетка действует, Андреа погружается в мягкое спокойствие, в голове у нее — Касперов звонок.

Вскоре они решают встретиться тем же вечером и выпить по пиву. «Или по два», — тут же радостно добавляет Каспер. Так можно говорить до бесконечности. Или по три, или по две тысячи. Ха-ха-ха. Андреа прерывает разговор, сообщая, что ей нужно поесть. В последнее время такие слова производили впечатление на собеседников: ух ты, Андреа наконец-то начала есть. Они так невыносимо глупо радуются. Поэтому так хорошо, что в супе из пакетика, который Андреа скоро сварит, всего девяносто калорий. Без хлеба, ведь вскоре ей предстоит выпить по меньшей мере три кружки пива, причем относительно быстро, чтобы стать нормальным собеседником.

* * *

Спустя три часа она снова дома, в одиноком одиночестве своей квартиры. Но Марлон! Его мурлыканье! Она дает ему еду, он дарит ей поцелуи. Андреа принесла с собой шоколад и мороженое («М-м-м-марабу» и «М-м-м-магнум»). Она принесла с собой исцеленное лицо Каспера и любовь его маленьких коварных глаз. Любовь к не-Андреа. Осень уже начала опадать, и Андреа знает, что была скорее всего «слишком болтливой», «слишком рассеянной» и, возможно, «неискренней», но какое это имеет значение для того, кто до краев полон невообразимой страстью? Тошнотворная Ребекка, которая сейчас в отъезде, — иначе Касперу, разумеется, ни за что не пришло бы в голову тратить время на Андреа.

Он показывал Андреа фотографии этого Чуда (у нее и волосы, как у Ребекки Тернквист!), он так безумно скучает по ней, он пил и краснел (не покрываясь пятнами, а весьма симпатично), и улыбался, снова заказывая пиво. Они улыбались наперегонки, ведь у Андреа теперь тоже невероятно слаженная жизнь, в какой-то мере гораздо интереснее, чем прежде, но в какой мере, она рассказать не изволила. «Хорошо выглядишь», — сказал он, и она сразу поняла, что он имеет в виду: всю эту ее броню из Килограммов. Что может быть привлекательнее ширины, тяжести и неповоротливости! А впрочем, пиво гонит прочь такие настроения.

Почему же упрямый Каспер не желает покинуть ее жизнь и закрыть за собой дверь?

Андреа хочется хлопнуть этой дверью и прищемить ему ногу — так, чтобы пришлось накладывать гипс, но вместо этого она сидит с ним как дурочка и болтает о том, как все мило, о том, что мрак понемногу рассеивается, о чудодейственных таблетках, о Марлоне — как он обворожителен, ах, если бы он только был ее парнем! Красивый и здоровый парень, в которого можно понарошку влюбиться и носить с собой в бумажнике.

Она принимается за свое любимое занятие, единственное важное дело. С наслаждением есть, потом еще, потом пальцы в рот. Это просто, но тут требуются определенное изящество, ловкость рук и предельная внимательность. Это, Янна, Каролина и Марлон — вот и все, что нужно Андреа. И попрощавшись с Каспером, Андреа понимает, что никакого следующего раза, о котором он говорил, не будет, потому что к следующему разу она станет другим человеком, более настоящим. Она будет хотеть чего-то другого, а не Каспера с его жалким притворным счастьем и невыносимой любовью, ей не нужен будет собственный невыносимый смех и жалкие фальшивые пожелания всего наилучшего. Как здорово, что тебе теперь так хорошо! Да, она эгоистка, ну и что? По какому праву он влезает со своим приторным счастьем в ее несчастье, машет у нее перед носом фотографиями Изумительного Союза, когда Андреа в полной изоляции? Это жестоко, Каспер, это просто свинство! Все распухает, растет, течет через край, нужно контролировать, чтобы по крайней мере не было видно и слышно, чтобы никого не беспокоить. Какой еще эгоизм? Я просто не хочу любить тебя.

 

Пальцы ошибаются, по Фрейду; чертовы бабочки

(осень 1994)

Воздушные шары. Янна и Каролина надувают, а Андреа, которой не хватает воздуха в легких, натирает их о выкрашенные хной волосы и подбрасывает к потолку, чтобы шары прилипали к нему цветным ковром. ЦВЕТА. По комнате летают пробки от игристого вина — кругом бурлит жизнь!

У Янны день рождения. Андреа глотает «Имован» и запивает шампанским, и мир кажется таким совершенным. Янна живет у Андреа и спит на матрасе. БЛИЗОСТЬ. Янна — эльф, а Андреа — Сказочная Принцесса. На сегодня маленькое хрупкое тело Янны избавлено от вечного мрака. Каролина не прикасается к сырным палочкам и чипсам, но для нее есть овощи — их можно макать в низкокалорийные соусы. Марлон спрятался в платяном шкафу: не узнает сверкающую, смеющуюся Андреа. Ему не нравятся воздушные шары и люди.

Как только круглая беленькая начинает действовать, Андреа достает записную книжку. Палец легко бежит по страницам в поисках нужного номера, друга из прошлого, по которому Андреа скучает. Прямо над именем Каспера в красной телефонной книжке. Гудки в трубке: один, два, три…

— Каспер.

Чертовы пальцы: ошибка по Фрейду! Что теперь делать? Изменить голос, притвориться, что ошиблась номером. Но там же голос Каспера, САМЫЙ КРАСИВЫЙ, а таблетка исцеляет и ласкает…

— Привет, это Андреа.

— Ой, привет! — Голос вроде бы радостный. — Как дела?

Словно открытая дверь. «Входи, входи! — слышится ей. — Добро пожаловать!»

— Отлично. — И это правда. Андреа — будто пушечное ядро, самый красный и быстрый в мире шар. Не хочет никого ранить, просто летит к далекой цели. — У Янны сегодня день рождения, мы устроили маленькую вечеринку, и… было бы очень здорово, если бы ты пришел.

«Кто это?» На заднем плане — недовольная Ребекка, но Андреа чувствует превосходство. Ее радость побеждает. Каспер ничего не отвечает. Повисает молчание.

— Не знаю, — нарушает тишину тихий голос, — очень хотелось бы встретиться с тобой, но… — Последние слова шепотом: — Только, пожалуйста, не думай, что я не хочу.

Андреа понимает. Хотя не совсем. На этот раз в желудке нет тухлой рыбы, только противная рыба Ребекка в комнате. Если так, то вылови ее и брось обратно в море, в канал в Городе детства, где плавает прочий мусор. Иди сюда, пожалуйста, приходи!

Разговор окончен. Осталась еще бутылка игристого. Воспоминания об уютных ужинах за овальным столом в гостиной коттеджа. На Андреа футболка с надписью SuperGirl, Лина-Сага искоса смотрит на сестру и улыбается любящей улыбкой, а иногда гримасничает в камеру. Детское вино: Лина-Сага делает вид, что пьянеет, Андреа хихикает до колик, Лувиса искренне улыбается, и еще — Карл. Ведь он же был с ними в тот раз? Справа, и тоже смеялся, и держал под столом руку Лувисы? Любовь тайком. Когда это было? Запеченный картофель, а для Андреа и Лины-Саги — картофель фри. Мясо все ели одинаковое. Одинаково красное, сочное мясо — и все это казалось счастьем, ведь правда?

Но Карл — как тень. Лувиса — улыбка Чеширского кота. Иногда глаза — большие, будто распахнутые, — следят за детьми. А Карл — может быть, он все-таки был в Токио, Флориде, Италии, но все же казалось, что он с ними, что тепло его где-то рядом.

А сейчас — ВЕЧЕРИНКА. Чудная Андреа в платье — огненном, пламенно-оранжевом, как картины, которые она недавно начала рисовать и которыми теперь сплошь увешаны ее стены, в тон воздушным шарам и губам Каролины, и щекам Янны, и волосам Каспера, и шерсти Марлона. Андреа теперь со всем гармонирует, Лувиса! Лувисе придется позвонить в другой раз, потому что Андреа нашла свой стиль. Теперь ей не надо каждый день подходить к большому гардеробу в Фольхагене и думать о том, какой ее хотела бы видеть Лувиса. Андреа справится сама. Но даже разговоры отнимают силы, а голос Лувисы так легко проникает внутрь и сразу становится своего рода истиной — поэтому и разговаривают они нечасто. За твое здоровье, Лувиса!

Младший брат Янны хочет потанцевать с Андреа, и ей нравится его запах, но вдруг — звонок в дверь. Только бы не соседи с жалобами — впрочем, соседи у Андреа добрые. Один дяденька иногда угощает малиной и дает на время ключ от летнего домика с огородом. Пианист, у которого балкон по соседству: он так красиво играет, по вечерам выходит на пробежку и еще ведет с Андреа серьезные разговоры, а потом они вместе смеются надо всем подряд. Тетенька сверху: однажды, когда Андреа плакала и никак не могла остановиться (вскоре после того, как выбросила всю мебель, кроме одного матраса), эта тетенька вошла без стука. «Дитя мое, как ты себя чувствуешь?» На следующий день она помогла с доставкой кровати из секонд-хенда — кровати за десять крон. «Тебе надо спать на мягком, дитя мое». Ах эти ангелы — кто же из них звонит в дверь? Она не смеет открыть, боится разочароваться. В конце концов дверь отпирает Янна, у Андреа что-то в животе и ниже — это от любви, ЧЕРТ! Еще одна таблетка «Имована», прежде чем в ее комнате появляется ОН, КАСПЕР!

Пусть неуклюжий, пусть с нервным тиком — пусть.

— Я ненадолго. Хотел бы остаться подольше, но не могу.

— Я рада, что ты пришел.

Она сидит на кухонном столе, Марлон выбирается из платяного шкафа, нюхает ноги Каспера и снова исчезает. Мурашки по коже — нет, это не мурашки, а бабочки, они летят к солнцу, а солнце обжигает, что правда, то правда. Они сидят так близко — Андреа наедине с Каспером.

Желтые стены. Андреа рассказывает, что сама их выкрасила.

Каспер говорит, что вообще-то не любит желтый цвет, но этот оттенок ему нравится. А Андреа нравится желтый оттенок его волос. Почти рыжий. Как платье Андреа. Длинная желтая челка Каспера свисает на глаза, словно занавеска, — скрывает от посторонних взглядов. А у Андреа на окнах нет занавесок. Она избавилась от них вместе с мебелью. Рассказывает об этом Касперу: вот что она натворила. Но теперь ей хочется повесить новые занавески. «Пусть повсюду будут разные цвета», — говорит она, после чего повисает молчание.

— А лампу ты решила оставить? — Каспер кивает в сторону красного абажура под потолком.

— Она у меня с детства.

— Красивая, — произносит он, глядя на Андреа, сидящую на кухонном столе. Как хорошо, что они одни и что под мышками не течет пот.

Она чувствует, как по всему телу разливается «Имован». Чувствует, что эти минуты, когда они сидят вот так, — лучшие в ее жизни.

— Можно взять тебя за руку?

Как она только смеет? Можно. Рука Каспера в ее руке — или наоборот. По-прежнему тихо — ну и пусть. Каспер напевает какую-то песню. Она спрашивает разрешения прочитать один текст собственного сочинения — ну конечно, ему очень хочется послушать! Но Андреа произносит не те слова: видит, что написано, но все выходит неправильно «Слут» вместо «стул», «лето» вместо «тело» и не «цвет», а «втец». Стыдно, казалось бы, но ей не стыдно. Она показывает написанное Касперу, и он помогает ей читать рассказ о девочке, которая пытается нарисовать картину — такую, которая понравится ее маме не меньше, чем рисунки с принцессами, которые девочка рисовала в детстве. В конце эта взрослая девочка лежит под мольбертом и на нее капает черная краска, потому что она больше не умеет рисовать такие картинки. Касперу рассказ нравится. Ему нравится, что рассказ такой грустный, что рассказ смеет быть грустным — вот как он говорит. Говорить о серьезном — это смело. Андреа смеется, а Каспер нет.

— Мне нужно идти, Андреа.

Он пожимает ее руку и отпускает.

Потом он говорит что-то еще, кажется, что-то важное, но эти слова тут же растворяются в воздухе. Дело в таблетках. От «Имована» можно впасть в маразм. Андреа не говорит об этом Касперу, хотя он-то, наверное, понял бы, он бы не стал морщить лоб и делать удивленный вид. Она просит его записать свои слова.

Каспер с улыбкой берет бумагу-ручку и пишет: «Андреа. Мне ОЧЕНЬ нравится быть с тобой. Я ОЧЕНЬ радуюсь, когда ты звонишь, поверь. Так что звони когда захочешь».

Ей хочется спросить о Ребекке, но Ребекка сегодня не взаправду. Есть только Каспер, Андреа и…

Объятия!

Как не хочется отпускать. Никому из них не хочется отпускать. Но надо, и его глаза — кажется, они сияют? Откуда ей знать — у нее в голове туман, и все-таки она знает, хоть и не смеет, но хочет.

— До скорой встречи, Каспер.

— До скорой.

Отпустить и быть дальше. Бабочки вырываются из груди острыми стрелами, но Андреа не больно.

 

Магия

Как она здесь оказалась?

Одежда кричащих цветов, красно-рыжие волосы — еще ярче, чем прежде, глаза несколько раз обведены черным карандашом. Андреа и Янна пьют вино, смеются и поют песни из тетрадки. Летние песни, рождественские песни. Андреа поет хорошо и громко, особенно когда выпьет. «Thursday I don’t care about you, it’s Friday I’m in love!» — подпевает она Роберту Смиту, глядя в зеркало и поливая волосы лаком, пока прическа не становится безукоризненно гладкой. Утром, довольно рано, позвонил Каспер и робко, почти шепотом спросил, не хочет ли она прийти к ним на концерт. Сегодня вечером. Андреа надела красный плюшевый джемпер и обтягивающие черные брюки. Она знает, что красива. Знает это сейчас, сию минуту, и это имеет значение. Ведь там будет Ребекка, и Андреа затмит ее своим блеском. И еще она сможет подобрать правильные слова (мало быть красивой, важно осознавать свою красоту).

Они выпили все вино, переслушали все пластинки The Cure и хиты восьмидесятых, передумали все ярко-розовые мысли и переговорили все неоново-желтые слова. Они вот-вот отправятся туда, и Андреа будет блистать, уж это точно.

— Ты влюблена в него? — спрашивает Янна по дороге.

— С ума сошла? Нет, конечно! Я просто пьяная. — Чувства легко перепутать. Легко поверить, что одно чувство — большая шоколадка с орехами, а другое — замороженный бутерброд с сыром. Андреа берет Янну под руку, и они бегут вприпрыжку.

Концерт вот-вот начнется. Подружки из психушки, Андреа и Янна, украшенные боа из перьев, с хихиканьем входят в маленький теплый зал, где приглушенно звучит музыка Дэвида Боуи. Андреа знает, кто это, но у нее нет его пластинок. Когда он отплясывал под свою музыку в восьмидесятые, то казался ей смешным. Белый костюм и дурацкие песни (хотя волосы желтые, как у Каспера!). Андреа слушала мальчиков пожестче. Твердокаменных мальчиков с хриплыми голосами, спутанными гривами и двусмысленными телодвижениями. Вот! Сейчас начнется! Мальчики в костюмах, с инструментами в руках. Она всегда мечтала встречаться со звездой (она позволяет себе такие смелые мысли, хотя Ребекка сидит в зале и держит в руках его любовь; Андреа смелая, потому что пьяная — королева танцпола). Эти парни, конечно, не совсем звезды, но вполне могут стать. Кто проводит грань? Кто наделен властью устанавливать различия, делить на категории? Раз Андреа пишет и рисует, то она писатель и художник, не так ли? А Янна любит детей — так почему бы не признать ее отличным воспитателем?

Первая нота. (Это начало?) Андреа впервые видит, как Каспер касается смычком своей огненной скрипки, вздрагивает. Они с Янной танцуют у сцены. Ребекка сидит подальше, вытянув шею. Ребекка сидит, а Андреа танцует. Обернувшись, она ловит взгляд. Какой знакомый взгляд — откуда? Конечно же, взгляд как у Пии и Мии, бандиток из Норсетрской компании, которые грозились побить ее, ставили подножки и шипели у нее за спиной, а порой и бросали прямо в лицо десяти-, одиннадцати-, двенадцатилетней Андреа: «Мразь, сука, уродина, гадина! Ты что о себе вообразила?» Но сегодня вечером Андреа вообразила о себе очень многое, она знает, кто она: делает что хочет и сама решает, кем ей быть, вот и все. «Ну подойди, ударь — я не упаду, я поймаю тебя за руку, прежде чем ты ударишь, и буду выворачивать, пока ты не заорешь. Теперь я круче, я выживу».

У нее под рукой пиво — топливо для эго, от которого улыбка становится шире, взгляд пронзительнее. Как просто! Андреа это иногда удивляет. Бутылка вина, потом еще и еще немного — и вот малое становится большим, гадкий утенок превращается в лебедя, робкий мальчик — в яркого казанову. Андреа так старается красиво танцевать, что почти не слышит музыки, но музыка хорошая. Особенно игра Каспера. Каспер играет лучше всех.

Концерт окончен. Андреа аплодирует дольше всех и высматривает Каспера под неровные удары сердца. Видит, как он поднимается на сцену и начинает отсоединять провода. Андреа встает из-за столика и идет к сцене. Она знает, что Ребекка ждет, когда ее парень прилетит обратно в гнездышко. Но это совершенно не важно, Андреа должна довести дело до конца, и она забирается на сцену к Касперу.

— Вы потрясающе играли!

Он оборачивается. Держит что-то в руках, сияя улыбкой, волосы на лбу слиплись от пота. Андреа тянется к нему и целует прямо в губы. Затем спускается со сцены, в животе трепещут крылья бабочек. Магия пробирается, проникает сквозь пот и дым. Самая чистая магия — та, которую ищешь всю жизнь. Андреа уносит ее с собой в постель, где Марлон. Убаюкивает Янну красивой колыбельной: «Я рядом с тобой, не надо бояться ночи…» Гладит Марлона, напевает: «Ты станешь моим, Каспер». Что-то жуткое есть в этом припеве. Что-то старое липнет к губам. Чужой вкус. Хмель мгновенно улетучивается, и перед глазами — яснее ясного — Маддалена! Андреа стала Маддаленой. Или вот-вот станет. Она хищница, которая стремится разлучить влюбленных, она приносит несчастье, проносясь между ними с диким хохотом, — и мир меняет облик.

 

Любовный треугольник

Резкий неприятный звонок телефона в желтой кухне Андреа. Она нехотя отвечает, это Каспер — запыхавшийся, торопливый, говорит «привет» и молчит, но сегодня Андреа не в силах заполнить эту тишину, и вот он набирает воздуха в легкие:

— Мы с Ребеккой, кажется, расстались.

— Вот как? — Мурашки, волшебная дрожь. Что говорить дальше? «Как жаль» или «ой»… или что? Он снова откашливается, и тогда ее захлестывает страх, вытесняющий магию.

— Ребекка нашла и прочитала мой дневник. Я писал о тебе. Что ты много для меня значишь, что ты… ну и тогда она сказала, что мне придется выбирать, и… — У Андреа отключается слух, она воспринимает только последнюю фразу: — Можно к тебе зайти?

— Не знаю, — отвечает она.

Не слишком ли часто эти слова звучат из ее уст? Словно она никогда ни в чем не бывает уверена. Хотя есть и капелька счастья, крошечная козявка, которую так легко задавить по неосторожности, а то и нарочно: раз — и все.

— Не знаю, — снова произносит голос Андреа. — Может, я лучше перезвоню тебе?

— Нет уж, это я уже слышал. В прошлый раз ты не перезвонила. — Что за отчаяние в голосе, Каспер? Оно тебя не красит.

— Ладно, заходи. Но только не сейчас, увидимся вечером…

— Можем пойти куда-нибудь поужинать, — перебивает он, — что скажешь?

«И рвение это тоже тебе не идет», — думает она, и ей хочется сообщить ледяным тоном о том, как это нелепо, что он писал о ней, хотя любит Ребекку. Зачем идти куда-то и ужинать? Чтобы поближе познакомиться с потенциальной любовницей? Но Андреа отвечает: «Да, конечно». Слова сами слетели с языка, словно только того и ждали.

— Я зайду в семь, ладно?

— Ладно. — Слова будто и в самом деле ждали подходящего момента, чтобы получилось «да», но особой радости Андреа не чувствует.

На полу кухни, прислонившись к холодильнику, в абсолютном незнании.

Магия в животе безвозвратно угасла. Андреа машинально глотает несколько таблеток. Она обнаружила, что у них есть масса преимуществ перед обжорством: никакой грязи, никакого мерзкого запаха — сплошное бескалорийное удовольствие, которое к тому же можно чередовать и с обжорством, это уже дело вкуса и потребностей. Лучше всего «Имован». От него сначала вставляет, а потом накрывает рассеянностью, расслабленностью, туманом — и еще притупляется память. Андреа хочет вернуть магию. Она не чувствует, что живет, — пока. Она ждет прихода (несколько минут настоящей жизни, жирным шрифтом — я есть). Андреа ложится на спину и смотрит в потолок, пытаясь понять, что сказал Каспер. Хотя на самом деле все довольно просто. Он сказал, что Ребекка заставила его выбирать.

Андреа не чувствует губ, их словно нет на лице: нечем произносить слова. Лежит на спине, а губ нет. Она достает бумагу-ручку и принимается составлять список. Чего не умеет Андреа:

свистеть;

гладить рубашки и брюки;

следить за домом, чтобы он был красивый, как у Лувисы;

сердиться на других, чтобы было заметно;

есть, как все остальные;

правильно говорить без таблеток;

варить варенье и компоты;

ходить колесом;

удерживать;

любить себя.

Таблетки мягко блуждают по телу. Андреа удобно устроилась, лежа на спине; в поле зрения солнечно-желтые стены и прочая дребедень: холодильник, морозильная камера, буфет, письменный стол снизу вверх, и еще цвета — картины, которые она сама нарисовала, и Марлон, сидящий среди комнатных растений. «Посмотри на меня, Марлон!» Но он смотрит на листву, которая скоро совсем опадет. Андреа размышляет о том, что такое выбор. Как просто оказаться не тем, кого выбирают. Это фильм, и она играет в нем главную роль, она выходит на сцену в сверкающем золотом боа и черном облегающем платье и с пафосом произносит: «У меня нет выбора. Не мне решать, что будет дальше в этом фильме и чем он закончится». Но в последний момент она вдруг вспоминает (господибожемой), что все это — три жизни и столько чувств — зависит именно от нее. В ту же минуту золото теряет блеск, принц с отвращением смотрит на ее рваную одежду, она запускает в него туфлей, а он кричит, что когда-нибудь она его убьет. Нет, он кричит: «Кто-то пострадает, а может быть, и совсем пропадет…»

Все в ее руках.

Маддалена: без лица, одно имя, но ее присутствие ощутимо — как в фильме, в который ты вжился так сильно, что уже не можешь провести грань между реальностью и вымыслом.

Это несправедливо. Почему Андреа должна быть козлом отпущения? Ведь из-за проклятых чувств Каспера именно она безвольно лежит на холодном полу. Почему ей нельзя просто тосковать по нему, недостижимому, до конца своих дней? Не открывай, Каспер. Не говори: «Входи — или, если трусишь, оставайся за дверью». Не говори так. Хотя Каспер и не говорил этого. А что же он сказал? Что та, на которой он собирался жениться, обнаружила его тайники, где он скрывал от ее глаз мерзкую женщину, которая теперь — не зная, не ведая — стоит у позорного столба, ни в чем не провинившись! Ведь она же ни в чем не виновата, так? Если бы он скрывал кого-то от той, которой признавался в любви, и если бы та, признавшись в ответном чувстве, не нашла его тайник, не раскрыла его тайну, если бы Лувиса ни о чем не подозревала, если бы Каспер ничего не сказал, если бы имя Маддалены осталось неназванным…

 

Выписывать счастье на бумаге

А здесь — как она попала сюда?

Это греческий ресторан «Афины» или «Дионис». Вот они, во взглядах друг у друга. На Андреа красный плюшевый джемпер, который когда-то был облегающим. Теперь она может есть что угодно. Так ей кажется. Крылья бабочек трепещут под кожей, под джемпером. Что она хочет сказать? «Любит», «любит», «любит» — все лепестки на ромашке одинаковые. Нет, еще рано! Не сейчас! Но Андреа снимается в этом фильме, который и есть что-то вроде жизни. Она не понимает этого. Вот он перед ней. ОН! Каспер.

Вот Каспер (список, который Андреа составляет в уме, когда он выходит в туалет):

самый красивый в мире;

любит порядок и красивые вещи;

теплые пальцы, которые хочется переплести со своими и держать, держать;

эрудированный и высоколобый;

желтые спутанные волосы, которые, наверное, можно попытаться распутать;

тонкие морщинки в уголках узких зеленых глаз;

добрый-предобрый;

немного чокнутый;

немного нервный;

осенью впадает в депрессию, как он сам сказал (но только не этой осенью, правда?).

Каспер возвращается. А вдруг он пройдет мимо стола, за которым сидит Андреа, и выйдет вон? А вдруг ее не видно, вдруг ее на самом деле нет? Вдруг он, пока был в туалете, внезапно подумал: «Боже, что я делаю…»?

— Привет, — произносит он и садится напротив, словно они только что встретились (невозможно не улыбнуться), словно они готовятся узнать друг друга настолько, насколько вообще-то невозможно узнать другого человека.

Совсем недавно до смерти перепуганная Андреа открыла дверь, а там, в куртке с капюшоном и в джинсах, худой — почти такой же худой, как она, — Каспер: ссутулившись, берет ее за руку, как будто знакомясь. Его улыбка: мягкая, неподдельная. Так она и подумала: неподдельная! И что теперь так и будет, с сегодняшнего дня и навечно. «Мы должны быть абсолютно честны, Каспер. Тогда мы никогда не раним и не предадим друг друга». Но Андреа ничего не говорит. Во рту пустота и какая-то неприятная радость. «Вот он в моей комнате, чтобы хорошенько изучить меня, рассмотреть со всех сторон, исследовать. Разглядывает мои картины, мои пластинки, задает мне вопросы только для того, чтобы слышать мой голос — понравится ему или нет, и что я скажу, и красива ли я в его глазах?»

Она открыла бутылку, которую он принес с собой, и они быстро выпили из простых «икеевских» бокалов. Шампанское играло все сильнее. Желание. Желание повалить Каспера навзничь и тоже его исследовать. Это как павлиний танец перед спариванием — показать желанной свои изумительные разноцветные перья. Бутылка опустела, и надо двигаться дальше, пока все это (что — это?) не закончилось.

Его взгляд, его улыбка-узнавание. Ей хочется прикрыть свою ответную улыбку рукой. Потому что есть… как это называется… в воздухе… в атмосфере… в этом греческом ресторане (лучше бы он был итальянским, а она в чулках с подвязками и с дурными намерениями), в атмосфере (верное слово) есть нечто значительное, такое всеохватное, такое судьбоносное, но совсем не страшное. Дело, конечно, в вине. Они заказали еще бутылку.

— Я угощаю, — смеется Каспер, и они распахивают меню в коричневых кожаных обложках.

Передышка: выбирать блюдо, водить по строчкам опьяневшим пальцем. Мне можно есть что угодно! В радости, в свете его глаз — можно. Заказ: она не помнит, что выбрала, это неважно. Они здесь друг ради друга, чтобы видеть, как другой ест. Они поднимают бокалы, Каспер наклоняется — они будут целоваться?

— Андреа, — произносит он, — я должен кое в чем признаться.

Вид у него неожиданно серьезный. Она держит бокал за ножку.

— Я все это время любил тебя. С самой первой встречи.

Ей хочется крикнуть «Я ТОЖЕ», но у нее, кажется, нет голоса. Все так нереально, и губы словно слиплись.

— А Ребекка? — выдавливает она из себя, быстро запивая слова вином.

— Я надеялся, что смогу полюбить ее. Но не смог… перестать думать о тебе, и вот… — Он отнимает ее руку от ножки бокала. — Это и не выбор вовсе. — Взгляд вниз, взгляд вверх, на щеках красные пятна. Губы слегка дрожат, выговаривая: — Все это время я хотел только тебя.

Взрывы счастья — существуют ли они? Андреа кажется, что существуют, но только внутри. Внутренние взрывы — но ведь от счастья невозможно погибнуть? Она почти плачет от наполнившего ее тепла. Хочется ликовать — все это досталось ей! Никаких «тьфу-тьфу-тьфу». Никаких «пока». Ей достался Каспер (ведь так?) — наверное, она все сделала правильно. Она же достойна его, не так ли? Конечно. Она сидит здесь, он произнес эти слова, они выпили почти две бутылки и… дальше невозможно. Его взгляд, его рот…

Губы Андреа на губах Каспера — или наоборот. Осторожные языки. Господи, они же ждали этого! Поцелуй непостижимо прекрасен, и вот приносят еду, и они ненадолго прерываются, и совершенно не важно, что лежит на тарелке — все вкусно, у всего вкус Каспера, а для опьяненных и влюбленных нет границ. Только счастье. Только? Счастье?

* * *

Ну конечно же, оно есть — счастье. Оно есть в комнате Андреа: сначала дверь, на ней имя. Затем прихожая, в которой два глубоких шкафа (один для одежды, другой для пылесоса и прочего) и два входа: один на кухню, другой в гостиную-спальню. На кухне желтые стены и обычные вещи вроде холодильника, морозильной камеры, буфета и шкафчика с посудой. У окна стоит письменный стол, а за окном уже нет соседа с зеленой лампой: он переехал. По гравиевым дорожкам ходят разные люди, а на лужайке под балконами почти всегда пусто. В гостиной-спальне кровать за десять крон (на ней три матраса и множество разноцветных подушек), что-то вроде обеденного стола и четыре стула, два кресла в цветочек, мольберт, книжная полка, телевизор, а на стенах — картины Андреа. Картины ничего не изображают: это просто взрывы цвета, колышущиеся линии. Марлону больше всего нравится на кровати или в одном из шкафов. Андреа лучше всего за письменным столом или на полу в кухне, хотя теперь все иначе.

Лежать в объятиях на кровати в доме, который принадлежит ей. Она лежит в собственной одежде, в объятиях, которые не разомкнуть и которые принадлежат Касперу, который хочет поцеловать Андреа в лоб и в волосы, и она не обжиралась уже три дня.

Вместо этого — таблетки. Вокруг слишком много цветов, и просто рисовать картины уже недостаточно. Правда, она рисует днем, когда рядом нет Каспера, который теперь проходит практику в каком-то учреждении для музыкальной молодежи, и иногда ему нужно репетировать, и тогда все в порядке. Она рисует и пишет, кормит Марлона и слушает записи Building Burst, дожидаясь Каспера.

Он приходит, и вот тогда начинается «слишком». Не только цвета — через край, но и все остальное: она не знает, куда себя девать, когда он в ее комнате. Она не может просто лежать, тесно прижавшись, и принадлежать ему — не получается, она злится и думает, что лучше бы он вовсе ушел, потому что она не выносит этой устрашающей качки. У Андреа внутри парк аттракционов, но ей не нравится кататься на каруселях, ей бы просто любоваться блеском огней — остальное излишне. Он — в постели — ждет — ее! Она бродит вокруг, из комнаты в кухню и обратно. Запирается в туалете, умывается холодной водой, подкрашивается еще немного, но не слишком сильно: нельзя, чтобы он думал… что она… в общем…

— У меня такое чувство, что ты не хочешь, чтобы я был здесь, — произносит Каспер посреди этого счастья, но это неправда, это совсем не так, и она не знает, как решиться подобрать слова и объяснить, что это совсем, совсем не так, и поэтому она проглатывает все таблетки сразу.

— Ну конечно же, хочу! — кричит она, дрожа и запивая таблетки водой; еще пара минут на кухне. Пытается дышать так, как учат, — животом. Идет к Касперу, который лежит на ее кровати, на ее кровати, и ждет. Разве это возможно? Неужели он и вправду ждет ее?

Наконец-то — таблетки, и она ложится рядом, тесно прижавшись, и это на самом деле прекраснее всего на свете. Боуи поет, и Каспер говорит, что эту песню он посвящает Андреа. Боуи поет: «As long as we’re together, the rest can go to hell, I absolutely love you, but we’re absolute beginners, with eyes completely opened, but nervous all the same». Просто лежать и чувствовать, как колотится счастье и как осторожно и огромно двигаются его руки; она смотрит на него. Боуи поет ей слова Каспера: «If our lovesong could fly over mountains, could laugh at the ocean, just like the films». Андреа смотрит на этого странного человека — Каспера, и таблетки в желудке придают уверенности в близости. Нет, ей не страшно, она с абсолютным спокойствием смотрит в его серо-зеленые глаза и спрашивает:

— Хочешь жениться на мне?

Каспер смотрит на нее — интересно, что он видит, интересно, что он думает, поворачиваясь к ней, обнимая ее за плечи, гладя ее по щекам и отвечая с серьезным видом:

— Да, Андреа, хочу.

Произносит эти слова без тени сомнения и улыбается так широко, что светло-зеленые глаза превращаются в щелочки. Они целуют друг друга. Это великое мгновение. Боуи поет: «But if my love is your love we’re certain to succeed». И тогда Андреа охватывает паника. Несмотря на таблетки — сокрушительная паника. Ей хочется вырваться из его объятий, и она освобождается — очень осторожно улыбаясь. Это непостижимо.

— Я люблю тебя, — говорит она, чтобы снова не напугать его. Мурашки по всему телу. Неужели ему не страшно? Надо спросить потом. Потом набраться храбрости и спросить. Она идет на кухню за шляпной коробкой: пара таблеток — и все будет в полном порядке, она же, черт побери, счастлива! Она сделала предложение (Господи, неужели?), а он (ангелы небесные!) ответил «да».

Андреа выжидает. Смотрит на свои руки: они дрожат. Пусть перестанут. В животе возникает огромный ком, подкатывает к горлу и собирается взорвать лицо — нельзя! Не сейчас. Она стремительно теряет высоту. В голове крик: «Ты недостойна этого! Как ты не понимаешь, что скоро все закончится! Он бросит тебя».

Еще две таблетки.

— Что ты делаешь? — радостно кричит он из комнаты. Кричит ей.

— Я скоро приду, только выпью воды. — Она открывает кран, стоя спиной к холодильнику. Затем распахивает дверцу и протягивает внутрь руки, потом лицо. Захлопывает пустой холодильник и идет обратно, покой и легкость постепенно разливаются по всему телу. Ее не сломить. Пусть говорит что угодно, скоро он скажет, что передумал, а ей все нипочем. Руки больше не дрожат, и она устраивается поудобнее в его объятиях.

— Ты не передумал? — спрашивает она изрядно заплетающимся языком. Слышит, как он говорит важные вещи, но тут же забывает, что он сказал. — Напиши на бумаге, Каспер, — она тянется к блокноту, — напиши на бумаге все важные слова, чтобы я могла прочитать их завтра и не думала, что мне все приснилось. Напиши на бумаге, почему ты хочешь на мне жениться.

И Каспер пишет на бумаге: «Почему я хочу жениться на Андреа. Я влюбился в нее еще в больнице, я знаю, что всегда буду любить ее, что я хочу прожить жизнь с Андреа».

— Но почему со мной?

Он морщит лоб, хватает ее за нос и пишет: «Потому что ты — это ты. Андреа».

 

Часть вторая

 

Каспер и Андреа

(ранняя весна 1995)

Прямоугольные дома-коробки, желтые и розовые. Они теснятся по соседству с большими и маленькими парками, детскими площадками, автостоянками, велосипедами, людьми, собаками, и в спальне одного из этих светло-желтых домов из-под одеяла торчат странного цвета волосы, собранные в хвостик. В гостиной той же квартиры, в том же самом доме — Андреа. Она ничего не делает, на ней длинная красная футболка с Микки-Маусом на животе. Она смотрит на подлокотник нового дивана из «Икеи», на дверь спальни, потом снова на подлокотник. Потом на крепко спящего Марлона: он всегда крепко спит после их ссор — ссор Каспера и Андреа.

«Единственное место на земле, где движение невозможно, — это любовь», — думает она. Любовь связывает по рукам и ногам. Можно убегать, можно драться, но от чувства влюбленности никуда не деться. От чувства связанности с другим.

Она сидит на новом голубом диване, и ей хочется грызть подлокотник. До свадьбы осталось всего несколько недель, и вот сегодня ночью кто-то из них вдруг решил отказаться — скорее всего Андреа. Что она сказала? Она не помнит, что-то вроде «ужас» или «а что если» — совершенно естественная реакция! Но Каспер повернулся к ней спиной и, возможно, заплакал. Нелегко слышать такие слова.

Во всяком случае, он рассердился. Сказал, что вот он и надоел ей, как вовремя! Но это же неправда.

Конечно, он рассердился, и его можно понять, хотя он никогда не становится таким, как Андреа: не повышает голоса и не впадает в истерику. Она же кричит, пока не наступает тишина, пока не приходит время ложиться спать. Но она не может уснуть, если он лежит спиной к ней. А вдруг они в ссоре, а вдруг он обижается? Андреа сидит на диване и ждет, когда подействуют утренние таблетки, когда проснется Каспер и снова станет ближе. Они снова встретятся, и все будет сиять и сверкать. Она так ждет этого: ждет, когда начнут действовать таблетки, когда страх в ее теле станет меньше и, возможно, покажется нелепым.

Она не в состоянии рассказать о своей жизни по порядку. Вот она на гравиевой дорожке, ведущей к летнему домику Дедушки-переплетчика далеко на севере, скачет туда-сюда в майке, на которой нарисован Бесхвостый Пелле, Майя и Пелле в сердечке. Когда-нибудь и она будет сидеть вот так с кем-нибудь, обведенная сердечком. Андреа подбегает к коровам и поет: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля, на дубу поет свинья!» Пусть скачет туда-сюда. Четко следовать хронологии — это не для нее. Ей, несмотря ни на что, в равной мере десять, семнадцать и сорок девять. По документам ей двадцать один, скоро двадцать два. «А мышата просто так на дворе жуют табак!» Все не так — разве это смешно? Она помнит — нет, неверно, этого она не помнит. Не помнит долгую дорогу в город Дедушки-переплетчика. Может быть, там все и началось. Сцена первая. Андреа царапает новую обивку, а Каспер спит: наверное, вообще не собирается вставать сегодня, не хочет видеть, как она боится свадьбы. Не лучшее начало дня.

— Боже мой, вы же еще такие молодые, — говорит Лувиса по телефону, когда Неугомонная Андреа звонит, терзаясь ночными сомнениями, перерастающими в панику, — зачем так спешить?

— Потому что неизвестно, что будет дальше, — отвечает Андреа и в то же мгновение ощущает блаженство во всем теле: «Собрил» растекается сначала по руке, которая держит трубку, потом поднимается к голове, мысли в которой становятся добрее, а потом опускается ко рту, который уверенно, спокойно произносит: — И я буду любить Каспера до конца своих дней.

— Откуда тебе знать?

— И правда, неоткуда, но я же могу надеяться и верить, разве не так? — Она думает о том, как, должно быть, страшно Лувисе. Ей приходится думать, что страшно именно Лувисе, а не ей. Что они не связаны. Иногда — например, сейчас — Андреа вынуждена напоминать себе, что Лувиса — один человек со своим собственным прошлым, а Андреа — другой, взрослый (да-да!) человек, жизнь которого почти не похожа на жизнь Лувисы. Ведь правда, Эва-Бритт?

— Конечно, несомненно, ты должна надеяться и верить, — отвечает Лувиса, и Андреа понимает, что нужно ухватиться за прекрасное здесь и сейчас. Кто знает, а вдруг завтра… вдруг он выйдет на улицу и больше не вернется?

— Я не боюсь. Мы же почти одно целое — я и Каспер. — А в день свадьбы она, черт возьми, будет счастливее, чем когда-либо, счастливее всех на этой вертящейся планете. За исключением Каспера: пусть он будет счастливее нее, если это возможно. Они будут сиять наперегонки, сиять от любви и уверенности: все так, как должно быть. Навеки.

— Только не спеши, — умоляет Лувиса. — Развод — это довольно мучительно.

— Откуда тебе знать? — шипит она в ответ и тут же раскаивается, но не находит в себе сил попросить прощения (вечно просить прощения…). — Неужели мне нельзя просто быть счастливой?

— Прости, — говорит Лувиса, — я ведь желаю тебе самого лучшего.

— А Каспер и есть самый лучший.

Андреа идет в спальню, стягивает одеяло с Каспера, обнажая его лицо. Целует его в лоб, он шевелится во сне. Интересно, что ему снится? Андреа выходит на балкон, смотрит на автостоянку внизу.

* * *

Снежный пейзаж, дни после Рождества. Желтый «фольксваген пассат» едет на север, минуя город за городом, которые встречаются все реже. Северные олени у обочины дороги. Девочка Андреа пристегнута к детскому сиденью рядом с Линой-Сагой. Казалось бы, обычная поездка с началом и концом, с легкой усталостью от долгой дороги и слякоти.

Все, кроме Андреа, одеты в черное, у Лувисы усталое лицо, взгляд прикован к обочине. Только что умерла ее мама. Бабушка Андреа. Цель поездки — похороны.

Карл впереди что-то бормочет еле слышно, почти неотличимо от других звуков.

И вдруг…

— Останови машину! Останови машину сейчас же!

Это голос Лувисы. Такой громкий на фоне тишины.

Карл жмет на тормоза. Может быть, пугает северного оленя, и тот убегает в лес. Лувиса открывает дверцу, на ней только черная блуза, юбка и тонкие нейлоновые чулки. Выходит на мороз. Падает в сугроб и плачет, кричит:

— Поезжайте без меня, я не могу… Поезжайте!

Лувиса в сугробе, в траурной одежде.

Карл с девочками ждет в машине. Он ничего не говорит, только ждет — чего? Когда Лувиса придет в себя или когда мир переменится? Когда правда снова станет тайной, а его собственное тело — сильнее, теплее, лучше?

Карл по-прежнему в машине, крепко держит руль. Дрожат ли у него руки? Хочется ли ему выйти и утешить ее, обнять? Можно ли ему? Можно ли обнимать человека, если его гнев так очевиден? Может, ему тоже надо пойти и уткнуться лицом в снег?

Лина-Сага сидит на заднем сиденье вместе с сестрой. Не спускает с нее глаз, лишь время от времени выглядывает в окно и видит… плачущую маму, которую никто не утешает. Лувиса рыдает в сугробе на севере Норланда, по дороге на похороны. Мир окутан траурной вуалью. Вот она поднимается, стыдясь, что вела себя так неразумно. Она же мама, там сидят ее дети, а она в сугробе и не знает, что делать дальше… Просто двигаться — или что-то еще?

Так никто не думает.

Незаметно наступает конец, не остается никаких ощущений, и уже пора вернуться в желтый, такой чужой «пассат», сесть, как прежде, рядом с мужем — таким чужим — и просто жить дальше. В молчании или под натянутые фразы: нужно произносить слово за словом, чтобы разрядить атмосферу, чтобы не пугать детей; нужно очистить банан; нужно улыбнуться.

* * *

Андреа, конечно, кажется, что они с Каспером слишком часто ссорятся, но лишь по ничтожным поводам вроде «кто будет мыть посуду» или «кто вынесет мусор», а иногда бывают пьяные ссоры: ревность, как лопнувшая кальцоне — жирное и липкое месиво, и ее слезы, которые так больно его бьют. Ей кажется, что ее слезы точат его, как вода камень, а его молчание точно так же действует на нее. Но если они оба кричат и обоим больно, то это объединяет. Одно и то же чувство. Должно быть, именно так, а не иначе, когда один лежит поодаль, мерзнет и плачет, а второй сидит сложа руки, молчит и ждет, когда все станет, как прежде.

Жизнь никогда не становится такой же, как прежде, и это страшно. Магия исчезает, возникнув лишь на мгновение.

* * *

Быть на похоронах, знать о мертвом и не уметь заплакать. Там, в сугробе, это случилось в последний раз. Так и должно быть.

Карл в черном пальто — пытается взять ее за руку? А если и пытается, как она может протянуть ему руку после того, что он рассказал? Зачем он все рассказал?

Слова эхом раздаются у него в голове, ему стыдно, что он плачет, ведь плакать должна она. Но Лувиса просто неподвижно стоит рядом, у нее красные губы (но она ведь не пользуется красной помадой?) и такой отсутствующий взгляд, что он вздрагивает. Может, он и хотел бы обнять ее, крепко обнять, но вместо этого делает шаг в сторону, пряча слезы, ведь не он должен…

Зачем он сказал ей? Зачем, черт возьми, было рассказывать все именно сейчас?!

* * *

— Доброе утро.

Руки несмело подбираются сзади, обнимают. Как приятно чувствовать тепло, слышать осторожный голос! Она оборачивается, чтобы улыбнуться, посмотреть в глаза, увидеть неуверенную ответную улыбку.

— Прости за вчерашнее, — говорит она, все глубже погружаясь в его объятия, чувствуя удары сердец друг напротив друга, ощущая, как он поднимается изнутри, радуясь, что все как прежде.

— И ты прости.

— Конечно же, я хочу выйти за тебя замуж. Я больше всего на свете этого хочу!

— Точно?

— Абсолютно точно.

Андреа чувствует, насколько приятнее быть в любви, чем вне ее. Внутри — тепло! Каспер принимает утренние таблетки, кофе уже готов — только и ждет чашек и ртов.

* * *

Белый лимузин: Андреа и Каспер на самом дальнем сиденье.

На нем красный галстук, у нее в волосах красная гербера. Фотография запечатлела их вместе. В букете еще и оранжевые, и желтые герберы, и плющ. Платье у Андреа не совсем белое и скроено так, чтобы было видно змею на плече. Белые ботинки. На Каспере темно-синий костюм и блестящие черные ботинки. Янна и Каролина, подружки невесты, в голубых платьях (того же оттенка, что и новый диван из «Икеи»). Они делают несколько кругов по городу; Андреа хотелось бы, чтобы они ехали в кабриолете и она могла встать или по крайней мере выглянуть через люк на крыше авто и крикнуть, как она счастлива.

Солнце пробирается сквозь облака, и вот они уже у церкви. У входа — Карл и Лувиса. Каспер отпускает Андреа, его глаза светятся — видно, что он счастлив. Он тоже счастлив. Он первым заходит в церковь, к шаферу Йеппе, а вскоре после него туда войдет и она. Андреа берет влажную руку Карла, видит его неуверенное лицо. Галстук в красную крапинку на черном фоне. Бояться нечего, и она хочет сказать ему об этом. Карл, сейчас есть только счастье.

— Ты волнуешься? — шепчет она, держась за его большую руку — чужое, непривычное, но хорошее чувство.

— Нет. — Он откашливается. — А ты, пожалуй, волнуешься?

Она кивает, но у нее внутри одна большая радость — такая большая, что она не понимает, как эта радость в ней умещается и как она туда попала.

Они отвечают на вопросы, повторяют имена друг друга.

«Пока смерть не разлучит нас», — думает она, и в этом нет ничего печального. Седовласая пара на голубом диване: они целуют друг друга, держа в руках чашки с кофе, а перед ними блюдо с печеньем, вафлями и пирожными.

Каспер целует Андреа. Андреа целует Каспера. Теперь они неразлучны. Почти одно целое.

Танец под звуки смычковых. Она смотрит в его лицо: слишком красивое, чтобы быть правдой. Так она думает. Надо выпить еще вина. Он пьет еще.

— За тебя, любимая.

Букет на столе. Плющ вьется по белой скатерти. Обильное угощение — слишком нереальное, слишком реальное, чтобы есть. И все-таки она ест. С Каспером, с Лувисой, которая держится в тени — красивая, раскрасневшаяся. Карл встает и произносит речь, обращенную к Андреа. «Моей дочери», — говорит он. Звучит странно и хорошо. Она видит: Карл сияет изнутри, словно и вправду рад за нее. Сегодня Андреа приняла лишь половинку «Имована», но все равно забывает, что он сказал. Что-то важное: она смеется, когда он говорит, ей хочется плакать, но после она ничего не помнит. Каспер уносит ее. Несет через весь город — так ей кажется. В «О’Коннорс», в номер для новобрачных. В постель, но не заниматься любовью — никакой случки! У Андреа месячные, она хохочет: «Как по заказу!» Но Каспер уже спит.

Она подбирается ближе к нему, к его запаху, его дыханию. «Он. Каспер. Мой. И я чья-то. И я кто-то».

 

Под чартерным солнцем

Андреа и Каспер сидят, облокотившись на белые спинки решетчатых шезлонгов. В воздухе — песчинки, из-за которых мир становится нечетким, хотя небо за ними, должно быть, совсем голубое. Они сидят у моря. На Каспере летняя рубашка в голубую полоску, рукава закатаны, пуговицы расстегнуты: видно, как покраснела кожа. Море большое и спокойное. Темно-коричневый официант с улыбкой подает новобрачным украшенные зонтиками коктейли, один за другим. Розовый, красный, прозрачный, голубой. С фруктами и без.

— Вот это жизнь! — Радость Каспера светит ей, как мерцающая звезда, и она берет его теплую руку, переплетая пальцы со своими.

— Я люблю тебя, — говорит она. Невероятно теплый ветер в лицо.

— Подумать только, — произносит он, и в лице у него ничего не подергивается, — подумать только, что мы наконец вместе.

Она пробует это слово на вкус — «наконец». Вечное, прекрасное, оно смешивается с коктейлями, и вот Андреа уже почти готова взлететь.

Андреа в платье из батика, стиль ампир: узкий лиф и невероятно широкая юбка. Руки на груди, в руках — большое мороженое со взбитыми сливками и коктейль. У Каспера такое же мороженое с ягодами и тоже коктейль. У него обгорели нос и лоб, желтые волосы собраны в хвост.

Он знает, что нельзя говорить, как ему приятно видеть, что она ест, но Андреа читает это в его взгляде. Они пьют за будущее, за любовь, и она чувствует себя… целой. Она видит себя в будущем: в еще более широком платье, может быть, яркой расцветки, и — подумать только! — она может весить девяносто килограммов, а то и больше, ей все нипочем! Стоять в мастерской, освещенной солнцем, и писать яркие картины: быть счастливой с Каспером. Несмотря ни на что и при любых обстоятельствах. Прекрасная картина — и она описывает ее Касперу.

— Ты же знаешь, что меня не интересует, сколько ты весишь, для меня ты всегда лучшая, самая красивая.

Они слегка пьяны, и, глядя на Каспера, на его красный нос, Андреа знает: с ним она уверена в будущем. Даже если они будут глотать свои таблетки в приступах панического страха, они всю жизнь будут рядом, будут поддерживать друг друга.

Андреа хочет вернуться в номер. Она устала и не хочет больше пить. Руки и бедра горят от солнца.

— А я побуду здесь еще немного, — говорит Каспер и остается сидеть в баре отеля с каким-то моряком — в шрамах и вечно под мухой. В первый день они деликатно отвернулись, когда он пролил на себя пиво и упал на стол, за которым сидели чартерные дамы. «Бродяга, — сказал бармен, — много потерял, ничего не нашел. Трагическая фигура».

Андреа на жесткой двуспальной гостиничной кровати, ждет в свежем белье. Перед глазами — любовная сцена. Это же все-таки свадебное путешествие, а в первую брачную ночь ничего не было. Так что Андреа свернулась клубочком в ожидании, в желании, в самом красивом белье. Пока ждешь, может произойти все что угодно. Можно почти сойти с ума. Другие сцены приходят на смену любовной, заслоняют прекрасное, крадут истинное, превращают в ложь. Вот Андреа ясно видит, как к Касперу в баре отеля приближается женщина. Туристка. Итальянка? Как она шепчет ему на ухо, покусывает мочку уха, шею. Слышится хриплый хохот потрепанного бродяги: «Yo u only live once». Каспер восхищается моряком, хочет быть как он. Свободным и вечно в поисках новых приключений. Никаких границ, никаких нудных речей. Вместо того брачного плена.

Задорный смех моряка и еще кружка пива. Женщина в прозрачной блузе — разумеется, искушенная завсегдатайка баров. Андреа видит, как Каспер уже не краснеет, а игриво улыбается, довольный и беспечный, у него совсем чужое лицо. Притяжение, возбуждение, еще пиво и еще.

Гостиничный номер сжимается, становится все меньше, Андреа пытается пошевелиться, но не может. Она лишь слышит, как рука Каспера обнимает чужие бедра, как жаждет мятежа. Стены склоняются к Андреа, кровать толкает ее вверх. Это не она встает с постели, одевается, подходит к двери и покидает номер, не она проходит мимо стойки администратора, мимо комнат, бассейна, портье. Не Андреа останавливается в баре, упираясь руками в бока, расставив ноги. Сельма в погоне за Подкаблучником — и вот она стоит, жалкая, за спиной у Фридольфа. Он оборачивается, но это не Фридольф, а улыбающийся Каспер.

— Андреа, что…

И конечно, вовсе не Андреа кричит:

— Почему ты не идешь ко мне? Чем ты занимаешься? Как ты можешь так поступать?!

Стоит ли говорить, что ночь любви не состоялась?

На следующий день они, утомленные ссорами, обещают друг другу постараться больше не делать ошибок. Под чартерным солнцем внутри нового дня. Пьют маленькими глотками «Снежок» и «Вечерний закат». Андреа снова красива, а Каспер снова счастлив.

Они же любят друг друга! Любят. Вы слышали? ОНИ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА!

Андреа быстро делает глоток за глотком, чтобы тело поскорее отправилось в новый полет.

Хотя это уже называется не «делать глоток за глотком», а «хлебать». Каспер откидывается назад, ловит ресницами лучи, смеется. Андреа кладет на стол руку, чтобы он взял ее в свою, но Каспер не видит, ослепленный солнцем.

 

Паломничество на балкон

(лето 1995)

Ветер все сильнее, облака пеленой. Запах водорослей, кто-то падает на пол. Андреа лежит носом на восток, смотрит в удивленные глаза Марлона. Она, должно быть, задремала: гамак на балконе перевернулся, и теперь она лежит между петрушкой и цветами и чувствует, как больно под ребрами.

Этим утром Каспер нанес первый удар. Собрал чемоданы и сказал: «ПОКА!» Андреа ничего не оставалось, кроме как помахать вслед, стараясь улыбкой подавить слезы. Если ком в горле гнать вниз, вниз, то, может быть, вместо кома возникнет голод, а может, и ничего не возникнет, лучше уж ничего, чем мешать Касперу, когда он отправляется на гастроли — он же улыбался, когда говорил «пока».

Корабль отчалил, и Каспер перестал ее различать. «Как ужасно вдруг оказаться без твоего взгляда, Каспер: как мне иначе узнать, что я существую?» Андреа на балконе, ком в горле, она отчетливо видит все движения Каспера на корабле, будто смотришь фильм и ничего не можешь сделать, хоть и видишь, что все катится к чертям. Он присоединяется к своей группе. Все хлопают его по спине, а кто-то восклицает: «Ну, теперь-то, черт возьми, погуляем!» Она видит его лицо, как оно постепенно лишается Андреа, и его рот, которому коктейли милее Андреа — один бокал за другим. Рот наполняется смехом и смелыми словами, стремится куда-то прочь, к ушам какой-то женщины. Да, она отчетливо видит: его тело, обычно порывисто-неловкое, теперь движется грациозно — тело пантеры в брачном танце, все ближе и ближе. Та, сексуальная и привлекательная, позволяет ему многое: она проще, чем Андреа. И вот его руки приносят новые бокалы с еще более необычными и крепкими напитками, и скоро Каспер ничего не будет помнить…

А Андреа помнит многое, она лежит на бетонном полу, чувствуя себя дома — с Марлоном, с петрушкой, с небом наискосок. Так можно пролежать до его возвращения. Единственное, чего она не помнит, — это Карл, каким он был в ее детстве. Пом нит щекотку и смех, помнит что-то вроде уюта, но вообще-то почти ничего не помнит. И она щелкает пультом, переключая обратно на Каспера. Сейчас она не с ним, то есть не знает, кто он такой. Значит, надо создавать образы! Она знает, что лучше выключить, больше не смотреть, но у него такой восторженный взгляд, а слова той, другой женщины такие ладные, такие интересные. На этом чертовом корабле и алкоголь дешевле. Его руки почти касаются ее кожи.

Андреа тошнит, она подходит к кухонному окну, пытаясь поймать взглядом детей, которые играют во дворе. Затем принимается рассматривать разные формы в баночке с таблетками. Пробует все, не объедаясь. Он же скоро вернется, боже мой, всего лишь через неделю! Через неделю, Андреа! Он же не на войну ушел. Ничего страшного, что он уехал. Ради бога, возьми себя в руки! И она в самом деле пытается взять себя в руки, но вскоре звонит в психиатрическую клинику, чтобы поговорить с главным врачом Биргиттой и попросить выписать еще таблеток.

На следующий день она отправляется на поезде в столицу.

Андреа не собирается просто сидеть дома и ждать. Ей хочется рассказать мужу своему, моряку и скрипачу Касперу-Казанове, когда он вернется домой, что она делала и то, и это, и — ты не поверишь — даже вот это! Глаза Каспера-Казановы медленно округлятся, блеснув слезами — слезами гордости. Он обнимет свою Андреа-Афродиту и скажет: «Я знал, что все будет хорошо, ведь тебе не о чем беспокоиться. Я же так люблю тебя, моя красивая, сильная, моя незаменимая Андреа!» Таблетки начинают действовать — ну конечно же, черт возьми, она сильная! Как целая армия! А у Каспера, наверное, морская болезнь, и он лежит и мечтает, чтобы она была рядом и утирала пот с его лба, потому что он не может жить, он просто умирает без нее… Да, она — умница Андреа, сильная и красивая, как настоящая мама.

Андреа думает о ней, заходя в магазин «Эйч энд Эм»: ей холодно, и она покупает красную куртку, хотя ей это совсем не по карману, просто хочется стать чуть заметнее.

* * *

Самая красивая в мире женщина в длинных колышущихся юбках, с длинными светлыми блестящими волосами — у Андреа никогда так не блестят, как бы она ни старалась.

Они отправились в город за покупками, Андреа двенадцать лет, и она впервые накрасилась: тушь — карандаш — румяна, она смотрится во все витрины, она и не знала, что тоже красивая! А теперь увидела, и оттого у нее мурашки по коже, а вечером она, возможно, пойдет на дискотеку в Дом культуры. Она пойдет с Хельгой, и, может быть, там будет Длинный Плащ, которого она часто встречает в городе. Самые карие в мире глаза, взгляд которых так часто пересекался с ее взглядом. Если он, конечно, вообще ее видел.

Лувиса сделала ей макияж. Сначала темно-синим тоненьким карандашом вокруг глаз, потом длинно и густо по ресницам тоже синей тушью. Как красиво! А вечером Андреа накрасится сама и накрасит Хельгу, если та захочет.

Хельга захотела лишь немного сиреневых теней для век и совсем капельку розовых румян. Андреа купила четырехцветные тени. Два сиреневых оттенка, голубой и розовый. Себе она накладывает все цвета сразу — до самых бровей. Завершает процедуру карандашом и тушью. Если бы не воронье гнездо на голове, Андреа была бы само совершенство. У Хельги недовольный вид.

— Что случилось?

— Не знаю, что-то мне расхотелось идти.

— Но… почему? — Андреа не может идти одна. Ну да, конечно, Вальховские девчонки и Мона — можно танцевать с ними, но ведь сначала нужно войти, добраться до кассы, затем до танцпола, а вдруг Пия и Мия поджидают ее вместе с Норсетрской бандой, вдруг они хотят ее избить… — Но почему, ты же говорила…

— Просто неохота. — Хельга стоит, скрестив руки на груди и выпятив губу.

— Но мы же так ждали!

— Ты ждала! — Она даже не смотрит на Андреа.

— Я думала… — Ведь Андреа даже накрасила Хельгу! — Пожалуйста, Хельга, пожалуйста!

Глубокий вздох. Затем еще и еще один. Долгое молчание. Жвачка туда-сюда.

— Ладно, пойду, но только чтобы ты успокоилась.

Ровно в двенадцать у Дома культуры останавливается желтый «пассат». Лувиса с усталым видом спрашивает, хорошо ли они повеселились, и Хельга, сияя, отвечает — о да, было ужасно здорово!

— Там были другие девчонки из класса, и мы все время танцевали, а еще меня пригласил один парень!

— А ты, Андреа?

— Ага, было здорово, — врет она. Видит, как остальные танцуют и смеются, Хельга с Вальховскими девчонками, а Андреа покупает лимонад за лимонадом — четыре порции, часто бегает в туалет, сидит на корточках у стенки, чтобы ее не заметили Норсетрские. Вот и он, Длинный Плащ. Андреа знает: пора действовать, надо показать Хельге и всем остальным — и вот она приближается к его спине и хлопает по плечу. Он оборачивается. Смотрит сверху вниз.

— Что тебе надо?

— Я хотела спросить… — Сердце немилосердно стучит. — Может быть, ты хочешь потанцевать?

— Нет, не хочу.

И снова спина.

Андреа прижимается щекой к холодному стеклу. Хочется домой и спать. Проснуться наутро — и, может быть, все рассказать отдохнувшей Лувисе. Рассказать правду.

— Папа только что вернулся домой, — говорит Лувиса, — но…

Она вздыхает, и Андреа наперед знает, что будет дальше.

— Утром он снова уезжает.

— Понятно, — отвечает Андреа. Плевать она хотела.

Из «Эйч энд Эм» Андреа идет в «Импульс», потом в «Мега», «Готтис», «Дизайн Торьет», «Оленс», «Карамеллен», «Каппаль», затем в аптеку, в книжный, в «Эн Кей», в «Индиска», в кино, а потом снова в «Эйч энд Эм». Ей хочется крикнуть, чтобы толпа рассеялась. Андреа не хватает места, ноги несут ее пятидесятипятикилограммовое тело слишком медленно и куда-то не туда, она врезается в людей, туфли немилосердно жмут, и Каспера она, конечно же, потеряла. Андреа говорит девушке, играющей на скрипке в Старом Городе: «Скоро я тебя прикончу!» — но никто, кроме самой Андреа, этого не слышит. И ничего особенно старого нет в этом Старом Городе: все больше пластмасса и резина, в воздухе пахнет вафлями, сладкими и липкими. А вся эта розовая, светло-желтая одежда, брюки в цветочек, зеленые пирожные! Венские слойки — бисквиты — пицца — карамельный соус. Андреа покупает мягкое мороженое, глотает две таблетки, садится на поезд и едет домой. Думает, думает о Лувисе. О том, что было и по-прежнему есть.

Спина Лувисы на кухне по утрам, у плиты и посудомоечной машины, у буфета и с тряпкой в руках. Все — спиной друг к другу. Как к ним подобраться?

У Хельги веки снова слегка накрашены сиреневыми тенями. Андреа взяла цвета поярче и добавила несколько штрихов синим карандашом. Утром она купила розовую помаду с перламутровым блеском. Андреа очень хорошо выглядит. Но волосы по-прежнему оставляют желать лучшего, а на улице идет дождь, а в дождь волосы вьются, сколько ни поливай их лаком.

Они слушают в записи хит-парад радиостанции. Сейчас играет Scorpions, какая-то спокойная баллада, которую Андреа записала только потому, что это модно. Хельга выдувает большой пузырь из жвачки. У Андреа так никогда не получалось. Свистеть, щелкать пальцами, зажигать спички и сморкаться Андреа тоже не умеет. Конечно, щелкать пальцами еще можно научиться, сморкаться, наверное, тоже, да и зажигать спички. Хотя ей кажется, что это опасно.

— Я не собираюсь ехать домой в этой чертовой машине! Забирают в двенадцать, позор какой-то!

Белый пузырь лопается на губах. Хельга сообщает, что на этот раз пойдет домой, как все остальные. Вместе с Вальховской бандой и их знакомыми парнями. Какие-то смешные мальчишки — Андреа не понимает, как вообще можно хотеть с ними танцевать. Но она, конечно же, тоже хочет… ну идти домой вместе с ними, чтобы не ехать в этом дурацком автомобиле в полночь.

— Вот как, — произносит она. Знает, что Лувиса не разрешит идти домой пешком — так поздно, так темно. Внутри с самого дна поднимается пузырь, слезы на подходе, но Андреа гонит их прочь, вспом нив о макияже.

— Ой, будет так здорово! — говорит Хельга. — Кстати, он сказал, что сегодня тоже придет!

— Здорово, — отвечает Андреа как можно радостнее. Думает о Длинном Плаще: наплевать ей на него. Совершенно наплевать на его противные карие глаза, на его спину. Сегодня вечером ей ни до чего нет дела.

Желтый «пассат» ровно в двенадцать останавливается у Дома культуры. Андреа открывает дверцу и устраивается на заднем сиденье. Прислоняется щекой к холодному стеклу. Закрывает глаза.

Лувиса еще не завела мотор. Молчание.

— Разве Хельга не с нами?

Андреа качает головой, и пузырь лопается, правда вырывается наружу, льется через край, лезет изо рта, из глаз. Никто не хотел с ней танцевать, Мия и Пия грозились побить ее, она почти весь вечер пряталась в туалете.

Лувиса видит ее, внезапно оказывается рядом. Перегибается назад, берет Андреа за руку.

— Но ты же такая милая, — говорит она. — Какие они злые!

И Андреа знает. Это их объединяет. Какая-то скорбь. Печаль по кому-то. Так и должно быть. Радость не для них. Проклятый, проклятый Длинный Плащ, чертова Норсетрская компания, чертова Хельга. Чертов, чертов мир. Остаются только слезы.

* * *

В дверях ее встречает Марлон, на автоответчике нет Каспера. Андреа глотает еще одну таблетку. После можно сидеть у окна в кухне и думать: «Какие красивые голуби!» Детская площадка намного меньше, чем та, которую было видно из окон Сто шестого отделения. Еще можно стоять перед зеркалом без рубашки и трогать живот. Можно накраситься, как Мэрилин Монро или как закамуфлированный солдат. Можно вернуться в гостиную и петь, играть на воображаемой гитаре или стрелять из автомата. Можно уснуть. Вот Андреа и засыпает на голубом диване. Видит, как Каспер едет на поезде далеко в горы. Он с кем-то говорит, с какой-то женщиной. Женщина похожа на Риту Хейворт, у нее такие же длинные рыжие волосы, но она чуть полнее и одета в джинсовые шорты. Поезд качает, Каспер целует женщину, а она расстегивает пуговицу за пуговицей на рубашке, которой Андреа никогда не видела у Каспера. Рубашка горчичного цвета, поезд — уже не поезд, а гондола, Каспер просит опустить шторы, и в окне мелькает борода.

Она просыпается и знает — снова.

Все произошло, когда она была маленькой. Вначале — крошечной, под конец — постарше. Хотя никакого конца не было, все продолжается по сей день. Продолжается, и нет этому конца. Нет кнопки «стоп», есть только «перемотка назад» и — крайне редко — «пауза». Может быть, Андреа и зовется взрослой, но на самом деле она крошечная, и эта крошечная девочка видит Карла в гостиной в коттедже у озера. На нем та желтая рубашка, у него нет ногтей.

Он только что вернулся домой и вручил подарки Андреа и Лине-Саге, они возятся в холле с куклой Барби и играют в компьютерные игры. Меряют футболки, а у Андреа уже полный рот шоколада.

Карл и Лувиса пытаются посмотреть друг на друга. Стараются сделать радостный вид. Губы Лувисы растянуты в улыбке. Лампа освещает непривычно грязные волосы. Карл на минуту обращает взгляд внутрь себя, это его личное дело, он пытается удержать образ, но тот меняется, разрастается в Лувису, рядом с ней — Лина-Сага и Андреа. Они ничего не говорят, просто стоят, обнявшись: одно тело с шестью руками и тремя молчащими ртами, и ему вот-вот не хватит места. Он встает, ударяет кулаком в стену, ударяет по столу, кричит Лувисе, что у нее, черт побери, идиотский вид. Что это кислое выражение ей не к лицу.

Игра пищит и звякает: «пип-пип!» на подъеме и «поу-поу!», когда под гору. Андреа смеется над обезьяной, которая попала в ловушку.

— Осторожно, крокодилы! — кричит она сестре, забывая обо всем на свете.

— Дуреха, это же лисицы-ножницы!

— Нет, это крокодилы! — Андреа тянет к себе игру.

— ЛИСИЦЫ-НОЖНИЦЫ!

— КРОКОДИЛЫ!

— МАМА!!! СКАЖИ АНДРЕА!

Лувиса едва сдерживает рыдания, уткнувшись лицом в кухонное полотенце. Карл проходит мимо нее в гостиную. Включает телевизор. Думает о ком-то другом. Кто-то другой проще, светлее. Говорит на другом языке.

Лувиса включает вентилятор. Карл делает погромче. Думает о том, что если бы он только мог, то улетел бы обратно. Остался бы в том, другом месте и присылал бы большие коричневые посылки своим дочерям. Осыпал бы их куклами, футболками и играми. Потом духами, футболками, плейерами и кассетами. И непременно шоколадом.

Но он остается сидеть на диване. И Андреа красит свою куклу Барби так, что та становится похожа на шлюху. Набивает рот шоколадом, пока ее не начинает рвать.

Девочка Андреа стоит, наклонившись над унитазом, Лувиса держит ее за голову. Голос Карла за дверью. Он не заходит внутрь.

* * *

Когда все это происходило, она ни о чем не догадывалась. Мрак в доме был естественной частью жизни. То, что Карла почти никогда не было дома, она счастливо позабыла. Андреа помнит только запахи и вкусы: сильный запах водорослей, когда они снимали дом в Сконе, вкус соленой воды и сахарного торта. Чтобы Карл плохо обходился с Лувисой — такое просто невозможно. Ведь Лувиса была самая красивая, самая лучшая…

Девочка скачет по гравиевой дорожке перед старинной сконской избой, набив рот малиной.

— Лу-ви-фа фамая кра-фи-вая, фамая луф-фая! — Туда-сюда, гравий забивается в башмаки. — Лу-ви-фа фамая кра-фи-вая, фамая луф-фая!

* * *

Напротив нее Янна — под лампой-обогревателем на террасе ресторана, рядом с громкоговорителями и отдыхающими. Они пьют пиво, на столе свечи в красных подсвечниках. Еще три вечера — и корабль вернется. Янна поднимает бокал за лето и за Андреа:

— Андреа самая красивая, самая лучшая…

Пиво льется прямо на колени, капает на каменную кладку под ногами. Она и не слышала, как разбился стакан, но видела осколки на полу. Похоже, уронила. Видит краем глаза, как Янна встает, кладет руку ей на плечо. Андреа смотрит на осколки. И чем дольше она смотрит, тем больше и острее они становятся. Она видит, как рука — ее рука? — тянется к… Острое впивается в кожу. Облегчение. Янна дергает Андреа за руку, но капли крови все равно выступили — хотя бы что-то, теперь можно бежать прочь. Бежать со всех ног. Она слышит свое имя — все тише, тише, пока выкрики не затихают. Добравшись до дома, бросает автоответчик на пол, проглатывает две белые круглые и быстро ныряет в сон.

На следующий день газета обещает дождь. Андреа вычистила плиту, сидит на балконе со стаканом воды и половиной таблетки, на лице успокаивающая маска. Она выбросила бесполезный автоответчик, вымыла посуду, и еще неплохо бы пройтись по полу шваброй. Ее запах вытеснил запах Каспера в постели. Повсюду его вещи, но это она оставляет на потом. Она досмотрела фильм до конца. Она знает, чем он закончится, что произойдет в финальной сцене: он переступит порог и признается в совершенном преступлении. А может быть, это первая сцена? Сменить замок и номер телефона, купить черные мешки для мусора и кидать в них бритвенные принадлежности, трусы, сыр и масло. Андреа — не Лувиса. Она не примет его обратно. Никогда не простит. «Я требую развода», — скажет она, как только Каспер вернется домой, зацелованный и потасканный. Потом она посадит Марлона в сумку и уедет на край света.

Андреа на кровати, дверь на балкон открыта. Неужели все так быстро закончилось, Каспер? Всего полгода — разве моя любовь не стоит большего? Закрывает глаза, видит море. Запах водорослей все сильнее, щекочет ноздри. Каспер лежит на спине в высокой траве в Сконе. Они провели там неделю в начале лета, в летнем домике родителей Каспера. Андреа видит себя сидящей верхом на нем, она видит небо, поле, она смотрит ему в глаза. Сжимает его руки, пока он не кончает. Каспер чертыхается: его кусают муравьи, но она не слезает. Ждет змею. Волка. Грифов.

Осталось две ночи. Утром Андреа сидела перед стиральной машиной и смотрела, как центрифуга отжимает одежду. Майки и брюки разных цветов, которые сливаются воедино. В голове все сформулировано правильно и верно, но сердце видит иначе, оно выдумывает шарады, с которыми голове не справиться. Сцены отчетливо прокручиваются перед глазами: другая женщина верхом на Каспере. Солнце садится у них над головами, и он вспоминает Андреа не иначе как со вздохом. Он знает, что ему нужно возвращаться, но он не понимает почему.

Одежда висит в комнате для просушки и пахнет экзотическими фруктами, а Андреа плачет. Все должно закончиться иначе. Я не хочу терять тебя. Она натягивает любимое платье Каспера. Хлопковое, эластичное, голубое и довольно скучное. Душится духами, которые ему так нравятся. Пытается научиться ворковать. Составляет список любимых продуктов Каспера: вареная колбаса, макароны-спиральки, белый хлеб, желтый перец, ореховые колечки, лимонад «Поммак».

Вечером, развесив всю одежду, купив и подключив новый автоответчик, на котором, как это ни печально, нет ни одного сообщения, она садится на велосипед и едет в «Консум». Покупает две шоколадки «Марабу», маленькую коробку шоколадной нуги, миндальное мороженое «Магнум» и упаковку печенья «Балерина». Садится по-турецки на пол в гостиной и, раскачиваясь вперед и назад, набивает полный рот.

Кафпер, приежжай фкорей, я по тебе фкучаю.

Засовывает два пальца в рот, и все это безобразие выходит наружу в три раза быстрее, чем поглощалось.

Протирает опухшее лицо лосьоном. Чистит зубы. Полощет горло. Прыскает «Аякс» с ароматом лимона на унитаз и на пол в туалете. Дважды смывает. Размалевывает себе лицо, как потаскуха — знать бы еще, как выглядят потаскухи, — и решает, что не собирается сидеть и ждать, чтобы броситься ему на шею, как только он вернется. Торжествующе улыбается мятно-блестящими зубами.

— Вот увидишь, — злобно хохочет она, — вот увидишь!

* * *

Марлон запрыгивает к ней и подбирается ближе, тесно прижимается к животу. Андреа лежит в полосатом гамаке и слушает, как они хором мурлычут.

Припускает дождь, но капли не долетают до них. Они в безопасности. Она чешет Марлона под подбородком. Звонит телефон, но никто не отвечает, кроме нового автоответчика, который начинает работать после четырех сигналов. Это Янна: она интересуется, как Андреа себя чувствует, и Андреа перезвонит, как только поймет, как себя чувствует, как только сможет встать. Думает о Лине-Саге: та что-то рассказывала о том, как Карл звонил из Дальних Стран и говорил странным голосом. Чуть не плача, произносил непривычные слова вроде «скучать» и «тосковать». На расстоянии. Слова о том, что он не вернется.

Андреа не хочет, чтобы Каспер звонил. Знает: что и как бы он ни говорил, голос у него будет странный. Точно знает: он будет краснеть в холле с чемоданом и скрипкой в руках, а она — стоять, уперев руки в бока, и задавать вопросы, которые раз и навсегда решила не задавать.

Но она помнит, как однажды ночью плакала, и он разбудил ее и стал гладить по спине и говорить: «Ты не раб своей судьбы, Андреа. Не думай так».

А она и не думает. Она все больше чувствует. И плачет всю ночь напролет.

Андреа нарочно падает с гамака, неподвижно лежит на полу и нюхает петрушку. Марлон нюхает Андреа: он не привык видеть ее лежащей вот так, без движения. Она притягивает его к себе, прижимает, хоть он и сопротивляется. Хочет, хочет, чтобы Каспер позвонил. «Хочу, чтобы ты позвонил…»

…Карл. И чтобы сказал: «Я скоро вернусь. Я вернусь к тебе, как только смогу».

Она идет на кухню и принимается жарить тефтельки. Напевает с финским акцентом: «Я вернусь к тебе, как мячик».

Это значит, Андреа собралась с силами и встала.

 

Скороговорка о том, как больно

После недели нездоровых размышлений и беспрерывных фантазий на пороге появляется Каспер.

В тот самый момент, когда все было почти хорошо…

Каспер с испитым голосом, иссиня-бледный и все-таки светящийся счастьем. Сигары вместо сигарет на балконе. Волосы — никотиново-желтыми прядями вокруг лица, которое вдруг стало таким гладким.

Он бросается на кровать, изо рта у него пахнет сигарами, во взгляде — нестерпимое счастье. Было или не было, было или не было, было или не…

— Каспер, как хорошо, что все прошло так удачно.

Андреа не может смеяться вместе с ним, потому что не знает, над чем он смеется. Он говорит, но она не может, как ни старается, увидеть ту гостиницу, сцену и эстонскую мафию, разгуливающую вокруг.

— Нам велели держаться подальше от лимузинов. Там тебя запросто могут похитить, как нам сказали, а мы ведь к тому же были в костюмах — как мафия или миллионеры, — говорит Каспер и смеется чужим смехом, и она ложится рядом с ним, но не слишком близко: не знает, как теперь к нему прикасаться. — А перед сценой, ты бы только видела, было полно охранников с оружием, как будто мы Rolling Stones или вроде того. Вот так они там живут.

Они там. Он все еще там, он все время был там. Ему совсем нечего рассказывать.

— А как у тебя дела? — Он гладит ее по щеке. Чужая рука, прикосновение. Было или не было, было или…

— У меня… мне ужасно хотелось объесться, но я объелась только один раз и таблеток не особенно много глотала…

— Вот здорово, Андреа! Это же просто супер! — Слегка взъерошивает ей волосы — но ведь раньше он так не делал?

— Да, а потом… ну, немножко читала и рисовала, ну и так далее, встречалась с Янной, ездила в Столицу. Ничего особенного… — Он больше не трогает ее, положил руки за голову. Улыбается. Улыбается самому себе.

— А что касается еды, — улыбается он, — магазины явно не подготовились к рок-фестивалю. Но для нас были запасы в гостинице — шикарная гостиница, ты бы только видела. Комнаты с видом на воду. Длинный пирс, на котором мы устроили праздник.

Было или не было, было или не было, было или не было, было или…

— Как здорово, что все прошло так удачно.

— Отыграли мы отлично, ты бы только слышала. Даже смешно, как нас потрясающе принимали. Нашу пластинку ставили даже в забегаловках. Мы были повсюду! А после концерта… у нас брали автографы!

— Много девушек было, да?

— Андреа, — снова его рука касается ее плеча, — тебе не о чем, совершенно не о чем беспокоиться. Я ужасно скучал по тебе, понимаешь?

Было или не было, было или не было, было или…

— И тебе хватало на это времени?

— Милая моя, я на самом деле ужасно рад, что вернулся к тебе. — Рука скользит вверх по плечу, двигается к лицу, ко рту — хочется впиться зубами.

Было или не было, было или… «Каспер, ты был с кем-нибудь?»

— Ты в кого-нибудь влюбился?

— НЕТ, я же люблю тебя!

— Ты спал с кем-нибудь?

— НЕТ! Прекрати!

— Но хотел, да? Переспать с кем-нибудь?

— Нет. Вовсе. Не. Хотел.

— Целоваться, обниматься?

Каспер вздыхает.

— Зачем ты так, Андреа?

— Мне нужно выговориться.

— Ну и что, выговорилась?

— Надеюсь.

— Ладно. Нет. Я никого не обнимал, не целовал и даже не хотел — теперь ты спокойна? Можно мне поспать? Я довольно сильно устал, если хочешь знать.

Так было или не было? Что-нибудь, что могло произойти, что могло случиться…

— Ты сердишься?

— Нет, просто я думал, ты будешь спрашивать о другом. Такое чувство, будто ты не очень рада за меня.

Как только подействует таблетка, Андреа сможет смеяться над собой. Не презрительно, а тепло. Сможет гладить сама себя по щеке, говорить себе «милая», совсем как он, утешать. Но Каспер спит, а таблетка не действует. Он спит, улыбаясь во сне: вернулся домой, но все еще там. Там, куда ей не попасть. Не заглянуть внутрь: что там, под веками, под улыбкой?

Небо желтое, бананы синие. Небо желтое, бананы синие.

Без конца повторять скороговорку о том, как больно.

Она раскачивается на стуле: «Пусть я упаду и ударюсь головой о стену. Пусть на меня нападут по дороге в город. Пусть он проснется и скажет: „Я солгал. Разумеется, я встретил другую“». Тогда она сможет оставить его. Наконец-то она сможет оставить его.

Вот он лежит, изможденный, будто несколько дней подряд трахался: ноги раздвинуты, дыхание тяжелое и хриплое. Он лежит в их постели, но Андреа не знает, где он. Один и тот же вопрос постоянно вылезает из ее рта, как перископ: «О чем ты думаешь?» Никчемный пластмассовый перископ без каких бы то ни было тонкостей. «Кто у тебя там, внутри?» Ей нужно знать, нужно видеть то же, что и он. «Я хочу занимать в тебе больше места, чем мне отведено сейчас. ВДРУГ ЧТО-то СЛУЧИЛОСЬ, ВДРУГ Я СТАЛА МЕНЬШЕ?»

Он лежит в постели, и ей хочется забраться в его мысли, врасти в них, стать его частью. Он спит, и ей хочется убежать прочь, взрастить себя, скрыться навсегда. Надо бросить его, пока она не съежилась до микроскопических размеров и не исчезла. У Каспера столько других миров. А вдруг у Андреа есть только он? Что если он — это весь ее мир?

Андреа составила список, что-то вроде учетной записи. Дебет Каспера: Друзья, Девушки, Музыка в изобилии. Успехи. Счастье, которое то и дело светится в его глазах. Не дает ей покоя своей проклятой улыбкой, своими волшебными руками — скрипичными пальцами. Не оставляет в покое.

Как только подействует таблетка, Андреа сможет на какое-то время погрузиться в себя. Утешить. Попытаться понять.

Он спит не для того, чтобы на время избавиться от Андреа.

Он просто спит.

 

Вторжение Ирены

Рваный серый летний свет слишком рано пробирается в квартиру, вторгается в глаза, в мысли, и вот Андреа окончательно проснулась. Предчувствие чего-то. Она поднимает жалюзи — кто сказал, что рассвет желтый?

Каспер начинает бормотать во сне, как только свет проникает в его тайные сны. Андреа перебирает вещи, потом прыгает в постель, совсем рядом с его спрятанной под одеялом головой.

— Каспер, — шепчет она, затем чуть громче: — Каспер!

— М-м-м…

— Ты не спишь?

— М-м-м… что такое?

— Ты точно не спишь?

Заспанное лицо выныривает из перинной пучины. В глазах сны.

— Что такое?

— Мне нехорошо… — Прекрасное начало, пусть и поистаскалось немного за годы мучений с едой и таблетками. Он ничего не отвечает, но вид у него уже не такой заспанный. — Мне кажется, ты что-то скрываешь. — Он испускает стон. Андреа слишком устала, чтобы стыдиться, но все же чувствует укол совести. Однако она не может сдержаться: — Ты точно никого не встретил?

Повисает молчание, становится слишком тихо, и через минуту Каспер снова храпит как ни в чем не бывало. Было или не было?

Утренний свет озаряет тостер и коробку с хлопьями. Каспер тонким слоем намазывает масло на хлеб, и Андреа не понимает, почему он не берет еще — ему же можно! Вот ей вообще нельзя. В «легком» сыре всего четыре процента жира. Потрясающее изобретение.

Кофе снова слишком жидкий. Каспер не выпивает и половины.

— Как хорошо, что ты вернулся, — говорит она, чувствуя, как начинает действовать «Собрил», и берет его за руку.

— Как хорошо, что я снова дома, — отвечает он, улыбаясь, и держит ее руку в своей ровно столько, сколько нужно, чтобы она убедилась в сказанном. Рассветный страх рассеялся, и с каждым куском цельнозернового хлеба Андреа все легче: поездка Каспера, Каспер и Андреа.

* * *

— Кстати, я ведь и вправду кое-кого встретил, — совершенно невзначай роняет Каспер, сидя перед телевизором. Андреа не может ни двинуться, ни вздохнуть. Чувствует, как бледнеет в такт выкрикам зрителей: «Давай, Рики, давай!» Ни малейшей возможности пошевелить губами, издать хоть звук. Звук, а не самый громкий в мире вопль. — Думаю, мы можем стать хорошими друзьями. Ее зовут Ирена.

Вот, вот, ВОТ!

— Ясно, — в голосе визгливые нотки, — и почему же ты не рассказал о ней сразу?

— Просто не пришло в голову. Было столько других впечатлений, а теперь так приятно снова быть дома с тобой, — произносит он с неестественной интонацией, пытаясь снова взять ее за руку, но неудачно; потом касается ее лица, стараясь приблизиться, как будто сейчас самое время для объятий и поцелуев.

— Ничего себе. Взять и забыть друга. Разве можно просто так забыть друга, а? Может быть, ты просто не решался рассказать о ней? — Сильная боль в животе, Андреа почти задыхается.

— Пожалуйста, успокойся. Просто было так много всего… Почему бы я не решался рассказать о ней?

Значит, все-таки было, все-таки было, все-таки, черт побери…

— Потому что между вами что-то произошло. У вас что-то было?

— Нет, Андреа.

— Но она твой друг?

— Мне очень нравилось говорить с ней, вот и все.

— Вот как. И все? Ты точно ничего не забыл? Вы даже не прикасались друг к другу?

— Мы обнимались.

Господибожемой, ну что он еще ЗАБЫЛ рассказать?

— Вот как, а еще?

— Что — еще?

— Еще, кроме того, что вы обнимались. Если уж ты забыл это, то, наверное, забыл и кое-что другое. Ты, похоже, не просыхал!

— Прекрати. Я же сказал, что ничего не было. — Снова подергивания в лице, его нервное «я», которое хочет исчезнуть.

— Может быть, ты что-то нарочно забыл?

— АНДРЕА! — Он снова смотрит на нее, вид у него оскорбленный, как будто оскорбили его.

— Я просто не понимаю, как можно ЗАБЫТЬ такую важную вещь.

— Это не было такой важной вещью, мы всего-навсего обнялись. — Он говорит сердито, и вот уже нет пути назад.

— Когда? Когда вы обнялись?

— Перед самым отъездом, кажется. — Теперь в его голосе слышится усталость.

— Кажется? То есть ты не уверен?

— Оооооо, Бооооже… — Она его совершенно измучила.

— То есть вы общались? И она очень расстроилась, что ты уехал, ведь так, Каспер?

— Андреа, пожалуйста, перестань! — Он вот-вот уйдет. Но Андреа уже ничего не слышит. Она видит: перед глазами мелькает образ за образом, а потом вдруг презрительный смех: конечно же, это проклятая Ирена смеется над Андреа! Ирена, которая варит колдовское зелье, чтобы отнять у нее Каспера.

Остался еще один очень неприятный вопрос:

— Она в тебя влюбилась?

— Не знаю, — тяжкий вздох. — Не думаю.

Почему — не думаю? Почему нельзя ответить четко и ясно хотя бы на один вопрос? На вопрос «А»: «Нет». На вопрос «Б»: «Ирена — чертова ведьма». На вопрос «В»: «Я считаю, что ей не место в нашей жизни». И вот Ирену ведут к кирпичной стене, ее черные волосы развеваются по ветру. Какая же она страшная: нос крючком, бородавки, желтые когти тянутся к Касперу. Выстрел в лоб. Ирена падает на гравий. Народ (то есть Андреа) ликует.

Ну и самый последний, самый-самый тяжелый вопрос:

— Вы и дальше будете общаться?

— Да, пожалуй, будем.

Она встает с дивана, выключает телевизор. «Давай, Рики, давай!» Сколько же в этом проклятом мире проблем, куда же от них деться? Две таблетки и в спальню — туда наконец-то пробралось солнце, поднявшись над крышами домов. Андреа закрывает за собой дверь, но он все равно понимает, что она плачет. Понимает, как больно, когда кто-то вторгается в твою жизнь и переворачивает ее с ног на голову.

* * *

Это воспоминания Каспера, которые Андреа украла. Красное небо и море, пирс, уходящий в бесконечность. Она видит две спины, две головы, тесно прижавшиеся друг к другу, тела — тайны. Они не знают, что Андреа их видит — на самом конце пирса, в тишине ночи. Это их ночь. Их тишина. Самое тяжкое воспоминание Андреа.

Каспер и Ирена. Ирена и Каспер.

Она записывает их имена парой. Они созвучны, как мясной соус и спагетти. Как пюре и сосиски.

Он больше не нужен Андреа. Он спит, потасканный и пьяный. В нем живо воспоминание об Ирене — ничего не поделаешь, но как противно! Она представляет себе, как он утыкается носом в волосы Ирены (такие благоухающие, блестящие), а та кладет руки ему на спину. Какая-то печаль. Наверное, большая печаль. Вопль из горла, из самого нутра: «НЕТ! Тебе нельзя ехать!»

«Но я должен».

«Нельзя, нельзя, я не хочу, не уезжай, пожалуйста!»

«Я должен ехать, меня ждет жена, я обязан вернуться!»

«А как же твои желания?»

«А желания я спрячу на самое дно. Надо уметь чем-то жертвовать».

«Но почему?»

Он просто уезжает, так и не дав ответа. По-прежнему чувствуя ее запах — даже сейчас, во сне.

Но сцена на пирсе — самая тяжкая.

Ничего не происходит. Они просто сидят. Рядом. Делятся друг с другом своими секретами — и даже если бы они заметили Андреа, то лишь рассмеялись бы, шаловливо толкая друг друга: никакого молчаливого участия. Пряди волос на лбу Ирены. Рука Каспера убирает их, чтобы смотреть ей в глаза.

«Она мой хороший друг. Я люблю тебя».

«Ты моя жена. А она пусть просто останется со мной».

Почему? Почему — вот вопрос на все ответы. А ответов нет. Таких, какими они должны быть: постижимые, непоколебимо истинные.

* * *

Когда звонит телефон, она слышит по голосу Каспера, что это Ирена. С Иреной его голос становится мягким, обволакивающим: такой нежный, такой подкупающий, — и Андреа пытается понять, где же настоящий Каспер: тот, что остается с ней, или тот, что достается Ирене. Что из этого — он? Когда он бывает самим собой? Андреа никогда не слышала, чтобы он говорил с ней так, как сейчас, обращаясь к Ирене. Это ужасно! Андреа и гонит прочь, и жадно вбирает в себя этот голос, эти тайны. Они как редкие бабочки: можно поймать руками, воткнуть в тельце иголку, подписать… но у нее не получается. Андреа слышит не все! Она кричит и хлопает дверями, кричит и хлопает, пока Каспер не прекращает мурлыкать. Он кладет трубку, но легче не становится. Он разочарованно смотрит на нее, а она — сплошное больное тело, слишком большое: ему не хватает места! Больное от черноты, от нечистот.

— Ну и?.. Как дела у Ирены?

— Не очень, — произносит он, отвернувшись, каким-то баюкающим слащавым голосом: сразу видно, что ему промыли мозги. — Ирене нелегко, — говорит он и смотрит в сторону, вдаль: он где-то далеко. КАК БУДТО АНДРЕА ЛЕГКО! Он рассказывает. Он что-то рассказывает, что-то безумное. Что Ирену изнасиловали — это же ужасно, Андреа становится стыдно, что она… Но потом он добавляет, что парень, который это сделал, — приятель Ирены, что она не может заявить на него в полицию, потому что вообще-то он неплохой человек.

— Ты что, не понимаешь, что это полный идиотизм? — шипит она в ответ, а Каспер все еще держит в руках белый телефон (из спальни), как будто Ирена по-прежнему там, как будто он обнимает ее.

Но он не замечает никакого идиотизма в словах Ирены. Никогда нельзя знать наверняка, что другие люди чувствуют в глубине души, считает он. Какие ужасы стоят у них перед глазами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ее не знаешь.

— А ты знаешь?

— Она мой друг.

Проклятые бредни, проклятая девка! Андреа ничего не понимает, внутри одна мантра, пароль: «Лишь бы ее не было». Она застряла: ни туда, ни сюда, она ходит по кругу. Крутись, Андреа! Но Андреа не хочет. Она отказывается принимать этого нового человека, который вдруг поселился внутри у Каспера. Ее Каспера.

* * *

Андреа на кухне: ждет, когда Каспер положит трубку; они говорят уже целый час, и Андреа больше не в силах подслушивать, пытаться понять слова, обращенные не к ней. Она зажимает уши, закрывает глаза, видит перед собой Карла с собранными чемоданами на пороге. Видит, как Лувиса лежит на постели, уткнувшись в подушку. В те времена ее лица было так мало: только розовые губы и голубые тени для век. И еще спина и руки — собрать и вымыть посуду, принести сумки из магазина.

Андреа видит себя в будущем: жена моряка с длинными руками, широкой спиной, горестным взглядом. Каспер в дальних странах, вечно в пути. Скрипичные пальцы ищут новых приключений.

Сцена на пирсе — это не ее воспоминание. Внезапно появляется Ирена. Ирена — цвет его мыслей, как музыка, как путешествия, а Андреа — что-то серое и мрачное, она ковыряет его счастье острыми пальцами.

Неужели ты хочешь лишить его этого? Что же ты за похититель счастья? Андреа знала, что эта мысль возникнет. Ей нечего ответить. Только стыд и самобичевание. Страх и мысли о шоколаде. Ее злобные глаза, злобные уши все перевирают, злобный нос вынюхивает улики на одежде Каспера.

 

Черные ботинки — I

(1979)

Внизу, где стоит обувь, не хватает пары черных ботинок.

— Лувиса! — кричит Андреа. — Где Карл?

— Карл в Италии.

Голос у Лувисы странный.

— Долго он там будет? — кричит Андреа.

Вопрос остается без ответа.

Два месяца — это много, если ты чего-то ждешь. Если ждешь того, кто, возможно, никогда не вернется домой.

* * *

Теперь черные ботинки стоят внизу. Но все еще на коврике у двери, а не под батареей, среди остальных.

Они грязные. Раньше такого не было. Андреа надо спать, но она слышит голоса, слышит плач. Крадется на цыпочках, чтобы не спугнуть. В кухне два входа. Две двери. Обе закрыты. Но Андреа слышит, у какой двери Лувиса, и выбирает прямой путь. Теперь Лувиса плачет навзрыд. Андреа осторожно открывает дверь. На нее смотрит красными заплаканными глазами Лувиса, которая мгновение назад сидела, уткнувшись лицом в колени. Всхлипывания. Андреа не узнает это лицо.

— Андреа, тебе здесь сейчас не место.

Андреа бросается к ней, чтобы обнять, и вот Лувиса больше не плачет: в ту самую секунду, когда Андреа обнимает ее, Лувиса перестает плакать.

Андреа втискивает ладонь в руку Лувисы. Карл сидит с другой стороны стола, у него тоже красные глаза. Андреа крепко сжимает пальцы Лувисы, смотрит на Карла:

— Зачем ты расстроил Лувису?

Тоненький голосок. Она никого не хочет обижать.

Карл протягивает руку — очень странно, просто протягивает и больше ничего, убирает. Андреа крепко сжимает пальцы Лувисы, Лувиса отвечает тем же. Андреа не высвободиться, но она и не хочет. Карл встает, выходит из комнаты. Шумно зашнуровывает ботинки. Хлопает дверью. Лувиса отворачивает лицо Андреа от окна, мимо которого проходит Карл, но на улице и без того совершенно темно.

 

Черные ботинки — II

(лето 1995)

Небо почти нереально розовое. Каспер и Андреа на вечеринке. Они, как обычно, слишком много пьют; люди вокруг них смеются и поднимают бокалы; Андреа устала. Хихиканье и звон посуды, кто-то поет; она уже не слышит, что говорят, не слышит слов песни, во взгляде и мыслях — одно: завтра Каспер встречается с Иреной.

Они стоят на лестнице, она и Каспер. Он обнимает ее одной рукой, казалось бы, все хорошо, и кто-то еще ступенькой выше — какой-то общий знакомый, с которым Каспер все же знаком лучше. Каспер со всеми знаком лучше, чем Андреа (за исключением Янны, Каролины и Марлона). Андреа улыбается и старается казаться нормальной.

— Ну, что на выходных? — голос с лестницы. Она стоит чуть ниже, на ступеньку ниже Каспера, и знает, что на выходных, что завтра…

— Андреа, кажется, немного нервничает. — Каспер фальшиво улыбается, пытаясь прижать ее к себе, но внутри не щелчок, а взрыв, грохот и ни малейшего понятия, что произносят губы, а они произносят следующее:

— Да, Каспер завтра кое-кого трахнет.

Слова бьют в цель, Каспер уходит. Андреа стоит на лестнице, но тот, кто задал вопрос, не поднимает бокал, не поздравляет с удачным выпадом, даже не смотрит на нее — смотрит вслед Касперу, и вскоре Андреа остается одна. Все идут за Каспером, дружески похлопывают по плечу, стараясь утешить и смягчить удар, который нанесла Андреа… Ладно, Каспер пошутил. Но не все шутки смешные. Дело не только в юморе и вкусе, но и в душевном состоянии слушателя и его прошлом. Может быть, она тоже пошутила, только вот смеяться не может. Может закричать, но у нее нет сил; она бежит за утешающей толпой, опрокинув еще один «хот шот», чтобы усилить — что усилить? Небо нереально розовое, Каспера нигде нет, и она бежит и бежит, но не может догнать.

* * *

Утренний свет; Андреа забирается под одеяло к Касперу и видит рану, которую она нанесла накануне. Он переворачивается на спину, она выпутывается из одеяла и ползет на четвереньках на кухню. Марлон изумленно смотрит на нее и идет следом. Яркий свет попадает в глаза, и Андреа чувствует рану как свою собственную. Вернуться в постель невозможно. Можно только ждать и стыдиться. Думать: «Это просто невозможно, что же мы делаем друг с другом — только раним и бьем».

— Я подумал, Андреа… не знаю… — Каспер у нее за спиной, в этом проклятом ярком свете. — Мне кажется, я должен уйти от тебя… так не может дальше продолжаться.

Он идет к двери. Андреа стоит неподвижно со слезами на глазах и банкой кофе в руке.

Его черные ботинки стоят в прихожей рядом с ее парой, пятками к каблукам Андреа. Когда они только начали жить вместе, их зубные щетки всегда лежали рядом, совсем близко. Щетка к щетке — почти переплетаясь, несмотря на несгибаемость. Когда он стал небрежно класть свою как попало, иногда даже отвернув щетиной в сторону от щетки Андреа, она поняла: что-то не так, что-то безвозвратно потеряно. То же самое чувство возникает, когда взгляд падает на ботинки.

Он обувается и выходит.

Кофе пыхтит: «А КАК ЖЕ ЗАВТРАК?» Андреа плачет, звонит Лувисе:

— Что мне делать? Я не могу, мне же нельзя его терять!

— Андреа, а ты уверена, что тебе нужен именно он? Тебе нужен человек, который может по-настоящему заботиться о тебе.

Ботинки возвращаются, Андреа с плачем бросается навстречу. Каспер обнимает ее за плечи. Пристально смотрит в глаза, из которых изливаются потоки слез.

— Если это будет продолжаться, — произносит он, — если так будет продолжаться, мне придется… нам будет очень тяжело, Андреа, нам обоим…

Если это будет продолжаться, если ты будешь продолжать… быть таким… невыносимым.

Если Андреа будет продолжать.

Они решили все забыть, и Каспер насвистывает, принимая душ. В углу кровати Андреа, она пытается понять, как ей себя вести, чтобы Каспер не…

Она обнимает Лукового Медвежонка, а слезы все текут. У Андреа собачий взгляд, который Касперу нельзя видеть. Больше никогда, ни за что.

Андреа хочет понять, когда же она стала не такой, как надо. Может быть, она все время была не такой, может быть, перед глазами у Каспера была любовь, а вовсе не она сама. Куда же делась твоя любовь, Каспер, когда ты разглядел Андреа?

Как хорошо было бы вылезти из этой двуспальной кровати, выйти в холл, надеть прогулочные ботинки… и просто идти. Не думая о пути, о цели, о доме. Не думая, что «пора обратно». Но Андреа уже пробовала и знает, чем это закончится. Она встанет и будет стоять, до смерти напуганная, с дрожащими губами, ожидая, что кто-нибудь придет и заберет ее. Как дерзко и своевольно она начинает путь, и как невыносимо все становится потом! Совсем одна. Так нельзя. Что может быть хуже?

Каспер насвистывает все громче. Время на стене и на запястье идет. Приближается к четырнадцати ноль-ноль. После время остановится. После двух Ирена остановит время, чтобы лето не заканчивалось. «Это пламя будет вечным», — декламирует сучка Ирена и берет Каспера за руку. У нее ровный загар и платье в блестках, которые слепят Андреа солнечными зайчиками.

Так и бывает в жизни: хочется того, чего у тебя нет. Так и бывает в жизни: всегда хочется большего, ибо что же будет, если перестать хотеть? Андреа не желает думать об этом, она прижимает к себе Лукового Медвежонка, и плач на минуту прекращается, глубокие вздохи заглушают тикающий в горле комок. «Жизнь, — думает она, — это длинная череда утрат, которые приходится оплакивать до конца дней». Теперь она почти не объедается, чтобы потом вызвать рвоту, но в остальном все стало только хуже. Кое-что оказалось посложнее, чем засунуть два пальца в рот. Каспер уже не насвистывает, а поет, как же долго он принимает душ! Андреа неприятно его желание быть чистым и приятно пахнуть.

— Ты беспокоишься, Андреа? — спросил он недавно. Вероломный гад с улыбкой на вычищенных щеткой губах (чтобы избавиться от вкуса Андреа).

— Нет, зачем мне беспокоиться? Разве есть о чем? — Нет сил беспокоиться. Это излишне. Андреа — это излишне. Для Каспера это слишком.

Неразборчивое пение Каспера в ванной, и она могла бы уйти, не говоря ни слова, а он сидел бы и думал — чем дальше, тем больше. Но Андреа пугают мозоли, голод и необходимость справлять нужду. Бедный Марлон, он же не может без нее. Нет уж, лучше сделать так, чтобы ушел Каспер. Он ведь уже уходил, только на этот раз пусть уйдет надолго и не скучает по дому. Это же очень просто. Андреа ничего не стоит прогнать его. Она крепко обнимает Лукового Медвежонка. Сжимает веки, из-под которых катятся слезы. Хочется крикнуть Касперу: «Какой мне быть, как мне вести себя, чтобы ты не ушел от меня?»

Хочется крикнуть ему: «Не хочу, не могу быть!»

Крикнуть Касперу: «Почему ты не уйдешь и не оставишь меня в покое… как есть?»

Крикнуть: «УХОДИ!»

Он стоит перед своим отражением в зеркале и бреется. Она стоит у него за спиной и пытается увидеть в нем дурного человека. Андреа нужно право на ненависть, на злость. Но Каспер не позволяет. Он не такой. Он свежевыбритый, свежевымытый. Он теперь так вежливо разговаривает, не вертится на стуле, не грызет ногти. Иногда его почти не узнать. Он движется так, будто ему и в самом деле нравится двигаться, а она то и дело шумит и гремит, плетется за ним по пятам и ворчит, как собака, — так ей кажется. Злоба Андреа — единственный выход, но как отпереть эту дверь, никому не причинив вреда, когда кажется, что один и тот же путь ведет и на свободу, и в заточение?

Внезапно на часах без четверти, и он — будто не знал, будто не высчитывал время на дорогу до вокзала! — смотрит на часы и восклицает: «Ой!» И так же внезапно — поцелуй на прощание, и его ботинки бесследно исчезают. И никаких доказательств того, что он только что был здесь, кроме слишком приятного аромата лосьона после бритья.

Все было спланировано заранее: время и место. Поздно что-то менять, Андреа, какой бы ни был у тебя страдальческий вид.

На часах почти два, без одной минуты, и пусть он говорит, что любит Андреа, а не Ирену! Она же знает, она понимает…

— Может быть, я вернусь поздно, — говорит он, и ей хочется, чтобы Ирена была невыносимо скучной. Чтобы он вернулся домой и больше никогда не захотел с ней встречаться. Чтобы оказалось, что в Эстонии он все видел не так, опьяненный и одурманенный.

Но Андреа знает, что так не случится, что все было иначе.

— Ирена? Да, она приятная… Красивая? Нет, не сказал бы, но в ней есть что-то… особенное. Не могу объяснить.

Между ними какая-то тайна. Они познакомились на гастролях, Андреа с ними не было. Они говорят по телефону, и Каспер смеется. Эхо его смеха. Такая редкость. Диковинная птица, которую дано слышать только Ирене. Он и сейчас смеется этим смехом: они сидят в летнем кафе «Думбрун», близко-близко, сдвинув чашки. Может быть, касаются друг друга. Может быть, в эту минуту он краснеет.

Суббота тянется бесконечно. Андреа решает, что завтра снова поедет в Столицу, и как бы Каспер ни просился, его она с собой не возьмет. Он звонит из «О’Коннорс», и Андреа отвечает, что у нее все хорошо. Она говорит, что у нее есть занятия поинтереснее, чем думать о них. Затем, не в силах слышать смех на заднем плане, звон бокалов и вилок, сообщает, что ей пора. «У меня важные дела, понимаешь? Жду интересного звонка. Собираюсь в магазин за продуктами, но буду не объедаться, а НАСЛАЖДАТЬСЯ. Понимаешь, Каспер, я жду того, чего нет, и потому у меня нет времени ждать тебя».

Андреа убивает его голос. И Ирену убивает — гр-р-р! — мысленно.

Он приходит домой, и, конечно же, ничего не произошло: «Мы ведь просто друзья». Смени пластинку! Скажи что-нибудь другое, скажи правду!

— Ты ведь знаешь, что тебе не о чем беспокоиться. — Он целует ее в лоб. — Какая же ты глупая, Андреа.

Но глупая Андреа все равно беспокоится. Выспрашивает, задает слишком много вопросов, пока Каспер не отпускает ее руку со вздохом, не перестает гладить по щеке. Отворачивается со странным выражением лица.

— Прости, Каспер.

— Ничего, — говорит он пустым, ровным голосом, не глядя на нее.

— Я… я не имела в виду ничего плохого!

— Я же сказал, все в порядке.

Затем упорная борьба с комком в горле, который — наконец-то! — взрывается, и уж тогда с Андреа не управиться.

 

Марка зубной пасты

Лето вовсе не короткое, дождя нет. Неподалеку раздается сигнальная мелодия машины с мороженым. У Андреа нет аппетита. Она стоит за желтой занавеской, ждет скрипучего велосипеда. Совершенно особенного велосипеда Каспера. Синего с широкими шинами. И пока она ждет, лета остается все меньше.

Она испекла хлеб. Запах фенхеля наполнил квартиру, смешиваясь с запахом свежевыстиранного белья и лимонного «Аякса». В спальне по всему полу разбросаны листы бумаги. Черные буквы образуют бессвязный узор. Стоя у окна, Андреа не может различить ни единого слова, но чувствует мимолетную радость: это ее слова! И тут же пугается: а вдруг их никто никогда не прочитает? Вдруг они навсегда останутся непрочитанными словами, которые можно раздавить, шагая по комнате? Какой смысл в словах, которые не видно и не слышно? В ожидании уходит время. Пока желтая занавеска скрывает Андреа, никто ее не увидит.

На секретере лежит список дел, которыми надо заняться. Большие витиеватые буквы. Андреа вычеркивает то, что ей делать не хочется, — и вот ничего не остается. Андреа за занавеской хочется (новый список):

1) дом у моря;

2) уборщицу;

3) зубную пасту, после которой не тянет на сладкое;

4) платье, которое радует всех своим цветом;

5) вечеринку, которая удастся, как бы Андреа ни выглядела;

6) тело, собственное, которое никогда не растолстеет;

7) поездку в «Дисней Уорлд»;

8) Карла с кольцами дыма;

9) голос позвонче и слова почетче;

10) Каспера, который никогда ее не разлюбит.

Кстати, а где Каспер? В каком-то ресторане, с каким-то другом. Сказал, что старый школьный приятель — но почему бы ему не встретиться тайком с Иреной? Даже не тайком. Конечно, если бы Андреа вдруг вышла из дома, села бы невзначай на велосипед и совершенно случайно поехала в город, по дороге заглядывая во все пабы, а там обнаружила Каспера, грызущего орешки с чилийским перцем в компании Ирены, то его возмущение было бы вполне обосновано: «Как можно требовать от меня честности, если ты со своей паранойей уже и шпионить начала?»

«Но вы же здесь сидите, я имею право… ты же сказал…»

«Но я ведь не могу говорить правду, пойми, когда ты так поступаешь!»

«Что? Я не понимаю!»

«Нет, ты ничего не понимаешь, что бы я ни говорил. Я говорю тебе: „Я тебя люблю“, но ты даже этих простых слов не можешь понять!»

И ей пришлось бы — ноги заставили бы ее — идти домой. И по возвращении она, несомненно, приняла бы пару таблеток, чтобы овладеть ситуацией и не стать совсем несносной, как только он вернется — далеко за полночь, со вкусом чилийского перца на языке.

«Вообще-то следовало бы побольше двигаться, — думает Андреа, — есть побольше моркови, пересадить цветы, отправить кому-нибудь открытку. Позвонить Янне, Каролине, дорисовать картину, собрать с пола бумаги, вычистить кастрюли, купить лекарство для желудка». Но она запуталась в желтой занавеске, и теперь ей придется стоять здесь, окутанной желтой тканью, пока не вернется Каспер и не разрежет материю, выпустив Андреа на свободу. Она к тому времени проголодается и ослабеет, хлеб в горящей печке почернеет, и он бросится тушить (но сначала освободит Андреа!), он скажет: «Моя бедная, любимая!» — и отнесет ее на кровать, и станет целовать ее больные ступни. Может быть, они даже займутся любовью, не закрывая балконную дверь, чтобы все было слышно соседям.

Звяканье велосипедной цепи, Андреа закрывает глаза в надежде. Потом слегка наклоняется вперед и видит самого обычного папу с портфелем под мышкой. Он машет рукой, она машет в ответ, хотя совершенно ясно, что он машет не ей! Он, разумеется, машет самой обычной маме и самой обычной дочке этажом ниже.

Недавно звонила Лувиса. Она спросила, в достаточном ли количестве Андреа принимает витамины. Обычный мамин вопрос. Андреа не может придумать обычного папиного вопроса. Она совершенно самостоятельно выпутывается и идет на кухню: открывает холодильник, наверное, пятый раз за последний час. Масло и жирный сыр для Каспера. Легкий сыр и обезжиренное молоко для Андреа. И еще морковь. Моркови ей не хочется. Никогда не хочется моркови. Открывает буфет и берет горсть мюсли. Если почистить зубы, сладкого хочется не так сильно. Об этом писали в одной газете, но не указали марку зубной пасты. Марка зубной пасты. Андреа пробовала разные, но ей все равно хочется шоколада. Хочется таблеток, но не хочется их хотеть.

Когда Каспер уехал, Андреа купила в магазине большой красный цветок. Красивый красный цветок — она не знает, как он называется. Она хочет полюбить быть дома наедине с собой. С собой в повседневности. Повседневность: все дни. Означает ли это, что все дни похожи друг на друга? Каждый день — повторение предыдущего.

В коттедже повседневностью было мытье посуды, хлопья на завтрак, Лувиса на кухне, Карл на розовом диване после работы, Лувиса с пылесосом, огибающим ноги на полу. Или — пустота на диване и открытка из Дальних Стран на кухонном столе — слова, почти невидимые в обилии еды. Подъем рано утром, Лувиса с вечера красиво накрывает стол для Андреа и Лины-Саги — сиреневые подтарельники, розовые ложки, салфетки в тон. От всего этого становится тепло в животе и хочется как можно дольше сидеть за столом — пусть завтрак никогда не кончается! Иногда на столе вообще ничего нет, он совершенно пуст: красиво накрыть для себя самой не получается, в теле возникает не приятное тепло, а какое-то отчаяние. Тарелка, ложка, стакан — не хочется. Совсем не хочется есть. Потом длинные школьные коридоры: рыжие кирпичные стены, твердые блестящие шкафы — иди и читай, что они написали на этот раз. Не хочется приближаться, не хочется видеть свой собственный бледно-желтый шкаф, а на нем — мерзкие слова. Но в конце концов приходится дрожащими руками вставлять ключ в замок, слыша хихиканье за спиной.

Андреа почти всегда подходит к шкафам первой, чтобы не открывать свой под чужими взглядами, а может быть, даже успеть стереть или смыть, пока никто не пришел. С другой стороны, вовсе не хочется сидеть потом и ждать, поэтому она идет в туалет, а если прийти совсем рано, то не будет даже подножек. «Ну и уродина! Ну ты и тошнотная, Андреа!» А потом — одна за парту, стирательная резинка в затылок, приглушенное хихиканье — и тишина.

Это и есть повседневность плюс картошка, от которой Андреа рвет, и большие прекрасные шоколадки, как только — наконец-то! — заканчиваются уроки, и Лувиса снова красиво накрыла на стол и, может быть, даже украсила цветами. Андреа идет к коттеджу напротив, где живет Хельга, звонит в дверь; открывает папа Хельги, у него грустный вид, — добрый папа, он всегда дома, — и говорит, что Хельга отправилась в Вальхов. Хельга часто ездит в Вальхов, к крутым девчонкам, и даже не предлагает Андреа поехать с ней.

* * *

— Мы идем вечером в кино, Андреа, хочешь с нами?

Попытка скрыть радость, которая бурлит внутри и хочет вырваться наружу, пульсирует на губах, шумит в ушах.

— Да, хочу.

Спустя час Хельга звонит в дверь:

— Слушай, мы не поместимся в машине. Тебе с нами нельзя.

Попытка скрыть плач, который сдавливает горло, — «Мама, мне трудно дышать», — улыбка поверх слез, и раз за разом: «Это неважно, это совсем неважно, что я не… мне плевать!»

— Ну ладно.

Сразу к Лувисе, чтобы кто-нибудь был рядом: чтобы кто-нибудь сделал горячий шоколад, хотя настоящий горячий шоколад умеет варить только Карл. Когда смешивают какао и сахар, потом горячее молоко и сверху сливки. Такой шоколад делает Карл. Лувиса же добавляет готовый порошок в молоко, намазывает пшеничные хлебцы маслом, сверху кладет толстые куски печеночного паштета или сыра с большими дырками.

— Где Карл?

Лувиса показывает открытку на столе.

— Это же он на открытке! — восклицает Андреа.

Лувиса не отвечает. Она чистит раковину. Андреа смотрит на Карла. Он поднимает автомобиль одной рукой, борода у него длиннее, чем Андреа помнит.

— Это ненастоящая фотография, — объясняет Лувиса, как будто Андреа не понимает. Она переворачивает открытку и читает: у него все хорошо, и им тоже всего хорошего. Андреа откусывает большие куски хлеба: так вкусно! Это, пожалуй, лучшие минуты за весь день. Перед подписью — «обнимаю». И неровно выведенное сердечко.

* * *

Каждый день. Жить с таким красавцем, как Каспер.

Каспер обнимает ее при свете телеэкрана. Каспер — мужчина, о котором можно только мечтать. Она и не думала, что у нее когда-нибудь будет такой, в те времена, когда ее мечты были реальны, но не реалистичны. Стоило ей закрыть глаза, как на крыльце коттеджа появлялся крутой парень и уводил ее с собой. Нет, она бы ни минуты не сомневалась, успела бы только попрощаться. Лувиса, конечно, заплакала бы, а Андреа — нет, не пролила бы ни слезинки. Ведь он покажет ей лучшее, — любовь.

Оранжевый телефон в гостиной звонит, она поднимает трубку.

— Привет, Андреа, это я, просто хотел сказать, что люблю тебя.

Не слышать слов Каспера. Слышать лишь, как у него заплетается язык. Это означает, что он пьян, а «пьян» означает: не владеет собой, а «не владеет собой» означает: может произойти все что угодно, может быть, уже произошло.

— Ты встретил другую?

Знать, когда это прозвучит, и не уметь взять слова обратно — Андреа, грань близко, а за этой гранью он не выдерживает: «Прости!» Вечное слово. Слово-пластырь. Но кровь все равно идет.

Каспер уже бросил трубку.

 

Как Андреа заполняет пространство

У некоторых людей внутри много пространства. Способность во всем видеть красивое. Андреа старается, но у нее внутри слишком тесно, у нее слишком узкий, слишком темный взгляд. Как увидеть малое, если все вокруг такое безумно большое? Оно не умещается внутри.

Каспер называет ее (боже мой!) сильной и крутой. Вот Ирена — маленькая и хрупкая, ее Каспер утешает и защищает. Он снова говорит с ней по телефону омерзительно мягким голосом. Андреа вываливается из гамака, ударяется копчиком, кричит: «А-а-ай!» Но Каспер не прибегает, чтобы помочь ей подняться и утешить. Он кричит: «Как ты?» — прижимая трубку к груди, так что Ирена слышит, как бьется его сердце.

Андреа не отвечает. Поднимается, наполняясь протестом против всего. В основном против Ирены. Вы же обнялись, прежде чем ты уехал. Вы и сейчас обнимаетесь своими сахарными голосами. Ты что, не понимаешь, что она тебя любит?

Однажды она нашла письмо от Ирены. Украдкой, настороженно прочитала его. Читала снова и снова проклятые слова, бессвязные, как код, который невозможно расшифровать. Там было про ветер и про человека с собакой. Она же художник, Андреа! Она странная и необычная, не то что ты со своей честностью и душой нараспашку! Хорошо, а запутывать, нагромождать, ускользать — это что, красиво? Разве не глупо скрывать важное молчанием, украшенным словами? Андреа не пробраться сквозь слова Ирены, они предназначены не ей. Это слова-для-Каспера: он-то наверняка их понимает и восхищается, что Ирена отваживается писать так… как — так? И чужой голос Каспера в спальне — это тоже код. Андреа подбирается к нему (хоть и знает, что когда он говорит по телефону и старается сосредоточиться, так делать нельзя). Она целует его в шею, в ухо (то, что не занято Иреной), гладит его между ног.

— Андреа, прекрати.

Андреа прекращает. Она лежит рядом, и протест внутри все растет и растет, пока рука вдруг не выхватывает у Каспера трубку и не кладет ее на место. После чего рука возвращается, и Андреа лежит как ни в чем не бывало. Может закричать. Если он что-нибудь скажет, она закричит:

— ЧТО ТЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ДЕЛАЕШЬ?

И Андреа кричит. И на этот вопрос нет ответа.

 

Разорванное

Снова пора, час настал — ну пожалуйста, не надо.

Каспер принимает душ, красиво напевает, хочет приятно пахнуть, в голове у него Ирена. Андреа за дверью. Она всегда за дверью. Такое у нее чувство. Может быть, так и должно быть. Каспер жужжит электробритвой, затем открывает дверь, а там — Андреа.

Поцелуй в щеку, в губы.

— Ничего, что я еду?

— Конечно, само собой.

— Вернусь поздно.

— Во сколько примерно?

— Не так уж поздно, слишком поздно не хочется.

— Может быть, ты вообще сегодня не вернешься?

— Но я же сказал…

— Но ты НЕ ОБЕЩАЛ.

— Обещаю.

Нервный тик на лице. Он нечасто проявляется. Но вот сейчас… Андреа протягивает руку и касается его лица.

И Каспер уходит.

И может быть, никогда не вернется.

У Андреа в руках телефонная трубка, в ней Лувиса.

— Почему он оставляет тебя одну, Андреа, раз за разом?

— Зачем ты так говоришь? Он не оставляет меня, он просто уходит на время, встречается с Иреной.

— Вот именно.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, совсем ничего. Тебе нельзя волноваться. Успокойся и не переживай.

Таблетки.

Беспокойство в воздухе, в кофе, в животе.

Громкая музыка и вечное ожидание. Бродить по квартире, чувствуя шаги Лувисы в своих ногах. Чувствовать, как плачут стены. Чувствовать. И все равно не уметь ничего изменить.

Лувиса в красном доме на Бьеркгатан, 64, в доме Софии и Арвида.

Вот как все было.

Лувиса бродит по ночам в большом доме, ей, конечно же, не уснуть, она ждет, она ждет, когда кто-нибудь примет решение. Это худшее из всех ожиданий. Может быть, тебе предпочтут другую, но в любом случае жизнь уже не та: ненадежная, жуткая. Лувиса кажется себе необычно сильной и красивой. Чувствует, что находится на пороге чего-то нового: может быть, совсем скоро она останется одна. Лувиса знает, что не сможет жить одна. И с другой стороны, знает, что выбора не будет, что у нее есть дочери. ДА! У нее есть дети, которые ее любят и не оставят. Он может бросать ее сколько угодно, он уже бросал ее, но у нее есть дети, с которыми, для которых, в которых она будет жить.

Когда же зазвонит телефон? Когда же звонок раздастся эхом между стен, словно плач (кто же это плачет)? Когда Карл решится?

Все выходит не так. Заболевает Лина-Сага. Заболевает так, что Лувисе приходится ехать с ней в больницу, а Андреа отправляют обратно в дом у озера, к Карлу, который все еще не принял нужного решения. Обкусанные ногти. И Андреа, которой он нужен. Доводилось ли ему раньше чувствовать, что он кому-то нужен?

Девочке Андреа пять лет. Она ничего не знает. Ничего не помнит. Кое-что Андреа рассказали, остальное она додумала. Все то же чувство (какое чувство?) восемнадцать лет спустя, в другом доме, где Андреа бродит и грызет ногти. Надо что-нибудь СДЕЛАТЬ. Нарисовать картину, написать стихотворение, как обычно, и показать Касперу, когда он вернется домой, что у нее есть собственная жизнь.

У меня есть своя жизнь, Каспер, вне всякого сомнения. Ты думал, мой мир состоит из одного тебя, из нас? Ха! Ты что, дурак? Да у меня суперсобственная жизнь, я прекрасно обойдусь без тебя, если ты меня бросишь.

Сварить еще кофе. Заглушить голод. Легче всего и вкуснее всего есть, когда Каспер с ней на кухне. Обнимает всепозволяющим взглядом. И тогда Андреа может смеяться. А сейчас?

Нет, смеяться в одиночку — зачем? Никто же не слышит. Громкая музыка становится еще громче, и ей хочется подпевать. Хочется подпевать Боуи: «OH NO LOVE YOU’RE NOT ALONE». Но голоса нет.

* * *

Карл протягивает руки к девочке Андреа, и она забирается к нему, на мгновение, но все-таки. Внутри у Карла что-то вроде счастья.

Уложить дочь в постель. А потом сидеть в кресле, курить сигару, пить виски в тишине и покое и думать. Знать, что ты кому-то нужен, знать, что любишь. Знать, что все может закончиться. Со страхом осознавать, что любишь, что должен любить. Карл гасит окурок. Оглядывает комнату, будто впервые видит. Допивает, идет на кухню, наливает еще. Здесь не хватает Лувисы. Что-то вроде тоски, совершенно бессловесной. Лишь на мгновение протянутые руки. Ведь он знает, кто он, что он сделал, чем все могло закончиться. Карл ходит из комнаты в комнату, пытаясь осознать, что это и его комнаты тоже! Трогает мебель, стены, пьет, наливает еще. Он совершил такое страшное предательство, что слово «прощение» здесь звучит смешно и нелепо. Знать и стараться забыть. Чувство стыда. И не иметь права приблизиться настолько, насколько хочется. Насколько нужно. Ощущать, что не достоин того, что ему нужно.

Думать о простом, лечь спать, проснуться, приготовить завтрак, разбудить дочь, поставить пластинку с классикой и на этом остановиться. Лувиса возвращается домой с Линой-Сагой, а он уже принял решение, но никто не ликует, никто не говорит: «Добро пожаловать домой!» Впрочем, решение есть решение. Знать, что в нем нуждаются и что на свете нет ничего хуже предательства.

— Ты почистила зубы, Андреа? Поиграем во что-нибудь? Что хочешь на обед?

Простые вопросы. Но губы все равно дрожат. Не виднеется ли в ее глазах ненависть? Или она все-таки улыбается? Да, она улыбается и отвечает: «Конечно. Спагетти с мясным соусом».

* * *

Мясной соус из банки и спагетти. Каспер и Ирена.

Андреа возвращается поздно. Каспер, должно быть, уже дома.

Но его нет.

Второй час ночи, а КАСПЕРА ВСЕ ЕЩЕ НЕТ ДОМА!

Его голос на автоответчике говорит: «Это, наверное, ужасно глупо… — боже мой, как можно начинать с таких слов! — но я опоздал на последний поезд, тут была куча проблем — я уже отправился на вокзал, как вдруг оказалось, что Ирена забыла дома ключ, и мне пришлось вернуться и влезть в окно — все в порядке, но все так глупо, я знаю, что обещал, что для тебя это важно, но теперь уже все как есть. Я опоздал на поезд. Переночую у Ирены. Вернусь домой завтра, как только получится. Я тебя люблю!»

Невозможно поверить. Мягко говоря, непросто. Слишком много слов, слишком странных. Лезть на стену, спасать над пропастью во ржи, но не Андреа спасать, а Ирену — бедную маленькую, ужасную проклятую Ирену, которая все это подстроила! И Андреа набирает номер Ирены: сигнал за сигналом, — но никто не поднимает трубку!

Они трахаются — ну конечно, они трахаются или только что кончили, и Касперу стыдно, или они лежат вдвоем, пьяные, голые, и слушают, как звонит телефон. Лежат, обнявшись, и слушают звонок телефона (который плачет между стен!), телефон совершенно не вписывается в их страсть, они же понимают, что это зануда Андреа. Каспер говорит: «Не отвечай, неохота говорить с ней», — и улыбается Ирене, смахивая со лба потные пряди волос. Ирена смеется. Как она может, черт побери? Как можно смеяться, растоптав Андреа?

Но Андреа никто, она кричит автоответчику Ирены — пожалуйста, трахайтесь, раз вам наплевать на меня, черт возьми, Каспер, как ты можешь? Потом снова слушает их общий автоответчик. Пьяный голос Каспера, который пытается говорить трезво, но она все слышит, она отчетливо слышит ложь! ВОТ ЧЕРТ!

Ночное бдение окончено. Утомительно, конечно, но Андреа принимает несколько таблеток, снимает фотографии Каспера со стены в кабинете: фото Каспера и Каспер с Андреа — и режет их, все десять, в постели, в прихожей, разбрасывая обрезки так, чтобы их лица не лежали рядом, чтобы его тело было разрезано на части, а части не соприкасались друг с другом. Свадебные фотографии. Их проклятые счастливые улыбки. ТАМ — ВИДНО. А больше нигде. Никогда.

Она угасает.

Наутро просыпается довольно рано, самое позднее в десять, и думает, что Каспер в квартире, что он спешил домой: ухватиться хотя бы за это. ХА! И снова номер Ирены. И на этот раз она сама берет трубку. Впервые ее голос Андреа на ухо. Низкий, почти шепот — это, наверное, и есть «чувственный» голос, который хочется слышать снова и снова?

— Привет, Андреа. Как хорошо, что ты звонишь.

— ДА, ПРИВЕТ-ПРИВЕТ! — кричит Андреа со слезами. — Как ХОРОШО, что ты наконец-то взяла трубку.

— Каспер только что уехал. Так что скоро он будет дома, с тобой.

— АХ ВОТ КАК! Ну так СКАЖИ ЧТО-нибудь, что произошло?

— Мы спали. Мы крепко спали, когда ты позвонила. Он любит тебя. Скоро он приедет домой, к тебе. Разве это не замечательно?

Что же это за мерзкий такой человек, эта жуткая Ирена? Он любит тебя. «Любить» — это слово, и даже если чувство… то стоит только напиться, стоит забыться, да еще если рядом кто-то гораздо интереснее, какая-нибудь настоящая художница по имени Ирена, которая ничего от тебя не требует…

— ГОСПОДИБОЖЕМОЙ, ты что, не можешь рассказать, что произошло?

— Каспер же рассказал про ключ, да, я, конечно, растяпа, но он такой добрый, твой супруг, он помог мне, а потом лег спать тут на матрасе…

— Но вы переспали друг с другом?

— Нет. Он любит. Тебя. — «Ну и занудство, это же всего лишь слова, я уже ничему не верю!»

— А ты, ты влюблена в Каспера?

Слишком долгое молчание, сомнение.

— Хм, — произносит Ирена, — об этом я не задумывалась. Но надеюсь, что нет.

Лувиса в телефонной трубке:

— Надо верить словам.

— Почему?

— Потому что больше у тебя ничего нет. Слова — и больше ничего. Остального ты не знаешь и, может быть, не узнаешь никогда. Настоящую правду.

Ирена надеется, что не влюблена в Каспера. Андреа ждет и плачет в постели, среди искромсанных тел Каспера и Андреа. Да, ничему нельзя верить, кроме слов и того, что видишь собственными глазами. Но Андреа нужно знать больше. Нужно уметь быть так близко, чтобы знать всегда. Что правда, а что нет.

Запыхавшийся Каспер в спальне:

— Ты должна мне верить, Андреа.

— Не знаю, могу ли.

— Ничего не произошло! Я хотел вернуться домой, как и обещал. Мне так жаль, что я нарушил обещание, но Ирена и в самом деле забыла дома ключ и…

— Она что, не могла сама с этим разобраться? Тебе обязательно надо было ей помогать?

— Но я хотел помочь ей, она же мой друг, боже мой.

— А вернуться ко мне, БОЖЕ МОЙ, ты не хотел?

Каспер опускается на кровать, ворошит обрезки фотографий.

— Андреа, пожалуйста, верь мне.

У него очень грустные глаза.

— Почему я должна верить?

— Потому что я люблю тебя, потому что не хочу терять тебя — и вообще, что ты хочешь? Чтобы мы расстались?

И в это мгновение, когда звучит это слово, она снова понимает: выбора нет. Потому что они не могут расстаться. Она должна любить его до самой смерти. Потому что иначе ей не жить.

— Нет, Каспер! — бросается на шею. — Нет, я хочу, чтобы мы никогда не расставались. Я так тебя люблю, но я боюсь.

— Я никогда тебя не оставлю, никогда и ни за что, — улыбается Каспер, целуя ее в щеку.

Долго сидеть, обнявшись, слипшись ртами, языками, не желая отпускать. Но отпустить.

Андреа рядом с Каспером в их общей постели.

— Прости, что я так с фотографиями.

— Можно сделать новые.

— И все-таки это печальное зрелище.

Он собирает обрезки, те, что безнадежно испорчены, он выбрасывает. Осторожно, вовсе не небрежно. Находит свадебную фотографию, разорванную пополам. Посередине, между Каспером и Андреа. Приносит скотч, склеивает. Склеивает, улыбаясь.

— Вот так, — произносит он.

Разрыв все-таки заметен. Но вслух она говорит другое:

— Здесь видно, что мы вместе.

— Да, мы вместе. Прости, Андреа, что я не пришел вчера домой.

— Все в порядке. Хорошо, что ты дома.

Держать руку Каспера, крепко сжимая — но не слишком крепко. Держать в руках фотографию, видеть улыбки, видеть, какие они красивые вместе и что они на самом деле счастливы, видеть разрыв.

 

Андреа сама завязывает шнурки

Склеенная свадебная фотография на стене. Сердитая Андреа. Не знает, что надеть, все не то: она выглядит толстой, вещи слишком скучные, слишком тесные, слишком большие — это не она. Они просто собрались в город — и все-таки… Ни одна вещь не подходит к ее голове, голой голове — голове без волос. Да, Андреа побрилась наголо.

Каспер сказал, что это будет круто. Андреа решила, что никогда в жизни, но вот однажды вечером, когда Каспер был на репетиции, ей стало скучно и она достала бритву.

Когда она посмотрела на себя в зеркало, голова была местами голой, а местами торчали длинные пряди. Каспер вернулся очень вовремя и обнаружил свою деформированную супругу сидящей на крышке унитаза и безутешно рыдающей. Разумеется, он ей помог. Сбрил остатки.

— Очень красиво, правда… Послушай…

Она попыталась улыбнуться, но, увидев свое отражение — голова совершенно голая, — заплакала снова. Как бы Каспер ни уговаривал ее. Как бы ни хотелось ей считать, что внешность не имеет особого значения. Вот сейчас они всего-навсего собрались в город. Собрались держаться за руки у всех на глазах. Быть красивой, крутой парой, показывать всему миру любовь. Но все гораздо сложнее, когда голова без волос: тело неуклюже большое, нечем прикрыть пылающие щеки, грустные глаза, сердитый рот.

— Милая, ты потрясающе выглядишь. Какая разница, что ты наденешь? Тебе идет все.

— Но дело в том, кто я такая. — Она чувствует, как дрожит нижняя губа. — Важно выбрать правильную одежду.

— Ты все та же Андреа, что бы ты ни надела.

Он вздыхает, хочет идти. Сам он всегда носит одно и то же: рваные джинсы, куртка с капюшоном, а иногда целые джинсы и рваный джемпер. Иногда сверху пиджак. Андреа примеряет еще одну вещь — слишком облегает, грудь кажется гигантской. Она падает в ворох одежды, плачет. Какой же нелепой можно выглядеть в собственных глазах…

* * *

Бывает, что тебе пять лет и ты стоишь в холле дома у озера, на дворе зима, и очень важно, чтобы у тебя была теплая одежда, защита от стужи. Девочке Андреа хочется уметь самостоятельно одеваться, зашнуровывать утепленные ботинки, но у нее не получается. Она путается, внутри растет раздражение, поднимается злостью к горлу: сердитый детский звук — звук, который она хочет сдержать, но и это у нее не получается…

— Подожди. Я тебе помогу.

Откуда ни возьмись появляется Лина-Сага, и звук немедленно затихает. Словно ты открыл окно и только успел немного выглянуть, почувствовать запахи, как кто-то внезапно его захлопнул. Руки Лины-Саги. Они зашнуровывают ботинки Андреа, завязывают шарф, тесемки меховой шапки на подбородке.

— Лувиса отдыхает, — шепчет Лина-Сага, прижимая к губам палец.

Андреа готова к выходу. Но вдруг холодный снег заберется под колючий шарф? И вот идти уже не хочется. Подступают слезы, бессмысленный, беспричинный плач вихрем поднимается изнутри, глупо и злобно (Лувиса отдыхает, это важно!). Не успевает плач вырваться из дрожащих губ, как ко рту приближается рука Лины-Саги.

— Высморкайся, Андреа! — В голосе мольба. Андреа не решается высморкаться, но самое главное, чтобы Лувиса смогла отдохнуть, поэтому она утирает сопли, и слезы отступают.

Очень важно подходить к Лувисе с улыбкой: рассказывать хорошие новости, радовать. Но Андреа мешают сердитое непослушание и детская вспыльчивость. Глупые слезы по пустякам и нетерпеливые крики, которые вырываются прежде, чем она успевает хорошенько подумать. Этому нужно научиться. Думать и понимать, что важно, а что не очень. Плакать, только когда на самом деле больно. Не доводить Лувису до того, чтобы ей снова приходилось отдыхать и просить не беспокоить. Андреа ненавидит, когда к Лувисе нельзя входить. Она становится невидимкой, ей хочется бросать вещи на пол и громко плакать, чтобы Лувиса вышла. Лувиса выходит, но с такими вздохами, что, как ни старайся, все будет не так.

Бывает, что тебе пятнадцать и ты знаешь, что Карл тоже виноват. Что он тоже утомляет Лувису. Можно кричать: «Урод проклятый!» Ведь можно? Встать перед Лувисой, как щит, и выкрикивать разочарование от ее лица:

— Урод проклятый, ненавижу тебя!

— Андреа, так нельзя говорить! Сейчас же попроси прощения!

Это голос Лувисы. Голос вонзается в спину, и Андреа уже не знает, куда смотреть, и потому убегает вверх по лестнице. Запирается в своей комнате, понимая, что это неотъемлемая часть созревания. Что это вовсе не странно. Но в то же время ей кажется, что здесь замешано нечто другое, нечто большее: как будто ей не за что ухватиться, как будто со всех сторон темнота, как будто ее нет, и единственный способ увидеть проблеск света, чего-то настоящего, цветного и живого — это пить и танцевать в поиске чужих рук, которые хотят к ней прикасаться.

Бывает, что тебе двадцать, у тебя нарушения пищевого поведения и всюду сплошные ограничения. Как будто все зародыши живого застывают в единственной мысли: я не могу. Мешают чужие руки и взгляды. Андреа такая худая, что все поймут, если она не выдержит, заплачет. Всем видно, что ей плохо, и все-таки она не может двигаться так, чтобы вокруг было пространство — его все меньше. И чем чаще Эва-Бритт говорит, что расти больно, что это и называется болью роста, тем меньше становится мир. И вот она стоит перед платяным шкафом и знает, что ей нужно найти что-нибудь, что нравится именно ей, что ей удобно, до чего больше никому нет дела. Но всем есть до нее дело, и поверхность должна быть идеальной: ни единой трещины, ни капли сокровенного наружу.

Бывает, что ты еще старше и идешь по городу с Каспером под руку. Андреа пытается не думать о том, во что она одета, говорит себе, что это как черты характера: от них никуда не деться, как бы трудно ни было. Она смотрит на Каспера и повторяет, как мантру: «Это мой муж, а я его жена», и как только эта мысль, это чувство как следует пустит корни, будет неважно, кто я, во что я одета.

Они идут по улицам, они есть друг у друга. Андреа принимает таблетку «Имована». К господину Имовану невозможно ревновать. А вот Андреа иногда ревнует к скрипке Каспера. Скрипку зовут Мимми. Он говорит, что это просто имя. И вопросы не удерживаются в голове, вопросы вроде: «А Мимми есть на самом деле? Может быть, ты любил Мимми больше, чем меня, но по какой-то причине не смог жить с ней? А Мимми похожа на Маддалену?»

«Откуда мне знать, Андреа? Я никогда не видел Маддалену!»

Нет, этого он не говорил. Он отвернулся, и ей нет дела до того, куда он смотрит, на кого: ее тело изнутри озарено «Имованом». Она сияет и прижимает к себе Каспера, и он видит, как она сияет, и, может быть, любит ее еще сильнее.

Бывает, что тебе двадцать два и ты ревнуешь к Ирене и совершенно уверена, что дела с Каспером ни к черту, однако с «Имованом» страх исчезает. И еще немного алкоголя. Тогда можно любить весь мир. Но как только «Имован» перестает действовать, как только заканчивается выпивка, как только действительность грубо цепляется за кожу, остается лишь ползать на коленях и кричать: «МНЕ ПЛОХО!» Позвонить Лувисе, зная: мне плохо — следовательно, я существую, — но что же будет, когда Андреа вырастет? Хватит ли ей места в этом мире? Что если однажды она станет по-настоящему большой, по-настоящему сильной?

Что тогда будет с Андреа?

 

Змея должна быть опасной

Бритая голова под красной шапкой, вовсе не маменькина дочка. Когда Лувиса впервые увидела татуировку на плече у Андреа, она с облегчением засмеялась, решив, что рисунок ненастоящий. Лувиса уменьшает змею, взглядом пригвоздив Андреа у дверей ресторана.

— Вот и ты!

Андреа думает об осанке и улыбке не слишком радостно, лучше криво и нехотя. Запах чеснока и шум. Свежие багеты, объятия и рукопожатия.

— Привет, — произносит она. Больше ничего не требуется. Головная боль и маслянистые соусы. Четыре толстых меню и руки на столе.

Она вешает шапку на стул.

— Андреа!..

Лувиса встает, но не для того, чтобы потрогать или получше рассмотреть. Встает, зажав рот руками. Повторяет реплику. Андреа краснеет. Лина-Сага хочет потрогать. Карл спрашивает, не холодно ли ей. Она проводит рукой, проверяя, все ли так, как было. Голая поверхность покрылась жесткой щетиной с сиреневым отливом.

«La Familia» и Андреа в кругу семьи. Волос на голове нет. Змея на плече есть. Когда делали татуировку, Андреа весила тридцать пять килограммов; она думала, что если вес увеличится, змея изменится, исказится. Но змея все та же, такая же коварная. Высовывает язык. Лувиса гладит Андреа по щеке. Сверкает, затмевая Карла. У него ухоженная борода, редкие волосы, твидовый костюм, перекликающийся оттенком с пастельно-зеленым костюмом Лувисы.

Внезапно на столе появляется еда. Официантка удаляется с садистской улыбкой: приятного аппетита, черт бы вас побрал. «Фрутти ди маре» для Андреа вибрируют на тарелке, от края до края. Огромный, соблазнительно мерцающий сгусток жира.

— Как дела у Каспера? — спрашивает Лувиса.

— Все хорошо.

— А как ваши отношения? — Лицо Лувисы приближается, но тело по-прежнему за другим концом стола. Губы Лувисы — как губы Андреа, которая отвечает:

— Хорошо! Очень хорошо! — Она ковыряет еду вилкой и добавляет: — Как обычно. — Лувиса видит ее насквозь, смотрит сквозь змею, которая, отражаясь в зеркальной стене, превращается в нелепую черную маску. Андреа снова проводит рукой по волосам: ей показалось, что на голове снова две тугие каштановые косички.

— Мне бы никогда и в голову не пришло красить волосы или делать что-нибудь со своим телом, — говорит Лина-Сага. На ней длинное молочно-белое платье. Руки у нее бледнее, чем у Андреа, и тоньше, хотя ест она все подряд и сколько угодно. Андреа чувствует себя предательницей в кожаных брюках, купленных перед походом в ресторан. Ярко-красный топ с узкими бретельками. С новой прической она чувствует себя преступницей. Змея уменьшается до размеров сперматозоида. Андреа смотрит на Лину-Сагу, которая смотрит на Лувису, которая смотрит на Карла, который смотрит в тарелку.

Ресторан выбран со всей тщательностью, Карл и Андреа пьют красное вино и едят чесночный хлеб, который Лувиса разламывает на куски неодинаковой величины. Самый большой — Андреа, себе — поменьше. Лувиса пьет газированную «Пеллегрино», пузырьки пляшут на поверхности. Лина-Сага пьет слабоалкогольное пиво. Андреа, как обычно, слишком быстро съедает хлеб и хочет еще, еще вина, еще всего. Лувиса не притронулась к своему хлебу, чесночное масло соскользнуло в тарелку и плавает рядом. Если бы Андреа попросила, то можно было бы взять, но вместо этого она снова наполняет бокал и ничего не говорит, тоскуя по Касперу, который не смог пойти вместе с ней. У него есть причина, у него всегда есть причина.

Андреа и Карл едят одну на двоих кассату. Андреа берет пару кусочков, пропитанных «Амаретто», и все.

— Можешь взять мой десерт, — говорит Лувиса, — я так сыта, что не могу больше съесть ни крошки.

Андреа отказывается.

— Но это ужасно вкусно! — Лувиса отодвигает от себя дрожащий тирамису, ближе к Андреа. — Если передумаешь, скажи.

Но Андреа не передумает, точнее, она все время передумывает: почему не доела «фрутти ди маре», зачем вообще начала есть, почему не заказала себе целый десерт, зачем съела те два кусочка.

Все сидят и улыбаются. Андреа кажется, что она голая: бритая голова, топ на узких бретельках. Змея жалобно извивается, и никто до сих пор не сжалился над тирамису Лувисы. Андреа смотрит и видит, как эта масса калорий приближается к ней, и ей хочется крикнуть симпатичной стройной официантке, чтобы та немедленно унесла сладкое.

Андреа в итальянском ресторане, в кругу семьи, и ей хочется упасть в обморок. Упасть навзничь и удариться бритым затылком о твердую бетонную стену. Так, чтобы Карл успел ее подхватить и она не разбилась. Чтобы Лина-Сага смела со стола все тарелки и гриссини, бросившись к ней, чтобы вино капало на светло-зеленый костюм Лувисы. Карл поднимает Андреа — она безвольно покоится у него на руках, как Белоснежка, и длинные вьющиеся волосы касаются пола. Посетители кричат, носятся вокруг, кто-то сидит, застыв от страха, но Карл знает: его Андреа со всем справится. Знает, но все-таки беспокоится. Хочет, чтобы его цветущая дочь твердо стояла на ногах. И вот он уносит ее из этой суматохи в свой собственный Шервудский лес, и разбойники ликуют, видя пробуждение принцессы.

Андреа достает дозу снюса и кладет куда следует: пусть там и лежит. Замок между губой и деснами, черная преображающая масса. Скоро зал ресторана, смеющиеся посетители и блюда с пиццей закружатся перед глазами. И Лувиса, во взгляде которой читается: «Неужели ты жуешь снюс?», тоже закружится. «Кажется, скоро я упаду в обморок, — думает Андреа. — Зачем я столько съела? Каспер, забери меня отсюда!» Ей хочется встать — бледной до синевы, с бодрой улыбкой — и удалиться, сказав: «Мне нехорошо». Ее поймут и отпустят. Она же больна, психически больна. Лучший в мире пропуск! Упасть в обморок на выходе из ресторана, прижавшись носом к стеклу. Иссиня-красная струйка изо рта. Но Лувиса не видит. Она смеется так, что лопаются бокалы. Андреа закрывает глаза, и смех превращается в поток слов. Она пытается сосредоточиться на голосе Лувисы, поймать и преобразить. Сделать ее слова шаткими и хрупкими.

Андреа опускает взгляд. Делает большой глоток вина. Черное под губой — грех, и вот голос Карла, близко: «Раньше я тоже жевал снюс», и чувство собственной нелепости мгновенно покидает Андреа, и ей хочется взять Карла за руку, которой он разламывает чесночный хлеб на куски — все меньше и меньше. Но она не решается.

Кофе в желудке пульсирует, Андреа не может усидеть на месте, в животе бродят газы. Сильные запахи и толчея вокруг стола. Лувиса поправляет костюм и прическу. Губы. Еда их обесцветила. Андреа нервно притопывает под столом. Она держится, она молодец, она не станет делать ничего из того, что ей так хочется сделать — например, предложить Карлу пойти и выпить пива вдвоем или нежно подшутить над Лувисой. Всего два голоса. Или тишина, которую никто не решается нарушить. Которая остается тишиной. Ее не стоит бояться.

— Я должна ехать домой, — говорит она. Руки блуждают среди салфеток и приборов. Приборам и салфеткам все равно, как с ними обращаются, берут ли их в руки.

— Должна? — Голос Лувисы за салфеткой, на которой остается знак — розовый отпечаток.

— Да. Каспер, наверное, меня ждет.

Откровенная ложь. Никто не ждет Андреа.

Каспер сказал, что куда-то собирается. Кто знает, может быть, ему позвонила Ирена, которая совершенно случайно оказалась поблизости. Слишком часто она оказывается неподалеку по чистой случайности. Острый каблук именно там, куда собиралась ступить Андреа. Локоть между ней и Каспером.

Андреа прижимает салфетку к губам. Следа не остается. Она говорит, что ей нужно позвонить домой.

После четырех попыток она прислоняется спиной к холодной стене. Она за стойкой бара: ее предупредили, что пол под наклоном, что скользко, что по дороге к телефону и туалету высокий порог. («Ничего страшного», — отвечает Андреа и тут же спотыкается.) Она стоит и слышит шипение на плече, рикошетом о стену. Кладет туда руку, ничего не чувствуя. Успокаивает: «Скоро мы поедем домой. Тогда ты снова станешь опасной змеей». Пробует в пятый раз… Виновато улыбается персоналу, который ловко выскальзывает из кухни и обратно. Андреа показывает на трубку и качает головой. Долго слушает леденящие сигналы, пробирающиеся в живот. Прислоняется к трубке. Как только положит — упадет. На полу блестящие пятна жира. Пахнет базиликом, мужчина в потной белой футболке и с густой черной порослью на руках улыбается:

— Don’t you feel so well?

Она пытается улыбнуться в ответ и что-нибудь сказать. Читает во взгляде, как ему хочется прочь отсюда. Как ему хочется к итальянским женщинам, к их горячим движениям и голосам. К большим женщинам, которые громко смеются.

— I feel fine, — произносит она наконец. Мужчина ушел, не дождавшись ответа.

Они прощаются, и аромат итальянских специй сменяется августовским воздухом а-ля столица. Им дальше, налево, а ей домой, направо.

Небо, чуть обнажившись, подразнив голубизной, снова затянулось и стало нескончаемо серым. Андреа едет на метро к вокзалу, таблетка, дамский журнал, чтобы убить время. Не может прочитать ни единого слова. Видит стройные тела, комплексы упражнений, рецепты низкокалорийных десертов. Думает о шоколаде, только о шоколаде. Ждет поезда, ждет, когда Каспер возьмет трубку, когда подействует таблетка. Перед глазами реклама шоколада: «М-м-м… Марабу». Куда ни взгляни. Проклятая таблетка никак не хочет ее освободить. В тишине виновата Андреа. В том, что дети носятся вокруг и кричат, виновата Андреа. Собака, рвущая поводок. Шатающийся алкоголик со слезящимися глазами.

Поезд прибывает, трогается и останавливается где следует — вовремя, без десяти. Она спешит к ближайшему телефону. Десять гулких сигналов. Может быть, неправильный номер? Новая попытка. Пятнадцать отчаянных гудков. Андреа идет к киоску и покупает «м-м-м… Марабу», потом еще четыре маленькие шоколадки в круглосуточном магазине. Приходит автобус, она садится с кусочком «м-м-м» в руках. Он вот-вот растает. Кладет его в рот, жует, но ничего не меняется. Обычный проклятый шоколадный вкус — вкусно, но не более того. Ничего чудесного, запретного, удивительного. Ничего из того, что ей нужно. Освобождение… Ведь она должна была его почувствовать! Именно сейчас, когда шоколад тает у нёба, стекает вниз и опускается в живот. Она отламывает еще кусок — на этот раз побольше — и проглатывает быстро, едва не раздирая глотку. Только кашель, больше ничего. Кусочки орехов в разные стороны. Ей кажется, что она видит Каспера на Ваксалаторьет: на нем френч и руки Ирены. Сердце колотится, Андреа оборачивается, вскакивает и несется в конец салона. В то же мгновение автобус останавливается на красный. Андреа падает в проходе, шоколад выпадает из сумки. Андреа поднимается. Мужчина средних лет во френче переходит дорогу. Руки в мехах обнимают его за талию: женщина средних лет идет рядом, пошатываясь и ухмыляясь. Они похожи на четырехногое существо: одна пара ног ступает ровно, вторая едва не заплетается. Андреа подбирает предательский шоколад. Садится. На нее смотрят.

Она все равно есть у Каспера, эта Ирена, она всегда поблизости. Если не явным образом внутри, то, может быть, в мешке под кроватью. И как только Андреа устраивает беспорядки, он берет мешок в охапку и сбегает. Может быть, прямо сейчас он снова карабкается к Ирене по стене, с цветком в зубах, а Ирена на балконе, словно принцесса, хрупкая и беззащитная. Может быть, он поехал к ней, и сейчас его руки в ее волосах, его губы, его тяжелое дыхание — проклятый похотливый Каспер! Ей хочется закричать, чтобы водителю пришлось высадить ее из автобуса ради спокойствия остальных пассажиров. И тогда, конечно, прилетят белые ангелы из Уллерокера, чтобы вернуть ее на своих крыльях туда, где ей и положено быть. Правильно, Андреа! Докажи им, что ты вовсе не здорова. Что ты настолько плохо владеешь собой, что представляешь большую неотвратимую угрозу для общества.

Но она тихо сидит на месте, хорошая девочка, ничем не отличающаяся от других пассажиров. Пахнет чесноком и заталкивает шоколад поглубже в сумку.

Андреа усаживается на диван и включает телевизор, чтобы истерический голос Дэвида Леттермана заглушил ее жалкие звуки. Отдает Марлону бесполезный шоколад. Кот медленно, осторожно съедает его, облизывает усы и засыпает. Андреа идет в ванную, смывает с себя запахи дня, чтобы им на смену вернулись ее собственные. Видит змею в зеркале. Она рыдает. Нет, это просто червяк с длинным раздвоенным языком.

 

Андреа против Ирены

Ирена снова приехала в их город. В город Каспера и Андреа.

Каспер перед зеркалом. Одеколон, бритва, но, слава богу, ни рубашки, ни галстука. Каспер, конечно, никогда не повязал бы галстук, но все-таки… Все-таки джемпер и пиджак.

Кое-что подливает масла в огонь: его волнение. Блуждающий взгляд. Особенно когда Андреа стоит рядом и смотрит.

— Почему ты так волнуешься?

— Как ты не понимаешь, — он откашливается, — ты стоишь, смотришь и воображаешь себе всякое. Когда я вернусь домой, ты начнешь задавать кучу вопросов, и тогда я буду волноваться еще больше. А сейчас ты смотришь на меня и думаешь, что… ну, что мне нельзя доверять… Это меня нервирует.

— А у меня и вправду есть причины не доверять?

— Вот видишь! Об этом я и говорю!

Андреа стоит, скрестив руки на груди. Как отличить одно волнение от другого? Как понять, где правдивые слова, а где нет? Ведь слова — это всего лишь слова. Сквозь слова не пробраться. Если ты не ясновидящий и не телепат.

— Прости, — говорит она, зная, что такое назойливая супруга. Ей хочется быть доброй, светлой женой — одним сплошным позволением. Великодушной и улыбающейся.

— Ничего. — Каспер спешно целует ее в губы. Счищает с костюма шерсть Марлона. — Послушай-ка, — сияющая улыбка под желтыми прядями, — ты же можешь прийти чуть позже и познакомиться с ней? Было бы так здорово, а, ЛЮБИМАЯ? — Нет, он не кричит «любимая», но ей так кажется, словно это преувеличение. Они назначают время и место, и Каспер уходит, и стрелки часов движутся невыносимо медленно и вместе с тем слишком быстро. Андреа перед зеркалом: тональный крем, корректор, помада, черный карандаш, сиреневые тени (но без румян, ни за что, с румянами она будет казаться бодрее). Это как прогулка по натянутому канату. Нельзя слишком много краски, а то Ирена подумает, что… ну…

Четыре бокала вина один за другим, конец лета — почти осень. Труднее выбирать одежду. Что-то среднее. Черная бархатная юбка ниже колена, сиреневая блуза из батика. Бархатный пиджак, потом — на велосипед и вперед, как можно скорее, пока не выветрился слабый хмель.

Андреа заходит в «О’Коннорс». Они сидят друг напротив друга, головы — близко-близко. Каспер смеется больше обычного, Андреа успевает это заметить, хоть и смотрит совсем недолго. Она видит их через стекло. Ирена не смеется. Она сидит перед Каспером в платье, похожем на рясу, с очень… загадочным видом. Тушь на щеках, помада пятнами. Тонкие бесцветные волосы. Каспер улыбается Ирене. Ирена в дурацкой белой сорочке. Сальные пряди волос. Что же такого особенного в Ирене? Андреа хочется повернуться и уйти, но нельзя. Она знает, что начатое нужно довести до конца.

— А вот и ты!

Он приближается, обнимает — пожалуй, слишком быстро, выдвигает для нее стул рядом со своим. Андреа как можно шире улыбается, пожимает потную ладонь Ирены. Заказывает большой бокал крепкого пива.

Быстро пьет с застывшей на лице улыбкой. Ирена молчит, курит одну за другой, теребит волосы — без всякого волнения.

— Вот как, — произносит она, — жена Каспера. Очень приятно наконец-то удостоиться чести познакомиться с тобой.

Затем она обращает свой взгляд к Касперу, смотрит внутрь него и улыбается. Как-то скромно улыбается, с отвратительной ложной скромностью. Будто ожидая, что он погладит ее по сальным волосам и похвалит. Хорошая, хорошая собачка, черт тебя побери.

Ирена аккуратно опаздывает на поезд. Чертыхается и вздыхает — громко и фальшиво. Ровно пять минут бессмысленно проклинает «Шведские железные дороги» и заодно всю систему путей сообщения. Каспер смеется, поблескивая сдобренными пивом глазками.

— Можешь переночевать у нас. Правда, Андреа?

Конечно, может! О да! Ирена согласна. Рясообразное платье будет ночной рубашкой. Тушь по щекам. Волосы падают в пепельницу, Ирена закуривает новую сигарету, втягивает дым, и Андреа жаль, что она сама не курит. Каспер и Ирена вместе гасят окурки и посмеиваются над чем-то совершенно необъяснимым.

— Такая отзывчивость, — произносит Ирена. — Как бы это объяснить… Словно ты плывешь в лодке по морю… И не знаешь, куда деваться… И вдруг земля! — Ирена умолкает и все так же мерзко улыбается. — Хотя в открытом море было ужасно интересно.

Вот как!

Андреа пытается переглянуться с Каспером. Увидеть, как он качает головой, или по крайней мере почувствовать, как он сжимает под столом ее руку: ну и странная же эта Ирена, просто чокнутая, правда? Но Ирена ржет во весь голос, и Каспер вместе с ней. Каспер и Ирена смеются вместе, а Андреа пьет пиво.

Мерзкая, отвратительная Ирена. Андреа сидит здесь уже целый час и пытается понять… что-то. Например, что Каспер нашел в Ирене? Она смотрит на него искоса, смотрит на своего супруга, и ей кажется, что он… ускользает. Он так же непостижим, а Ирена все говорит и говорит: алкоголь явно развязал ей язык. Зашифрованные тирады, затем погружение в себя, попытка подобрать еще какие-то слова, потом смех, от которого Андреа всякий раз подскакивает. Касперу же все нипочем. Да она же пуста, как скорлупа без ореха! Крикнуть бы это ему в ухо. Андреа заливает комок в горле пивом.

Каспер, пошатываясь, уходит первым, и Андреа — наконец-то набравшись не меньше, чем они, — хватает Ирену — вот оно! — и спрашивает, влюблена ли та в Каспера. Никакой реакции, лицо истукана. Ни намека на краску. Ирена просит записную книжку Андреа. Долго посасывает ручку (ручку Андреа!). Вечерний бриз поддевает белую сорочку, обнажая волосатые ноги — ноги футболиста. Ирена принимается писать. Медленно, вдумчиво. Андреа думает: «Ну уж теперь-то, теперь, Каспер, у меня есть улики, скоро будет суд!» Каспер в театральном ужасе: «О нет, раз Ирена влюблена в меня… О нет… Я не могу больше с ней встречаться!»

Ирена возвращает записную книжку в благоговейном молчании. Губы слегка приоткрыты. Волосы еще сильнее приглажены, если это возможно. Они отправляются дальше, Андреа читает: «Персик шершавый и сочный. Висит на ветке, а созрев — падает. У персика красный наряд. Добравшись до косточки, ее выбрасывают».

Наутро Каспер подвозит Ирену на вокзал. Они шепчут в прихожей, чтобы не разбудить Андреа. Андреа давно не спит и слушает их доверительный шепот. Наполненный тайным смехом. Взгляд Каспера на груди Ирены. Андреа видит сквозь стену. Лежит, застыв, без тени сна. Слышит ужасный совместный взрыв смеха, как только закрывается дверь. Слышит, как он отзывается эхом в животе, видит, как Ирена просовывает пальцы в дырки на джемпере Каспера, сидя позади него на синем велосипеде. Видит его руки под ее рясой, когда их тела тесно переплетаются на прощание. Глубокий поцелуй перед поездом, перед самой посадкой.

«Я не хочу уезжать, Каспер».

«Знаю, но я женат. Скоро мы увидимся снова».

Твой язык, Каспер, у нее во рту.

 

Игры с Иреной

— Ну, что ты о ней думаешь?

Завтрак — единственная трапеза, не отравленная тоской и страхом. Ее нельзя портить.

— Ну да. Хочешь еще кофе?

— Что — «ну да»?

— Ну, она… немного странная.

Как хорошо, что бутерброды уже съедены, что остался только кофе, что уже можно убирать со стола.

— Немного странная?

— Что? Какая разница, она же твой друг.

— Но ты же понимаешь, что мне важно знать твое мнение?

— Хорошо. Я вообще не понимаю, что ты в ней нашел. Если бы она была симпатичной или хотя бы обаятельной, но она же просто… жуткая. Я действительно не понимаю, как она может тебе нравиться.

— Может быть, дело в том, что я ее знаю? И кстати, не очень-то приятно, что ты говоришь такие вещи… о моих друзьях.

— Остальные друзья меня вполне устраивают.

— Мне это очень неприятно, Андреа.

Он принимается листать утреннюю газету, отхлебывает кофе.

— Ты сам спросил.

— Но я думал, что ты взрослее. А ты говоришь — жуткая…

Каспер хмыкает и встает с места. Моет свою чашку. Сворачивает газету.

— Ну что я сделала не так? Может быть, объяснишь?

Каспер молчит. Убирает со стола. Не замечает Андреа.

— Что ты делаешь?

Вот он, холодный взгляд. Ледяной взгляд Каспера.

— А ты что делаешь?

— Я просто пытаюсь понять, что я сделала не так. Мне не нравится Ирена, вот и все. Мне плохо оттого, что вы так часто встречаетесь, а теперь я вдобавок не могу понять, почему она тебе так ужасно нравится!

— Значит, я ужасный человек, да? У которого отвратительные друзья. Ты это хочешь сказать?

— Нет, вовсе не это. Я просто хочу…

— А что ты тогда имеешь в виду?

— Прекрати меня перебивать!

Каспер замирает и останавливает на ней взгляд, который куда хуже ледяного, совершенно пустой.

— Слушай, я снова лягу спать. С тобой невозможно говорить, когда ты такая.

— КАКАЯ — ТАКАЯ?

Каспер уходит. Закрывает дверь в спальню.

Оставить, прежде чем оставили тебя. Андреа знает, что все должно быть именно так. Она сидит на кухне, дожидаясь, когда Каспер снова проснется. Она приняла утренние таблетки; когда-нибудь пойдет на поправку. Станет спокойнее, перестанет драматизировать, не будет такой злой и ревнивой. Ирена возникла как из-под земли. Если у тебя еще есть в запасе бомбы, Каспер, то бросай их! Зачем ждать? Они тикают, не дают уснуть, не дают проснуться — тик, тик, тик. Не совсем как шум в ушах, но все равно очень неприятно.

Нужно уходить первой. Андреа воображает, что это такая игра. Невеселая игра, в которую все-таки приходится играть. Вот бы узнать, как Ирена выглядит в мыслях у Каспера. То есть Андреа знает, как выглядит конкретная Ирена: серая мышь, да еще и безвкусно одетая, но ведь неизвестно, какой она отображается в голове у Каспера. Загадочная художница с таинственной улыбкой. Невротичная, но не так, как Андреа, а интереснее.

Андреа вынуждена думать, что это такая игра, из которой кто-то должен выйти, чтобы оставшиеся процветали в счастливом союзе.

Она на кухне с видом на детскую площадку и играющих детей: две девочки со светлыми косичками. Андреа видит, что они смеются, и ей хочется в больницу — комната для занятий, прогулки в лесу со всеми его запахами. Помнится, они с Эйрой однажды вышли и стали просто кричать — такое разрешалось… потому что были ненормальные, не по-настоящему взрослые. Сесть бы на качели и раскачиваться все сильнее, лечь на лужайку и плакать — громко!

Она сидит-и-смотрит, не сводит взгляда с картин на стене. Гравюры Лины-Саги: тонкие узоры, простые черно-белые формы. Подарок на свадьбу двум сумасшедшим.

«Тянуть время — это тоже часть игры», — думает она. Постоянно наблюдать за партнером, следовать по пятам и копаться в его мыслях, словах. Будь готова. Вот сейчас: не намерен ли он уйти? Не кажется ли тебе, что ему хочется гладить чьи-то чужие волосы (например, сальные, бесцветные)?

Уходить можно по-разному. Необязательно уходить по-настоящему, необязательно даже изменять. Можно просто уйти в себя так глубоко, что второй человек окажется ни с чем. Можно сосредоточиться на одежде, теле, собственной недостаточности. Молчание производит впечатление. Еще можно сделать вид, что партнер тебя недостоин. Будь начеку, и ты не проиграешь.

Весь секрет в том, чтобы не привязываться, не открываться. Нужно быть таинственным и видеть в другом такую же таинственность, необъяснимость. Если ты считаешь партнера сложным и неуловимым, то сам оказываешься настойчивым и неотступным. Таким образом можно избежать угрызений совести. Чувство вины способно многое испортить, поэтому нужно уметь преувеличивать недостатки второго игрока. Придавать особое значение пустяковым словам. Преувеличивать стальные ноты в его голосе, холод его руки, гору грязной посуды. Таких приемов не меньше, чем способов уйти. Андреа вздрагивает, услышав звуки Каспера. В животе — злобные бабочки: почему он не идет обнять меня? Бабочки шипят: «Почему ты еще не здесь, почему до сих пор не попросил прощения, не обнял крепко-крепко?» Андреа слышит, как открывается дверь на балкон. Он курит на балконе и думает об Ирене из Ада. Думает о том, какая она потрясающая, как интересно она говорит, рисует, пишет. Думает о пропахших табаком губах и о животе, который не отказывается ни от какой еды. А потом вспоминает дурацкие капризы Андреа: «Не хочу этого!» Вот он стоит на балконе и сравнивает, черт бы его побрал, глубоко затягивается — крутой! — взвешивает «за» и «против». Просчитывает. Планирует вывод войск из Андреа.

Она делает глубокий вдох, дети на площадке плывут в глазах. Чистые, простые линии, нарисованные Линой-Сагой, — тоже. Слезы подступают. Как сделать, чтобы Каспер снова хотел только ее? Если попросить его перестать говорить с Иреной, прекратить отношения с ней, будет еще хуже. Андреа станет хуже. Она слышит, как закрывается дверь на балкон. Слышит, как приближается Каспер, чувствует запах табака, бабочки бьются в истерике: «Не обернусь, не взгляну на него, не верить ответам, даже если я решусь задать вопрос». Плач из горла в живот — снова к горлу, вверх, — Андреа заталкивает его обратно, прижимает. Может быть, он уже решил ее оставить — тогда она заплачет, тогда будет причина, а пока — нет.

— Привет, — голос Каспера. Андреа прячет лицо в ладонях, в коленях. Хорошо. Пусть улыбается у нее за спиной сколько влезет.

— Привет, — бурчит Андреа. Внутри — землетрясение, почти извержение вулкана. Каспер рядом. Он так близко, а ей не хочется. Дыхание в затылок. И приговор:

— Прости.

Нелегко понять, искренни ли слова. Она тоже говорит «прости». Глухой звук из-под ладоней.

— Мне же нужно остерегаться таких треугольников, Эва-Бритт говорила, — бормочет она после тяжкого минутного молчания: немного психологии не повредит.

— По-моему, Эва-Бритт иногда несет чушь, — голос холодный, а она-то думала, что лед растаял. Сильнее прижимает ладони к лицу, к губам.

— Не говори так! — невнятно раздается из укрытия. — Мне, наверное, лучше знать, стоящие вещи говорит Эва-Бритт или нет.

— Конечно, прости. Просто мне кажется, что она не верит в нашу любовь.

Звук капели, Андреа слегка раздвигает ладони.

— Это неправда, — произносит она как можно мягче.

— Я просто говорю, что чувствую. Мне не нравится, что из-за нее ты остерегаешься того, чего тебе остерегаться не нужно.

— Еще как нужно! Ведь видно же: что-то не так, не так!

— Но ты же веришь? Веришь в нас? В то, что у нас все получится?

Конечно, нет. Ничего у нас не получится. Не выйдет. Ты слишком хорош для меня или слишком плох, но что-то произойдет. Как бы мы ни любили друг друга.

— Конечно. Конечно, верю. — Выдох, вдох, дыхание замирает.

— Вот и хорошо. Я тоже верю.

Каспер обнимает Андреа. Обнимает так, что спинка стула оказывается между ними. Она встает, по-прежнему не желая, чтобы он на нее смотрел. Она такая дура. Прячет глаза и губы, уткнувшись ему в грудь. Он обнимает, он произносит:

— Послушай, если тебе так тяжело… то я больше не буду общаться с Иреной.

Андреа поднимает голову и смотрит в лицо Касперу: взгляд его бегает туда-сюда. Разве так бывает? Непохоже. Это невозможно.

— Но ведь… не из-за меня? Не потому, что я такая… ужасная?

— Мне тоже нелегко, когда…

— Значит, я виновата!

Она беспомощно опускается. Слезы как йо-йо. Возьми себя в руки, Андреа!

— Никто не виноват, Андреа.

Горечь в голосе, правда? Андреа — помеха. Разрушительница. Радость невозможна: тут же прилетает Андреа, размахивая обожженными крыльями: чему ты радуешься? Меня же не было рядом. А я хочу быть твоей единственной радостью, понял? Прилетает, чтобы отравить все вокруг: боже, как просто, до смешного просто бросить Андреа!

«Есть и другая игра», — думает она в наступившей тишине. Игра эта заключается в том, чтобы как можно дольше не уходить. Что бы ни делал второй игрок, нужно выстоять. Основное правило: нужно внушить себе, что любишь его больше жизни — и уж точно больше самого себя. Может быть, это и не игра вовсе. Если бы это была игра, то в ней можно было бы смеяться, не так ли?

— Послушай, милая, — голос раскалывает тишину, гладит Андреа по щеке, — я не хочу общаться с Иреной, видя, как ты страдаешь. Она не так важна для меня. Ты важнее, — говорит он и целует Андреа. Она потирает руки за спиной у Каспера, бабочки танцуют прекрасный танец. Она победила, Ирена выбыла из игры. Как легко порой одержать победу, но радостных воплей не слышно. Губы заняты губами Каспера.

 

Папа, вернись домой и скажи, что я красивая

(осень 1995)

Закрыв глаза руками, не достать ушей. Андреа хочется обхватить руками всю голову, скрыть то, чего не должно быть видно. Отныне руки будут стоять твердой и непоколебимой стеной вокруг Андреа, исторгающей слово за словом.

Закрыв глаза руками, ссутулив спину, Каспер, наверное, забрался с ногами на диван. А может быть, и вовсе не здесь. Не слышно дыхания — хотя он ведь не мог просто взять и уйти, когда Андреа плачет.

Она поднимает голову: он сидит на месте при свете телевизора. Звук приглушен, Каспер грызет ногти, которых нет.

Андреа говорит, что скучает по нему. Говорит, что ей не хватает Каспера, хотя в эту минуту он здесь, хотя он почти всегда с ней.

— Не понимаю тебя.

Оранжевый ковер, усыпанный хлебными крошками и кошачьей шерстью. Если бы не слезы, Андреа взялась бы за пылесос. Она ковыряет ворс.

— Мне кажется, что я — это не я. Даже когда ты рядом. Как будто я играю роль.

Внезапно она начинает сомневаться в собственной искренности. Язык заплетается, слова вываливаются изо рта, как огромные тянучки. Каспер не любит тянучки! Он качает головой:

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Мне кажется… — новая попытка: ОГРОМНАЯ тянучка, да еще и… ЖЕЛТАЯ! Касперу не нравится желтый. Он любит синий. Но синих тянучек не бывает, Каспер! — Мне кажется, что мне нужно притворяться, чтобы ты обратил на меня внимание. Как будто нужно быть в три раза больше Андреа, чтобы ты меня заметил…

Все не так — ясно же, что все не так. Совсем, совсем не так. Но нужных слов не подобрать. Они пихаются и бранятся у нее во рту, но если выговорить, то он снова покачает головой и скажет: «Отговорки, бред. Говори яснее». Ей хочется крикнуть: «Куда делось прекрасное?» Столько всего хочется крикнуть, сказать, прошептать — не так, Андреа, иначе. Прошептать, произнести, прокричать: «Куда делось прекрасное?»

— Мне все-таки кажется, что я слушаю тебя, какой бы ты ни была. — Он обиделся. Но она же вовсе не этого хотела.

— Конечно, слушаешь, — уверяет она, — ты единственный, кто почти всегда со мной. Но этого будто бы недостаточно. Я…

Ты все запутала, Андреа.

— Вот как. И что же нам делать, по-твоему? Раз я не могу дать тебе все, что тебе нужно.

Не то! Совсем не то!

— Я не это хотела сказать, Каспер…

— А ЧТО ТЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ХОТЕЛА СКАЗАТЬ? Ох, как же мне все это надоело! Что бы я ни делал, тебе этого мало. Я думал… Нет уж, плевать мне на все.

— Я не могу… не могу объяснить…

— Это я уже слышал. Если бы ты… если бы ты хотя бы старалась! Но тебе все мало, и я сижу и пытаюсь понять, что ты имеешь в виду, и что же я делаю не так, и почему тебе всего мало!

— Я не о том… Пожалуйста. Я вовсе не это хотела сказать. Я не это имела в виду!

— А зачем тогда говорить? В словах должен быть смысл! Почему я должен сидеть и выслушивать оскорбления, а потом вдруг — ты не это имела в виду!

— Прости. Ох, знаю, я такая ужасная. Пожалуйста, прости меня, что же я делаю…

— Вот уж точно — что же ты делаешь? — Он удаляется от телевизора в тень — его не видно. Шагает мимо Андреа… к двери? Нет, не уходи! — Пойду прогуляюсь.

Андреа пытается подняться с пола. Безуспешно. Слезы стекают по ладоням и пахнут грозой, руки хватают ковер — прекратить безобразие!

— КАСПЕР! Не уходи. Нам нужно поговорить. Нам нужно…

— Не сейчас. Я же вернусь.

Голос у него добрый. Почему Каспер такой добрый? Он не должен быть добрым. Не должен говорить, что вернется. Не должен вообще ничего объяснять.

Дверь открывается, возвращается Каспер. Не говоря ни слова, проходит мимо гостиной, где сидит Андреа, идет в спальню — и слезы иссякают. Она выходит из оцепенения. Ничего не чувствуя, идет в холл по оранжевому ковру. Каспер лежит на кровати, вид у него вполне обычный. Он читает как ни в чем не бывало. Андреа не смеет задерживать взгляд: она не может улыбаться. А как она выглядит, когда не может улыбаться? Сердитой, грустной, разочарованной? Или никакой? Так нельзя! Андреа идет в полосатую ванную. Касперу явно несложно сосредоточиться: он переворачивает страницы. Одну за другой, ей все слышно. Стены в ванной как бумага.

Андреа в красно-полосатой ванной: ей слышно, как спокойно Каспер воспринимает ситуацию, он уже оставил ее позади — так почему же Андреа не может?

Прокладка в трусах пропиталась кровью, но Андреа ее не трогает. Девушка в зеркале некрасивая, но Андреа ничего не остается, кроме как оставить лицо в покое. «Все наладится, — думает она. — Я просто не готова».

Под душем она снова пытается полюбить свое тело. Левая рука отыскивает место отдохновения. Некоторое время Андреа удается ни о чем не думать. Вода обжигает. Неизвестно, что происходит за дверью ванной. Может быть, Каспер позвонит кому-нибудь попроще. Может быть, откроет банку пива и затоскует по иным местам. Может быть, прямо сейчас он говорит с Иреной, хоть и сказал, что больше с ней не общается? Зачем ты перестал общаться с ней, Каспер? Не выдержал накала страстей? Нырнул под подол рясы, обнаружил прекрасный неведомый мир и бросился наутек — кольцо стало жечь палец, так?

Андреа подмывается горячей водой. Пытается убедить себя, что это просто паранойя. Что это болезнь, которую можно победить. Что за дверью только свет и тени.

Андреа растирает себя досуха диснеевской картинкой. Это полотенце ей подарил Карл, когда она была маленькой. На самом верху написано: «LOVE IS…» Чуть ниже — Микки-Маус дарит Мимми цветок, похожий на герберу. Мимми краснеет. Полотенце выцвело: может быть, раньше цветок был красным. Может быть, у Микки были зрачки.

Она открывает дверь и слышит, как опускается телефонная трубка. Кто это был? Кто это был? Вечно, постоянно, все время. Кто это звонил, Каспер? Кому ты собираешься звонить? Не хватает только клетчатого кепи и трубки. И огромной лупы посередине.

— Я пойду в бар.

Андреа-не-спрашивай. Сделай вид, что доверяешь. Скажи что-нибудь… хорошее.

— Прости за то, что было сегодня.

— Ничего.

Он же не смотрит на тебя, Андреа! Попробуй еще раз!

— Я люблю тебя!

Ну! Смотри же! Разве не видишь — он рад!

Каспер обнимает. Называет ее дурочкой. «Дурочка моя маленькая», — говорит он. Андреа зажмуривается, чешет голову. Кто? Когда? Как долго? НЕ… СПРА… ШИ… ВАЙ. Спокойствие и благородство, Андреа, и пропылесосить не забудь. Навести порядок к его приходу.

Поцелуй в щеку. Во взгляде: «Ты-же-не-сердишься-правда?» Она пытается улыбнуться в ответ. Удачная ли попытка? Да, Андреа, сойдет.

— Ну ладно, я пошел. До встречи.

— Удачно повеселиться.

Он ушел. Андреа в недоумении. Неужели она сказала «удачно повеселиться», разве это не означает «позабудь меня»? Под кожей копошатся незаданные вопросы. Но больше всего в животе, в проклятом животе. Вечный голод. Язва желудка, понос, зловонные газы, рези у самого сердца, только с другой стороны. Это не аппендицит. Не больно поднимать правую ногу — или надо левую? Когда у Андреа впервые начались сильные боли в животе, Лувиса отвезла ее в больницу «скорой помощи». «Посмотрим, не аппендицит ли это», — пробормотал врач, натягивая резиновую перчатку, и попросил Андреа снять трусы. Андреа закричала и не прекращала кричать, пока врач не снял перчатку. «Похоже, это все-таки не аппендицит», — пробормотал он.

Нет, это не аппендицит! Аппендикс на месте, все такой же бестолковый. Занимает место и наверняка прибавляет ей лишние сто граммов.

Каспер тоже сидит у нее внутри и беспокоит кишечник. Выходят газы, зловоние, боли, из-за которых приходится лежать на животе не двигаясь, пока не пройдет.

Каспер. Я вовсе не имела в виду, что мне тебя недостаточно, я просто хотела сказать, что у меня внутри пустота. Ты не виноват — никто не виноват, — я просто хотела сказать, что мне так одиноко, мне хочется, чтобы мы были близки друг другу, как никто и никогда, чтобы между нами не оставалось ничего, кроме одежды и пота: кожа к коже.

Андреа рассматривает детские фотографии: они не имеют отношения к Касперу. Он говорит, что ему все равно, какой она была. Но ведь Андреа все та же! Маленькая девочка в меховой шапке, укрытая от всякого зла. Подкладка, брезент, несколько свитеров. Спиной к папе. Папа Карл — чуть согнутый столб. Черно-синий поникший стебель. Кажется, что он хочет подойти поближе, обнять, пошутить. У нее сердитый вид. Всего четыре года, а такая сердитая. Поворачивается к Лувисе, свет вспышки: немедленно в кадр!

Андреа помнит, как страшно ей было, когда она потерялась в универмаге «Вальбу». Ей было лет шесть, какой-то дяденька взял ее на руки, а она принялась злобно колотить его изо всех сил. Андреа плакала, ей казалось, что это конец: если она больше никогда не увидит Лувису, то умрет. А Лувиса была за соседним стеллажом. Андреа от Лувисы отделял один стеллаж, и она была до смерти перепугана. Отчаянно колотила мужчину по груди. Этот мужчина был Карл?

* * *

Девочка Андреа лежит лицом к стене. Плачет. За окном ночь, а может быть, и вечер. Она знает, что умирает. Ей восемь лет, рядом нет Лувисы, и потому Андреа умирает — точнее, должна умереть. Потому что не может без Лувисы, никак!

Через несколько дней ей станет на год больше, и Лувиса обещала вернуться как раз в этот день, в то утро. «Я вернусь, прежде чем тебе исполнится девять», — сказала Лувиса. Но Андреа не верит, она вообще ни во что не верит: вокруг слишком тихо, слишком пусто, тяжесть в груди, в горле. Уже темно, надо спать, но Андреа словно окаменела, застыла. Ее больше нет. «Веди себя хорошо, пока меня не будет», — сказала Лувиса. Они шли по улице вдоль озера, и Андреа рыдала, плакала без конца и обещала хорошо себя вести, но теперь у нее больше нет сил, не удержаться. Со слезами мир становится более настоящим, более близким, но Андреа стыдно. Слышит дыхание, чье-то присутствие — слышит, как к лицу приближается рука, ложится на волосы. Слышит голос. Узнает его. Но он чужой, неприятный. Сейчас. Здесь. Голос Карла.

— Не можешь уснуть?

Как будто дело в этом. Андреа уже не три года. Ей скоро исполнится девять. Как будто она стала бы плакать из-за какой-то бессонницы.

Она прячет слезы в подушку, обнимает Лукового Медвежонка. Нужно успокоиться, притвориться проще, сделать вид, что спишь. Только бы он ушел. Она высвобождает волосы из-под его руки, которая по-прежнему в комнате. Руку слышно. Неуклюжую, ненужную. Только бы перестать плакать! Проклятые слезы!

— Андреа, — рука на плече, — ничего страшного, что ты не можешь уснуть. Я могу посидеть с тобой. Могу почитать тебе. Хочешь? Хочешь, я почитаю?

Она высвобождает из-под руки плечо, двигается ближе к стене. Лицо глубоко в подушку. Всхлипывания.

— Я хочу, чтобы ты ушел! — Вдох, затем тишина. Она с головой укрывается одеялом и кричит: — Хочу, чтобы была Лувиса!

* * *

За окном черно. Каспер сидит где-то за кружкой пива: одна, две, четыре, шесть.

Андреа всегда ждет Каспера. Ждет, но не смотрит на часы. Часы всегда показывают слишком много или слишком мало. Она ждет, когда он окажется с другой, в другой. Ждет, когда в нем будет чье-то лицо. Чужое, не Андреа. Ведь ты же не Андреа хотел, да? Ты искал женщину, а нашел Андреа. Ты разочарован.

— Не говори так. Не «разочарован». Найди другое слово.

И она ищет. «Рассержен». «Удивлен». «Утомлен». Что же тебя так утомило, Каспер? Андреа не хочет быть утомительной. Найдешь другую — я уступлю место. Я не стану отравлять тебе жизнь, ни за что.

Лувисе и Карлу было сложнее: у них были Андреа и Лина-Сага. Они лежали в своих постелях на верхнем этаже, ждали, когда Карл вернется домой. Звук подъехавшего такси, дрожащий ключ в поисках замка. Лувиса в холле: «Неужели ты снова…»

Неужели ты, снова…

Андреа четырнадцать лет, она не спит, пишет в дневнике, записывает с колотящимся сердцем. Впервые догадывается о том, что прежде не было высказано. Расстояние. Что Карл что-то сделал. А потом это повторилось. Розовые буквы пылают: «А вдруг он изменял?» Но образы размыты: нечетко увеличенное изображение можно восстановить только с помощью фантазии и размышлений. Пририсовываешь что-нибудь подходящее и называешь правдой. Вспоминаешь, как билось сердце, вспоминаешь голос Лувисы — голос, который в то время был единственным истинным голосом, единственным проводником. Сейчас Андреа жалеет, что не слышала голос Карла, не видела того, что увело его прочь от них, но чувствовал ли он сам, что уходит прочь? Что ты чувствовал, Карл? Какой ты видел Андреа?

Она возвращается к шкафчику в полосатой ванной. Смотрит на себя в профиль справа, потом слева. Воображает, что волосы снова длинные. Воображает, что нос тоньше, а рот меньше. «Папа, а я красивая?» Показывает своему отражению язык. Дергает себя за волосы. Достает пудру и тональный крем, карандаш и помаду, принимается колдовать. Вспоминает ящик с нарядами в коттедже. Они с Линой-Сагой обожали наряжаться, и когда Лувиса помогала Андреа сделать макияж, та чувствовала себя настоящей красавицей. Серость исчезала, оставалась только разноцветная красота. Андреа вдруг поняла, почему Лувиса зовет ее «хорошенькой»: надо было только подрисовать, выманить красоту на поверхность, приодеть. Золотая ткань, платье с вышивкой, бусы в несколько рядов, высокие каблуки. Вспоминает, как Лувиса заставляла ее выйти в гостиную, к телевизору, перед которым сидел Карл. Андреа-подросток в новых юбках, обтягивающих джемперах, вовсе не наряженная, а настоящая — и покашливания Карла, и сердитое, раскрасневшееся лицо Андреа, и слишком громкое: «Я не хочу! Не хочу!» Он все равно меня не видит.

Откуда этот взгляд, которому я кажусь такой некрасивой?

Андреа берет крем для умывания и размазывает черноту по лицу, а потом смывает водой. Берет с кровати одеяло, опускается на диван. Он вернется не скоро. Может быть, он никогда не станет ближе. Укрывшись одеялом, Андреа прислушивается: ждет ключа в замке, шагов, ботинок на коврике. Утыкается носом в мокрую ткань. Запах дивана, и больше ничего. Застыть и лежать, и ждать, не мочь заснуть, не сметь заснуть, пока не…

Ключ, шаги украдкой. Андреа лежит не шелохнувшись, закрыв глаза, притворяется спящей. Чувствует запах пива у затылка. Ледяная рука.

— Андреа, почему ты лежишь здесь?

Губы и зубы касаются уха. Она отворачивается к стене.

— Я хочу спать, — бормочет она.

Вздохи удаляются на цыпочках.

 

Ужасные женщины толпятся в голове Андреа

Таких дней много. Одинаковых. Полных ужасного ожидания и камней, которые ворочаются в голове. КАК ЭТО НАДОЕДАЕТ! С другой стороны, чем больше рефлексируешь, тем быстрее надоест, тем быстрее захочется оставить это позади. Проблема в том, что Андреа и в самом деле хочется чего-то нового, совершенно нового, но она словно застряла в прошлом.

Прошлое виновато лишь до какой-то степени, а потом надо признать себя взрослым. ОСОЗНАТЬ, что нет ни предопределения, ни доброго бога, ни продолжения, которое приведет тебя к счастливому концу без малейших усилий с твоей стороны.

Андреа поступила в художественную школу и пытается понять, для чего существуют натюрморты. Рисовать натурщика немного интереснее, но попытки достичь наибольшего сходства неизменно заканчиваются неудачей: хочется вырваться, освободиться, и она рисует ярко-зеленое лицо, ноги разной длины. Она делает это нарочно, чтобы никто не обвинил ее в некомпетентности. Учитель все равно стоит у нее за спиной и хмыкает себе под нос, больше ничего. Или рекомендует развивать глазомер. Не спешить, а прежде всего измерять реальность. Андреа пытается, но не понимает, как это, — и уходит домой, измученная усилиями, которых требуют общение и творчество. Каспер лежит дома на синем диване. Он снова на больничном. «Нет сил», — отвечает он, когда ему звонят ребята из Building Burst и говорят, что он им нужен. Скрипки печально висят на стене. Марлон прижался к животу Каспера. Андреа весь день хотела домой, но вернувшись, принимается вздыхать, а не бросается целоваться. Сама не знает почему. Но так бывает не всегда! Иногда романтика витает в воздухе, и бабочки порхают как безумные. Иногда все именно так!

* * *

Выходной. Андреа просыпается не от осеннего солнца, которое светит прямо в лицо, а от мелодичного насвистывания: Каспер укладывает свою огненную скрипку в футляр. Он едет с группой на гастроли в другой город. Для Андреа это не сюрприз, и ей бы радоваться его бодрым объятиям:

— Доброе утро, моя красавица!

Его руки касаются ее, а потом вносят поднос с кофейными чашками и бутербродами. Каспер быстро отправляет в рот один за другим, а Андреа еще не успела стряхнуть с себя сон.

Она знает, что может поехать вместе с ними, но дело в том — важное обстоятельство! — что Каспер довольно часто, ну, по крайней мере иногда, спрашивает об этом, однако Андреа нужно убедить в том, что он спрашивает искренне. Вообще-то в глубине души она не верит, что он этого хочет. Например, по его манере напевать в ванной она понимает, что ему хочется быть только со своей группой, со своей музыкой, с фанатками, толпящимися у сцены, жить своей собственной жизнью. («Прекрати, Андреа, это же смешно! Фанатки!») Если он не спросит, то не надо. То есть если он не спросит как следует. Каспер в ванной, все делает в спешке: одевается, выпивает кофе, улыбается жене.

— Если хочешь, можешь поехать с нами.

Даже не вопрос.

— А как ты хочешь?

— Тебе решать.

— А когда ты вернешься?

— Я же говорил.

— Скажи еще раз, пожалуйста.

— Завтра, любимая.

Гудок автомобиля под окном: более удачливые друзья Каспера приехали его забрать. Он берет футляр, почти страстно целует Андреа, машет рукой и улыбается. Улыбки бывают разные: эта улыбка была обращена не к ней, а к самому себе, к мыслям о предстоящем концерте. К другому городу. К другому миру. Что для тебя важнее, Каспер: я или музыка? Все равно что спросить, где веселее: при свете телевизора или в свете рампы? Что лучше: быть звездой или пререкаться за завтраком?

Андреа на балконе, платок залит соплями.

— В машине есть место! — кричит Йеппе. Он добрый, но что ей там делать? Это мир Каспера, а она не может быть сразу везде: она хочет быть везде, где есть он, но там, где он сейчас, его не узнать. Она смотрит вслед микроавтобусу, пока тот не исчезает вдали.

Андреа очень нравится видеть Каспера на сцене: сияющий, самый прекрасный в мире скрипач. Как быстро двигаются его пальцы! От звука, который они извлекают, по телу пробегает приятная дрожь. Можно сидеть возле сцены и думать: «Это мой муж!» Он улыбается ей, и она вспыхивает от радости. Но перед тем и после она пытается проникнуть куда-то, куда ей ни за что не пробраться. Перед концертом он так сосредоточен, что не видит ее. Она прикасается к нему, дергает за рукав пиджака, а он шипит и фыркает:

— Не сейчас, Андреа, ПОТОМ!

И она превращается в нечто плоское: наступишь и раздавишь, — и говорит себе, что никакого «потом» не существует, и мысли становятся как кинжалы. Глупый самовлюбленный Каспер, да что он о себе возомнил? Затем Андреа пишет красивым почерком: «Удачи, любимый!» или «Ты лучше всех, любимый!» — и кладет листок на пюпитр.

Андреа не может провести целые сутки в ожидании, она едет в столицу, в общежитие к Лине-Саге, чтобы показать, что и она умеет веселиться. Но после двух бокалов вина, выпитых в ресторане в полном одиночестве, губы начинают подрагивать: ни один мужчина даже искоса не посмотрел на нее (печальное ожидание — это не очень-то привлекательно). Лина-Сага на вечеринке с однокурсниками, но Андреа даже не напивается. Она ложится спать еще до полуночи, вокруг ни одного знакомого звука. Звонит домой, чтобы услышать их с Каспером голоса, записанные на автоответчик (они радостно произносят слова по очереди). Звонит Карлу.

Лувиса на заднем плане.

Лувиса… на заднем плане.

Ей хочется спросить Карла, ей всегда хочется спросить Карла о ней, о другой. Но вместо этого выходит: «Привет, как дела?» Дела у него хорошо. «А как у тебя?» — «Все в порядке, просто немного страшно». И осторожный вопрос Карла: «Почему?» И ее быстрое, нервное: «Каспер… концерт… ревность…» — но ни слова о происхождении ревности. Ни слова о прообразе ужасной женщины. Ужасные женщины как одно большое невидимое лицо. Красивое. Загадочное. Загадочная Маддалена рисует сердца на стенах своей квартиры. Если звонят в дверь, не открывает. Любит только тех, кто уже любит кого-то. Перебегает дорогу другим.

Лувиса берет трубку, голос у нее беспокойный. Андреа хочется вернуть Карла. Карл, я звоню не за советом, я хочу во всем разобраться. Андреа — взрослая девочка. Ей больше не нужно указывать дорогу.

Андреа — взрослая. Девочка.

— Все будет хорошо, Лувиса, — говорит взрослая Андреа и отмечает раздражение в своем голосе.

— Точно?

Нет, не точно, что вообще можно знать точно?

Лина-Сага и Андреа снова спят в одной комнате. Лина-Сага тоже занимается изобразительным искусством, но на значительно более высоком уровне, чем Андреа. Почти священный трепет: лежать так близко. Андреа ждет, когда Лина-Сага станет рассказывать о «зверях в лесу»: в те времена, когда они спали в зеленой комнате в коттедже, а потом в гостевой на Бьеркгатан, 64, это была любимая сказка. Звери помогали друг другу, попадали в переделки и веселились: убивали темноту, вызывали смех — нет, сегодня этой сказки не будет. Не будет вообще никакой сказки.

— Я становлюсь такой ужасной, когда влюбляюсь, — говорит чуть пьяная Лина-Сага. — Если бы я только могла, заперла бы его в клетку. — Она смеется. — Но тогда он возненавидит меня — и это, конечно, лучше, чем равнодушие, но я же хочу, чтобы мы любили друг друга, чтобы все было легко и просто.

— Ты думаешь, бывает легко и просто?

— Пожалуй, да, если не относиться к себе слишком серьезно. Если стараться не требовать слишком многого от себя самого и того, кого любишь. От любви. Я стараюсь чувствовать так: я люблю, разве этого недостаточно? Стоит ли становиться стражником? Ужасно несправедливо все время подозревать в чем-то человека, который говорит тебе:

«Можешь мне верить».

— Каспер всегда так говорит, но вдруг он лжет?

— Приходится рисковать, ничего не поделаешь. Просто жутко, до чего много вокруг других женщин! — Лина-Сага зевает, подавляя смех.

Андреа очень мало говорит в присутствии Лины-Саги. Сестра такая умная, такая большая. У Лины-Саги всегда были только серьезные отношения (вот уже пять лет она вместе с рок-певцом из Города детства), она никогда не принимала таблеток, которые Андреа глотает каждый день. Лина-Сага взрослая, рядом с ней Андреа становится меньше.

— Лина-Сага, — нерешительно произносит Андреа, — ты… когда-нибудь изменяла?

Лина-Сага молчит, молчание длится довольно долго. Андреа кажется, что сестра пытается придумать, как получше рассказать, а может быть, она рассердилась и не хочет отвечать. Как ты можешь спрашивать, Андреа? Но вот слышится ровное, спокойное дыхание — Лина-Сага заснула.

Наверное, когда утро плавно перетекает в день, когда поезд отправляется и день вступает в свои права, должно становиться лучше. Но Андреа примерзла, ей не сдвинуться с места. Такие вот дни.

И снова начинается ожидание. На часах половина первого, на автоответчике — голос Каспера: он вернется около трех. Она стирает сообщение, день продолжается, Андреа займется хорошими делами, испечет хлеб.

The same procedure. Андреа не берут играть! Она сидит у холодильника, компьютера, телевизора и принюхивается к ароматам жизни. Ждет и прокручивает в голове образы: руки Каспера там, где их не должно быть. Груди, бедра и прочие секреты фигуристых женщин. Андреа держит ухо востро: вот-вот услышит, что происходит у Каспера в гостинице, если он еще не уехал. Два с лишним часа в пути — и он снова дома.

Шаги на лестнице. Плач в стенах. Автомобили трогаются с места и тормозят. Шаги за дверью. В голове. Не отключиться. Не шелохнуться. Андреа знает: что-то произошло.

Этой ночью скрипка Каспера звучала в другом городе. Андреа слышала во сне: красиво. Видела лица женщин у сцены: прекрасные, цветущие. Чужие тела, улыбки, пухлые губы: жадные, мягкие, расслабленные. Не то что у Андреа: мерзлые, сухие, нервно-посиневшие.

В их взглядах читалось желание. Они пытались скрыть его густыми блестящими челками, а Андреа их обрезала: меня не проведете! Кольцо на пальце у Каспера им не преграда. Кольцо Каспера сверкает в свете рампы.

Андреа бредет на кухню, беспрерывно кашляя. Спрей от астмы и болеутоляющее. Опускает жалюзи. Шаги на лестнице.

Ой, а времени-то уже! Подумать только, как быстро бежит время, когда тебе весело! «Привет, любимый, все хорошо?»

Эти ужасные женщины. Девушки. Фанатки. Потаскушки.

Приветливых вопросов не дождаться. Улыбку не выманить на поверхность.

«Привет, любимый, а вечеринка после концерта была? Как здорово!»

Вместо этого — невнятное ворчание. Мрачный взгляд и локти в разные стороны. Кто-нибудь всегда найдется: ну хотя бы чуточку влечения, а? Тайна нового тела. Хриплый смех — или переливчатый. Чувство весны. Не то что промерзшее тело Андреа. Бледная кожа, астматическое горло, урчащие кишки.

Шаги на лестнице. Шаги за дверью.

«Привет, любимый! Какие у тебя красивые красные глаза! И зацелованные губы!»

Образ Маддалены. Пыхтит кофеварка. Снюс под губу и черный кофе. Нет, Андреа вообще не представляет, как выглядит Маддалена. Но Карлу сегодня ночью она звонила с правильными намерениями. Чтобы спросить. Эва-Бритт сказала бы, что это шаг в верном направлении, а потом добавила бы, что в возрасте трех лет папа занимает самое важное место, и еще пальцем потрясла бы, подчеркивая важность сказанного. Она не раз это повторяла, неизменно ссылаясь на труды по психологии. Чтобы Андреа наконец поняла, какое тяжелое у нее было детство. В возрасте трех лет кроха покидает стесняющие мамины объятия и попадает в папины руки, которые должны показать отпрыску мир, поднять девочку высоко-высоко, чтобы она парила над землей и щебетала, как птенец, широко раскинув руки; чтобы боялась, но была в надежных руках, а не жалась с воем к сухой маминой груди; чтобы мамин вопрос «В какой стране сейчас папа?» не касался девочки. Эти вопросы, это беспокойство тело впитывает с пищей. Возьми меня на руки, мама! Но у мамы нет сил, она измотана ожиданием и беспокойством, невысказанными вопросами. Мама ничего не говорит, но девочка, которой больше некого слушать в своем маленьком мире, все равно слышит: слышит все, что происходит внутри у мамы. Эва-Бритт вновь потрясает перстом: «Другая женщина — остерегайся другой женщины».

Андреа наливает кофе в голубую свадебную чашку, кладет под губу снюс, пьет кофе короткими спокойными глотками — да, Эва-Бритт, Андреа внимательно следит за Каспером и всеми женщинами мира. Да, Эва-Бритт, она всех обезоружит. Или еще лучше: прежде чем Касперу вздумается ее бросить… а вдруг ему уже вздумалось? Андреа допивает кофе, достает миску для теста, шумовку, поварешку, молоко, дрожжи, муку, льняное семя, дробленую пшеницу, пряности, растительное масло (оно все же лучше маргарина).

На часах двадцать минут третьего, и хлеб, похоже, испекся. Прежде чем отправиться в спальню, Андреа вынимает его и, накрыв полотенцем, оставляет остывать и благоухать — скоро Каспер снова будет с ней. Андреа закрывает глаза и засыпает.

Просыпается.

На часах четыре! Каспера нет дома! С Каспером случилось несчастье! Он встретил другую и не хочет возвращаться! Стены плачут. Шаги за дверью.

«Привет, любимый, какой у тебя усталый вид».

«Я встретил другую!»

Я ЖЕ СКАЗАЛА, ЧТО СТЕНЫ ПЛАЧУТ. Грохот и стук, но Андреа не смеет шевелиться, не смеет включать телевизор, мыть посуду, стирать. На часах половина пятого. Пусто, немо, внутри все иссохло. Не включает музыку: что если Каспер позовет, а Андреа не услышит? В голове картины одна страшнее другой. Шведский автобус — а может быть, автобус со шведами — то ли столкнулся с другим, то ли перевернулся где-то в Италии. А вдруг он там?! Лежит и беспомощно истекает кровью? В Италии? Андреа, умоляю тебя, где логика?

Шаги на лестнице, за дверью.

«Привет, любимый, ты с кем-то трахался — ну и как, приятно?»

Может быть, он сказал не в три, а в пять? Андреа принимает таблетку, чтобы заглушить суматоху в голове, избавиться от затхлого запаха прошлого.

Желтая рубашка с отпечатками чужих рук, сколько ни стирай. Андреа вспоминает фотографию, на которой Карл словно собирается подняться из кресла, а вокруг все семейство. Рубашка горчичного цвета. Запах того, кто, возможно, не вернется домой, свербит в носу. Андреа поливает себя духами и лаком для волос, размазывает тональный крем и пудру. Обводит глаза, колдует над собой, чтобы стать достойной его, мужа, Каспера. Но даже Лувиса, самая красивая женщина мира, не смогла удержать своего мужа. Ужасные женщины толпятся в голове, шепчут: «Берегись! И не думай, что ты чего-то стоишь».

Вокруг царит жуткая тишина, Марлон трется о ноги Андреа. Бросает призывные взгляды, но не издает ни звука. Андреа далеко, она застыла. Перед глазами — ярко-желтый «пассат», проезжающий мимо вырубок, мимо хвойного леса. Твои руки держат руль, Карл, суставы побелели. Зима, стужа, Лувиса кричит: «Выпусти меня!»

Автомобили тормозят, оставляя на земле белые следы. Дверь закрывается, открывается. Шаги: вверх по лестнице, вниз.

Привет, любимый, ничего ведь не было, правда?

пожалуйста, не бросай меня

пожалуйста, отпусти меня

выпусти меня сейчас же!

Андреа слышит, как открывается дверь, и в то же мгновение начинает действовать таблетка.

Каспер стоит перед ней, скрипка под мышкой. Улыбается: похоже, искренне. Беспокойство Андреа прячется от его уверенного взгляда.

— Прости, мы немного задержались: долго упаковывали вещи, искали дорогу… — Он улыбается и гладит ее по щеке. — У тебя такой усталый вид!

— Да и у тебя не цветущий… Как все прошло?

— Просто отлично! Жаль, что тебя там не было. — Он берет ее за руку, ведет на кухню. — Ох, как вкусно пахнет, можно отрезать кусок?

— Ну конечно. — Ей не хочется отпускать его; он густо намазывает хлеб маслом, она — легким сыром. Гостиная, он плюхается на диван рядом с Андреа, откусывает пару кусков («Как вкусно!»), целует ее, нежится. Таблетка смягчает и очищает. Так просто целовать в ответ. Никаких сомнений.

 

Каспер и Андреа веселятся

Андреа встает первой, приносит болеутоляющее на двоих. Тело сотрясается от страха и тоски: нечеткие воспоминания о ссоре, о событиях, которых не должно было происходить. Но их можно изгнать из тела, если направить мысли в будущее: что сделано, то сделано, вчера — это вчера. Вырваться трудно, но без этого нельзя. А Каспер — Каспер не встает. Она сидит рядом, на краешке кровати, чтобы он понял: все не так страшно. Ну, поссорились. Ну, поругался с охранником, ну, выставили за дверь. Ну, повздорил с тем здоровяком в баре, но ведь она, как всегда, выталкивала других девушек с танцпола, ей всегда мало места, хочется больше. Она тоже хороша!

— Послушай, — говорит она, вдыхает поглубже, — мы оба перебрали, но это вовсе не страшно. Сегодня будем отдыхать, заботиться друг о друге, будем смотреть телевизор, пить лимонад. Ты не сделал ничего плохого!

Но Каспер укутывается в одеяло, прячет всего себя внутрь.

— Да я просто урод, — доносится из-под одеяла, — я недостоин жизни.

Андреа замирает, ей хочется сорвать с него одеяло, ударить подушкой, но Касперу не станет веселее от этого.

В такие дни Каспер не хочет завтракать с Андреа. «Я ужасный человек», — повторяет он. «Вовсе нет, — отвечает она. — Я люблю тебя». В такие дни совершенно не важно, любит она его или нет. Слова не проникают под одеяло, им не пробраться в мир Каспера. Этот мир жесткий и черный, ей туда не попасть.

— Я хочу спать.

Внутри все морщится от неприятия, ей хочется крикнуть: «Прекрати, не будь таким!» Но он именно такой, и может пройти несколько дней, прежде чем он снова захочет выбраться наружу, быть с Андреа и делить с ней трапезу. Тогда он тысячу миллионов раз будет просить прощения: «Прости, я такой ужасный человек, не понимаю, почему ты хочешь жить со мной».

Произносит такие слова. Говорит, что он недостоин Андреа и не хочет даже прикасаться к ней в такие дни: разве можно ему трогать такую красоту?

— Но я же очень люблю тебя, — отвечает она, и иногда слова более или менее достигают его, но чаще кажется, что он не совсем или вовсе не слышит.

— Это правда? Правда любишь? — Улыбка зарождается, но тут же гаснет в сомнениях: — Но почему?

— Потому что ты такой чудесный человек, — снова пробует Андреа.

— Эх…

— Да, ты красивый и умный, и веселый, и…

— Эх, не надо притворяться.

Ничего ему не нужно в такие дни. Но потом он внезапно снова взмывает ввысь. Чуть неуверенно, не сразу покидает гнездо, а разминает крылья в квартире. Робко прикасается к Андреа, которая так истосковалась, что набросилась бы на Каспера, если бы не знала, как он хрупок в эту минуту.

Такие дни проходят, наступает пора снова отправляться в путь, прочь от дома. Вода превратится в вино. Хлеб — в орешки с приправой «чили». Начало ноября, а магазины уже украшают к Рождеству: звон колокольчиков и гномы, красно-зеленая мишура, соломенные козлы и прочие безделушки. Каспер и Андреа шли в магазин за выпивкой, но застряли в толчее. Мороз трещит, но Андреа щеголяет без шапки. Каспера шапка превращает в маленького мальчика. Он плетется за Андреа, ссутулившись, и никакие лекарства мира не расправят его до прежних размеров. Андреа хватает одежду, одно за другим: хочет, как обычно, найти что-нибудь броское. Она меряет одно, другое, третье, а Каспер в дурацкой шапке стоит у примерочной, потеет, смотрит на нее, и ему все равно.

Она выбирает черное платье, потому что черное — это всегда красиво, как однажды сказал Каспер, и Андреа надеется, что он по-прежнему так считает. Сам же Каспер только молчит и вздыхает, и ждет не дождется, когда они пойдут домой.

— Ну что ж, пошли домой, — говорит Андреа деланно бодрым голосом: ей нравятся блеск и суета, нравится, что вокруг не только кровать, диван, мерный стаканчик и дополнительная баночка лекарств для Андреа (в случае если). Иногда они меняются таблетками. Касперу больше нравится «Собрил», чем «Имован», а Андреа — наоборот, и еще ей нравится «Стезолид», который есть у Каспера, а у нее только «Собрил». «Имован» и «Золофт» есть у обоих, но у Каспера еще и «Дистальгетик», а у Андреа только «Альведон».

На полке в квартире в доме у озера есть видеозапись с первой совместной вечеринки Каспера и Андреа. Дело было в Фольхагене, Марлон сидел в шкафу, горели свечи, играли Depeche Mode, песня «Photographic». На полосатом столе Андреа стояли герберы, и Янна говорила, что Каспер и Андреа похожи на Леди и Бродягу. Они обнимались, а Янна снимала на пленку: Каспер, уткнувшись Андреа в шею, Андреа выглядывает из-за его шевелюры — взгляд у нее пьяный и влюбленный. Она прижимает к себе Каспера, глядя прямо в объектив: в глазах гордость и что-то еще — почти жестокое, непонятно что. Может быть, просто алкоголь. Потом она снимала Каспера в одиночку, хотя он сопротивлялся и говорил: «Не надо, перестань», — и смущенно отворачивался. А после он снимал Андреа: она позировала, подходя слишком близко к камере и растворяясь.

Андреа хочется, чтобы они сидели, смотрели, как все было. Чтобы вспомнили, как было красиво, и прослезились, нежно обняв друг друга.

Воспоминания — это волшебная вещь. Действительность — это… действительность. Она же помнит глаза Каспера, как он не мог отвести от нее взгляда, как непостижимо счастливы они были тогда, а теперь…

— Каспер, ты счастлив со мной?

У них в руках по бокалу, Андреа в новом платье. Длинное и довольно облегающее — простое. Касперу нравится простое. Она сидит так близко к нему, что его запах перебивает запах алкоголя, и ей хочется притянуть его к себе. Не хочется допивать, но она все же одним махом выпивает все, что осталось в бокале. Одним махом — красивое и необычное выражение.

— Не стоит и спрашивать! — Каспер улыбается и тоже допивает коктейль одним махом. Ставит бокал на массивный, покрытый голубоватым лаком стол. Заключает Андреа в объятия — так это называется, как в кино; Андреа хихикает. — Конечно, глупая, — говорит он и покрывает ее поцелуями. Тяжесть улетучивается, они взмывают в воздух и парят под розовыми облаками.

* * *

Они поднимают бокал за бокалом: ЗА ЛЮБОВЬ, КАСПЕР. ЗА НАС, АНДРЕА. Волшебное «мы» сплелось в объятиях у стойки бара, Андреа пытается утонуть во взгляде Каспера, но, поскользнувшись, теряет равновесие, а девушка напротив похожа на Пи-Джей Харви, которая так нравится Касперу. Мгновение, он бросает взгляд в ее сторону, и Андреа вырывается на свободу.

— Ты куда?

— А что? — спрашивает она. — Какая тебе разница? — Она пробует смягчить грубость улыбкой, но все равно уходит. Надо выветрить мрак, чтобы снова стало светло. Удариться головой о стенку. Но сегодня ей везет.

— Привет, Андреа! — Она оборачивается и видит Бывшего. Точнее, они не были вместе всерьез: просто флиртовали и пару раз переспали, а потом созванивались, но на трезвую голову им совершенно не о чем было говорить. — Давненько не виделись! — смеется он, обнимая Андреа.

— Да уж, давно.

— Как дела?

— Хорошо. Замужем.

— Да ну, брось! — Он внимательно смотрит на нее. — Что, правда?

— Ага.

— И счастлива?

— Как никогда. Погоди, я вас познакомлю. — Она берет его под руку, он угощает ее своим коктейлем. Каспер стоит у туалета. Она выпускает руку Бывшего, представляет их друг другу: сначала Каспер улыбается, затем его взгляд темнеет. Он смотрит на Бывшего сверху вниз, потом на Андреа. Заглядывает ей в глаза так глубоко, будто хочет проникнуть в череп, резко оттаскивает ее в сторону и шипит:

— Ты была с этим парнем, да?

— Да, то есть вообще-то нет, он просто мой друг.

— Черт, Андреа, ну и тухлятина. — Светло-зеленые глаза совсем почернели.

— Что ты хочешь сказать? — Бывший ретировался. Это не его дело. Ей тоже хочется исчезнуть, но Каспер крепко держит ее за руку.

— Ты хотела, чтобы я приревновал, да?

— Нет! Я просто хотела вас познакомить, вот и все.

— Черт. Ты еще и врешь.

— Но так и было!

Он отпускает ее так резко и быстро, что Андреа отлетает на полметра в сторону.

Он кричит. Кричит прямо ей на ухо, так что она не может разобрать слов, кроме «шлюха» и «я ухожу».

И он уходит по-настоящему, и через некоторое время она обнаруживает, что стоит на месте. Просто стоит посреди танцпола, музыка громыхает, Андреа замечает руки и ноги, но не чувствует голосовых связок: знает, что голос есть, но нет сил. Она садится возле танцпола, чувствуя, как из глаз бежит вода, смывая макияж. Тушь разъедает глаза, как желчь, Каспера нет.

Будь она чуть трезвее, она побежала бы за ним. Будь она чуть трезвее, она ни за что не стала бы их знакомить. Но она же не трезва. Андреа сидит в стороне от танцующих ног, чуть поодаль пара красных туфель, остальные черные — нет, вот мимо протанцовывает пара коричневых и еще, вот напротив блестящих голубых — белые кроссовки.

— Ревнивый у тебя муж! — Бывший присаживается рядом с ней. Красная лампа светит в лицо, Каспер никогда в жизни не ревновал! Он же говорил. Разве это не так? Бывший обнимает ее плечи, сотрясающиеся от рыданий. — Все будет хорошо, — говорит он. Голос у него дружелюбный, он желает ей добра, это заметно. Его губы совсем близко. Он сидит рядом, хотя уже совсем тихо и она больше не плачет. Андреа могла бы полюбить его. Если бы она не любила Каспера, она могла бы полюбить кого-нибудь другого.

— Да, все будет хорошо, — отвечает она и знает, что звук ее голоса потонул в других, гораздо более громких звуках и что ей надо идти домой.

Андреа на подходе к дому-коробке, ей хочется в туалет, ей страшно. Ключи у Каспера, дверь подъезда заперта. Она зовет его, но в окнах нет света. В спальне темно, она обходит дом кругом — везде темно, она зовет снова и снова. Показывается молодой человек, что-то дружелюбно говорит и отпирает дверь. Андреа благодарит и вызывает лифт — раньше никогда не вызывала. Звонит в дверь и кричит в щелку для писем. Приходит только Марлон. Нюхает ее через щель. Андреа страшно хочется в туалет, она мочится в лифте, ложится на коврик у двери и засыпает.

Шаги на лестнице: она знает, что это Каспер. Притворяется спящей.

— Господи, Андреа, прости, я совсем забыл.

Он хочет прикоснуться к ней, но ему нельзя ее трогать. Андреа хочет, чтобы все было хорошо, она скучала по нему, но в лифте моча. Каспер отпирает дверь: прости — прости — прости.

— Идиот!

— Я же говорю, прости.

— Может быть, сегодня этого недостаточно. Где ты был?

— Я пошел в студию, лежал и думал. Я очень разозлился, хотел даже расстаться с тобой…

— Почему?!

Они сидят на стульях в кухне. Какой-то кошмар — сидеть на стульях в кухне. Андреа видит, как Каспер исчезает: он наклоняется к ней, но исчезает все дальше.

— Потому что я испугался. Испугался, что нам в этом не разобраться.

— И решил сдаться?

— Потом я проснулся и не мог понять, где нахожусь, что делаю, и вызвал такси. Я хотел к тебе.

— Может быть, этого мало.

— То есть как?

— Может быть, нам это и вправду не под силу. Мне пришлось писать в лифте.

— Что? — Каспер не сводит с нее глаз.

— Мне так хотелось в туалет… так унизительно.

— Господи, бедная, прости, — говорит Каспер. И хихикает. Андреа плачет.

— Ничего смешного.

— Прости… но ведь немножко смешно?

— Тетенькам, которые рано встанут и отправятся на утреннюю прогулку, смешно не будет, — говорит Андреа и тоже хихикает сквозь слезы. Боль отпускает, надо успеть поймать руку, которая сейчас перед ней, пока не поздно.

— Я помогу тебе завтра, — говорит Каспер.

— Но это же я натворила.

— Но виноват я.

Взяться за руки. Сделать по бутерброду на ночь. Согреть молоко.

— Я вовсе не хотела, чтобы ты ревновал.

— Знаю, но больше так не делай.

— То есть?

— Я не хочу встречаться с твоими бывшими и слышать о них не хочу, договорились?

Она не знает, что ответить. Молоко закипает, она снимает кастрюлю с плиты.

— Договорились, — шепчет она, наливая молоко в свадебные чашки. Они молча пьют. Потом сон, затем наступает утро, а с ним тысяча извинений Каспера, завернувшегося в одеяло, как мумия. Андреа сама отмывает лифт.

 

Рапорт из гостиной

Андреа — жалкий продукт отвратительных генов. Экзема от холода, желудочный катар, то и дело грипп. Головная боль, аллергия. И, что немаловажно, плаксивость и болезненная ревнивость.

— Ты знаешь, что у меня за жизнь, Каспер, — всхлипывает она. — Я сижу перед телевизором в домашней одежде, с тарелкой простокваши, куском хлеба и банкой лекарств. — Она подкрепляет сказанное, мрачно потрясая последней, и Каспер вымученно улыбается, высвобождая из-под одеяла руку, чтобы погладить Андреа. Рука касается щеки, словно бы стараясь что-то стряхнуть — может быть, частицу ее несчастий, — и снова исчезает под одеялом. Ей хочется опять почувствовать это прикосновение или по крайней мере знать, что оно было. Андреа это кажется важным, а ведь Эва-Бритт говорила: что кажется, то и правда. (Но может быть, не настоящая правда?) Андреа отпускает по меньшей мере тридцать слезинок, глядя, как экзема расцветает все ярче. — Черт! Я не могу все время ждать тебя и волноваться! Я тоже хочу веселиться!

— Но ты же больна, милая. Скоро будут еще выходные.

— А я хочу веселиться сегодня!

Еще двадцать слезинок, пятничный вечер тянется без конца. Ей приходится расстегивать верхнюю пуговицу на огромных штанах — как же она может быть такой хрупкой?

Андреа пьет минералку, жует лекарство от изжоги и смотрит «Будем как звезды», а Каспер ушел пить пиво с Йеппе. Нет, ей вовсе незачем беспокоиться, все ясно: встретит кого-нибудь — значит, встретит, и ничего тут не поделаешь. Побереги силы для чего-нибудь другого, более разумного.

Но что разумно? Раньше она разумно ела капусту, чередуя с шоколадной нугой, а потом засовывала два пальца в рот. Может быть, более разумно думать о Каспере и его будущих влюбленностях? Она внушает себе, что выбора нет, но Каспер считает, что большое можно сделать меньше, если размышлять логически и не гнать прочь мысли, от которых ей плохо. Но как, как сделать перестановку и уборку внутри собственного тела? Каспер говорит, что она даже не пытается, а Лувиса вежливо шипит в ответ, что Андреа очень даже старается. «Андреа делает все, что в ее силах», — произносит Лувиса с медовой угрозой в голосе, и горе тому, кто в это не верит. Эва-Бритт утверждает, что нужно слушать только внутренний голос, но как узнать, говорит ли этот голос правду и вообще — твой ли это голос? Просто невозможно отличить голос Андреа от всех остальных! Все равно что снова сбросить двадцать килограммов! Андреа проливает еще немного слез, думая, как все безнадежно: ведь теперь она, пожалуй, слабее — характер уже не тот. Каспер говорит, что это хороший и здоровый знак — что она больше не может так, но это неправда, вовсе не хороший, а уж здоровый или нет — на это Андреа наплевать: я хочу знать, что снова смогу похудеть, если действительно захочу. Она видит, как Каспер качает головой, слышит, как он вздыхает, и знает, о чем он думает. Он хочет, чтобы она перестала быть чокнутой занудой, чтобы ее можно было легко и просто обнять — но меня обнимать нелегко и непросто: я вешу сто девяносто килограммов, вот так!

Каспер наверняка думает, что она смогла бы снова так же сильно похудеть, что упорства у нее достаточно, но нет желания — того, что идет из глубины души.

Конечно, так оно и есть. Андреа, конечно же, хочет стать здоровой, но проблема в том, что она не хочет переставать быть больной: она помнит, как читала историю болезни, помнит прекрасные черные буквы, которые так и лезли в глаза: «Есть риск психоза!» — жирным шрифтом, а на конце — неровный восклицательный знак. Она помнит, как перед этим сидела в столовой, пила кофе, смотрела в окно: кладбище, детский сад. Предавалась приятным воспоминаниям. Медперсонал гладил ее по голове и хлопал по плечу: «О, Андреа, у тебя такой здоровый вид!»

Андреа улыбалась, а за спиной у них огрызалась.

Один из пациентов упал перед ней на колени с плачем и криками: «Мама! Вот ты где!» Под мышками он держал толстые книги. Увидев Андреа, он отбросил их в сторону: «Мама, где же ты была?» Андреа что-то говорила ему тоном врача. Бессмысленные слова утешения, которых она и сама наслушалась вдоволь: «Ну, ну, ничего», — как собаке! «Все образуется!» — как идиоту. А на самом деле Андреа хотелось его обнять, но она так и не решилась и со стыдом почувствовала облегчение, когда главврач Биргитта вошла, шлепая биркенстоковскими сандалиями, и забрала ее оттуда. Прежде чем войти в комнату, Андреа обернулась: мужчина сгорбившись лежал на полу в столовой, тело сотрясалось от всхлипываний. Он шарил руками в поисках книг. Помогите же ему!

Главврач Биргитта, одетая в плиссированную юбку из шотландки, нервно улыбнулась и протянула Андреа неожиданно толстую пачку бумаги. Андреа уселась на знакомый, пропитанный тоской диван и принялась читать, затаив дыхание и краснея от удовольствия, о приступах и выходках, о том, как Биргитта заподозрила шизофрению: «Андреа, как я поняла, ты слышишь голоса? Какие это голоса, что они говорят?» — «Нет, это скорее мысли о том, что мне нельзя есть, а когда мысли говорят, то получаются голоса». И о том, как Биргитта хотела назначить ей литий: «Во время нашего последнего разговора ты упомянула, что часто испытываешь упадок сил, а потом все переменилось, и ты сказала, что тебе снова хорошо и ты хочешь пройтись по магазинам». Андреа смеется, запрокинув голову. Реальность так нереальна. Даже ее имя и персональный номер. Отказ от еды, переедание. И ничего о Каспере. Как-то печально, что никто не видел — или не придавал значения.

Андреа не съела обед. Андреа ела самовольно. Андреа самовольно ездила в Столицу. Переела. Сделала татуировку. Сегодня ей лучше.

Риск психоза!

Она думает о восклицательном знаке; Каспер ушел, по телевизору кто-то притворяется кем-то другим. Андреа думает о том, что если бы у нее был психоз, то ей по крайней мере не приходилось бы отвечать за свои поступки. Некрасивая мысль, но Андреа думает именно об этом. Вместе с деструктивностью утрачиваешь что-то еще. Иначе не получается. Внезапно возникает масса возможностей выбирать, а собственной воли так мало: казалось бы, столько власти, а на самом деле ничего. Невыносимо! Невыносимо, что не всегда можно чем-то себя оправдать.

Она берет Марлона, кладет его себе на живот. Размышляет о прочитанном на днях в газете: что нарушения пищевого поведения могут быть физически обусловлены, что само голодание является причиной депрессии, а не наоборот. От этой мысли Андреа становится хуже. Получается, что она села на диету, чтобы лучше выглядеть, а об остальном позаботилось само тело? И больше ничего? Прихоти, наклонности, фокусы тела? Она дрожит от злости, и Марлон трясется у нее на животе: если все так, если все дело в физиологии, то какого черта лечить ее психику и пичкать лекарствами, предназначенными для этого?

— Марлон, боже мой, — восклицает она, — я же все еще БОЛЬНА, с этим не поспоришь! — Марлон сочувственно смотрит на нее. Она продолжает: — Будь я в здравом уме, я не стала бы глотать таблетки, так? — Марлон трясет желтой головой. — И мне по-прежнему время от времени хочется объедаться и причинять себе вред. Это правда, Марлон! — И вот более обычного больная Андреа берет баночку и вытряхивает на ладонь подходящее количество ЛЕКАРСТВ, после чего все передачи становятся развлекательными или по крайней мере интересными. Андреа во всем видит прекрасное (когда лекарства из желудка устремляются в руки, глаза, рот). Прекрасное можно обнаружить во всем, кроме одиночества. Но пока рядом есть телевизор, Марлон и лекарства, наполняющие телепрограммы смыслом, Андреа не одинока. Все было бы просто идеально, если бы Каспер не блуждал среди потенциальных разрушительниц семей, обладательниц грудей и коварно засасывающих взглядов.

— А что если ты встретишь мою копию, только без всех этих проблем? — спросила она как-то Каспера. Он засмеялся:

— А что если бы небо было в клеточку, а все женщины — намагниченными?

Как будто она пошутила.

Вдобавок ко всему звонит Карл и говорит очень странным голосом. Как раз в ту минуту, когда должны объявить, чья пародия заняла первое место в «Будем как звезды». Карл обедает в гостях у Арвида и Софии. Может быть, поэтому он не говорит ничего особенного, но говорить ни о чем — сплошное удовольствие, когда все кажется таким удивительным и прекрасным. Мир, окутанный туманом, всегда приятнее. Ленивые жесты и голос, упокоенный в своей медлительности. Нет слов, которые сложно произносить. Нет людей, которых сложно понимать. «Я знаю тебя, Карл». Вот что хочет сказать Андреа. «Я знаю тебя, я знаю, что тебе пришлось нелегко и что мы не знаем друг друга». Хочется сказать что-нибудь такое. Но для этого нужно проглотить еще несколько таблеток.

— А как Арвид?

— Не очень. — Карл откашливается. Месяц назад Арвид попал в автомобильную аварию. На дорогах скользко, а Арвид не из терпеливых и вперед пропускать не любит. Хотя дело не в физике, как бы Арвиду ни хотелось выставить все именно в таком свете.

— Подумать только, какие все разные, — говорит Андреа. — Ваше поколение стыдится говорить о психике, а я боюсь, что мои проблемы — это всего лишь неполадки в теле.

— Да уж, какой-нибудь болтик, — отвечает Карл, и по голосу слышно, что он опрокинул не одну стопку в доме на Бьеркгатан, 64.

— Хотя с другой стороны, — философствует Андреа, — приятно, когда боль зрима. Когда можно показать пальцем и сказать: вот здесь! Вот зло, виновное в моих страданиях! Когда боль и несчастье безошибочно угадываются всеми вокруг.

— Но с другой стороны, — нетрезво философствует Карл, — если бы наша боль всегда была на виду, разве мы не чувствовали бы себя слишком прозрачными? Если бы ее нельзя было спрятать и переживать внутри? Использовать, когда нужно?

— Да, болезнь наделяет своего рода властью.

— Или слова о том, что ты болен, что болезнь твою не побороть, не излечить и не увидеть глазами.

Андреа хочет добавить: и тайна наделяет властью. Власть тайны. Страх, который заставляет хранить молчание. Ибо что же будет, если все начнут раскрывать свои секреты?

Карл откашливается. Андреа хочется сказать: «Я люблю тебя, не бойся». Но вместо этого она произносит:

— А как ты?

— Хорошо. — Снова напряжение в голосе. Может быть, он чувствует себя так же, как она дома, с семьей. Что-то в Семье не позволяет задержаться надолго, иногда приходится уйти, едва переступив порог. Наверное, дело в Воспоминаниях. Неисчезающие следы и шкафы с ящиками, которые открываешь вновь и вновь — всякий раз лишь для того, чтобы убедиться: того, что там было раньше, давно уже нет. Они говорят еще немного, и Андреа замечает, что он не хочет класть трубку. Что случилось, Карл? Может быть, голос твоего отца отзывается эхом: тот же голос, но из незапамятных времен? Тот вечер: рассерженный Арвид ругает тебя по телефону за то, что ты сделал. Твой папа так разочарован в тебе, и твое одиночество все больше и больше. Что же ты натворил, Карл? Встретил другую, оказался перед выбором? Один в доме у озера: бетонная клетка, телевизионные голоса — совсем как Андреа. Хотя Андреа нечего выбирать, не так ли? Андреа сидит и ждет: выбирать будет Каспер, а не она. Андреа — ни за что. Она раз и навсегда выбрала Каспера — пока смерть не разлучит их.

Они говорят об Андреа, о ее болезни — настоящей болезни: красные глаза, пылающие щеки, горячий лоб. Некоторое время они продолжают эту тему, другие слова на ум не приходят. То и дело становится так тихо, что хочется закричать.

— А так все хорошо, — чересчур радостно сообщает она. Разве есть чему радоваться?

— Ну, продолжай в том же духе. — Карл снова откашливается, уже трезвее, дальше от нее, и Андреа не удержаться.

— Ну да, и тебе всего. Передавай привет.

В который раз телефонную трубку кладут на место, так и не сказав самого важного.

«Будем как звезды» давным-давно закончилась. Она видит, как Каспер с Йеппе сидят в прокуренном помещении. Видит, как какая-то модельно-худая девица подходит к ним и представляется Сингоаллой. Книга Виктора Рюдберга. Итальянка. Легкий акцент, брюки на бедрах обнажают живот, черно-красная блуза на голое тело. Шпильки в черных локонах. Они поднимают бокалы, но Андреа не слышно, что они говорят. Темные очи Сингоаллы оценивающе, одобрительно смотрят на Каспера. Она принимает тебя таким, какой ты есть. Очень просто: она любит себя, это читается в ее движениях, в ее взгляде. Чтобы полюбить кого-то, нужно полюбить себя. Голос Эвы-Бритт эхом раздается в комнате: действительно, по-настоящему полюбить себя, чтобы действительно, по-настоящему полюбить другого. Что значит «действительно», «по-настоящему» — как определить? Я же люблю Каспера — значит, я уже люблю себя!

Андреа воображает, что Маддалена по-настоящему любит Карла. Маддалена сидит на террасе белокаменного дома на юге Италии и пьет вино. Она одна, взгляд устремлен к морю: может быть, она мечтает увидеть, как корабль Карла причаливает к берегу в заливе.

Упругие бедра, непослушные локоны. Она сидит в доме каменной кладки. Рисует большие, яркие картины, проголодавшись, готовит спагетти и соус, в котором много сливок, а на десерт — тирамису. Ей неплохо живется. Она жаждет любви.

Андреа тоже сидит в белом доме каменной кладки. Сидит в своей жизни, боясь упасть, и жаждет шоколада. Сидит-и-смотрит. Ты видел, что уже зима, Карл? Оторвав взгляд от телеэкрана, повернувшись к окну, Андреа видит окруженный все еще зеленым кустарником, почти невидимый в снежной темноте фонарь из снега.

 

Береги слезы

К некоторым вещам легко привыкнуть:

к телу рядом с тобой в двуспальной кровати,

к двуспальной кровати — общей и удивительно мягкой,

к завтраку, который больше не запрещен.

Так почему бы не наслаждаться этим, боже мой?

Потому что привыкаешь?

Потому что привыкаешь и к баночке с лекарствами, и к приступам паники, и даже к ревности.

«БЕРЕГИ СЛЕЗЫ», — говорит Лувиса, как только Андреа закрывает две кухонные двери. Лувиса вовсе не кричит, просто для Андреа эти слова звучат громко и сильно — она слышит их не в первый раз.

— Зачем? Почему мне нельзя плакать сейчас?

— Я имею в виду, что все образуется, ничего страшного не случилось.

— Страшное случается постоянно! Страшно уставать от себя самой, страшно ревновать, страшно, что он целыми днями лежит в постели, а потом пьет. Хорошо, пусть не страшно, но довольно опасно, так почему же мне нельзя плакать?

— Андреа, ты ни в чем не виновата — это Каспер прячется!

— А вдруг он прячется потому, что устает от меня?

— С чего ты взяла, что он устает от тебя?

Андреа кажется, что на этот вопрос она уже ответила, теперь ей хочется понять, почему она такая.

— А что было с тобой, когда Карл уезжал — разве ты не боялась, не беспокоилась?

— Мне нужно было заботиться о вас, — без промедления отвечает Лувиса. Похоже на отговорку.

— Но ты доверяла ему?

— Я была вынуждена доверять.

Андреа готовит завтрак. «Кофеварка должна быть голубой или оранжевой, а не белой», — думает она. Белый — скучный цвет. Чайник был бы золотистым. Утреннее солнце отражалось бы бликами, по-новому окрашивая пространство.

За окном зима, на карнизе воробей. У Марлона постукивают зубы — смешной звук. Знает, что не может поймать добычу, и все стучит зубами, а птица, увидев его, не знает, что между ними стекло, и в страхе улетает — а может быть, просто улетает. Андреа медленно пьет кофе. Вспоминает, как ей приходилось засовывать два пальца в рот после завтрака, и никто не слышал. А потом, в больнице, сидя на полу у кровати с полными карманами сыра и масла и собираясь все это проглотить, чтобы на минуту исчезнуть, — в такие минуты она хотела, чтобы кто-нибудь ворвался к ней в комнату со словами: «Что это ты тут делаешь?!»

Что это ты делаешь? Ответить нечего. Когда тебя разоблачили, когда лицо в масле и полный рот печенья, когда сидишь на корточках перед унитазом. Это необходимый позор.

Взгляд устремлен на легкий сыр. Как он надоел Андреа! Хочется просто есть, отрезая куски обычного вкусного сыра. Просто наслаждаться, и больше ничего. Никакого «после». Только СЕЙЧАС. Обычный сыр лежит на столе, дожидается Каспера. Лежит и манит. Андреа злится, стараясь не отрывать взгляда от легкого сыра. Думает о его достоинствах, каким бы безвкусным и пресным он ни был.

Андреа, нужно любить себя, дарить себе счастье. Нужно уметь меняться: например, отказываться от пресного сыра в пользу вкусного — надо же с чего-то начинать, так почему не с этого? Эва-Бритт, фея, окутанная бархатом, парит рядом, нашептывая: «Радость или страх, выбирай…» Сама выбирай! Не так-то это просто, Эва-Бритт!

Марлон запрыгивает на колени к Андреа и начинает мурлыкать, как только она касается его рукой. Андреа гладит его против шерсти, а он все равно мурлычет. Слышно, как Каспер ворочается в постели во сне. Каспер, я хочу быть и твоей, и чужой, и своей собственной. Что мне делать, Каспер?

Андреа жует кусок цельнозернового хлеба. На улице идет снег, тяжелые белые шары опускаются на землю и тают, становясь невидимыми.

 

Бирюзовая пластиковая обивка

(зима 1995 / 96)

Рождество приходит и уходит; Новый год, Андреа в ржаво-красном платье на вечеринке у Йеппе. Фейерверки, Андреа держит Каспера за руку. Бокал за все новое и за любовь, которой все нипочем. «Да, любовь превыше всего», — нетрезво произносит друг Каспера, у которого нет девушки, и плачет, едва выговорив эти слова.

Дорога домой, они идут вместе, чуть пошатываясь, Андреа держит Каспера под руку — они хорошо смотрятся вместе, все так говорят. Зевая, снять с себя красивое платье и лежать рядом, чувствуя: вот он, рядом со мной, — это же роскошь. Гладить его кожу. Он поворачивается к ней, целует и говорит: «Спокойной ночи, любимая, с новым годом». Какое-то время лежать без сна и знать, что было трудно, но вот наступил Новый год, теперь все будет лучше, теперь они будут дорожить друг другом.

Каспер поступил на психологический факультет, купил толстые книги. Андреа и дальше будет учиться в школе искусств. Как говорится, все улаживается.

— У нас будет такой прекрасный год, мой Каспер, — шепчет она ему в сон. Кажется, он улыбается?

* * *

Андреа возвращается домой с занятий по рисованию модели, Каспер сидит над учебниками по психологии. Он быстро листает страницы, она видит его сгорбленную спину. Внезапно спина начинает содрогаться. Слышится плач.

— Каспер, что такое?

Она обнимает его вместе со спинкой стула.

— У меня не получится. Я с этим не справлюсь!

Она обнимает его дрожащее тело.

— Конечно, справишься!

— Ты не понимаешь! Я законченный неудачник!

— Вовсе нет. Нельзя так думать. Ты справишься.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — Он вырывается из ее объятий. — Я смотрю на строчки и ничего не вижу, все не так, все кружится перед глазами, я не могу так, я не хочу понимать, что единственное, что есть у меня в жизни, — это ты!

Он встает. У них четыре комнаты. Иногда кажется, что этого мало, а иногда — что это целая пустыня. Бесконечное расстояние между порогами. Сначала он выбирает кухню, холодильник и слабоалкогольное пиво. Потом гостиную и диван. Она слышит, как он включает телевизор.

Андреа листает учебник. Он обошелся почти в шестьсот крон (на обложке есть ценник). В конце книги — указатель. Андреа кажется, что все не так сложно. Похоже, она просто не знает Каспера. Мурашки по коже. Ей хочется утешить его, но он наверняка хочет побыть один. Андреа шумно захлопывает книгу. Почему он не может с этим справиться? Она идет в кабинет, закрывает за собой дверь.

На следующий день Каспер звонит психиатру, чтобы продолжить лечение и продлить больничный, и в институт, чтобы сообщить, что он болен и не может продолжать обучение.

Они смотрят сериал «Три короны», Андреа испекла хлеб. В квартире вкусно пахнет. Они едят вместе. Толстые куски свежеиспеченного хлеба и настоящего плавящегося сыра. Так вкусно! Андреа берет Каспера за руку, и он отвечает пожатием.

— Прости, — произносит он, — прости, что у тебя такой непутевый муж.

Андреа подносит свои холодные ладони к его холодному лицу. Она ничего не говорит.

* * *

Конец января, их пригласили к себе родители Каспера, которые живут за городом. Каспер в синем свадебном костюме. Андреа в подходящем по цвету платье без рукавов. Мама Каспера приготовила лазанью: стекло духовки окрашивает сыр в золотисто-коричневый цвет. Папа угощает шнапсом, Каспер предлагает выпить за великолепный 1996 год, а потом просит налить еще, чтобы выпить за Андреа, которая смущенно отмахивается.

Лазанья вкусная, на столе горят длинные белые свечи. Каспер допивает пиво и приносит еще. Широко улыбается всем вокруг. Громко говорит и смеется, остальные умолкают. Андреа хочет что-нибудь сказать, но не решается. Каспер все время пьет. Она больше не хочет еды, улыбается родителям Каспера, которые улыбаются ей. Андреа не желает портить настроение Касперу, сердить его. Берет его за руку и шепчет: «Может быть, пойдем спать?»

Лежать в разных кроватях в комнате для гостей. Его ноги торчат из-под одеяла. Худые, волосатые — она гладит их пальцами ног. Он откладывает книгу, улыбается. Может быть, сейчас он ляжет к ней, тесно прижмется, станет гладить везде? Он быстро целует ее, она пытается притянуть его к себе.

— Я в туалет. — Он вырывается, по крайней мере ей так кажется. Широкая улыбка и совсем несоответствующий взгляд. Она не успела заметить, что там. Просто улыбнулась в ответ.

Из туалета доносится звук спускаемой воды, затем открывается шкафчик, закрывается, из крана льется вода. Больше ничего не слышно.

Андреа почти засыпает, ее раздражает ночная лампа у кровати Каспера, но тянуться к выключателю лень.

Он долго не возвращается. Андреа почти погрузилась в сон, но тишина не дает уснуть. Беззвучие Каспера там, где его не видно, где может произойти все что угодно. Она не в силах пошевелиться, застыла в ожидании — не в первый раз, ей уже приходилось не-быть в ожидании, но сейчас все хуже. Все хуже, потому что там должны раздаваться звуки, но нет… ничего. Только удары сердца Андреа. Внезапный, не поддающийся определению страх прилипает к ней намертво. Это не мысли о чудовище под кроватью. Это просто… беззвучие.

Кричащая лампа Каспера не дает уснуть. Желтые пятна под опущенными веками. Надо встать, посмотреть, что он делает, хотя он наверняка сидит в папином полосатом кресле и думает. Предается воспоминаниям о детстве, прошедшем в этом доме. Большой белый дом со старинной мебелью. Пианино, на котором он играет, приезжая сюда; он играл и для Андреа, а она сидела у его ног и наслаждалась: играй, Каспер, так красиво, играй еще. И тогда он переставал играть и закрывал крышку.

Ну хотя бы скрип, хотя бы кашель — в такой тишине невозможно спать! Его лампа оккупировала комнату, превратилась в прожектор, направленный на… БАХ! Дверь открывается, и она уже знает, даже не взглянув на него, даже не посмотрев в глаза, — странно, но она уже знает, что произошло.

Андреа рядом с Каспером на заднем сиденье машины его родителей, беспрерывно бьет его по щекам.

— Не спать, Каспер! Не засыпай!

Все время, пока медсестры и врачи бегают вокруг него: «НЕ СПАТЬ! НЕ СПИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!» Они ругают его. Она ругает его, но про себя. Отчетливо видна лишь бирюзовая пластиковая обивка на стульях в этой комнате.

Андреа и родителей проводят в другую комнату, где стоит диван в цветочек, а на стенах нежно-розового цвета висят пейзажи.

— Почему он так делает? — Мамин взгляд устремлен на одну из картин. Может быть, ту, где солнце садится за красные избушки. Или ту, на которой за темно-синим морем возвышаются горы. Папа Каспера сидит в кресле, он смотрит просто вдаль.

— Не знаю.

Все, что Андреа может сказать. Это все, что она может сказать, — Господи, она же его жена. Ей стыдно, ей кажется, что она что-то могла сделать. В вопросе, в тоне слышится, что она должна была знать, что она самый близкий человек, но все-таки не может сделать его счастливым.

Их ведут обратно. Приветливые голоса, Каспер на носилках. Ее подводят к нему, как будто иначе она заблудится. Он лежит перед ней. Андреа говорят, что он останется на ночь под наблюдением. Каспер не может сфокусировать на ней взгляд, его вывозят из комнаты, отчетливо видны лишь черные губы.

Стоять в зале, уставившись на натюрморт, сооруженный преподавателем. Пара яблок, груша, кирпич, горшок и два платка контрастирующих цветов — для большей глубины.

Андреа просто смотрит.

Кисточка занесена, как перед атакой. Холст белый. В голове звучат слова Каспера, сказанные перед тем, как его увезли.

«Можешь простить меня?»

Конечно, может. Это не доброта, не милость. Просто любовь. Любовь — не доброта, а чистой воды эгоизм: не хочу терять тебя. Он протягивает руку, она берет ее.

* * *

Та же рука, укрытая белым. Андреа в палате интенсивной терапии. Садится на краешек кровати — садится очень осторожно, занимает так мало места, что почти висит в воздухе. Ей пришлось назвать свое имя и сказать, кем она приходится пациенту, по телефону, висящему у белой двери. Между «женой» и «девушкой» огромная разница. «Я его жена», — и двери мгновенно отворяются. Кто-то провел ее туда, где попискивают аппараты и лежит опутанный проводами и окутанный белым, почти невидимый Каспер. И все же: его назойливый образ, как будто она впервые увидела его таким, какой он в действительности, за пределами их общности. И все же: не по-настоящему, всего лишь образ, который движется. Рука пробирается сквозь простыни и трубки, холодная рука, ее нельзя отпускать, надо как следует держать в своей.

Белая комната полна экранов, напоминающих телевизионные, на них разноцветные линии. Кровати отделены друг от друга белыми ширмами. Попискивание аппаратов и чей-то душераздирающий кашель, похожий на кашель Карла. На груди и руках Каспера, как змеи, извиваются и переплетаются провода, ведущие к экранам, он говорит, что на них видно, как бьется его сердце. Андреа не смеет обнять его. Не смеет слышать биение его сердца. Медсестра сказала, что сердце Каспера на минуту остановилось, но теперь он вне опасности. Бояться нечего, сказала она Андреа, но Андреа вовсе не боится. Перед ней лежит ненастоящий Каспер: бледный, с тяжелыми веками. Он пытается улыбнуться, и она тоже. Натянутые улыбки, из белых хитросплетений доносится голос, такой же слабый, как рука, которую держит Андреа:

— Ты хочешь меня бросить? Если да, я тебя пойму.

В его голосе что-то вроде надежды — она не понимает, совершенно не понимает, что говорит этот голос. Это вопрос, на него надо ответить? Слова такие же нереальные, как образ, как змеи, которые шипят и гонят Андреа прочь: не приближайся, а вдруг сломаешь, и сердце на экране превратится в прямую линию и беспрерывный вой… Андреа качает головой:

— Нет, я и не думала тебя бросать.

Слезы на глазах у Каспера, не хватает только скрипичных смычков за кадром. Слишком по-американски, слишком театрально, слезы — это лишнее. Ей хочется сказать это ему, объяснить, что он переигрывает: плачет с изможденной улыбкой на лице, и фильм становится все хуже и хуже — когда он только закончится? Когда появятся титры и можно будет встать и идти домой?

Может быть, за ширмой кто-то по-настоящему умирает: кашель все сильнее. Андреа кажется, что если бы она, отодвинув ширму, увидела Карла, то не слишком удивилась бы. Андреа начинает разбирать смех, как на похоронах. Но Каспер остался в живых, это видно по линии на экране, слышно по ровному писку аппарата. Появляется медсестра, нежно смотрит на Каспера и спрашивает, как он себя чувствует. Он кивает — что это за ответ? Кивок! Как кукла — кто дергает за нитки? Кто заставляет тебя жить, двигаться? Андреа вспоминает, что она даже не спросила, как он себя чувствует. Глупый вопрос. Ведь он лежит перед ней, не особо живой, но и не особо мертвый. Интересно, у нее такой же сочувствующий вид, как у медсестры? Мягкая и милосердная, исцеляющие руки поправляют провода, записывают что-то в блокнот. Медсестра кладет руку Касперу на плечо и произносит приятным нежным голосом:

— Скоро вы сможете поговорить с психологом.

После чего она улыбается Андреа, которая не может улыбнуться в ответ. Андреа смотрит на Каспера. Она больше не в силах его видеть. Переводит взгляд на экран над его головой. Красные линии и зеленые линии. Его сердце остановилось на минуту, но сейчас-то он жив! Ты чуть не умер этой ночью, Каспер. Медсестра протягивает ему воду в пластиковом стаканчике и говорит Андреа:

— Совсем скоро он вернется к вам домой.

Андреа не знает, что ответить. Она через силу улыбается, хотя на самом деле ей хочется закричать: «Не хочу! Не хочу, чтобы он возвращался домой!» Она повторяет про себя, как мантру: «Каспер жив, Каспер жив, Каспер жив». Ноги дрожат, но она не смеет сесть удобнее.

 

Андреа — умница

Казалось бы, очевидно, что Андреа не должна затевать ссоры с тем, кто слабее ее. Кто-то лежит и не отпускает Андреа, а ей хочется, чтобы он встал и, может быть, отправился куда-нибудь вместе с ней. Но этот кто-то не хочет — и это можно понять, и не надо сердиться, но что поделать, если она все равно сердится?

* * *

Руки в глине, лепить лицо. Они делают головы. Скульптуры. Комок туда, комок сюда. Глина застывает, но надо продолжать, обмакнув руки в воду.

Интересно лепить, а не делать похоже. Почему все должно быть похоже, натурально, близко к оригиналу?

— Потому что это вводный курс, Андреа. — Преподавательница лепки — худая пожилая дама с самыми морщинистыми в мире руками. Они дрожат, но все равно умудряются вылепить черепу идеальные брови и глазные яблоки. — Если ты хочешь поступить в более престижную художественную школу, тебе нужно овладеть основами.

Почему?

Еще один комок станет носом, потом губы, и все такое невыносимо серое! Она с силой бросает ком глины на пол. ШМЯК. Отлично.

— Андреа, не трать глину попусту!

* * *

Андреа возвращается домой. Кто-то весь день пролежал без еды и говорит на каком-то детском языке. У Андреа незамедлительно отрастает грудь — естественный рефлекс, и бедра при ходьбе колышутся так, что ее едва не укачивает. Андреа, конечно же, жарит колбасу, раз у кого-то нет сил. И кому-то, разумеется, совершенно необязательно делать уборку, раз этот кто-то лежит при смерти.

Каспер! Если хочешь, Андреа купит журнал про Дональда Дака! Заварит чай, испечет хлебцы, возьмет напрокат фильм! Веселый фильм, Каспер, с яркими цветами и смешными трюками! Она чувствует, как отросла задница, как расширились сосуды на бедрах, колышущихся, как тесто в квашне.

Андреа перед зеркалом. Улыбка умерла, губы ссохлись. Она втягивает живот, но что толку? Брюки все равно не сидят как надо. Андреа смотрит в зеркало и видит Лувису. Лувиса гладит — жарит — моет — чистит — печет — вздыхает — натирает. Подходит к дочерям с сажей, мукой и пылью на лице (нет, слез не видно). Приносит им печенье и вафли. Дочери играют в гостиной, строят фантастические миры. Неподвижные животные и миниатюрные люди, пластмассовые деревья и крошечные цветы: так легко поскользнуться, разбиться до крови. Лувиса ходит осторожно. Она красиво накрывает стол, Карл открывает бутылку вина, а может быть, он снова лежит в виде открытки среди мисок с овощами и рисом, который так трудно глотать, и «строганоф» из колбасы с противным укропом. Карл в виде открытки, где сверху (или снизу?) Дональд Дак и Донна Дак. Донна стоит спиной к Дональду, а тот смущенно держит в руках букет. Донна скрестила руки на груди: Дональд наверняка снова что-то натворил.

«Когда Карл вернется домой?»

Лувиса не слышит: у нее над головой шумит кухонная вытяжка. Девочке Андреа не терпится получить подарки и шоколадную нугу.

«КОГДА КАРЛ ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ?»

* * *

Каспер на диване пьет слабоалкогольное пиво. Взгляд устремлен в телеэкран, а Андреа не может усидеть на месте, не может лежать рядом, слушать, как бьется его сердце, и думать, что скоро все повторится.

Печь хлеб, долго месить тесто (так приятно!), смотреть, как оно растет на дрожжах, протыкать набухшую массу вилкой и ставить в духовку: теперь будет вкусно пахнуть, пусть и недолго. Вернуться к Касперу, с улыбкой на подносе и подтаявшим маслом. Андреа-умница заставляет себя присесть. Рука пожимает ее руку, она пожимает в ответ. Мимолетное чувство «здесь» и «рядом», но вот доносится запах пива, и аппетит пропадает. Телеэкран озаряет Каспера нездоровым светом. Он жив, но он где-то далеко, и Андреа прижимается к нему, чтобы он прижался к ней — биение сердца наперегонки, в такт, — но он говорит, что ему тесно, улыбается и открывает новую банку пива.

На стене висят скрипки. Андреа скучает по его игре, по этим красивым звукам. Идет на кухню, закрывает дверь. Андреа-умница садится на стул, раскачивается вперед и назад, плачет.

 

Поцелуй

Стоять в классе, но необычном: мольберты, испачканные краской халаты. Новый бедолага-натурщик, которому приходится менять позу каждые десять минут, пять минут, минуту. На этот раз — темнокожий мужчина. У него красивое тело, в меру мускулистое — не гора мускулов, а сплетение сухожилий. И иссиня-фиолетовый член.

Лайла — как всегда, в кожаных брюках — наклоняется к Андреа:

— Жалко, что эскизы черно-белые.

Андреа хихикает, хотя знает, что на занятиях с натурщиком смеяться строго запрещено, иначе натурщик или натурщица может подумать, что смеются над ним или над ней, и больше не придет. А желающих позировать обнаженными найти нелегко.

Андреа возится с ногами. Она всегда рисует лицо слишком большим и слишком низко, так что ноги не умещаются на листе. Преподавательница ходит с костылем, то и дело используя его вместо указки.

— Прежде всего нужно применять глазомер и измерять пространство карандашом, — сурово произносит она, обращаясь к Андреа. — Что это ты нарисовала? Одна нога намного длиннее другой, а половому члену ты уделила слишком много внимания.

Андреа краснеет, а Лайла смеется так громко, что ей приходится выйти, чтобы обладатель лилового сокровища не оделся и не ушел. Андреа следует за ней, они сидят в комнате отдыха и, как говорится, пытаются взять себя в руки.

— Послушай, — произносит Лайла, не прекращая смеяться, — может быть, сходим куда-нибудь вечером?

— Конечно, — отвечает Андреа, тотчас же чувствуя прилив энергии, возвращается в класс, в котором слышно лишь поскрипывание мелков. Нарочно рисует крошечную голову, ноги без ступней и огромный, заштрихованный черным член. Комкает лист, прежде чем преподавательница успела заметить.

* * *

Как избежать хаоса, как научиться балансировать между глубинным и поверхностным? Чтобы не становилось скучно, нужно менять язык и образ.

«Разумеется, невозможно каждый день носить одно и то же лицо», — думает Андреа, стоя перед платяным шкафом, раскрасневшись от непонятного ей напряжения. Лицо — по крайней мере по ощущениям — от частой носки пачкается и мнется так же, как и платье из тонкой материи. Всем видно, что нужно надеть новое, что платье пропахло потом и затхлостью. Андреа меняет одежду каждый день и при первой же возможности покупает другую. Одежда вбирает в себя воспоминания. Иногда, надев любимую футболку, она вдруг чувствует: нельзя, эта из больничных времен, а эта — любимая футболка Лувисы, а эта не нравится Касперу или даже слишком нравится, но не так, как надо.

Что ты имеешь в виду, Андреа?

НЕ ЗНАЮ, Я ЧТО, ВСЕГДА ДОЛЖНА ЗНАТЬ? Я НЕ ОБЯЗАНА ВСЕГДА ВСЕ ЗНАТЬ!

Надо переодеться.

Надо щекотать Каспера по утрам, чтобы он злился, потому что он жутко устал! «Потому что надоело», — раздается эхом. Потому что он подавлен. Какое неутешительное слово! Надо найти другое. Сердитый, безрадостный, больной на голову! Андреа знает, что это несправедливо. Знает, как глубоко в себя можно уйти, но ей кажется, что Каспер просто лежит и ждет, а ожидание безжизненно. Он выбирается из постели и плетется на кухню, а взгляд его где-то — как говорится, вдали. Вдали — красивое и необычное слово.

Он словно не видит ее. Будто не осознает, что она рядом, абсолютно реальная, что он любим. Неужели он не понимает, что она его любит? А если понимает, почему не придает этому значения? Неужели любовь Андреа — просто пшик в сравнении с его огромной болью? Каспер откупоривает пиво, и еще пиво, и еще пиво, а Андреа кудахчет, как мамаша: «Хочешь бутерброд?»

— Я не голоден.

Может быть, она виновата, может, в ее взгляде читается отвращение? Каспер лежит и действительно пахнет гнилью. Андреа становится сверхактивной, бегает вокруг и хватается за все одновременно. Хочется столько всего сразу, что начинает болеть живот. Хочется, чтобы вокруг бурлила жизнь! Хочется ярких цветов и стремительных движений. Совсем не хочется лежать рядом, обнимать и шептать: «Ну ничего, ничего», как бы ни сближал их этот жест. И она носится вокруг с кисточками в руках, говорит и нарочито громко смеется над тем, что показывают по телевизору, который Каспер не хочет смотреть, а в ванной фальшиво поет.

— Андреа, пожалуйста, потише. — Измученный голос: ну конечно, у Каспера абсолютный слух, он не выносит фальшивых звуков, он же говорил. Андреа следовало бы помнить об этом, но она больше не в силах красться на цыпочках, она устала намазывать маслом куски хлеба, черствеющие при свете телевизора.

Андреа выбрала одежду, обвела глаза черным, на губы — фиолетовый, волосы несгибаемо торчат вверх, ОНА НЕ БУДЕТ ПЛАКАТЬ.

— Я пойду гулять с Лайлой.

«Да с кем угодно я пойду гулять, прочь, Каспер, прочь, подальше отсюда», — говорит она своему отражению, корча гримасы. В ней есть какая-то сила, которая поможет ей пережить что угодно — любую смерть, любое расставание. Она принимает таблетку «Имована», чтобы усилить это чувство. Андреа не собирается сидеть рядом, держать полумертвую руку, съеживаясь до тех же жалких размеров. Она приготовит коктейль, будет громко петь в ванной, добавит еще черного и фиолетового.

* * *

Андреа с Лайлой в «Упландс», она достаточно пьяна, стоит у бара и думает о кольцах дыма, о Диснее, а не о Каспере. Он всего в километре отсюда и, конечно же, считает ее предательницей. Кто я? Ты сказал — предательница? Кто бы говорил! Нет, Андреа ЖИВЕТ. Она живет в ожидании несбыточного, она упивается им, она поправляет макияж, улыбается всем несчастьям и вовсе НЕ ПЛАЧЕТ. Лайла танцует с парнем в черной одежде, которого заранее присмотрела. Андреа одета в желтое, ей нельзя никого присматривать, таково неписаное правило, но она все равно украдкой бросает взгляды и улыбается. Каспер где-то далеко, он не возражает, он словно слепоглухонемой.

Еще один коктейль, как в плохом ресторанном романе, где главный герой сидит, лежит, философствует, но так и не приступает к действию. Но ведь Андреа действует? Она уже не чувствует под собой ног. Коктейль за коктейлем наполняет себя жизнью, думая о Лувисе, которая железной рукой вернула Карла домой, принудив к семейной психотерапии, — нельзя опускать руки! Обо всем нужно говорить или по крайней мере пытаться. Нельзя просто так легкомысленно исчезнуть. У них же дочери! И была любовь, не так ли? Взять и бросить все — так не делают, но так ли все было? Андреа ни черта не знает. Не знает Карла. Знает ли она Лувису? Железная рука, несгибаемая воля. Андреа смотрит на свои руки, которые держат бокал, они хотят удержать Каспера. Хотят прижать его к себе, чтобы стать единым телом. Хотят оттолкнуть его от себя как можно дальше.

Как отличить любовь от страха одиночества? Какое хлипкое слово — «любовь». Нереальное, почти смешное. Уничтожить что-то, будто ради любви вечно надо чем-то жертвовать, — разве это так?

Еще коктейль, здесь ее знают. Парни в баре улыбаются. Флиртуют? Андреа кажется себе такой красивой в желтом — как СОЛНЦЕ. Она тоже может сиять! Может двигаться как угодно, и никто ничего не скажет, никто не будет диктовать условия. Громкая музыка: «Just Like Heaven», танцующие, смеющиеся люди… наверное, счастливые. Или просто пьяные: никаких проблем.

Карл. Если бы он поднялся по винтовой лестнице сюда, в бар, она угостила бы его кофе «Нельсон» с двойной порцией сливок. Можно смеяться в сгущающейся темноте, которая клокочет внутри, как вулкан, — скоро покажется горячее, красное, Карл. Рано или поздно жар настигает. Был ли ты счастлив с Маддаленой? Счастлив ли ты со мной? Бармен угощает Андреа орешками. Он не понимает, что она боится жира. А чего ты боишься, Карл? Разоблачения тайн, после которого ты окажешься еще большим подонком. Но ведь это не так? Если тайны перестанут быть тайнами, если они превратятся в слова, в разговор, может быть, тогда все станет мельче и вовсе исчезнет. ПШИК! А ты, Андреа, чего ты боишься? Рядом возникает Эва-Бритт, бархатный костюм наряднее обычного.

Я боюсь, что Каспер умрет. Я хочу дарить ему радость. Хочу стащить его с засиженного голубого дивана, но я же не воскреситель, я даже не умею оказывать первую помощь. Стеснялась приседать на корточки перед резиновой куклой в школе, прижимать губы к резиновому рту. Целовать куклу. Нет, не целовать — вдыхать в него воздух, творить его своим дыханием. Я всего лишь Андреа, у меня неловкие руки.

— Еще коктейль?

Кокетливый бармен. Как легко заигрывать с людьми, когда никто не видит, что там, внутри. Она кивает. Улыбается. Наклоняется и ловит его запах, биение его сердца. Она просто хочет жить!!!

Лайла вытаскивает ее на танцпол. Свет рампы и сбивающие с ног звуки. Андреа пьяна, это заметно: она раскованно улыбается, на танцполе и Карл, и Лувиса, и Маддалена, и Арвид, и София — только в чужом обличье, расслабленные, счастливые, в танцующих телах блуждает не один бокал вина. «Я всех вас люблю!» — хочется ей крикнуть, хочется обнять их, обнять всех сразу одним движением. Какой-то мужчина (мальчик) ловит ее улыбку, улыбается в ответ и подходит к ней:

— Давай выйдем на минуту?

Андреа следует за ним. «Мне идти, мне бежать, мне на месте не стоять». Они выходят глотнуть свежего воздуха, и у него блестят глаза, он смеется и говорит то, что ей уже известно, но все равно не до конца ясно, — что она красива. Она говорит «спасибо», объясняет, как трудно принимать такие слова.

— Их не пропустишь мимо ушей, — говорит она нарочито небрежно, — если тебя всю жизнь называли уродиной.

— Тебя? Трудно поверить.

Слегка раскрыться перед посторонним, принимать комплименты. Обнажить немного черноты, одновременно улыбаясь. Это так интересно.

Он берет ее за руку, уводит обратно на танцпол. Нет, не уводит — Андреа идет сама. Они танцуют медленный танец, прижимаясь друг к другу, — ведь так и танцуют медленные танцы. Она чувствует удары его сердца, быстрые, радостные, и поцелуй — но ничего больше, абсолютно ничего! То есть да, несколько поцелуев, держась за руку, и еще поцелуй, но больше ничего. Он хочет, чтобы она пошла с ним домой.

— Я замужем.

Он отпускает ее, будто обжегшись.

— Почему ты ничего не сказала?

— Не знаю.

Он все равно протягивает Андреа листок с номером телефона — если она вдруг захочет… Ну, просто встретиться, выпить кофе, познакомиться поближе. Она берет листок, сгибает и кладет в карман.

— Мне надо домой.

Улицы пусты. Темно. Сначала Андреа идет медленно, потом пускается бегом. Несется перебежками, задыхаясь, и Каспер возникает лишь тогда, когда Андреа, переступив порог, падает рядом с ним. Его лицо наполовину скрыто одеялом. Он крепко спит. Андреа и большая, и маленькая одновременно.

— Люби меня, несмотря ни на что, что бы ни случилось, вечно. — Она шепчет это ему на ухо, целует его в лоб, ложится на спину (она никогда не засыпает лежа на спине), смотрит в потолок: там все те же лица — теперь они осуждают ее. Лувиса, Лина-Сага, София и Арвид. Карл. Она должна понять, какую ошибку совершила, как больно бывает от таких ошибок.

Андреа на спине, на потолке вертятся лица, голоса, рядом с ней — Каспер, который не хочет жить, а она даже не может его утешить. Не может даже быть рядом, когда нужно. Нужна ли она? Предательская тяга к непостижимому иному.

 

Из голубой телефонной трубки

На этом все не заканчивается. Нет, разумеется, все продолжается.

Каспер снова в больнице, в Сто шестом отделении. Андреа тяжело, Андреа все равно, Андреа вздыхает с облегчением. У Андреа краска на руках, она вытирает их о белый холст. Сегодня им можно рисовать что угодно. Есть натюрморт с овощами и осколками горшка, привлекший к себе внимание большинства. Преподаватель работает с освещением, чтобы тень падала на клетчатую ткань наиболее интересным образом, почесывает бороду, меняет местами морковь и брюкву.

Андреа взяла зеркало. Она поворачивается к нему, смотрит на себя. Сейчас она будет рисовать это лицо. Она делает набросок углем — большие глаза, большой нос, кривые губы. Тонкая шея и волосы, торчащие прямо вверх. Затем она рисует желтым лицо — сияющим желтым, зеленые тени, голубые глаза, как есть