На перепутье

Йорк Александра

«Для меня искусство и секс — две самые священные вещи в мире» — таково кредо сероглазой красавицы Тары, американки греческого происхождения, молодого археолога, готовой ради очередной бронзовой статуэтки I века нырять в самые опасные океанские бездны. Археология для Тары — всепоглощающая страсть. Но не только здесь, в мире неотразимых древнегреческих атлетов и бесстрашных мифических героев, есть образы, достойные ее любви. Димитриос — знаменитый греческий археолог. Леон — известный скульптор-модернист. Оба максимально близки к идеалу. Проблема в том, кого из них выбрать? И как достойно выпутаться из опасного любовного треугольника, в который попалась эта дерзкая Богиня искусств?..

 

Глава первая

Сначала она обратила внимание на прямой край — явный признак вмешательства человеческой руки. А когда отбила большой кусок осадочной породы, то заметила что-то зеленое. Значит, похороненный там предмет сделан из бронзы. Это могло означать… Стараясь унять дрожь в руках, она осторожно убирала твердые наслоения, но обилие пузырьков воздуха, поднимающихся почти на сто футов вверх, к поверхности, и частое дыхание, отдающееся в ушах, говорили о том, что она очень напряжена. «Не торопись!» Один неверный удар, и можно отсечь руку, голову или какую-нибудь бесценную часть сокровища, которое она пытается извлечь из его водяной могилы. Она заставила себя дышать поверхностно, чтобы тратить поменьше воздуха. Извлекаемый ею предмет начал обретать очертание.

Сзади, за ее спиной, мелькнуло длинное серое существо, но она так была увлечена находкой, что не обратила на него внимания.

Наконец предмет, который она откапывала, оказался у нее в руках. Он напоминал небольшую коробку. Счистив отложения с его поверхности, она обнаружила место, куда когда-то крепилась вращающаяся подставка. Сейчас она была отломана, а две тысячи лет назад она позволяла разглядеть установленный на ней предмет со всех сторон. Значит, мечта ее может сбыться! Сама скульптура тоже должна быть где-то здесь!

Внезапно краем глаза она заметила какую-то стремительно промелькнувшую тень. Она положила кусок бронзы в корзину, в которой его поднимут наверх, и, двигаясь с величайшей осторожностью, оглянулась.

Часть дыхательной трубки под водой лежала, свернувшись в кольца, около ее ног и напоминала огромного спящего угря. Сегодняшние находки — сосуды, амфоры и другие предметы домашнего обихода — покачивались в корзинках по периметру всего участка раскопок, ожидая, когда их поднимут на корабль для дальнейшего изучения.

И снова движение. Она ощутила паузу в своем легочном клапане, и на мгновение ее охватила паника — вдруг он сломался? Но тут пришла догадка: пауза вызвана тем, что у нее перехватило дыхание. Она видела уже не одну серую тень — их было несколько, и они находились очень близко друг к другу.

Акулы. Что привело их сюда? Она без всяких неприятностей ныряла уже два месяца. Причем всем рыболовным судам было запрещено заходить в этот район.

Она оглянулась, разыскивая Димитриоса, но его не было видно. Повернувшись к коричневому обломку, над которым она трудилась, она взяла самое большое зубило и принялась стучать по нему изо всех сил молотком. Она должна освободить центральную фигуру, которая наверняка находится где-то рядом.

Теперь она злилась. Она должна до нее добраться. Масляные лампы, многочисленная керамика, большие медные слитки, стеклянные ярко-синие слитки меньшего размера, даже бронзовый крест со шлема, который она нашла накануне, — без сомнения, ценные находки, но эта фигурка, этот бог, была главной целью ее поисков. Ей редко попадались целые предметы. А эта фигурка из бронзы и маленькая. Она обязана быть целой и достаться ей. Непременно!

Она довольно быстро добралась до бронзовой фигурки и сумела разглядеть ее. Правда, только изгиба плеча достаточно, чтобы определить ее размер — от двенадцати до пятнадцати дюймов — и место расположения в породе. «Поспеши!» Она сунула зубило поменьше в щель вне пределов размера фигурки и начала стучать по нему осторожно, но решительно, чтобы высвободить свое сокровище из коралловой могилы. «Не спеши!»

Статуэтка упала ей в руки, и тут же одна из корзин ударила ее в бок, отброшенная длинной тенью акулы, с огромной скоростью оплывающей место раскопок.

Она снова оглянулась в поисках Димитриоса и, не увидев его, попыталась подавить панику. Во всем виновата она сама, ее проклятая импульсивность. Заметив необычную выпуклость на обросшем ракушками рифе, она не раздумывая поплыла туда. Теперь, с драгоценной находкой под мышкой, судорожно дыша, она вжималась спиной в коралловый риф и держала перед собой молоток, чтобы ударить рыбу, вздумай она атаковать. Каждый аквалангист знает: его единственный шанс заключается в том, что, несмотря на свою непредсказуемость, акулы трусливы. Если их сильно ударить, они могут уплыть или отступить по крайней мере на несколько минут, прежде чем напасть снова.

Как ни странно, в насквозь мокром костюме она ощущала стекающий по спине пот. Нужно прекратить дышать с такой частотой, потому что, если ей удастся улизнуть от своей убийцы, у нее может не хватить воздуха для двух декомпрессионных остановок перед всплытием на поверхность.

Внезапно мимо нее промелькнула еще одна тень. И еще три…

Димитриос выплыл из-за скалы, где он прятался от акул, и, прищурившись, пытался разглядеть сквозь маску, где же она. Больше прятаться он не мог. Он насчитал пять акул. Слишком много. Видимость не была плохой, но и хорошей ее тоже нельзя было назвать. Быстрые движения акул взбаламутили осадок на дне, и песок медленно кружился в воде, подобно плавно поднимающемуся туману: довольно впечатляющее зрелище, которое в другой ситуации доставило бы ему удовольствие. Где же она? Всего несколько минут назад они плыли рядом, работали совсем близко друг от друга… Внезапно он забеспокоился. Ей не следовало отплывать от него без предварительного предупреждения. Нет, больше выжидать нельзя, нужно ее найти. Если ей грозит опасность, одна она с ней не справится. Он проверил давление в акваланге. Практически на нуле. Слишком мало воздуха. Он переключил свой обычный легочный клапан на резервный на маленьком запасном баллоне, который всегда брал на всякий случай для них обоих. Дышать стало легче, теперь он знал: у него хватит воздуха, чтобы отбить атаку. Если атака будет короткой… Она меньше, и ей нужно меньше воздуха, чем ему, и все же ее баллон наверняка уже почти пуст, особенно если акулы обнаружили ее и она дышит часто. Где же она?

Прижимаясь спиной к рифу, она недоуменно оглядывалась вокруг. Невероятно, но она была одна.

Акулы внезапно исчезли, даже та, которая закладывала круги, говорящие о намерении атаковать. Она чувствовала, как колотится сердце и с трудом подавляемый страх волнами прокатывается по ее телу. Слезы жгли глаза. «Думай! — приказала она себе. — Не торопись». Если в этом месте появились три акулы, то их вполне могло быть и больше. Происходило что-то необычное, что привлекло сразу такое количество акул. Шансов на то, что они ее не заметят, почти не было, а та, что уже заинтересовалась ею, могла и вернуться. Если на нее нападут внизу, у нее по крайней мере будет одно преимущество — риф прикроет ей спину и поможет удержаться на ногах. Но если она останется внизу, то непременно израсходует все остатки воздуха. Время их с Димитриосом пребывания на дне уже приближалось к концу, когда она заметила бронзу. Без воздуха ей придется подниматься без декомпрессионных остановок, она рискует получить эмболию легких или кессонную болезнь, которая часто смертельна. Более того, если она двинется сейчас к своей первой декомпрессионной остановке, то окажется на виду у акул, и, если они нападут, у нее не будет возможности защищаться. К тому же ей придется еще пять минут болтаться на веревке, подобно наживке, в пятнадцати футах от поверхности для последней остановки. Что выбрать?

— Двигай! — Если опасность будет угрожать ей у поверхности, команда может заметить это и помочь.

Копошась со шлангом, регулирующим плавучесть, она сообразила, что слишком разнервничалась и не может нажать кнопку, переводящую воздух из баллона, что позволило бы ей всплыть. Кроме того, нужно сохранить как можно дольше быстро иссякающий запас воздуха. Она сбросила балласт, но тут же поняла, подняться наверх будет нелегко: бронзовая фигура, зажатая под мышкой, утяжеляла ее вес. Однако ей даже в голову не пришло оставить ее на дне. Она поплыла наверх, поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, медленно удаляясь от морского дна и напряженно озираясь в поисках опасности. Нервно дыша, она в то же время уговаривала себя успокоиться и не делать глубоких вдохов. Остановка для декомпрессии на глубине в пятьдесят футов показалась ей вечностью. Но акул не было видно. Она снова начала подниматься наверх. Наконец, добравшись до последней остановки, она вцепилась в веревку, чувствуя, что силы оставляют ее, а она все еще в опасности. Нужно выждать время, необходимое для декомпрессии. Если у нее хватит воздуха.

Она уже видела дно судна, с которого они ныряли, но ничего не слышала. Кто-нибудь на борту видел акул? И видят ли они сейчас пузырьки воздуха, которые говорят о том, что она поднимается? Она взглянула на индикатор давления: практически на нуле. Когда закончится воздух, ей придется всплыть. Она напомнила себе, что пятнадцать футов не нанесут ей большого вреда, если время декомпрессии было достаточным, и… Она взглянула вниз, в темную зеленую глубину, моля Бога о том, чтобы за ней никто не гнался. И вдруг вспомнила о Димитриосе. О Господи! Куда же он подевался?

Что-то задело ее ноги, послав новые волны страха. Затем она ощутила, как сильная рука схватила ее за запястье, а другая рука осторожно вынула у нее изо рта загубник и заменила его другим. Только почувствовав струю свежего воздуха, она поняла, с каким трудом ее легкие втягивали воздух из ее собственного баллона. Ее затрясло от смеха, маска залилась слезами, но пальцы, вцепившиеся в веревку, разжались, и она позволила себе откинуться в объятия своего спасителя. Она не видела его лица, но знала, что это Димитриос. Видимо, он тоже заметил акул и последовал за ней на поверхность. Она узнала небольшой загубник от резервного баллона и вернула его ему. Только во время учебы они дышали из одного баллона. Большинство тренеров, занимающихся с аквалангистами, даже не учат их этой процедуре, надеясь на усовершенствованное оборудование, но консервативный Димитриос настоял, чтобы она научилась всему. Мысленно поблагодарив его, Тара почувствовала, как его спокойная уверенность и сила передаются ей, и, все еще продолжая оглядываться, она тем не менее быстро вписалась в спокойный ритм дыхания своего товарища, пока они по очереди передавали друг другу загубник, дожидаясь окончания декомпрессии. Милый Димитриос!

Когда она передала наверх свою великолепную находку и они выбрались на палубу, она сообразила, что вся команда кричит во весь голос, да не просто кричит — ругается последними словами. Затем она увидела: их гнев был направлен на роскошную яхту, длинную, стройную и белую, которую окружили десятки обезумевших акул, потому что женщина на борту швыряла в воду куски мяса, а двое мужчин стреляли в рыб из ружей. В ярости она тоже принялась кричать. На какое-то мгновение ее охватила такая ярость, что ей захотелось расстрелять их так же, как они стреляли в акул, но она тут же поняла, что желание посмотреть, что же такое она принесла со дна, было куда сильнее.

Она увидела, что Думас, приехавший с Крита коллега, уже снял с фигурки последние куски осадочной породы и обрабатывает ее химикатами, чтобы убрать остальное. Димитриос, с улыбкой взглянув на ее сокровище, поднял вверх большой палец и принялся стягивать с себя костюм. Затем быстро направился нос судна и подал сигнал ревуном, требуя, чтобы яхта подошла к ним ближе.

Она быстро сняла свой костюм и встала на колени рядом с Думасом. Он был в таком же восторге от ее находки, как и она сама, и постепенно из-под их рук начала возникать великолепная мужская фигура. Это был атлет. Даже темно-коричневый налет — результат воздействия морской воды — не мог полностью скрыть мощных, выпуклых мускулов на бедрах. Когда один из нарушителей поднялся на их судно, за их спинами началась суета, но они с Думасом ничего не замечали и продолжали молча работать. Уже можно было видеть голову, гордо поднятую над мощным торсом и повернутую в сторону, чтобы оценить расстояние или рассмотреть соперника. Черно-зеленые водоросли покрывали его лицо, к телу прилипли частицы со дна моря, но ничто уже не могло скрыть уверенность его позы и квадратную линию его челюсти. Выражение лица было спокойным, но целеустремленным…

От разглядывания скульптуры ее оторвал мужской голос:

— Пожалуйста, позвольте мне принести свои извинения. Мы понятия не имели, что в этих водах кто-то работает…

— Да что вы говорите? Вы умудрились не заметить ни одного из знаков дайвинга, расставленных в этом районе? — Она гневно откинула голову, чтобы встретиться со своим врагом лицом к лицу и… остановилась не в состоянии продолжать.

Подошел Димитриос, чтобы успокоить ее. Опасность миновала, и он уже сказал этим людям все, что о них думал.

— Тара, дорогая, они американцы. Это Леон Скиллмен, скульптор из Нью-Йорка. Мистер Скиллмен, позвольте представить вам Тару Нифороус, мою помощницу.

Тара все еще стояла на коленях, глядя на худое загорелое лицо и яркие зеленые глаза. Затем взглянула на фигуру древнего греческого атлета, которую держала в руках: они были так похожи, как будто их высекла одна и та же твердая рука.

 

Глава вторая

Словно огромный мощный прожектор, луна ровным светом освещала яхту Готардов. Яхта казалась такой же нереальной, как и луна, — все напоминало голливудские декорации. Легко было представить себе невидимые камеры, спрятанные за темным пологом неба, за прожектором луны, запечатлевающие в своем неторопливом повороте открывавшуюся перед ними сцену: легкую, ни о чем, болтовню Блэр и Перри Готардов с их гостями. И, как почти в каждом театре, здесь тоже чувствовались различные подтексты и подводные течения.

Леон Скиллмен не обращал на луну никакого внимания, но лунная магия действовала и на него. Он развалился в шезлонге, перекинув ноги через подлокотник и вращая в одной руке бокал с шампанским. Но его глаза не отрывались от Тары, намекая, что ум его далеко не так расслаблен, как тело. Осознание того, что эта женщина могла пострадать, даже погибнуть из-за их с Перри стрельбы по акулам, было довольно отрезвляющим, хотя вряд ли он мог рассуждать трезво после такого количества шампанского. Он и его хозяева постоянно пили шампанское, причем в изрядном количестве: скука, которая все больше одолевала их после шестинедельного круиза, способствовала увеличению их дневной дозы. Сегодня Леон так скучал, что решил развлечься любым способом, и расстрел акул показался ему подходящим занятием. Теперь его внимание было направлено на Тару. Он смотрел на нее, не слыша ни слова из того, что говорила Блэр.

— Скажите, Димитрий, почему вы, археологи, собираете все эти кувшины и вазы, вместо того чтобы выставить их на продажу, дабы мы, бедные крестьяне, могли их купить? — Уверенная, что в своей белой шелковой тунике она даже отдаленно не напоминает крестьянку, Блэр Готард рассмеялась своей шутке и подлила Димитриосу еще «Мадам Клико».

Димитриос выдавил улыбку. Ему не доставило удовольствия приглашение людей, настолько беспечных, что они, не задумываясь, открыли эту стрельбу в водах, предназначенных для дайвинга. Он вежливо принял их извинения и решил, что этого вполне хватит. Но Тара согласилась поехать на яхту, чтобы выпить. И Димитриос, увы, хорошо понимал почему. Он заметил, какое изумление и какой восторг появился на ее лице, когда она в первый раз увидела Леона Скиллмена. Неужели она забыла, какой опасности он ее подверг?

Пытаясь скрыть свое неприязненное отношение ко всей этой затее, он не стал возражать против того, чтобы Блэр наполнила его бокал. Что делать? Придется мужественно пережить этот час, отведенный для выпивки. Но он не мог позволить этой женщине изменять его имя. Он не позволял этого никому, даже Таре.

— Благодарю вас. — Он вежливо кивнул Блэр. — Но если вы не возражаете, я предпочитаю, чтобы даже родственники и друзья называли меня моим полным именем. Мне как-то некомфортно, когда его сокращают.

Блэр мило сморщила носик:

— Надо же, вы ни на кого не похожи! Мы уже годами плаваем вокруг греческих островов и каждого «Димитриоса», с которым нам приходилось сталкиваться, называли «Димитрием». Кстати, я никогда раньше не встречалась с вашей фамилией — Коконас, верно?

— Я тоже! — Димитриосу наконец удалось справиться со своим раздражением, и он рассмеялся со свойственным ему добродушием. Его глубокая, внутренняя застенчивость, заставлявшая его чувствовать себя некомфортно, когда его называли сокращенным именем, прекрасно спряталась за музыкальностью его смеха.

Блэр обменялась с мужем быстрым, многозначительным взглядом.

Димитриос уголком глаза следил за Тарой. Вот наконец она обратила на него внимание, и он расслабился. «Что же, — подумал он, — так или иначе, но эти люди скоро уйдут из нашей жизни».

— Все началось с моей прабабушки, — обычным тоном продолжил он, — которую все называли «коконо», что означает «прекрасная». Где-то по пути это слово стало нашей фамилией. В Греции такое часто случается. Понимаете, нам нравится окружать себя романтичными историями, даже если они правдивы…

Димитриос резко замолчал. До него в конце концов дошло, что означают искусственные улыбки на лицах Блэр и ее мужа. Он считался очень интересным рассказчиком (не прилагая к тому особых стараний — просто ему нравилось делиться своими знаниями), так что поддельное внимание было для него явлением необычным. Леон Скиллмен даже не притворялся — он не сводил глаз с Тары. А Тара? Она тоже не слушала! Она и в самом деле явилась сюда, чтобы посмотреть на этого… плейбоя!

— Но хватит моих россказней, — сказал он быстро. «Действительно, достаточно, — подумал он. — Пора кончать с этим вечером». — Вы задали мне серьезный вопрос. Керамика! Что же, хотя мы нечасто находим керамику целой, ее можно восстановить, сложить из кусочков. Если вы можете определить возраст керамики, то можете узнать возраст и других найденных рядом предметов…

Блэр мило перебила его.

— Вы меня убедили, Димитриос. Если мы, когда будем нырять, найдем какую-нибудь керамику, то все отдадим вам. — Она продолжала так же радостно улыбаться. У Блэр были безукоризненные светские манеры, и ее несколько сбила с толка искренность пояснений Димитриоса. Этот сухарь думает, что ей действительно интересно! Если не считать его темно-карих глаз, в которых светился острый ум, этот Димитриос настоящий бука. Даже с физической точки зрения он не представлял интереса. Блэр оценила его тело по привычке: лет тридцать пять, в отличной форме. Высокий для грека и без усов (обычные недостатки греческих мужчин), но цвет кожи типичный, монохромный, коричневый, не воодушевляет. До чего же изолированными от мира кажутся эти два человека! Кто же пригласил их на борт — она или Леон? Блэр повернулась к Таре, изобразив живой интерес, как будто маску на лицо натянула.

— А каким образом вы, американка, поднявшаяся из вод Эгейского моря, подобно греческой богине, занялись этим странным делом?

Тара тепло отозвалась на комплимент, ей даже стало казаться, что ее первое впечатление об этих людях ошибочное. Блэр казалась открытой и очаровательной женщиной.

— О, в Греции археология вовсе не «странное» дело. Скорее, это общенациональная страсть. А что касается того, что это вроде как не женское дело, то более половины археологов в Греции — женщины…

Леон держал бокал у губ, пальцами лаская его гладкую поверхность. Хотелось бы ему таким же образом провести своими пальцами по гладкой коже этой женщины-археолога. Желание коснуться ее, вылепить ее было совершенно неожиданным, но очень сильным. Такого желания ваять он не испытывал с подросткового возраста. И теперь оно вдруг ожило в нем, стало таким же непреодолимым, как когда-то в юности. Он не понимал этого тогда, и это не волновало его сейчас. Потребность ваять жила в его руках. В молодости он никогда не испытывал ответственности за свою работу, потому что руки как будто делали все сами, независимо от него. Когда в третьем классе его учительница пригласила в школу мать и показала ей «грудь», он молча стоял, готовый принять все, что уготовила ему судьба. Почему он вылепил одну грудь (вместе с соском и ареолой) из жевательной резинки, он сам не понимал. Это не было сознательным деянием, руки сами выполнили работу. Лицо учительницы было строгим и обвиняющим. Но, к его великому удивлению, мать рассмеялась.

— В чем проблема? — спросила она учительницу. — Мне это представляется довольно точным изображением женской груди.

Леон не посмел засмеяться, он так же смутился, как и учительница. В тот день, когда мать зашла к нему в комнату, чтобы поцеловать на ночь, она сказала: «Если ты хочешь заняться лепкой вместо рисования, тебе просто следовало сказать мне». На следующий день он нашел в своей комнате глину и инструмент для лепки. Отец только заметил: «Твоя мама сказала, что тебе нравится лепить. Что же, флаг тебе в руки и вперед! — затем добавил, подмигнув жене: — Только в следующий раз лепи две груди. Нечестно оставлять даму кособокой, как ты думаешь?» И все. С того дня он так или иначе занимается лепкой.

Леон на секунду прикрыл глаза, почувствовав легкую головную боль, зарождавшуюся около виска. Он крепче сжал бокал, дожидаясь, когда боль уйдет. Наверное, это из-за выстрелов. Он повертел головой, чтобы расслабить шейные мускулы, и возобновил наблюдение за Тарой, даже не пытаясь скрыть своего интереса. Похожа ли она на богиню? Нет, она стройнее и более напряженная. Более живая. Изнутри. Греческая туника была на Блэр. Тара же предпочла простое летнее платье и сандалии. Но мысленно он лепил задрапированное тело Тары. Складки ее грубой хлопчатобумажной юбки казались мягче шелка Блэр. И ее глаза тоже. Серые. Невинные. Детские глаза на лице взрослой женщины. У Блэр были длинные белокурые волосы, распущенные и переброшенные через одно плечо, как у богини. У Тары волосы черные, откинутые с лица, как будто она только что вышла из душа. И тем не менее именно Тара будила в нем воспоминания о гордой, но податливой женственности, которую он обожал в греческих статуях.

Эти мысли его беспокоили. Он подвинул свой стул к Димитриосу и задал вопрос, ответ на который отлично знал:

— Почему та фигурка греческого атлета, которую вы нашли, была обнаженной? Греческие атлеты всегда выступали обнаженными?

Тара ответила раньше, чем Димитриос успел открыть рот.

— Да, атлеты, участвовавшие в Олимпийских играх, были нагими, дабы показать физическую красоту во всем ее совершенстве. А может быть, кто знает, правдива старая легенда, — она насмешливо улыбнулась. — Рассказывают, что во время бега в Афинах трусы у атлета соскочили и он запутался в них у самого финиша. Поэтому соревнующиеся жители Афин еще до заката солнца приняли закон о наготе. Кроме того, — продолжила Тара, когда все посмеялись над ее рассказом, — так ведь удобнее, не находите?

Глаза уже не были мягкими, они сверкали в ответ на подковырку Леона. Кто этот человек, который так настойчиво на нее таращится? Ей можно не смотреть на него: его образ запечатлелся в ее памяти с первого взгляда, и она постоянно ощущала его присутствие. Тара помнила твердую линию подбородка, высокие скулы, широкий и высокий лоб, зеленые глаза — цвета морской воды на той глубине, где она нашла своего атлета. Во время короткой паузы она подняла глаза на луну, удивляясь, почему воздух вдруг стал таким неподвижным. Молчаливое небо над ней будто затаило дыхание — казалось, оно чего-то ждало. Все попытки отвлечься не принесли результата. Думать она могла только о зеленых глазах Леона Скиллмена. Безумие какое-то. Его взгляд ее нервировал: она ощущала в нем определенный подтекст.

Любопытно. Пожалуй, стоит попробовать», — думал Леон, наблюдая, как снова смягчились и потемнели глаза Тары, когда она смотрела в ночь и улыбалась.

Перри Готард откинулся в своем шезлонге и пригладил посеребренные виски мягкими ладонями рук с отличным маникюром. Какая великолепная шутка: Леон и Блэр задают совершенно очевидные вопросы, а этот простак Димитриос и очаровательная, наивная Тара отвечают им с полной серьезностью. Merde! Если не считать невыразительного Димитриоса, они составляют группу очень красивых людей: Тара, не ведающая о своей красоте, которая скорее оттеняет красоту его жены, а не соревнуется с ней. Жена же, как обычно, идеальна. И Леон, зеленые глаза смеются, тело за недели на солнце стало бронзовым. Может, сегодня вечером на дне бутылки из-под шампанского окажется menage a quatre! Перри выбросил еще одну пробку в море. Нет, невозможно. Девушка слишком серьезно к себе относится. Жаль, когда женщина так себя ведет, такое добро пропадает.

— Итак, вы последовали за вашим профессором из университета в музей? Сегодня ведь как: отыщите успешного мужчину, и вы не только обнаружите рядом женщину, но тоже успешную женщину. Что в таком случае притягивает: любовь, должность или власть?

Тара ласково взяла Димитриоса под руку.

— Я последовала за этим мужчиной, потому что он оказался одним из самых известных исследователей классической греческой цивилизации. Понимаете, мы с ним живем в пятом веке до нашей эры. А еще потому, что он мой лучший друг и присматривает за мной, как курица-наседка и… Почему вы смеетесь?

Блэр, все еще смеясь, повернулась к мужу. Было совершенно ясно, что Димитриос относится к своей протеже далеко не по-отечески. Но, судя по искренности ответа молодой женщины, она была абсолютно не в курсе глубины чувств ее босса.

Перри пришел на выручку.

— Пойдемте, я покажу вам наш маленький дом.

Он повел Тару по палубе, они любовались морем, ночными звездами и луной. Почувствовав легкое дуновение северного ветра, Тара подумала: утром нужно будет опустить дополнительные якоря, чтобы удержать их судно над тем местом, где они работают, на перепутье того Древнего мира около острова Кифера, где родилась Афродита. Впервые этот участок обнаружили искатели губок в начале двенадцатого века, но только теперь, с наиболее совершенным водолазным оборудованием, он был обследован более серьезно. Ею. Тара вспомнила об атлете, которого она нашла днем, и ее охватило приятное возбуждение.

Когда они спустились вниз и оказались в жилом помещении, Перри включил радио в гостиной и подошел к бару.

— Покрепче выпивки не желаете?

— Нет, спасибо, я ограничусь шипучкой. — Тара оглядела роскошное, просторное помещение, обставленное мебелью, которую не всегда встретишь даже в очень богатом дома. Странно, подумала она, взяв со стеклянного кофейного столика грошовую свистульку, встретить такой предмет среди окружающей роскоши. Для пущего эффекта?

Перри достал из холодильника при баре новую бутылку шампанского, открыл ее и вышвырнул пробку в иллюминатор. Долил шампанского в ее бокал.

— Как скажете, моя русалка. — Себе он налил виски со льдом.

— Знаете ли, мы, Блэр и я, коллекционируем предметы примитивного и народного искусства.

Он жестом показал на африканские племенные маски, развешанные по стенам. Как и свистулька, они были явно не на месте в этой сверкающей комнате и вызывали странное ощущение.

— Правда? — Тара пожалела, что спустилась вниз с хозяином яхты. Ей всего лишь хотелось разорвать наваждение, вызываемое взглядом Леона. — А какие скульптуры делает Леон? — спросила она, бездумно крутя свистульку в руке.

Перри выглянул в иллюминатор: пробка все еще лежала на воде, тихо покачиваясь в лунном свете. Наверное, не надо ему гоняться за этой юбкой. Но Леон молча флиртовал с ней весь вечер, хотя она вроде бы не проявляла к нему никакого интереса. И потом, пошла же она сюда с ним…

— О, Леон делает серьезные вещи. Знаете, такие огромные. Героические. Может быть, потанцуем?

Одной рукой он обнял Тару за талию и начал в такт музыки двигаться по комнате, уткнувшись носом ей в шею.

— А мы с Блэр самые обыкновенные люди. Вот почему нам нравится покровительствовать художникам-примитивистам. Ну, знаете, не слишком интеллигентным, не слишком развитым… но и современным художникам тоже, разумеется. А вы что еще любите, кроме ваших древних сокровищ?

Тара вывернулась из его объятий и направилась к лестнице.

— Полагаю, нам следует присоединиться к остальным.

Когда они вернулись на палубу, Леон заметил, что Перри обнимает Тару. Еще он заметил, что Тару это раздражает. Он видел недовольство в ее глазах, хотя явно она его не выказывала. Надо же, как любопытно: взрывная, но умеет сдерживаться.

— А вот и наш эксперт, — сказал Леон. — Вопрос на засыпку: для чего были созданы первые статуи в человеческий рост?

Тара улыбнулась ему и только тут заметила, что машинально унесла свистульку из каюты. Она протянула ее Перри.

— Простите, это ваше. — Она всунула свистульку ему в руку, чтобы он перестал лапать ее грудь, когда, убрав руки с ее талии, усаживал ее рядом с Димитриосом. На Перри Готарда и ему подобных с их примитивными замашками не стоило даже обижаться. Тара еще раз слегка улыбнулась Леону и почувствовала, что у нее снова перехватило дыхание. Она тряхнула головой:

— Для чего? А для чего вообще искусство? Чтобы воплотить внутреннее ощущение художника во внешнюю форму? Передать свои мысли? Утвердить определенные ценности? Воспеть физический мир?

— Нет! Куда практичнее! — Леон громко рассмеялся. — Впервые статуи начали создавать в Древней Месопотамии, и они заменяли своих хозяев: стояли вместо них в храмах, чтобы молитвы богам могли возноситься постоянно, а живой человек тем временем занимался бы своими мирскими делами. Умно, верно? — Леон снова рассмеялся, на этот раз над изумлением Тары, и повернулся к Димитриосу. — Я прав, верно?

— Да, совершенно правы. — Пытаясь скрыть свое удивление, Димитриос старался говорить как можно безразличнее. — Эти «молящиеся статуи», о которых вы говорите, были выполнены грубо, без изысков, и все же их можно назвать предметами искусства. — Он повернулся к Таре. — А ты наверняка знаешь, что ранние скульптуры часто изображали подношение или были культовыми фигурами смерти, заменяя действительное лицо…

Теперь Тара внимательно взглянула на Леона. Замещение реального лица? Ее бронзовый бог-атлет изображает когда-то жившего человека? Не может такого быть! Вот бы найти этого человека! Кем он был? Прядь светло-русых волос, упавшая Леону на лоб, придала ему почти мальчишеский вид, но жесткая складка губ отметала любое подозрение в уязвимости. Тара опустила глаза на еще пенящееся шампанское. Как мог человек, обладающий таким магнетизмом и явным интеллектом, расстреливать акул, чтобы развлечься? Что он делает здесь, в компании этих утомленных потребителей удовольствий? Она повернулась к Димитриосу, который все еще переживал по поводу ее невнятного ответа:

— «Молящиеся статуи», Димитриос! Ну разумеется. Ты же знаешь, о них на какое-то время забыли. Почему бы не опубликовать об этом статью в «L'Ancienne»?

— Действительно, почему бы и нет? — Димитриос повернулся к остальным. На этой приятной ноте они и покинут это странное сборище. — Тара является редактором очень эрудированного издания, у которого немного читателей, но зато они все энтузиасты. — Он взял ее за руку, поднял с шезлонга и вежливо поклонился хозяевам. — А теперь нам пора прощаться. У нас осталось всего несколько дней на раскопках, так что мы должны начать нырять с утра пораньше. И мы будем очень вам признательны, — Димитриос скупо улыбнулся, — если вы снова не начнете масштабную охоту на акул. — Они повернулись, чтобы уйти.

Перри крикнул им вслед:

— Тара, если завтра вы найдете статую женщины-атлета и если она окажется недоделанной, тащите ее сюда. Вы ведь знаете, мы собираем предметы примитивного искусства.

Он выстрелил в море еще одной пробкой.

— Бог ты мой, какая серьезная дамочка.

— А ее босс в нее влюблен, — заметила Блэр, протягивая свой бокал.

— А я влюблен в тебя, — осклабился Леон, позволив себе последний взгляд на Тару, удаляющуюся от яхты на корабельной шлюпке. Он вылил остатки своего шампанского Блэр за шиворот и протянул бокал Перри за новой порцией.

Ледяное шампанское заставило Блэр взвизгнуть.

— Ах ты, грубое животное! Я накажу тебя за это и буду спать сегодня с Перри. Или, — она многозначительно помолчала, — я еще не знаю. Вы оба сегодня такие забавные, и, возможно, я буду спать с вами обоими. Если, конечно, — она снова сделала паузу, — вы не предпочтете друг друга, по-гречески.

Леон снова полил ее шампанским, мимоходом отметив, что головная боль не исчезла. Он ощущал ее за глазами, как тупое давление, но предпочел не обращать внимания.

— Шутить изволите? Это не для нас. Мы с Перри настоящие американцы с красной кровью. Нас интересуют девушки, но мы научились делиться.

— Прошу прощения, приятель, — сказал Перри, — у меня-то кровь голубая.

— Ну, у меня нет этих предрассудков, — поддразнила их Блэр. — Интересно, а кто из вас собирается свалить греческую богиню с ее пьедестала?

Леон и Перри одновременно показали пальцами друг на друга.

— Первую попытку делаешь ты, — засмеялся Леон. — Она ведет себя как маленькая девственница… а ты у нас специалист по девственницам.

— Не пойдет. Тут у нас интеллектуальная девственница, уж поверь мне, а такую ты можешь заболтать и соблазнить лучше меня. Но готов поспорить, она так просто не уступит, это крепкий орешек.

— Пари? Ну и сколько ты мне отводишь времени? — Леон поцелуями слизал шампанское с груди Блэр.

— Ладно. Давай заключим настоящее пари. В обычном случае я бы дал тебе пару дней, но она такая серьезная, черт побери, а на болтовню уходит много времени. Потому пусть будет две недели.

— Но профессор сказал, что они возвращаются в Афины в следующий четверг. Получается всего одна неделя.

Перри задумался.

— Ну и что? Мы ведь все равно собирались свозить тебя в Афины. Так что, когда эта «Пандора» отплывет, мы тоже двинем отсюда, поселимся примерно на неделю в гостинице «Великобритания» в Афинах и отплывем в Штаты пораньше. — Он хитро взглянул на Блэр. — У тебя будет дополнительное время, чтобы побегать за двадцатидвухкаратным золотишком. Богиня не сдастся за неделю, Леон, даже тебе.

— Посмотрим. И что я получу, кроме богини, если выиграю?

Воодушевившийся Перри взял со столика для коктейлей свистульку:

— Вот твой приз! Но если ты проиграешь, то угощаешь нас ужином у мамы Розы, когда вернемся домой.

Все трое покатились со смеху. Леон выхватил свисток у Перри и дунул в него.

— Договорились! Но лишь потому, что мне действительно хочется заиметь эту примитивную штучку.

Блэр выскользнула из своего платья.

— Только ты уж докладывай нам каждый день, как продвигаются дела с этой маленькой примитивной штучкой, дорогой Леон. В конце путешествия нам так или иначе необходима кульминация. Но взгляните, сегодня полная луна. Давайте поплаваем.

— Ты с ума сошла? Там же весь день резвились акулы.

Но Блэр уже исчезла.

Мужчины рассмеялись, сбросили свои одежки и нырнули вслед за ней.

 

Глава третья

Тара снова уплывала от него, и Димитриос следовал за ней. Он дернул ее за один ласт, чтобы привлечь внимание, и сделал знак, чтобы она немедленно всплывала. Удивленная Тара проверила давление в баллонах и обратила к нему вопросительный взгляд. С ним тоже вроде бы все в порядке. Почему он хочет прервать столь драгоценное пребывание на дне? Тут так еще всего много! Но Димитриос решительно указывал на поверхность и провел ребром ладони по горлу, подтверждая окончательность своего решения.

Когда они выбрались на палубу, команда тоже удивилась. Что случилось?

Димитриос мягко всех успокоил, объяснив, что его затошнило, и предложил Таре пройти с ним в каюту, чтобы, пока он отдыхает, обсудить последние планы. По пути он несколько покровительственно похлопал по плечу молодую практикантку.

— Все хорошо, — заверил он ее.

Она была одной из его любимых учениц, и он надеялся со временем сделать из нее настоящего археолога. Вот только за это лето она прониклась к нему обожанием. Такое за его карьеру случалось три или четыре раза, когда студентка или коллега ошибочно принимала свое восхищение его знаниями и способностями за зарождающуюся любовь. Он понимал, в лучшем случае — это всего лишь милое заблуждение. Никто из них не знал его достаточно хорошо, чтобы действительно полюбить его. Димитриос, не желая никого обижать, выработал такую линию поведения, которая помогала не только восстановить нормальные рабочие отношения, но и демонстрировала сочувствие их хрупкому психологическому состоянию. Он специально выделял их, но всегда подчеркивал свое главенствующее положение, что давало ему возможность установить дистанцию, не позволяя им думать, что он ими пренебрегает. Такое внимание со стороны женщин, конечно, льстило. Как-то раз — всего лишь раз! — он поддался на заигрывания коллеги-итальянки, но роман продлился меньше года, потому что и она тоже купилась не на него самого, а на его положение.

И, разумеется, еще была Тара, которая действительно знала его так же хорошо, как он знал сам себя, но которая никогда не замечала его как мужчину. Никогда. Закрыв дверь своей каюты, он жестом предложил ей сесть на диван, а сам уселся за письменный стол. И теперь тот же Димитриос, который пришел в ужас от возможности потерять ее там, среди акул, станет ее боссом и будет выговаривать ей за ее безответственное поведение. Как же иначе? Иначе никак нельзя.

Но она беспокоилась о его здоровье. Смотрела на него встревоженными глазами и ждала, когда он заговорит.

— Все в порядке, — начал он, — я вовсе не болен. Надо же как-то объяснить, почему прервано погружение. На самом деле мы должны обсудить твою настойчивую попытку отходить от меня под водой. Мне казалось, та история с акулами, когда ты вполне могла погибнуть, послужила тебе хорошим уроком, но ты, в той или иной степени, продолжаешь делать то же самое каждый день. Сегодня утром ты сделала это дважды, и вот сейчас — снова. Разве непонятно, что ты таким образом подвергаешь нас обоих физическому риску, не говоря уже о том, что я беспокоюсь, когда теряю тебя из вида? Как, по-твоему, я чувствовал себя в тот день, когда искал тебя в море среди акул?

Тара почувствовала острые угрызения совести. Ей почему-то казалось: она бы легче воспринимала его критику, если бы он говорил с ней не так мягко. Его бесконечное терпение заставляло ее чувствовать себя еще более виноватой. Ведь она всем ему обязана. Как могла она вести себя подобным образом?

— Ты прости меня, — сказала она. — Не то чтобы я забыла про акул. Честно, я никогда в жизни так не пугалась, как в тот день. Но ведь обстоятельства тогда были совсем необычные, вряд ли мне когда-нибудь еще так повезет. И все же, как только я спускаюсь вниз, то сразу начинаю думать: если я нашла одну целую фигурку, то почему бы не найти и еще? Что, если их куда-то перевозили? Тогда там может обнаружиться целый ящик. Допустим, во время кораблекрушения ящик развалился, и теперь на дне похоронены десятки этих скульптур. С того дня как я нашла первую, меня, как магнитом, тянет ко всем странным очертаниям. Я знаю, это меня не оправдывает, но… Вдруг там действительно разбросан целый ящик бронзовых фигурок?

Димитриос широко улыбнулся и покачал головой. Он всегда чувствовал себя беспомощным перед ней. Разве можно порицать такой оптимизм, такой энтузиазм? Ее серые глаза были широко открыты и горели ожиданием.

— Ты и твои боги… — вздохнул он.

* * *

— … И тогда она рассказала мне о своем имени, на самом деле ее зовут Кантара. Так вот, с древнегреческого это переводится как «гиря для весов». И она рассказывала и рассказывала про крошечные весы, сделанные из чистого золота, которые иногда находят в древних могилах. Они символизируют весы, на которых взвешивается душа человека. И дальше она начала говорить о том, как в «Илиаде» Агамемнон взвешивает души Ахиллеса и Гектора, чтобы определить, кто умрет первым…

— Все, я больше не хочу ничего слушать, — простонал Перри Готард.

— Придется. Я же слушал. И затем она начала занудствовать насчет своего отца-грека, Костаса, который дал ей это имя, чтобы у нее всегда была чистая совесть и добрая душа. — Леон распластал свое мокрое, голое тело на палубе. — Не уверен, что грошовая свистулька стоит всех этих мучений. Мне приходится вытаскивать из своей памяти все те ошметки, которые там застряли от изучения древней истории. Она может говорить на эту тему бесконечно. А точнее — она только об этом и говорит.

— А как идет процесс совращения? — поинтересовалась Блэр. — Поведай нам какие-нибудь аппетитные подробности.

— Ну, мы отправились потанцевать под виноградными лозами на веранде небольшой таверны. Музыка была чертовски сексуальной, да и движется она не хуже тех, кто танцует танец живота.

— Да, звучит дьявольски сексуально. Неужели это правда? Такая серьезная, маленькая археологиня и вдруг…

— И это не привело ее в соответствующее настроение?

— Какое настроение? Она начала рассказывать мне про местечко, которое называется «Арчанес», это на Крите, там они нашли нечто такое, что может оказаться царской могилой со следами человеческих жертв…

— Малоподходящая тема для танцовщицы в таверне.

— Я же уже сказал, мы танцевали под виноградными лозами, а Таре они напомнили место археологических раскопок. Угадайте, почему? Так вот, невежды, чтоб вы знали — этот Арчанес знаменит своими виноградниками. Так что аппетитнее винограда — никаких подробностей.

Леон засмеялся и перевернулся на живот, наслаждаясь теплом, в котором купалось все его тело. То, что он только что рассказал, было правдой. Но не всей правдой. Они с Тарой провели вместе три вечера и часть одного дня, о чем он и доложил Блэр и Перри в соответствии с условиями пари. Но были и другие вещи. Например, неожиданное пожатие ее руки, лежащей в его ладони, мягкий аромат ее волос, когда она, тоже неожиданно, придвигалась к нему ближе, чем позволяла греческая манера танцевать. Или их встретившиеся через маски взгляды, когда Тара взяла его с собой на дно, чтобы показать место раскопок. Следить, как она брала в руки свои драгоценные находки, было равносильно наблюдению за актом любви, и он понимал: она догадывается, что он это знает. Да, он обсуждал с Тарой ее работу, потому что это давало ему возможность продемонстрировать свои собственные познания в истории — один из элементов соблазнения. Но больше всего очков он зарабатывал во время всех этих пауз и молчания, используя все возможности языка своих глаз и тела, что, он был уверен, поможет ему затащить ее в постель.

Перри натер все свое тело солнцезащитным кремом и взглянул на голые ягодицы своей жены, чтобы проверить, не нужен ли крем и ей.

— Для девушки, которой далеко за сорок, у тебя очень аппетитная маленькая попка, любовь моя, — заметил он.

Блэр сжала мускулы ягодиц в ответ на комплимент — что ни говори, периодическая липосакция, о которой многие подозревали, но наверняка не знали, давала свои плоды. Ее длинные белокурые волосы влажно блестели после купания, а на загорелой коже сверкали кристаллики соли, которые образовывались по мере испарения соленой воды под теплым, сухим ветром. Она так редко надевала купальник во время этого плавания, что светлые полосы от бикини почти слились с остальным телом, оставив только узенькую полоску между бедрами. Перри наклонился и провел языком по оставшейся светлой полоске. Блэр тут же перевернулась, чтобы дать возможность мужу продолжить свое занятие на ее плоском загорелом животе, голом за исключением красивой золотой цепочки на талии.

— Давай примем кокаинчику, — пробормотал Перри. Он подложил ей руку под спину и помог сесть. — Не желаешь полоску? — обратился он к Леону.

— Нет. Ты же знаешь, он у меня не идет под ту грустную музыку, которую Блэр заставляет нас слушать. Под жесткие наркотики мне нужна жесткая музыка.

Блэр и Перри отправились к буфету и быстренько втянули по паре полосок кокаина. Затем они спустились вниз.

Леон лениво перевернулся на спину и сквозь переплетенные пальцы уставился на солнце. Чудесный день! Чудесная жизнь! Полным-полно денег, славы, секса и наркотиков. И все это у него есть. А то, чего нет, он может всегда получить. Леон ладонями прикрыл глаза от солнца. Пари со своими хозяевами оказалось замечательным предлогом для осуществления его собственных планов насчет Тары, появившихся в тот вечер на яхте. Его рукам не терпелось к ней прикоснуться.

* * *

— Разве он не великолепен? — Тара посмотрела в лицо бронзовой статуи в натуральную величину, а затем на Леона.

— Определенно хорош, — согласился Леон. — Они когда-нибудь думали, кто это — Посейдон или Зевс? У него в руке вполне мог быть как трезубец, так и молния. А ты как считаешь? — Он взглянул в ее серые глаза. Была в этой женщине почти детская чистота духа, она раскрывала свою душу без опасений и хитростей. Ее возраст, казалось бы, подразумевал наличие опыта — ей было уже за тридцать. Что же, Перри назвал ее интеллектуальной девственницей, значит, Леон пытается совратить ее разум. Но как же много на это уходит времени… А тело его томилось в нетерпении. Ее глаза блестят, в них светится интерес, но… «Не сегодня», — решил он.

— Мне безразлично, кто он такой, я просто люблю на него смотреть, — улыбнулась ему Тара. Теперь, кто знает, может быть, ей удастся разговорить его насчет его собственных скульптур. Раньше ей это не удавалось.

— Перри сказал, ты делаешь большие героические скульптуры. Вроде этой?

— Больше, — уклончиво сказал Леон.

Они вышли из Национального археологического музея в вечернюю жару. Таре не пришло в голову задуматься, с чего это Готарды решили последовать за ними в Афины. С ними был Леон, и только это имело значение. Тара понимала: необходимо узнать об этом человеке поподробнее. Но, с другой стороны, ей казалось, будто она знала его полностью, целиком с первой минуты их встречи. В нем сошлось все, чего только можно желать. Умный и уверенный, но… чувствительный. И да… очень красивый. Ее атлет во плоти. Неужели это правда?

— Хватит искусства. Как насчет ночного клуба? — предложил Леон. — Это мой первый визит в Афины, и ты могла бы научить меня танцевать так, как танцуют греки, а не как туристы. Кроме того, — он подвинулся к ней ближе на сиденье такси, — мне нравится смотреть, как ты танцуешь.

В маленьком клубе на окраине музыка играла почти так же громко, как его любимый хард-рок, но ее мелодичность, лиризм и сложный ритм подстегивали нервы, будили в нем глубокие эмоции. Певица изливала свои чувства в микрофон, а пианист и музыкант, играющий на бузуке, время от времени ей подпевали. Это действовало на него как-то по-новому — странно и сексуально. Леон и Тара сидели за длинным столом вместе с другими парами, пили вино и закусывали фруктами из расставленных по столу посудин.

— А зачем им гардении? — спросил Леон. Мужчины-греки покупали бумажные тарелки, наполненные цветами гардении, и весь зал пропах ее ароматом.

— Ты сам увидишь, если купишь.

Он жестом подозвал официантку и заказал цветы.

— Какой фразой она заканчивает каждый куплет? Сага… а дальше?

Песня закончилась, и под громкие аплодисменты мужчины вскочили с мест, ринулись к сцене и принялись осыпать цветами гардении музыкантов и певицу.

Леон тоже встал, но к сцене не пошел, а повернулся к Таре и осыпал ее цветами.

— Sag a Pore, — сказала она, пока гардении сыпались на нее ароматным весенним дождем. — Это значит: «Я тебя люблю».

 

Глава четвертая

Тара опустилась на пол у подножия наполовину очищенной мраморной статуи мужчины. Прислонилась к мрамору и закрыла глаза.

— Римские ублюдки, — сказала она. — Что они сделали с этой бронзовой фигурой пятого века, почему она лежит среди всего этого хлама?

— Что ты такое говоришь, Тара? — возбужденно возразил ей Димитриос. — Разве ты не понимаешь, что это означает для экспедиции в целом? Теперь мы можем с уверенностью датировать каждую нашу находку. Мы можем так много узнать! Пиратский корабль — уже достаточно важное открытие, но именно эта дата и римский корабль — это просто потрясающе. Мимо этой находки не пройдет ни одно археологическое сообщество.

— Я знаю. Я рада. Наверное, я просто устала.

Время близилось к полночи. Все их коллеги покинули музей много часов назад, но Тара и Димитриос продолжали работать, пока, всего несколько минут назад, не поздравили друг друга с удачей.

Перед их возвращением в Афины один из ныряльщиков нашел странную металлическую лампу, которая поставила в тупик всю команду. Даже после того как музейные химики сняли многовековые наслоения, загадка оставалась неразгаданной.

И только сегодня Тара заметала, что лампа напоминает кучку небрежно ссыпанных монет. И тогда тайна перестала быть тайной. Весь коллектив остался, чтобы разобрать эту кучу, спаянную вместе химическим воздействием моря, на десять отдельных кусков. Это и оказались монеты, но откуда и какого периода еще предстояло установить.

Тара и Димитриос, оставшись после работы, пытались определить их происхождение, понимая: как только они установят страну и время их выпуска, станет точно известно, чей древний груз они так успешно подняли со дна Эгейского моря.

Они понимали, насколько важна их находка. Монеты оказались римскими. Они даже дату установили — 88 год до нашей эры. В этот исторический период Рим распространил свою власть на весь Древний мир, греки время от времени поднимали восстания против завоевателей, и римляне, наказывая восставших, посылали корабли в беспокойные районы для грабежа. И 88 год был как раз тем годом, когда Афины присоединились к другим бунтующим городам. По-видимому, этот римский корабль, подобно одному из кораблей знаменитого генерала Суллы, два года спустя, выйдя из Греции, сбился с пути, потерпел катастрофу и не смог вернуться домой с трофеями.

— Почему у тебя такой усталый вид? Ты регулярно с ним встречаешься? — Голос Димитриоса был резким, таким Тара его никогда не слышала.

Она удивленно выпрямилась:

— Откуда ты знаешь?

Димитриос собрал монеты в аккуратный столбик.

— Это же видно невооруженным глазом, дорогая. Женщины, которые думают, что они влюблены, не умеют это скрывать. — Он пальцем толкнул монеты, снова рассыпав их.

— Димитриос! — Его сарказм больно ранил ее. Она встала и начала собирать разбросанные по столу книги. — Как это на тебя не похоже — позволять себе замечания по поводу моей личной жизни.

— А разве я не часть твоей личной жизни? Разве мы не друзья? — Он снова сложил монеты в аккуратную стопку. Он ненавидел себя за эти расспросы, но ему нужно было знать, как далеко зашло ее увлечение.

— Разумеется. Но ты же понимаешь, что я имею в виду, — ту часть моей жизни.

— Разве я не знал всех твоих мужчин с той поры, когда ты в двадцать два года приехала ко мне учиться?

— Димитриос! Ради Бога! — Тара хлопнула книгой по столу. — Послушать тебя, так их были десятки. Ты прекрасно знаешь, за десять лет я влюблялась, или думала, что влюблялась, дважды, и одно мое увлечение длилось два года!

— И оба мужчины были прекрасны внешне. Как та скульптура, которую ты так любишь. Как один из твоих богов. — Димитриос пристроил бронзового атлета поверх столбика монет.

— Я… — Тара снова взялась за книги, чтобы скрыть слезы. Впервые за все года, что она его знала, Димитриос разговаривал с ней таким резким тоном. — Я все надеялась, что внутренний мир совпадет с внешним обликом.

— Тара. — Его голос смягчился, отчего ей стало еще обиднее. Он аккуратно поставил фигурку на стол и постучал по голове атлета пальцем. — Тебе никогда не приходило в голову, что ты влюблялась в героический идеал, не соотнося его с реальным миром, реальными мужчинами?

Она смутилась, боясь взглянуть на него.

— Димитриос, пожалуйста. Ты можешь учить меня всему, что касается богов, сделанных из мрамора и бронзы, но только не тех, что из плоти и крови.

— Тара, каким, по-твоему, должен быть мужчина? — продолжал настаивать он.

Она отвела взгляд в сторону, но ответила:

— Наверное, таким, каким хочет видеть его любая женщина. Уверенным. Целеустремленным. Независимого мышления. С интеллектуальными амбициями. Умеющим рисковать и радоваться жизни.

Димитриос рассмеялся так, как смеялся обычно.

— Моя дорогая Тара. Начну с того, что большинство женщин не ищут в мужчинах этих качеств. А почему в этом перечне отсутствует внешность? — спросил он, но, заметив, что она раздраженно передернула плечами, сменил тон, заговорил более осторожно. — Допустим, некий мужчина обладает всеми этими качествами, но внешне он самый обычный человек?

Она круто повернулась к нему.

— Но тогда я вообще могу его не заметить!

— Да, я знаю, — сказал Димитриос. «Еще как знаю», — подумал он. — Но давай допустим, что ты ищешь не по тем признакам. Ты и по работе знаешь, насколько обманчивой может быть внешность.

— Нет, — решительно возразила Тара. — На этот раз я не ошибаюсь. Ты слышал, как он говорит о древних цивилизациях. Он много знает и в моей области. У нас столько общего!

На секунду Димитриосу захотелось закатить ей пощечину. Столько общего? С этим насквозь фальшивым типом? Ужаснувшись своему порыву, он быстро сунул портфель под мышку и заставил себя успокоиться. Затем подошел к Таре и поцеловал ее в лоб, как было у них принято.

— Не спеши, дорогая, — только и проговорил он, ничего другого не придумав. Разве он мог сказать: вообще остановись, ты же знаешь, что принадлежишь мне? — Пожалуйста, Тара!

Она удивленно смотрела на него.

Он высказал свои тайные мысли вслух!

— Забудь о римлянах, — запинаясь, произнес он, пытаясь скрыть свое замешательство. — Думай только о своем атлете. — Он направился к выходу. — И постарайся отдохнуть.

Когда дверь за Димитриосом закрылась, Тара устало опустилась к подножию статуи. Было жарко. «Все разумные люди в это время обретаются на островах», — подумала она. А они так рано вернулись в Афины: экспедиция истратила все деньги, отведенные на сезон, и теперь придется ждать следующего лета, чтобы продолжить работу в том замечательном месте. Она пребывала в отвратительном настроении, ей казалось, до следующего лета еще сто лет. Она расстегнула блузку, позволив ей распахнуться, сняла сандалии и снова прислонилась к мраморной статуе. Сквозь тонкую блузку она холодила спину и уже не казалась живой. Пот, как слезы, стекал по лицу Тары. Она сердито вытерла щеки. Почему она так резко разговаривала с Димитриосом? Даже швырнула книгу на стол. Что он такое в ней затронул, что поднял из глубины души? Страх? Страх чего? Что она никогда не встретит мужчину, который полностью удовлетворит ее? Вину? По какому поводу? За свои тридцать два года она мало любила, а когда такое случалось, выбор был не так уж плох, просто в конечном итоге ее потребности оказывались неудовлетворенными. Нет, вина тут ни при чем.

Страх. Да, это был страх. Что ее страшило? Что Леон Скиллмен окажется не тем, за кого она его принимает? Нет, на этот раз она не могла ошибиться.

Но что она вообще знает о нем? Она примерно представляла, что он знает, но как насчет того, что он думает? Он всячески избегал разговоров о своей работе, даже когда она на него давила. Но на то могло быть много причин. Он намеренно касался ее, когда они танцевали. Но за две недели их знакомства ни разу не попытался обнять ее, хотя танцевал очень близко к ней и не прятал желания в глазах.

Почему тогда она беспокоится? Потому что он стрелял по акулам? Потому что дружил с таким ничтожеством, как Перри Готард? Потому что он — пора в этом признаться — не обнимал и не целовал ее, чего ей так безумно хотелось. Она снова прижалась к твердому мрамору.

Но ведь я никогда не хотела просто кого-нибудь, возразила она самой себе. Даже в качестве друга. Мне нужно было воплощение моих идеалов. Тут Димитриос прав. И потому нельзя позволить гормонам, мгновенной «химии», делать выводы. Так можно здорово ошибиться. А с такой «химией», как у Леона, ей еще не приходилось сталкиваться. Он был таким… мужчиной. Она взглянула на мраморную статую. Не богом. Мужчиной. Впервые в жизни Тара поняла: до чего соблазнительно отпустить тормоза и… Прекрати! Это девчоночий порыв. «Не спеши!» — сказал Димитриос.

Как вообще могла она сердиться на Димитриоса? Даже на мгновение? Тара посмотрела на стол, за которым они проработали столько часов. Римские монеты снова были уложены в аккуратную стопку. Рядом с ними стоял ее атлет. Она никогда не нашла бы этой бронзовой фигурки, если бы не Димитриос и его терпеливое обучение ее всем сложностям морской археологии. Он всегда напоминал ей, что не следует торопиться, особенно при глубоких погружениях.

— Тут легкость обманчива, — говорил он. — Статистически дайвинг более опасен, чем прыжки с парашютом. — Она тогда снисходительно улыбнулась, не веря ни единому его слову.

— Если ты вдруг окажешься в летящем самолете и на тебя наденут парашют, ты прыгнешь? — спросил он.

Еще одна улыбка.

— Так и в этом случае. Нельзя прыгать в совершенно иной мир, глубоко в море, не узнав прежде, чего от него можно ожидать и что делать в случае опасности. Только если ты твердо знаешь, что делаешь, можешь расслабиться и получить удовольствие. Так что не спеши.

Сначала они с Димитриосом часами ныряли в строгом соответствии с установленными правилами, на тридцать пять футов, затем сидели на дне и учились дышать из одного баллона, то есть по тому самому методу, который, возможно, спас их тогда от акул. Он всегда находился в поле ее видимости во время самых страшных этапов тренировки: сбрасывания всего оборудования на дно и свободного подъема на поверхность, при непрерывном выдыхании воздуха из легких, чтобы избежать скопления азота. «Выдохни и пошла!» — одними губами говорил Димитриос на глубине в сорок футов. Только позже он разрешил ей спускаться на большую глубину и делать то, что хочется, открывать невероятные чудеса подводного мира: гигантских губок, кораллы, более золотые по цвету, чем пиратские клады, рыбу-ангела, уводящую ее вглубь, как будто рай лежит внизу, а не наверху. И главное, спрятанные во всем этом царстве ее древние сокровища.

И после каждого занятия Димитриос обязательно говорил:

— Не гони себя так. Найди свой собственный контролируемый ритм.

Даже позже, став опытным аквалангистом, Тара иногда ловила предупреждающий взгляд за стеклом его маски. Это обычно случалось, когда она слишком ретиво рылась в грунте, поднимая муть и теряя драгоценные минуты, отведенные им на погружение.

Контролируемый ритм? Тара нахмурилась. Контроль не был ее характерной чертой. Она всегда отличалась нетерпеливостью. Ее естественный ритм — это прыгнуть как можно глубже и сразу рвануть вперед, впитывая всю красоту, встречающуюся на пути. Еще с детства она помнила предупредительные нотации своего отца — иногда мягкие, как у Димитриоса, иногда резкие. Когда она была подростком и, собираясь на первое свидание, вся обвешалась побрякушками, он снял их, одну за другой, чтобы показать, в чем ее ошибка. И, верный себе, дал ей общий совет:

— Жизнь она тоже как украшения, моя упрямица. Если сомневаешься, не делай. Подожди, пока не убедишься, что права, тогда действуй. Время оно, по большей части, твой хороший друг.

— А как же в неожиданных случаях? — дерзко спросила она.

Отец поднял кустистую бровь. Ему нравился ее характер, хотя он не одобрял ее манеру возражать. Но ответил он ей серьезно, на своем не совсем правильном английском:

— Как раз поэтому и в остальные случаи нужно не торопиться, пусть работает голова. Тогда, если вдруг придет неожиданность и не будет времени думать, за тебя сработают твои рефлексы, ты будешь как летчик в небе, который летает на автопилоте.

Димитриос вслед за отцом продолжил ее обучение.

— Не спеши с выводами, пока не собрала все факты, — говорил он, подразумевая археологию. — Нам неважно, в чем заключается правда, нам лишь необходимо ее знать. Не торопись, моя дорогая.

От прикосновения к холодному мрамору Тара почувствовала себя неуютно. Хорошо бы прислониться к теплой груди Леона! Она закрыла глаза, вспоминая, как положила голову ему на плечо, когда они танцевали под виноградными гроздьями, и она ощущала его чисто мужской запах в открытом вороте рубашки. Тара печально вздохнула: снова ее заносит. Хорошо, что Леону хватает ума «не спешить» — она тут ни при чем. Не то чтобы она легко прыгала в постель с малознакомым мужчиной. Нет, она всегда была осторожна в своем выборе, но Леон не был похож ни на кого из ее знакомых. Он был мечтой, богом, спустившимся на землю.

Леон стоял в дверях мастерской и наблюдал за ней. Глаза закрыты, полностью погружена в свои мысли, легкая морщинка на лбу выдает внутреннее напряжение.

Тара звонила ему в гостиницу несколько часов назад, чтобы предупредить: она не может с ним поужинать, поскольку ей придется работать допоздна. Но Леон все равно пришел к музею и просидел весь вечер в угловом кафе, наблюдая, как расходятся служащие. Это должно случиться сегодня. Истекал срок, так что с отменой свидания считаться не приходилось. Итак, он выпил несколько бокалов вина и проследил, как около девяти часов здание покинули несколько служащих. Затем заказал еду. Затем почитал газету. Выпил рюмку метаксы. Наконец, несколько минут назад, он увидел, как ушел Димитриос. Следовательно, скоро должна появиться и Тара. Но она не появилась, и тогда он вошел в музей через дверь, ведущую в мастерскую. Она сидела на полу у грубо очищенной, обломанной мраморной статуи, абсолютно ничего вокруг себя не замечая, и его в том числе.

Он оглядел мастерскую. «Эти люди — вне времени, — подумал он. — Закопались в обломках прошлого, когда весь мир стремится в будущее со скоростью света». Виновато вспомнил, что и его самого когда-то влекло прошлое. Но все это он пережил давным-давно.

Тем не менее Леон прекрасно понимал, что как раз его знания прошлого и привлекли к нему Тару. Перри был прав: к ней требовался особый подход. Но как бы то ни было, сегодня она должна принадлежать ему. Завтра он получит деревянную свистульку Перри.

Он сделал шаг в комнату. Да, она вполне готова. Но не расстегнутая блузка и влажные спутанные волосы заставили его отказаться от прежней оригинальной идеи — увлечь ее на прогулку при лунном свете у Акрополя. Ему все сказали напряженные линии у рта, говорящие о желании. Он потратил на нее две недели, но теперь она была готова. Это случится здесь.

— Ты знаешь… — Как будто издалека послышался голос Леона. Тара вздрогнула и подняла голову.

Леон, довольный ее смущением, продолжил:

— Блэр полностью ошибалась. Ты совсем не похожа на богиню.

Он прошел мимо нее и остановился у другой мраморной фигуры, на этот раз женской, на некотором расстоянии от нее, мимоходом заметив, что она не застегнула блузку, даже когда он оказался к ней спиной. Леон игриво коснулся пальцем носа богини.

— Видишь? — спросил он, поддразнивая ее. — Совсем не похож. Твой не такой прямой… Вот здесь.

Он переместил ладонь на волосы статуи.

— И здесь тоже — у тебя не такие длинные. Или… вот здесь. — Он провел большим пальцем по плечу богини и очертил обнаженную грудь. — Не такие большие.

Тара не понимала, чего ей хочется больше: то ли застегнуть блузку, то ли, ощутив пробудившееся вдруг желание, распахнуть ее шире. Она почувствовала, как между грудей стекает струйкой капелька пота, другая сбегает по спине. Что за игру он затеял?

Ладонь Леона скользнула по мраморному бедру, затем назад, за спину. Пальцы обхватили ягодицу статуи.

— И не такие круглые вот здесь. — Рука задержалась на ягодице. — Но, как ты знаешь, греки не изображали реального человека, обычного человека. Они изображали героя, атлета или человеческий идеал в форме бога. Физическое совершенство было лишь отражением внутреннего мира. Но это неважно, — его глаза все еще дразнили ее, — потому что я предпочитаю реальных женщин богиням.

Тара медленно и неуверенно встала. Она хотела его больше, чем хотела чего-либо в жизни. Совет Димитриоса был выброшен ее разумом. Значит, он оставлял решение за ней. Он дает ей возможность принять или «не заметить» настоящее значение его игры. Она могла все проигнорировать, ответив усталой улыбкой. Могла рассмеяться его шутке. Или, встретив его вызов лицом к лицу, продолжить игру. Тара поднялась и негромко хмыкнула.

— Ты ведь тоже не бог, — сказала она хрипло, но с теплотой в голосе. Она провела ладонью по гладкой, мускулистой груди статуи, к которой только что прислонялась. Затем оценивающе взглянула на Леона. — Ну, — признала она, — разве что немного… вот здесь.

Тара опустила руку на мраморное бедро.

— Но не здесь. — Она задумчиво пожевала губами. — Разве что немного… здесь? — неохотно согласилась она и пробежала пальцами по виску статуи. — А как насчет разума? Разве внешность всегда отражает внутреннее содержание? Это мне еще предстоит выяснить. «Возлюбленный Пан и все другие боги, которые населяют это место, дайте мне красоту, отраженную в душе; и пусть человек внешне и внутренне будет единым». — Тара с вызовом взглянула на него, ожидая, сможет ли он назвать источник этой цитаты.

Она не почувствовала, как он схватил ее за запястье. Лишь ощутила напряжение в плече и жесткость мрамора, потому что, прошептав ей на ухо: «Федра, глупенькая», Леон повернул ее и прижал к груди статуи. Она ощутила и страх и радость, когда он прижался к ней всем телом; спиной она чувствовала холодную жесткость мускулов статуи и одновременно мягкость губ реального мужчины на своих губах, а затем на груди. Ей показалось, что в этот момент она принадлежит им обоим. Тара почувствовала его руку на своем бедре, ощутила, как энергия уходит из нее и тут же наполняется она новой, как будто его руки одновременно и брали и давали. Она услышала, как он еще что-то сказал, когда они опускались на пол, а может, то был стон боли или радости, она не разобрала. Но это не имело значения, потому что слова потеряли всякий смысл.

И Леон, словно вдруг воспарив в космос, почувствовал, каким требовательным становится ее ожившее тело, и, подчиняясь его требованиям, забыл обо всем, а в голове его осталась одна-единственная мысль: «Вот так и должно всегда быть».

Потом, когда они лежали и голова Леона покоилась на ее плече, Тара тихо рассмеялась, уткнувшись ему в волосы. Она была права! Не стоило медлить. Неожиданно Тара почувствовала, как легонько вздрагивает его тело, и решила: он тоже смеется, переживая тот же восторг, что и она, ту же внутреннюю легкость, победу в битве, которую оказалось так просто выиграть.

Но тут она ощутила влагу на своей груди.

Тара молча прижимала его к себе, изумляясь этим слезам, и только что пережитая эйфория превращалась в холодный ком внутри, а его слезы, унося покой из ее души, поселяли в ней боль и тревогу.

 

Глава пятая

В соответствии с греческой мифологией место для древнего оракула Аполлона было найдено следующим образом: Зевс выпустил с разных концов мира двух орлов, которые встретились посередине, определив самый «пуп» земли.

В шесть лет Димитриос разглядывал то же выжженное солнцем небо, которым правил Зевс, и с восторгом следил за полетом потомков тех двух птиц. Это случилось во время его первых каникул, когда он жил летом у тетушки Леды в ее доме в Дельфах. Миф о создании оракула был первым, услышанным им от тети, когда она укладывала его спать.

В семь лет, мечтая о приключениях, он разыгрывал сцены битвы Аполлона с Пифоном, убивая страшного дракона у святого источника, чтобы стать господином и хозяином оракула.

В течение следующих нескольких лет его воображение наполняли фантастические мифические персонажи, о которых они читали с тетей Ледой, — она стала единственным товарищем его игр, с кем ему было действительно интересно. В придуманном им мире Геркулес стал его сильным другом, Посейдон — строгим учителем, и сам Аполлон разрешал Димитриосу править божественной колесницей, запряженной лебедями. Гефест натренировал его руки, которые изготовляли оружие из веток деревьев и камней, Эрос научил метко стрелять, попадая в яблочко. Предоставленный самому себе, поскольку тетя и его пятнадцатилетний брат Лефтерис трудились в их маленькой мастерской на главной улице, Димитриос бродил один босиком среди развалин храмов в центре земли.

Накануне его десятилетия тетя Леда познакомила его с персонажем, который, как он сразу понял, станет его самым любимым воображаемым напарником — Афиной. Рожденная во всей красе из головы своего отца Зевса, богиня мудрости символизировала все, что он только мог себе вообразить в товарище по играм. Не только мудрая, но смелая и верная, его новая подруга шептала ему на ухо советы, когда в роли Ахиллеса он на заре выходил из своей палатки, чтобы сразиться с храбрым Гектором. К полудню его защитница посылала ему свой боевой щит, когда в роли Персея он собирался отрубить голову Медузе горгоне. Во время обильного обеда, достойного богов (бутерброд с амброзией и вода, подслащенная нектаром, который принесла сама Геба), Димитриос отдыхал на круглой сцене собственного храма Афины, наигрывая на лире Аполлона и подпевая в такт танцам Афины и сестры-близнеца Аполлона — Артемиды, когда они танцевали, увешанные гирляндами цветов, между мраморными колоннами. Закончил он свой замечательный день бегом наперегонки с Афиной — и садящимся солнцем — на огромном стадионе, привязав к пяткам крылья Гермеса.

В этот свой день рождения Димитриос получил самый драгоценный подарок — историю о богине Афине. Именно к ней Димитриос будет возвращаться в детстве каждое лето, и в соответствии с эпическим размахом ее характера юноша будет выстраивать и собственную душу.

Постепенно его мифические товарищи по играм обретали для него плоть и кровь, а дети, с которыми он учился в Афинах, уходили в смутную нереальность. Пока его одноклассники гоняли по спортзалу футбольный мяч, Димитриос сидел в сторонке и мысленно гнал великолепных жеребцов Посейдона по гребням самых высоких волн в море Гомера, темном, как вино. Учителя ругали робкого мальчика, называли его лентяем и бездельником, а родители беспокоились, замечая его отстраненность.

В восемнадцать лет он заявил, что станет профессором, и все вздохнули с облегчением, хотя и забеспокоились — юноша не имел достаточного опыта общения с людьми. Насколько им было известно, Димитриос никогда и ни с кем не делился своими мыслями. Позднее выяснилось, что всю жизнь он копил энергию для работы. Для своей семьи он так и остался загадкой. Но, разумеется, не для тети Леды, которая много лет наблюдала, как носится маленький Димитриос по археологическим раскопкам в Дельфах, с волосами, порыжевшими от солнца, с голыми ногами, покрытыми царапинами, довольствуясь лишь эхом собственного голоса в качестве друга. Тетя Леда никогда не волновалась за будущее племянника, потому что видела, как уверенно обращается он с мечом, сделанным из ветки дерева, и слышала его командирский голос, требующий поддержки от Афины.

И сам Димитриос никогда не беспокоился о том, что с ним будет завтра. Он знал, в его будущее тем или иным образом войдут эти неотступные образы его юности. Его детская площадка для игр в развалинах превратилась во взрослые археологические раскопки, а Афина стала прообразом женщины его будущего. Вот так просто. Ему и в голову не приходило, что это будущее может не вобрать в себя одновременно и выбранную им работу, и выбранную им женщину.

Это пришло ему в голову только сейчас.

«Женщине, которую я полюблю, я вручаю мужчину, каким я стану».

Димитриос перевернул камень, чтобы прочитать надпись с другой стороны: «Мужчины создали героев-богов, чтобы они научили, как стать Человеком».

Он взглянул на потрескавшиеся и изъеденные временем колонны вокруг себя. Он видел совершенство и человечность конструкции, особую красоту каждой колонны, являющейся сознательной метафорой человека: высота каждой колонны — это шесть ее диаметров, потому что у человека нога составляет обычно одну шестую его роста. Он задумчиво вертел в руке обломок камня.

Димитриосу было девятнадцать, когда он высек эти слова на камне и спрятал его здесь. Он сделал это после того, как его класс на второй год изучения английской литературы отправился на экскурсию в храм Посейдона, где когда-то Байрон создавал свои грустные песни. Разумеется, и до этого Димитриос несколько раз бывал там, еще ребенком, вместе с родителями и братом. Но на этот раз он приехал навестить дух, разумеется совершенно не похожий на него самого. Тем не менее в тот день дух Байрона вдохновил его на занятия поэзией. В следующую субботу он вернулся туда на скутере. И, просидев там несколько часов наедине со своими мыслями, уставившись ничего не видящим взглядом на разрисованные граффити руины памятника, он вырезал эти фразы на камне (он никогда не позволил бы себе уродовать храм) с помощью ножа или камня.

Димитриос уже тогда занимался прошлым: писал работы в области философии и истории искусства в Археологической школе. Он понимал, что должен изучить оба предмета досконально, чтобы, сравнив древние цивилизации, сосредоточиться затем на докторской диссертации в такой узкой области, как классическая Греция. Каждое лето он будет работать в качестве практиканта в одной из археологических экспедиций, он будет преподавать и в один прекрасный день возглавит собственную экспедицию.

В тот день, когда ему исполнилось девятнадцать, он распланировал все свое будущее. Именно тогда он решил, что приведет сюда, на это место, свою женщину, когда такая женщина появится, и покажет ей камень, дав ей понять тем самым, что она значила для него еще до того, как он ее встретил. В тот день его юности, когда он сидел в сумерках и слушал, как далеко внизу, подобно любовникам, шепчутся волны, ему все казалось романтичным и особенно значимым. Именно поэтому он высек свою клятву на камне на месте археологических раскопок.

Камень пролежал здесь уже более двадцати лет. Но женщины в его объятиях не было. Эта часть мечты так и не воплотилась в жизнь. Иногда он приходил сюда, чтобы навестить камень и убедиться, что он все еще на месте. При этом Димитриос удивлялся: как так вышло, что до сих пор в его объятиях нет женщины. Сегодня он удивлялся, почему он так упорно цепляется за эту мечту.

Он нашел свою женщину, но, подобно Афине, она предложила ему дружбу, а не любовь. Единственной страстью, которую они разделяли, была страсть к работе.

Димитриос подошел к краю обрыва и посмотрел вниз на темное море. То же самое море. По нему путешествовали древние греки, первые люди, сумевшие понять, что идеал достижим и что радость жизни заключается в стремлении достичь этой цели. Та же земля — родина первой цивилизации, ценившей человека, философию и истину; ее боги впервые были представлены в человеческом облике. Тара тоже так думала. Ее Греция, как и его Греция, — это мощный фонтан, источник западной цивилизации.

Этим он делился с Тарой и многому ее научил. Но неужели он не мог научить ее кого любить?

С той поры, как он ее встретил, она все время искала, но искала не там и не то. Теперь она опять повторяла свою ошибку. Как могла Тара стоять перед ним и рассказывать, как много у нее общего с Леоном Скиллменом? Американец был слишком хитрым. Слишком умным. Слишком циничным. Почему она этого не замечает?

Димитриос пристально смотрел вниз с обрыва. Хотя от воды его отделяли сотни футов, казалось, он видит там свое отражение. Он с горечью рассмеялся. Вот уж на Нарцисса он никак не похож, подумалось ему. А Леон выглядит вполне как бог, которого ищет Тара, чего нельзя сказать о нем, Димитриосе. Смешно с таким лицом, как у него, зваться «Коконас». Потому что «красивым» его никак не назовешь. Темные волосы. Темная кожа. Темные глаза. Не слишком симпатичный. Не урод, конечно. Просто не запоминающееся лицо. Не высокий и не маленький. Не худой и не толстый. Не… не… не…

Даже и не молодой. Тара объявила там, на яхте Готардов, что он присматривает за ней, как курица-наседка. Почему она всегда принимает его мужское желание защитить ее за родительскую заботу? Возможно, он был слишком закрыт, слишком терпелив с ней. Двенадцать лет разницы в возрасте никогда его не беспокоили, и он не верил, что и Тара придавала этому большое значение. С другой стороны, учитывая то, что он является ее постоянным наставником, этот факт ставит его в положение старшего, что может рассматриваться ею как отцовская забота. Сплошь и рядом ученики влюбляются в своих воспитателей: близость интересов, большое количество времени, проводимое вместе, почти предопределяют неизбежную влюбленность. Но не в случае с Тарой. Похоже, она повернула их отношения так, что они задержали ее навсегда рядом с ним интеллектуально, но на параллельных путях физически. Он сделал все, что может сделать мужчина. Он открыл ей свой разум. Она знала его изнутри, как он сам знал себя, но, без сомнения, не воспринимала его как существо сексуальное.

Возможно, он сам виноват. С самого детства он намеренно представал перед другими своего рода платоническим существом, позволяя им узнать только тень себя и не разрешая никому докопаться до своей сути. Он никогда не делился своими чувствами относительно чего бы то ни было и не разрешал никому, даже Таре, сокращать свое имя и называть его Димитрием.

Почему ему всегда хотелось отстраниться от других людей? Даже когда он был маленьким, его никто, кроме тети Леды, не понимал: он даже никогда не мечтал, что кто-нибудь его поймет. Поэтому упорно прятался в себе, лелея и защищая свои внутренние страсти, как слишком драгоценные (которые исчезнут, если он в них признается), чтобы поделиться ими с другими, обычными людьми. Именно так он о всех думал: о своих родителях, учителях, одноклассниках — как об «обычных». Разумеется, Тара не была «обычной», но, к сожалению, она не была и душевной. Он открыл ей свой разум, но разве когда-нибудь он открывал ей свою душу? И возможно, теперь уже поздно.

Внезапно Димитриоса охватила ярость, он поднял руку над головой, но, вместо того чтобы зашвырнуть камень, еще крепче сжал его. Взяв себя в руки, он направился к подножию памятника, нашел потайное местечко и спрятал туда камень. Потом, выпрямившись, долго стоял перед древним сооружением, как делал всегда.

Закрыв за собой калитку, Димитриос направился по тропинке к машине. Когда-то мальчишкой он задумал здесь свое будущее. Теперь он был одним из немногих людей в мире, кто имел ключ от калитки, которую каждый вечер закрывали. Но, чтобы сохранить искусство и идеи, которые вдохновляли на строительство таких сооружений, нужна лишь горстка людей, способных протянуть руки через время и вложить лучшее из каждой цивилизации в жаждущие руки следующего поколения. Тара была одним из таких людей. Но теперь она, вероятно, потеряна для него.

Димитриос ехал вдоль побережья к своему загородному дому и смотрел на море. «Я становлюсь сентиментальным, — думал он, — сентиментальным и… старым, старым в сорок четыре года». Менее чем в миле впереди завиднелся его большой, залитый светом дом, стоящий на холме, подобно одинокому стражнику. Тетя Леда оставила ему все свое небольшое наследство, и он почти все потратил на этот дом. Димитриос предложил половину наследства Лефтерису, но брат отказался с понимающей улыбкой. Лефтерис всегда знал, как любила тетя его робкого младшего брата, и к тому же он только что стал управляющим в магазине одежды на Сигтагма-сквер, принадлежавшем отцу, и в деньгах не нуждался. Он хотел, чтобы Димитриос получил все.

Построенный четырнадцать лет назад, дом Димитриоса был одним из немногих роскошных домов в этом районе. Прибрежная полоса между мысом Союнион и Афинами еще не стала модным местом для постройки загородных домов. Но он хотел находиться поближе к символу стольких своих юношеских тайных планов. Теперь его дом стоял в окружении других больших домов, ресторанов и нескольких гостиниц — одна из них даже с водолечебницей и видом на храм. Его одиночество было нарушено. Но он по-прежнему любил бледно-розовый камень, который выбирал лично, минойский красный цвет колонн и красную черепичную крышу. Подъезжая к дому, к одной стороне которого примыкал теннисный корт, он рассеянно подумал: сколько же раз они играли там с Тарой? Как она любила выигрывать! Его взгляд остановился на каменной стене, огораживающей длинную извилистую тропинку, сбегающую к морю. Сколько раз они с Тарой плавали здесь жарким летом?

Выключив мотор, Димитриос оставил ключ в зажигании и устало привалился к рулю. Отчего он так устал? Легкая грусть после удачной экспедиции или досада из-за утраченных надежд?

По дороге к двери он взял почту, небрежно бросил ее на кухонный стол и внезапно ощутил прилив энергии. Пакет от галереи Холлдон в Нью-Йорке. Прекрасно! Вернувшись с островов и узнав, что Леон и его друзья решили остановиться в Афинах, он позвонил в Ассоциацию торговцев предметами искусства Америки и попросил немедленно прислать ему каталог — интересно, какая галерея занимается работами Скиллмена. Теперь он может увидеть своими глазами, что делает этот парень. Тара упоминала, что Перри Готард назвал его скульптуры «героическими». Димитриос сильно сомневался, что Перри Готард понимает значение этого слова. Он сорвал коричневую бумагу с каталога и быстро нашел в индексе «Скиллмен, Леон». Затем поспешно и одновременно с некоторой опаской открыл каталог на нужной странице и увидел «героические» работы Скиллмена.

— Слава всем богам.

Позднее, уже в постели после освежающего душа, Димитриос осознал: он не может просто выжидать и волноваться — нужно что-то делать. Нельзя же просто так, без боя, отдать единственную женщину, которую он полюбил. Тем более он сам во всем виноват — не заметил, как влюбился в Тару.

Когда он ее полюбил?

Он не знал!

И если он не знал, то как, во имя всего святого, может узнать она? Он всегда называл ее «дорогая». Он всегда целовал ее в лоб. Всегда дарил ей подарки. Поскольку его любовь к ней росла так естественно, не думал ли он, что она так же естественно полюбит и его? Учитывая его возраст и внешность, как мог он рассчитывать, что она проявит к нему какие-нибудь романтические чувства? Тем более что ее всегда привлекали идеальные образы, воплощенные в древних богах.

В ярости на самого себя Димитриос спрыгнул с постели и открыл балконную дверь, чтобы немного остыть. Все! О мягкости и терпении пора позабыть. Тара уже берет отгулы, чтобы побыть с предметом своего обожания. Нужно предпринять что-то радикальное. Но сразу же заявлять о своей любви и пытаться открыто соперничать с американцем слишком рискованно. Нет, чтобы открыть Таре глаза, нужно показать ей Леона и его искусство в другом месте, в обстановке американского глянца, в мире, в котором, по-видимому, живут Готарды. Возможно, тогда Тара оглянется на Грецию и на него и увидит их другими глазами.

Всю свою взрослую жизнь Тара не покидала его больше чем на неделю и даже в этих случаях каждый день звонила ему по телефону. Ее родители несколько раз приезжали в Афины, но она ни разу не высказала желания поехать в Америку, даже на каникулы: работа поглощала ее целиком. Димитриос заставил себя размышлять дальше, хотя подобные мысленные манипуляции были не его стихией. К тому же он не мог представить Тару и Леона вместе или вообразить себе, что Леон в конечном счете окажется именно тем человеком, о котором мечтала Тара. Он понял: рано или поздно она все равно предпочтет Леона, если будет искренне считать, что она нашла настоящего бога.

Поэтому нужно вырвать их обоих из дурманящей атмосферы Греции с ее морем и солнцем. А для этого необходимо придумать проект, который потребует ее полного внимания — слава богам, что экспедиция принесла такие блестящие результаты! — и вынудит хотя бы на время уехать в Америку. Димитриос хорошо знал, какой упрямой может быть Тара. Когда Скиллмен покинет Грецию, она быстро найдет повод тоже отправиться в Америку — навестить родителей, младших сестру и брата — или, что хуже всего, честно признается, что хочет быть с ним. Димитриос знал: он не может позволить Таре самой принять решение о поездке, он должен сделать выбор за нее. Тогда, рискуя сейчас потерять ее навсегда, он может в конце концов получить ее. Если только все удастся.

Димитриос снова подумал о своем камне. Решено. Он отправит Тару в Нью-Йорк.

 

Глава шестая

— Костас! — прошептала Маргарита, заполняя тарелку свернутыми виноградными листьями. — Кэлли работает здесь последний вечер, слышишь? Хватит. Эти мужчины, они свиньи. Ты посмотри, что они вытворяют прямо на глазах у своих жен. — По принятой у греков традиции она сделала вид, что сплюнула на пол, дабы отвратить беду, и кивнула в сторону столика, за которым сидели Готарды.

Костас нахмурился и, покачав головой, продолжил натирать большой кусок сыра, чтобы заправить салат. Он любил Маргариту (они были женаты почти сорок лет), но категорически возражал против всяких суеверий и ненавидел эту ее манеру. На самом деле она не плевала, как делали крестьяне в старых деревнях, но от одной мысли об этом его тошнило. Он тут же почувствовал легкий удар по ноге и взглянул на жену. Она, извиняясь, послала ему несколько воздушных поцелуев, заметила его улыбку и снова с отвращением качнула головой по поводу проблемы с дочерью.

За пятью сдвинутыми вместе столами ужинали, наверное, человек двадцать пять, но, как обычно, Кэлли крутилась около мужчины, сидящего во главе стола, — мистера Готарда. Оживленное личико раскраснелось, когда она слушала, часто хихикая, что он говорит. Один Бог ведает, что он мог ей наболтать. Костас снова нахмурился. Маргарита права. Их дочь слишком молода, чтобы понять, что может означать внимание такого мужчины. Слишком невинна. Нужно положить этому конец. На мгновение он разозлился на Тару, приславшую сюда этих людей. Неужели она так сильно изменилась? Неужели эти люди могут быть ее друзьями?

— Кэлли! — крикнул он дочери. — За другими столиками ждут.

— Минутку, папа. — Кэлли расхохоталась. — Мистер Готард собирается измерить длину моих волос.

Не сводя глаз с Кэлли, Перри взял нож и вытер его о салфетку. Затем, заговорщически улыбаясь, он начал прикладывать нож к ее волосам, неторопливо переворачивая его, начиная с макушки, в густой каштановой гриве.

— Длиной в двенадцать ножей, — хмыкнул он, положив руку на ягодицу Кэлли.

— Кэлли! — взревел Костас.

Она подбежала к нему, вся раскрасневшаяся от возбуждения.

— Ну что тебе, папа? С этими людьми так интересно. Когда они здесь, это все равно, что сходить в кино.

— Убери со столов! — приказал Костас.

Костас Нифороус, сердито сдвинув брови, оглядел свой ресторан. Из его ярких синих глаз исчезла привычная доброжелательность. Он достал бутылку греческого вина, открыл ее и поставил на барную стойку, откуда ее заберет официант по пути к одному из столиков — еще один повод для его неудовольствия. Никто теперь не подходил к столам с горячими греческими закусками, приготовленными Костасом и его женой Маргаритой: всю еду, заказанную посетителями, разносили по столикам официанты. Костас всегда раскладывал по столикам карточки меню, чтобы угодить постоянным клиентам и случайно забредшим к ним туристам, поскольку его маленькое заведение располагалось поблизости от театрального района в западной части Нью-Йорка. Но постоянные посетители, составлявшие основную массу его клиентуры, никогда не пользовались меню. До последних недель он вообще нанимал только двух официантов, и они в основном занимались уборкой грязной посуды со столиков, а не принятием заказов и доставкой еды. Теперь ему пришлось нанять еще двух человек и заставить сына и дочь помогать им в зале по выходным. Да, его бизнес процветал, все так. Он зарабатывал хорошие деньги. Но удовольствия это Костасу не доставляло.

Он наблюдал, как его сын, Ники, несет поднос со стаканами, чтобы наполнить их водой. Его постоянные клиенты сами наливали себе воду за прилавком, чтобы иметь возможность поздороваться с хозяином и перекинуться словечком с другими посетителями. Костасу было приятно думать, что эта его идея помогает общению. И веселью. Греческий ресторан должен быть таким местом, где люди могут приятно провести время. Он взглянул на молчащий музыкальный автомат с пластинками с греческой музыкой. Теперь он молчал почти всегда. Глаза бы его не глядели на вешалки, заполненные меховыми манто. Да, да, поверх своей идиотской одежды они носили экстравагантные меховые шубы. И наконец, взгляд Костаса остановился на мистере и миссис Готард.

Когда они в тот первый вечер появились с друзьями и заявили, будто они друзья Тары, он не сразу в это поверил. Если его завсегдатаи по бедности одевались скромно, но аккуратно, этим то ли нравилось цеплять на себя драную одежку, то ли им хотелось выглядеть персонажами какого-то безумного телевизионного шоу. Его шестнадцатилетняя дочь Кэлли обратила внимание, что их «крестьянские» юбки сшиты из шелка или замши. А штаны разорваны специально! Потом он заметил их лимузины с шоферами, ожидающими на улице, и совсем запутался. Зачем людям, у которых столько денег, так одеваться? Иногда он видел на них футболки с надписями, джинсы и грязные кроссовки, в такой одежде они напоминали пожилых подростков. У некоторых друзей Готарда он даже видел серьгу в ухе. У мужчин. Эти люди были образованны. Богаты. Почему они из штанов выпрыгивали, чтобы напоминать сумасшедших подростков? Этого он понять не мог.

Но понимал он их или не понимал, одно он знал точно: они ему не нравились. После того первого визита Готарды начали приводить с собой по десятку друзей. И через самое короткое время эта требовательная, наглая толпа отвадила от заведения Костаса его постоянных клиентов. Теперь он готовил в основном для этих людей, которые делали вид, что относятся к нему дружелюбно, хотя на самом деле демонстрировали его своим друзьям как своего рода диковинку. В их присутствии он всегда ощущал себя большим неуклюжим медведем. Нет, ему такой поворот событий был совсем не по душе. Но он решил подождать еще несколько недель, прежде чем что-то предпринять. Когда приедет Тара, он спросит ее об этом лично.

При воспоминании о старшей дочери морщины у него на лбу разгладились, глаза заблестели. Уже десять лет семья не собиралась полностью, потому что Тара переехала в Грецию. Костас никогда в этом не признавался, но втайне был разочарован, что его первенец вернулась жить и работать в старую страну. А сколько он пережил и как рисковал, чтобы вывезти оттуда семью!.. Но по крайней мере теперь она приедет на несколько недель. И кто знает, насколько она задержится, когда вновь ощутит вкус Нью-Йорка? Каким чудесным будет в этом году День благодарения! Он закроет ресторан для посторонних и зажарит целого ягненка, как делал когда-то в молодости в Греции. И они отпразднуют американский праздник вместе с именинами Тары, как они всегда делали, когда жили вместе.

Ну почему, злилась Кэлли, заставляя поднос грязной посудой, почему родители всегда мешают ей развлечься? Почему они не могут стать настоящими американцами? Вся ее семья до сих пор жила над рестораном, хотя уже много лет они могли позволить себе перебраться в район получше. Любой американец так бы и поступил. Кроме того, американские родители разрешают своим детям делать все, что им заблагорассудится. Ее же родители, прожив столько лет в Нью-Йорке, все еще придерживаются старых взглядов. Делай это, не делай того, будь такой, будь этакой, не прикасайся к наркотикам, не пей, получай хорошие отметки, гуляй с хорошими мальчиками… Господи, почему они не оставят ее в покое? Все ее воспитание состояло из запретов, и во всем виноват отец.

Вся ее жизнь благодаря отцу состояла из сплошных хитростей. Каждый день в школе она тайком красилась и мазала ногти зеленым или пурпурным лаком, и все это смывала после окончания занятий. Она даже приклеивала к ушам маленькие серьги — пусть в классе думают, что она тоже проколола уши, как все другие девочки и даже некоторые мальчики. Папа наверняка углядит маленькие дырочки в мочках ушей, если она посмеет на такое решиться. А ведь ей хотелось бы проколоть только уши — она и мечтать не смела, чтобы проколоть нос, брови или пупок, как сделали многие девочки из ее класса. Как же она его ненавидела! А мать у нее — настоящая деревенщина. Толстая, носит платья, сшитые как будто из старых кухонных занавесок, и во рту у нее, когда она улыбается, сверкает стальной зуб. А улыбается она постоянно.

Чего хотелось Кэлли — быть такой же, как девочки в классе. И чтобы ее оставили в покое и дали возможность развлекаться. Она бросила взгляд на мистера Готарда и хихикнула, когда он ей улыбнулся. Такой почтенный джентльмен! Длинные волосы с проседью как у кинозвезды или дирижера оркестра. Ногти покрашены бесцветным лаком. От него даже пахло каким-то экзотическим, терпким одеколоном. Среди ее знакомых не было никого, на него похожего.

Костас заметил обмен взглядами и гневно уставился на Готарда, но Блэр весело крикнула ему:

— Не волнуйтесь, Костас, я не позволю ему беспокоить вашу маленькую mignon.

Она повернулась к ультратощей женщине со взбитыми светлыми волосами, сидящей справа от нее:

— Теперь к делу, Фло. Какие картины Эйдрии и какие работы Леона мы должны отдать? Мы отдаем обе картины Эйдрии «Молоток и гвоздь», но какие еще из крупных работ нам стоит…

Флоренс Холлдон с удовольствием потягивала греческий кофе.

— Отдай «Огни города» Эйдрии и «Вечность» Леона, — без запинки посоветовала она. Какая ей разница, какие картины из коллекции Готардов будут висеть в новом крыле музея? Главное, что в их коллекции образуются пробелы, которые она сможет заполнить тем, чем ей захочется. Это означало крупную сумму в ее кармане, а карманы у нее были весьма глубокими.

Фло втайне гордилась собой, тем, что она была честной владелицей галереи (во всяком случае, честной с собой), трезво оценивающей предметы искусства, которые продавала. Разумеется, некоторые дилеры были просто шарлатанами, но некоторые верили — или убеждали себя, что верят, — разглагольствованиям большинства современных художников и критиков. Фло на это не покупалась. Наверное, потому, что она не всегда жила в мире «искусства». Она любила деньги. И любила шик. Когда-то.

После смерти мужа она решила начать работать и открыла стильный дорогой бутик на Мэдисон-авеню. Но очень быстро поняла: большинство клиентов, те, у кого есть деньги, чтобы покупать дорогие вещи, на самом деле не интересуются ни качеством, ни стилем. Им нужно только «быть не хуже других». Поэтому она начала продавать по триста долларов топики с лейблом известного модельера на видном месте и платья, в ткань которых были вплетены инициалы дизайнера. Это было восемнадцать лет назад, еще до того, как такие вещи стали популярными среди среднего класса и пользовались успехом только у элиты. Но в первые же шесть месяцев, после того как в ее магазин случайно забрела одна дамочка, ее доходы возросли в четыре раза.

— У вас все так изменилось, — восторженно пропела покупательница. — Просто замечательно. Вы теперь работаете на более молодых. — Той дамочке было сорок восемь лет, столько же, сколько и Фло в то время, но она не обиделась, потому что эта особа привела к ней своих богатеньких друзей.

Одна из ее подруг, и в самом деле много моложе, лет тридцати в то время, начала заходить постоянно и взяла себе за правило покупать по одному экземпляру всего, что есть у Фло, только разной расцветки. Этой подругой была Блэр Готард. Именно таким образом Фло и попала в мир «искусства».

— Блэр, — Фло не любила перебивать, но все же вмешалась в разговор. — Послушай, солнышко, почему бы тебе не отдать и «Апельсин»? Все здорово повеселятся, пытаясь угадать имя художника.

Глаза Блэр заблестели.

— Блестящая мысль! Я так и сделаю. Просто, чтобы повеселиться.

Фло снова отпила глоток кофе. Бедняжка Блэр. Она так старается. «Апельсин» — дверь, выкрашенная в оранжевый цвет. Двенадцать лет назад она меняла декор своего бутика — делала его более современным для своей «молодой» клиентуры. Блэр как раз пришла, чтобы купить вещи всех цветов, и остановилась перед дверью в примерочную, которая была прислонена к зеркалу в коридоре. Дверь представляла собой кусок дерева: ни ручки, ни петель — ничего. Но она была недавно выкрашена. В оранжевый цвет. Маляр схалтурил, и вся поверхность была покрыта потеками и каплями краски. Фло отказалась навешивать дверь, прежде чем ее перекрасят.

— Надо же, какой фантастический оттенок оранжевого, — умилилась Блэр. — Мне бы не помешал купальник такого цвета.

Фло рассмеялась.

— Разве это не пример настоящего искусства? Прости, но я не выдам тебе имени художника.

Вот так все и вышло. Совершенно непредсказуемо. Настоящее безумие. И все-таки чистая правда. Блэр неуверенно ответила:

— В самом деле? Разве ты торгуешь и предметами искусства? Или ты купила это для своей собственной коллекции? Но как можно создавать коллекцию, если ты не называешь имени художника? Это что-то новое?

Фло перестала смеяться.

— Ну да. Это действительно нечто новое… — быстро нашлась она с ответом. — Но этот художник устал от обилия монограмм и подписей на одежде, машинах, на всем, что стало таким популярным в последние годы. Он хочет, чтобы ценили его за работу, а не за его имя. Но, поверь мне, когда-нибудь он станет очень широко известным безымянным художником.

Фло закашлялась от крепкого кофе. Ей до сих пор невдомек, как она тогда не подавилась этими словами. Тогда это показалось ей милой шуткой. Но Блэр вернулась на следующий день и купила дверь за двадцать тысяч долларов. Деньги для таких людей, как Блэр, не значили ничего. Все делалось из спортивного интереса.

Фло увидела в журналах фотографии картин так называемого постмодернистского современного искусства, которое производилось в «Шпалах». Она поехала туда в ближайшее воскресенье. Оказалось это старое, брошенное паровозное депо в Бруклине, где поселились художники, нуждающиеся в дешевом жилье, правительственных грантах и обществе друг друга. Ей повезло: она познакомилась с Эйдрией Касс, которая специализировалась на пятнах, каплях и пузырях на больших полотнах. Переход от безымянного художника к Эйдрии Фло совершила легко. Это, кстати, способствовало появлению имени художницы в заголовках газет. Один рыночный маневр, и Фло превратилась из продавца в дилера по искусству. Без дураков. Плыви по течению, Фло.

Так она потеряла свой шик. Но какие деньги она заработала! Каждому из сидящих за этим столом она хоть что-то, но продала. А почему бы и нет? Не купят у нее — купят у другого. Это необходимо им для поддержания собственного статуса и светского блеска. Поэтому хватит чувствовать себя виноватой. Кстати, к сегодняшнему дню она прославила по меньшей мере пять художников, что, соответственно, увеличило капиталовложения ее клиентов, включая Готардов. Так что она вполне компенсировала свой первоначальный обман. А теперь «Апельсин» будет висеть в музее. Какой ужас!

Блэр снова обратилась к Костасу.

— Костас, дорогой, когда приезжает Тара? — Как забавно, подумала Блэр. Они все трое были уверены, что Димитриос Коконас испытывает романтические чувства к своей протеже. Тем удивительнее, что, после того как Тара и Леон начали встречаться, Димитриос отправил свою драгоценную Тару прямиком в Нью-Йорк, дабы она организовала в музее Метрополитен выставку их римских находок, то есть непосредственно в объятия Леона.

— Тара приедет ко Дню благодарения, — коротко ответил Костас.

— Блеск! — Блэр одарила его сияющей улыбкой. Она действительно была довольна: ей еще никогда не приходилось хвастаться археологом. — Значит, она будет здесь к открытию крыла, посвященного двадцатому веку, в нашем собственном маленьком музее. Мы устраиваем большой прием в честь открытия, и вы с Маргаритой должны обязательно прийти.

Костас Нифороус пробормотал что-то невнятное.

 

Глава седьмая

Черт! Леон швырнул бутылку с пивом в стальной оковалок, только чтобы что-нибудь сделать. Бутылка разлетелась вдребезги, и жидкость потекла по краям металла, но сам стальной слиток даже не прогнулся. Он и не пытался сделать вмятину, просто хотел расколотить бутылку. И искусственно ускорять коррозию этой стали тоже не было необходимости: она самостоятельно становилась коричневой в результате быстрого окисления.

Корпорация, заказавшая скульптуру, робко заикнулась, что им хотелось бы иметь что-то коричневое, под стать их логотипу. Леон всегда делал то, что хотел сам, и они это знали, но, какого черта, почему бы не выбрать такую сталь, которая сама проделает за тебя эту работу? Правление было в восторге, когда он согласился.

Леон отправился к холодильнику за новой бутылкой пива. Правление, увы, не знало, что ржавчина с этой стали рассыплется повсюду, так что вскоре после установки скульптуры вся дорожка в подъезду здания будет засыпана противной коричневой крошкой. Прекрасно! Корпорация не сможет пожаловаться. Их требование к цвету будет перевыполнено. К тому же, в газетах появится множество возмущенных статей по поводу изгаженного тротуара, а это вновь привлечет к нему внимание публики. По крайней мере, его творение будет стоять незыблемо. Он вспомнил одного художника, за которого корпорация заплатила очень дорого, считая его надежным капиталовложением, чьи работы, установленные по всей стране, начали разваливаться. Да, это забавно. Возможно, стоит попробовать. Нет, эту шутку придумал другой. С шутками тоже следует быть оригинальным. Это точно.

Леон взял сварочный аппарат и принялся за работу. Если честно, ему надо было оттянуться не из-за этого металла или правления. Просто ему не хотелось делать эту проклятую штуку. После возвращения из Греции он никак не мог заставить себя работать. Неважно из-за чего вдруг возникла эта проблема. Просто его это бесило. Скульптура должна быть готова сразу после Нового года, а она оказалась упрямой, как мул. Ранее придуманный дизайн уже не казался достаточно грубым, а ничего нового в голову не приходило. Он знал, что сотрудникам корпорации это без разницы. Они все равно редко понимали, что делают, когда шла речь об искусстве, но все работы Леона всегда были отмечены только ему свойственной целостностью, а эта болванка не хотела с ним сотрудничать. Или дело было в чем-то другом?

Ладно, какого черта? Леон взглянул на часы и бросил сварочный аппарат на осколки бутылки. Слишком рано, чтобы начинать работать, его помощники еще не появились. В чем он нуждался, так это в хорошем сексе. По правде говоря, вот уже несколько недель именно это ему и требовалось. Секс по полной программе. Он оставил записку рабочим и направился к двери.

— Ты только не волнуйся. С каждым мужиком такое хоть раз, да случается. — Голос Эйдрии был теплым и сочувствующим. Леон рассеянно смотрел на огромные груди женщины, которые свисали до уютных складок на животе. Она была розовой, полной и зрелой, как женщины на картинах Рубенса. Толстой, неухоженной и намеренно грубой. Она олицетворяла все, что он ненавидел в женщинах, и потому была для него идеальным наркотиком. Она также была приемлемой любовницей и верным другом, что ему нравилось, хотя он в этом не признавался. Эта земная женщина давала ему кров, где он мог укрыться от внутренних сомнений, и потому он продолжал приходить к ней, гонимый не столько сексуальным желанием, сколько внутренней потребностью. Она всегда его поощряла и никогда не судила.

Леон откинулся на подушку и прикрыл пах грязным покрывалом. Депрессия давила на него. Все в этой спальне было в равной степени безвкусно. Шпильки, старый лифчик и косметика разбросаны по туалетному столику, на висевшем над ним зеркале чем-то красным — помадой? — было написано: «Чистка». Леон криво улыбнулся. Только Эйдрия могла напомнить себе о необходимости сходить в чистку, мимоходом что-то изгадив.

— Я еще и работать не могу, — сказал он уже без улыбки.

— В чем дело, детка? Уж не влюбился ли ты?

Леон покачал головой. Это было правдой. Он и в самом деле не мог понять, что с ним происходит. Эйдриа потянулась, подняв руки и продемонстрировав густые пучки волос, издающие эротичный, терпкий запах, что напомнило еще раз, какая она в самом деле земная женщина.

Еще она была здорово под кайфом. Она протянула ему полупустой стакан с вином, а себе взяла красную самокрутку с марихуаной и заговорила, не выдыхая дыма:

— Я же говорила, сначала тебе надо расслабиться. Уверен, что не хочешь?

Леон устало покачал головой.

— Ладно, но кончай с депрессией. Вялый член ничего не значит, но депрессию я не выношу. Забудь об этом. Я все еще тебя люблю, хотя ты становишься для меня немного староват. Хочешь, пожарю яичницу?

Леон снова отрицательно покачал головой. Казалось, у него ни на что нет аппетита. Может, он и в самом деле становится старым? В течение десяти лет он время от времени спал с Эйдрией — когда все начиналось ему было всего двадцать. Этот возраст ей больше нравился. Только в прошлом месяце она устроила вечеринку в честь своего пятидесятипятилетия, на которую пригласила всех ее текущих любовников, чтобы познакомить друг с другом. Леон, которому был тридцать один год, оказался там самым старым.

И все-таки что-то было не так. Ничего не получилось у него и с Блэр. Во время возвращения из Греции, после первого постыдного провала, он начал придумывать всякие предлоги, чтобы отказаться, — вроде головной боли или морской болезни, как какая-то светская сучка, решившая проехаться на дармовщинку, не заплатив за поездку единственным приемлемым для Готардов способом. Блэр и Перри рассчитывали на занимательный секс вместе или попарно, но они были хорошо воспитанными старыми друзьями и никогда не поднимали вопроса о его импотенции, делая вид, что все понимают. Но проблема заключалась в том, что он сам ничего не понимал. С тех пор и до сегодняшнего дня он не пытался заняться сексом.

Джейсон, одиннадцатилетний сын Эйдрии, вошел в спальню и принялся рисовать себе усы материнским карандашом для бровей. Мальчик никогда не видел своего отца. Мужем Эйдрии был довольно известный художник, который любил постреливать из ружья по банкам с краской, и однажды, когда Эйдриа была на пятом месяце беременности, нечаянно застрелился, чистя ружье. Во всяком случае, так писали в газетах. Джейсон Касс-старший оставил своему сыну только имя и плохие сны. Леон даже представить себе не мог, каково это быть ребенком Эйдрии Касс, не имея отца. Она была богата, знаменита, все светские львицы желали заманить ее к себе в дом. Она всегда увлекалась политикой и заполняла свой большой дом в Бруклине самой разнообразной публикой: журналистами, политиками, рок-звездами, астрологами, работниками телевидения и Голливуда, общественными деятелями, манекенщицами. Хотя это и был тот мир, в котором вращался Леон, он никогда не относился к нему серьезно. Забавно — и больше ничего, а вот Эйдриа была ярой активисткой. Но под всей этой мишурой и слоями жира находился на редкость верный друг, и за это Леон всегда был ей признателен.

Джейсон подошел к кровати, сделал вид, что затягивается материнским косячком, и вернулся к зеркалу, чтобы пририсовать себе бакенбарды.

Леон встал, надел брюки и свитер, а Эйдриа тем временем устроилась поудобнее, чтобы еще поспать.

— Увидимся, — сказал он, мимоходом дружески шлепнув Джейсона по попе.

Эйдриа подняла глаза и послала ему воздушный поцелуй.

— Звякни мне, когда прибой снова пойдет в гору, детка.

* * *

Ночь выдалась ясной и холодной (в воздухе уже чувствовалась ранняя зима), но Леон решил взбодриться и пошел пешком. Бруклинский мост протянул множество световых цепей между Бруклином и Манхэттеном, как будто поддерживая два района на плаву. За мостом вырисовывался абрис Манхэттена — ряд многоэтажных огней разной формы и высоты. Они поднимали невидимые дома в небо и были такими яркими, что на их фоне звезды были почти не видны.

В заливе темной воды поднимался в темное небо яркий источник света, надежный маяк, который каждый мог видеть. Леон остановился и облокотился на канат, наконец-то ощутив покой.

— Миледи, — пробормотал он. Именно так он думал о статуе Свободы с того самого момента, как только увидел ее. Ему было двенадцать лет, когда мать одним солнечным воскресеньем привезла его сюда на пароме из Нью-Джерси. Эти еженедельные воскресные экскурсии были самыми приятными моментами за всю неделю. Они были особенно увлекательными еще и потому, что мать его была преподавателем искусства в высшей школе, однако — Леон смутно понимал это уже тогда — никогда не показывала, что чему-то его учит, просто очень естественно говорила обо всем, что они видели, будто любознательный и верный друг. Хотя статуя Свободы была лишь одним из чудес, которые показала ему мать, он сразу же почувствовал к ней привязанность, уже не покидавшую его никогда. Теперь он ощущал даже некоторую неловкость за то, что до сих пор испытывает глубокие чувства к тому, что со временем научился называть «китчем». Он стеснялся признаться, что до сих пор помнит каждое слово из стихотворения Эммы Лазарус, выгравленного на постаменте статуи. Леон поймал себя на том, что тихонько повторяет четверостишие:

…Сильная женщина с факелом, чье пламя Есть пойманная молния, и ее имя — Мать беженцев. Из ее вытянутой руки Исходит радушие, обращенное ко всему миру…

Бессознательной молитвой перед статуей, перед идеей, перед страной, сделавшей эту идею реальностью, перед матерью и своим детством — так звучали для него эти слова. Но было в его голосе и отчаяние. В этот редкий, странный момент оно свидетельствовало о том, что ни на одну из своих детских молитв он так и не получил ответа. И никогда не получит. Потому что единственными богами, перед которыми он когда-либо преклонялся, были боги, вылепленные древними мастерами.

Со временем Леон понял: эти великие, исторические работы, которые он так обожал ребенком, были идеалами, и ни одному человеку не дано подняться до их высоты. Почему же у греков это, кажется, получилось? Он ненавидел их за то, что когда-то верил — это достижимо. Неописуемый трепет, который Леон ребенком испытывал перед этими творениями, далеко превосходил просто восторг от созерцания совершенной формы. Он обожал их, не понимая, что в основе его обожания лежит способность этих скульпторов видеть человеческое благородство как естественное условие существования.

Но Леон тем не менее понимал: его чувства к статуе Свободы во многом объясняются тем, что на ее лице было то же спокойное, уверенное выражение, что и на греческих статуях. Однако дело было не только в этом, хотя он ни за что бы в том не признался: Свобода была женщиной. Даже в двенадцать лет он был уверен: произведение искусства, держащее факел свободы, по самой сути должно быть женщиной. Поэтому позднее, когда он сам начал всерьез заниматься скульптурой, у него появилось стремление выбирать такие темы для своих работ, которые лучше всего можно было реализовать через женщину или девушку.

Когда ему было четырнадцать лет и он уже несколько лет лепил из глины фигурки зверей, в одной из книг матери по искусству ему попалась на глаза фотография, которую он трансформировал собственными руками: вылепил трех девушек, танцующих, взявшись за руки. Барельеф «Три грации» получился грубоватым, даже несмотря на терпеливые подсказки матери, но ему удалось уловить ощущение игривого веселья. Позднее, в высшей школе, где он учился у своей матери, он назвал свою первую зрелую работу «Весенний цветок». Он отдал своей сестре Элли, которая была на год старше его, все свои карманные деньги, накопленные за семестр, чтобы она согласилась позировать ему дважды в неделю. В тот семестр он должен был изучать драпировку (вроде той, которую он видел ребенком на греческих и римских статуях в музее Метрополитен), и он изобразил задрапированную фигуру девушки, поднимающуюся из листьев подобно бутону. Элли позировала в купальнике, прикрывшись сверху куском шифона, но в конечном итоге его «Весна» стала воплощением обнаженной женственности, лишь слегка прикрытой прозрачным материалом. Он также изменил лицо, приблизив черты лица сестры к тому образу, который жил в его душе. Когда, проработав всю ночь, чтобы закончить работу вовремя, Леон представил скульптуру комиссии в качестве своей экзаменационной работы, он так и не понял, почему его мать вдруг извинилась и вышла из классной комнаты.

Он только знал, что весной мать выставила эту небольшую бронзовую фигурку в холле перед аудиторией, где была организована художественная выставка, в тот самый вечер, когда шла школьная пьеса. Очень многие учителя посчитали это проявлением «фаворитизма» с ее стороны, что было неприятно, но она твердо стояла на своем. Она и до сих пор держит эту фигурку на виду в том доме, где прошло его детство. Наверное, как доказательство рано проявившегося таланта.

Леон пошел дальше по мосту, и его воспоминания были такими же ясными, как ночь. Он видел свет задних фар проезжавших внизу немногочисленных машин. Они казались ему сигнальными огнями на перепутьях его жизни, и указывающий свет каждого огонька будто против воли тянул его за собой — до следующей остановки.

Нет. Это не совсем так. «Весенний цветок» не был ни лучшей, ни последней его скульптурой, изображающей женщину. Была еще одна, но ее больше не существовало, разве что она каким-то образом сохранилась на дне реки.

Странно, что ему вспомнилось «Обещание» сегодня, после стольких лет. Внезапно в его мозгу промелькнул образ Тары. Нет, не в мозгу. В его руках. Руки держали ее образ, как будто он уже создал его. Так он когда-то создал «Обещание». Почему? Почему он думает о них одновременно и именно в это мгновение?

Леон остановился и долго стоял на мосту, не шевелясь. Получалось, что он не может делать два дела сразу. Он может либо идти, либо думать.

Медленно, но со все большей определенностью к нему приходил ответ на вопрос, который мучил его в течение нескольких недель. Почему он заплакал в тот первый раз с Тарой? Последний раз он плакал еще подростком. Смешно. И неловко. И главное — все никак не мог остановиться. Позднее он постарался превратить все в шутку. Для нее. Но для него самого это не было шуткой. Только теперь, здесь, он начал понимать, в чем дело. Тара и «Обещание». Сначала эти слезы, в потом его неспособность заниматься сексом со старыми партнершами. Невероятно! Ведь Тара — всего лишь предмет пари. Но сейчас он начал осознавать: с самого начала все в ней напоминало ему об «Обещании». Неужели все обещания шестнадцатилетней девушки реализовались в женщине тридцати двух лет? Какая глупость, ведь столько лет прошло. Но в глубине души он знал, что это так. Занимаясь любовью с Тарой в тот первый раз в мастерской музея, он чувствовал себя шестнадцатилетним — то же ощущение новизны и тот же трепет. Все, что он считал реальным, когда ему было шестнадцать, когда он был с Валери.

Валери Чарлез. «Чаз». Одна из самых популярных девушек в школе и, безусловно, самая ослепительная: длинные темные волосы, сильное, спортивное тело и огромные фиалковые глаза, обрамленные такими густыми и длинными ресницами, что они казались ненатуральными.

Леон в шестнадцать тоже был ничего себе, хорошенький, черты его лица еще не обрели мужественности, зато тело выросло на шесть дюймов за тот год и налилось мужской силой не по возрасту. Его впервые начали замечать девушки. Он наслаждался их вниманием, но все равно был поражен, когда на субботних играх с мячом к нему подошла Валери. На ней были обтягивающие белые шорты и еще более обтягивающая красная маечка.

— Мои груди сойдут? — спросила она, широко распахнув глаза.

Леон облокотился на биту, чтобы не упасть, и смотрел прямо в ее дразнящие глаза, ожидая, что она еще скажет. На ее грудь он смотреть отказывался.

— Я видела «Весенний цветок» на художественной выставке в прошлом году. Она была хорошенькая, но самое хорошее в ней прикрыто этой тряпкой. Как насчет того, чтобы в этом году сделать обнаженную скульптуру?

Впервые он не придумывал никакой темы, не ставил перед собой художественных задач, ему только безумно хотелось воссоздать то, что уже существовало, — Валери.

Своим материалом Леон выбрал чувственный мрамор и смело решил отказаться от глиняной модели. Он поставил Валери на камень, смутно представляя, что он установит статую над водой, где будут камни поменьше и, возможно, плавающий цветок. Он дал проекту рабочее название «Водяная нимфа», хотя и понимал, что использовать его он никогда не сможет. Но мать учила: если у него в начале работы нет темы или названия, которые отражают сущность его намерения, это может помешать ему исполнить свой замысел. Где-то в глубине души Леон понимал, что такое название поможет ему выразить плавную красоту Валери, одновременно сохранив атлетизм игривой нимфы. С того дня все его мысли, днем и ночью, много недель подряд, были заняты этим образом, образом из плоти и крови, ставшим центром его существования.

А Валери действительно оказалась игривой нимфой.

— Вот так, Леон? Ты так хочешь? Скажи мне, что ты хочешь, Леон. Как насчет этого, Леон?

Вытянув одну длинную ногу вдоль камня и выгнув спину так, что ее полные молодые груди устремились к солнцу, а волосы рассыпались там, где позднее будет вода, она соблазняла его так невинно, что он, чувствуя свою вину, не смог устоять перед страстным желанием, которое в конечном итоге заставляло его снять ее с камня и положить на мягкое, травяное ложе любви. Но ее отклик был таким открытым и страстным, что вся его нервозность растворилась в сладком обладании ее телом.

Его любовь к Валери росла в точной пропорции с продвижением работы. Он воссоздавал ее живое тело в замерзшем образе из белого камня. Его руки дрожали, когда он касался тела, как живого, так и мраморного.

Они занимались любовью, лежа на ковре из полевых цветов, в прозрачных струях ручья или стоя у дерева — везде и всюду, в любой позе, какую только могли придумать. Они работали, потом перекусывали, затем забавлялись, а иногда не делали ничего, просто лежали на спине и смотрели в небо.

Даже сейчас, стоя на мосту, пронизанном холодным октябрьским ветром, он не мог вспомнить ничего о том лете, кроме теплоты: теплоты ее дыхания, теплоты ее рук и жара, который она вносила в его тело. Была ли та весна теплой? Он совершенно не помнил.

Леон поднял воротник свитера, чтобы закрыть шею. Ночь его уже не бодрила. Он чувствовал озноб во всем теле, огни над ним напоминали холодные осколки льда, а красные огни внизу сверкали, как предупреждающие сигналы.

Ему пришлось узнать, что Валери принадлежала не только ему одному.

По своей невинности ему в голову не пришло спросить, была ли она девственницей, как и он. Позднее он узнал, что есть соответствующие признаки, но тогда он принимал как данное те чудеса, которыми они наделяли друг друга, и был уверен, что для нее они были такой же опьяняющей новинкой, как и для него.

Но он ошибался.

Когда скульптура была закончена, он поместил ее в тени у ручья, который пробегал по травяному лугу недалеко от того места, где Валери ему позировала, и повел туда мать, чтобы показать завершенное наконец творение. Как учитель она, разумеется, часто поправляла его технику на отдельных этапах, но на последней, завершающей стадии Леон не позволял ей смотреть его работы — он хотел удивить ее этим подарком. «Водяная нимфа» сидела на камне в окружении других естественных камней, на краю ручья, омываемая прозрачной водой. Его мать долго молча стояла перед ней. Наконец она спросила:

— Как ты ее назовешь?

— Я до сих пор не знаю, — признался Леон. — Рабочим названием была «Водяная нимфа».

— Тут куда больше, — возразила мать, — намного больше. Я бы назвала ее «Обещание».

Она так и не спросила, кто ему позировал, и, если у нее и были какие-то мысли по этому поводу, она их никогда не озвучивала. Но Леон, заметив ее мудрую улыбку в тот день, когда она посмотрела на статую, а затем на него, почувствовал, что она все знает и рада за него.

— Что же, — сказала она, обнимая его за талию, когда они возвращались к машине, — я уверена, что неприятностей от коллег мне не избежать, но если никто не представит чего-нибудь необыкновенного, я снова выделю тебе почетное место на показе.

Что она и сделала. Но на этот раз недовольных не было. Казалось, работа заставила всех замолчать. И не потому, что натура была обнаженной (так поступали сплошь и рядом), но потому, что чистота и естественность юной женщины как будто пришла из другого века, на мгновение вызвав воспоминание о мифических русалках, отдыхающих на камнях в лучах солнечного света. И все же она олицетворяла реальную девушку и одновременно вечное сияние юной женственности, а потому привлекала еще более пристальное внимание. Но особенно волновало лицо. Такое лицо люди представляли себе, когда думали об ангелах или богинях… но это было удивительно человеческое лицо, радующееся тому, что оно человеческое. Поднятое навстречу ветру, который каждый зритель не видел, но чувствовал, откинутое назад настолько, что длинные волосы купались в воде, глаза полузакрыты, сосредоточены на каком-то внутреннем видении, известном только самой нимфе, рот приоткрыт как будто в ожидании, что ветерок подарит ей поцелуй вместе с дыханием жизни.

В тот день, когда состоялась премьера школьного спектакля, большинство родителей и студентов просто стояли молча перед скульптурой. Говорили мало, но на каждом лице можно было заметить выражение надежды.

Тут появилась группа футболистов.

— Эй, да это же Чаз.

— Разве это не Чаз?

— Лицо не совсем ее, но тело — один к одному. Как насчет большой родинки у нее на жопе? Эй, да он забыл про родинку.

Они попадали друг на друга, заливаясь смехом и обмениваясь шутливыми ударами, как принято среди таких ребят в раздевалке.

Леон стоял в углу и чувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он никогда не называл Валери «Чаз», ему казалось, что это прозвище не подходит к ее мягкой женственности.

Тут появилась она сама и сразу же присоединилась к парням.

— Я все гадала, — засмеялась она, — узнает ли меня кто-нибудь из вас? Здорово, верно? Какая еще девушка может похвастать, что она позировала для настоящей скульптуры, когда ей было шестнадцать?

Она заметила Леона, подбежала к нему, закинула руки ему на шею и потащила к статуе, целуя его на глазах остальных поклонников. Она не заметила, что он не отвечал на поцелуи.

Пока шла пьеса, Леон извинился перед Валери и остальными, прошел в пустое фойе, вытащил скульптуру из воды и вышел из здания. Он сел в отцовскую машину и поехал к реке, на то место, где делал эту скульптуру. Но уже там, на месте, оказалось, что не так-то легко утопить свои мечты.

Несколько длинных минут он стоял на крутом берегу, благоговейно держа фигуру в руках. Его руки дрожали, в последний раз касаясь гладкого мраморного тела, а в голове тупо вертелась мысль о том, что женщина, которую он держит в руках, не просто «обещание». Она была его идеалом, такой, ему представлялось, должна быть женщина.

Он вдруг заметил, что потоки дождя залили гладкую поверхность камня. Сухие, беззвучные рыдания раздирали его грудь. Но он не издал ни звука, только слезы текли по его лицу. Валери… Она была так необыкновенно… прекрасна. И такой чистой, как тот белый мрамор, из которого она была сделана. Во всех отношениях она была тем, что для него свято. Теперь он держал все это в руках в последний раз. Он знал, что должен освободить от этого свое сердце.

Затем мужество, в котором он так нуждался, всколыхнулось в нем. Его родил гнев. Но злился он не на Валери. Он злился на себя. Как мог он быть таким наивным? Ни секунды больше не колеблясь, Леон швырнул «Обещание» в глубокую реку. Фигура сразу исчезла под водой, как будто никогда и не существовала, а слезы высохли, как будто и не были пролиты. Это был последний раз, когда Леон Скиллмен плакал.

Он ушел, не оглянувшись. Вернулся в школу и досмотрел до конца спектакль. Пошел вместе с Валери на вечеринку, которую устроил драматический факультет, смотрел, как она кокетничает с другими парнями и холодно недоумевал, как он мог быть таким глупым, таким младенцем, чтобы верить, что она принадлежит ему так же полно, как он принадлежал ей. Позднее его сестра отправилась еще на одну вечеринку, к подруге. Ее родители уехали на выходные, это означало, что там будет выпивка, может быть наркотики и наверняка опытные девицы. Он решил присоединиться к ней.

Но, прежде чем уйти, он подошел к Валери, которая танцевала с его одноклассником, и, схватив ее за руку, впился в ее губы длинным поцелуем, быстро найдя ее язык, — он знал, что этой сучке нравится! — и не отрывался от нее, пока не почувствовал, что все ее тело запылало огнем желания. Затем он небрежно толкнул ее назад в объятия парня и шлепнул как раз по тому месту, где находилась знаменитая родинка.

— Пока, Чаз! — крикнул он, быстро удаляясь.

На вечеринке старшеклассников он много смеялся и пил много пива. Но не опьянел. Это дети пьянеют. А он уже перестал быть ребенком. Он чувствовал себя превосходно! До конца вечеринки он успел трахнуть двух разных девушек в двух разных ванных комнатах.

Когда после полуночи он и Элли вернулись домой, родители ходили взад-вперед по гостиной, расстроенные, как они считали, кражей скульптуры Леона. С каменным лицом он рассказал им, что сделал. Отец не вымолвил ни слова, просто пошел спать. Но мать несколько часов спорила с ним, умоляла, угрожала. В каком месте реки он утопил статую? Если ему не нужна его работа, она достанет ее сама. И почему? Почему? Леон отказался что-то объяснять. Она ушла спать в слезах.

Мать не оставляла его в покое несколько дней. Стоило ему войти в комнату, как она начинала снова уговаривать его. Через неделю отец попросил его объяснить только одно: почему он решил уничтожить статую? И снова Леон отказался отвечать. Мать никак не могла смириться, но отец сказал: это его личное дело, она должна отнестись к нему с уважением и успокоиться. Леон знал, что рана, которую он нанес тогда своей матери, не зажила до сих пор.

С той поры он начал заниматься сексом со всеми девушками, которые попадались на его пути, а попадалось их немало, потому что он был очень хорош собой. Он просто диву давался, как мало нужно, чтобы завалить их в койку. Он сделал совращение наукой — никто не мог ему отказать. Через некоторое время он стал подыскивать себе наиболее непривлекательных девушек. С ними он действовал как робот, без малейших чувств, но его разум все еще был в ярости, и он наказывал себя самым безжалостным образом за то, что поверил, будто идеал возможен, будто обещание может быть когда-нибудь выполнено. После нескольких месяцев разгульной жизни он почувствовал в себе глубокую перемену и порадовался этому. Отрочество осталось позади.

Леон снова взглянул на мост, содрогаясь от холода и воспоминаний. Он понятия не имел, сколько времени тут простоял. Мост находился в ином времени, подумал он. Как и статуя Свободы, как все «идеальные» скульптуры. Как «Обещание». Его мать тоже принадлежала иному времени.

Мать молчала все лето, но, когда он отказался записаться на старший курс по искусству, споры начались снова. И снова отец остановил ее. Казалось, он понимал, что терзает Леона, и догадывался: к искусству это не имеет никакого отношения. Однажды он попытался поговорить с сыном как мужчина с мужчиной, но Леон упрямо отмалчивался, и отец больше не делал таких попыток.

В колледже Леон нашел другой выход для своих художественных наклонностей: он называл это «конструктивным» или «фигурным» искусством. Он наконец стал понимать (к своему собственному облегчению), что искусство не обязательно должно быть прекрасным или вдохновляющим. Куда большего успеха можно добиться, если оно оригинально и максимально агрессивно. Его насмешливое отношение к любви и связи с бесчисленным количеством партнерш положили конец его детскому идеализму. Оказалось, что он способен смеяться над искусством и мысленно посылать куда подальше всех в мире искусства. Стоит только подойти к происходящему с достаточной долей иронии, как сразу выясняется: самая грубая и извращенная реальность с необыкновенной легкостью может заменить самый возвышенный и прекрасный идеал во всех областях жизни. Именно этому научил нас двадцатый век, не так ли? А двадцать первый? Разумеется, если есть деньги.

Наконец-то Леон был полностью счастлив. И в жизни, и в искусстве. Острый ум и заразительное чувство юмора стали его визитной карточкой. В колледже он «создавал» все — вплоть до гигантских змеев, привязанных к заброшенному дому в Бронксе. Он придумал лестницу, по которой посетители могли подняться в дом на дереве и посмотреть в отверстие на «земляное сооружение», которое он выкопал в миле от этого дерева, на другом берегу реки Гудзон, а также послушать рэп, усиленный с помощью проводов, спрятанных между ветвями дерева. И он смеялся про себя как над критиками, так и над простыми зрителями, которые и в самом деле лезли по этой лестнице, чтобы увидеть его «искусство» и выслушать дикие стихи, которые превращали эту гротескную шараду в мультимедийное действо. Существовал лишь один острый шип, который время от времени царапал его тщательно сработанную персону. Даже когда Роберт Вэн Варен в одном из ведущих журналов по искусству написал о нем большую хвалебную статью и назвал его многообещающим молодым талантом, он иногда, к собственному отвращению, нет-нет да и начинал посещать случайные курсы по греческому классическому Ренессансу. Он тайком бегал на эти занятия, надеясь, что никто не заметит его позора, в том числе и он сам. Во время нечастых визитов в дом родителей Леон проводил часы над какой-нибудь книгой по истории искусства из библиотеки матери, уверяя себя, что чтение избавляет его от разговоров, а ему уже давно нечего обсуждать с родителями.

Его мать ничего не сказала, когда одну из его новых «конструкций» приняли в салон «Челсия» Фло Холлден — шикарный новый авангардный филиал авторитетной галереи на Мэдисон-авеню; Роберт Вэн Варен познакомил его с Эйдрией Касс, которая, в свою очередь, помогла ему попасть к Фло Холлден. А Фло представила его Готардам. Мать ничего не сказала и тогда, когда он бросил колледж на последнем курсе и отправился жить в «Шпалах» — сначала один, потом вместе с Эйдрией. Она промолчала, когда он вдруг сменил свои «конструкции» на то, чем стал отменно знаменит, огромные сооружения из стали и железа с грубыми, ржавыми поверхностями, которые лишали металл последней естественной красоты и чувственности. Она нарушила свое молчание только однажды, спросив, почему он назвал одно свое произведение, бронзовое, то самое, которое Готарды собирались передать в музей, «Вечность». «Потому что материя вечна», — объяснил он. Леон никогда не говорил своей матери, что пошел ей навстречу только в одном: никогда не подписывал свои творения полным именем, ставил лишь инициалы: Л. С. Делал он это из застарелой, привычной любви к ней — ведь в конце концов она его мать, — а молчал об этой уступке в наказание за то, что она заполнила его разум устаревшими понятиями о «красоте», когда он был юн и не способен сам разобраться.

За последние годы Леон редко встречался с матерью. Она все еще преподавала искусство в высшей школе в Нью-Джерси. Он сходил на пару концертов с отцом, но по-настоящему общаться с матерью больше не мог — молчаливое презрение витало в воздухе над ними. Но сегодня он вдруг ощутил непреодолимое желание пойти домой. Затем он вспомнил, что видел в ее кабинете экземпляры журнала «L'Ancienne».

Тоненький голосок в его голове предупредил: не стоит сейчас видеться с матерью, особенно после столь ярких воспоминаний о своей молодости. Этот же голос говорил ему: не стоит встречаться и с Тарой, когда она приедет в Нью-Йорк, потому что он уже понял: Тара затронула в его душе что-то очень глубокое и хрупкое, то, что он считал давно похороненным. Леон в изумлении поднес к глазам свои руки, припомнив, что со дня их встречи его руки хотели изваять ее так, как он никогда не работал, будучи взрослым. С самого начала Тара вынудила его ходить по острию бритвы. С ней он постоянно рисковал потерять равновесие, приблизиться к себе тому, которого он забросил, чтобы предстать в придуманном образе. Он не должен ее видеть.

Но другие импульсы толкали его вперед, те самые автоматические импульсы самосохранения, которые пробуждаются в самоубийце, когда он видит вдруг спасательные канаты, о существовании которых никогда не подозревал.

Один из таких канатов — его мать — находился рядом, на другой стороне Гудзона. А другой? Он снова мысленно увидел Тару.

Леон спускался по ступенькам ближайшей станции метро, не замечая ни холода, ни легкости своих шагов.

 

Глава восьмая

В доме было темно, но Леон знал, где лежит ключ от кухонной двери. Он был засунут, как и много лет назад, в трещину цементного крыльца, которым давно не пользовались. Из-за этого удобного тайника отец наверняка так и не привел в порядок веранду.

Он тихонько вошел. Родители всегда ложились рано, а было уже далеко за полночь. В кухне горел слабый свет, напоминающий о тех днях, когда мать специально оставляла его на случай полуночных набегов на холодильник. У него стало тепло на душе, будто его здесь ждали. Сама кухня была идеально чистой и веселой. Как и его родители, печально подумал Леон, которые всегда думали о внутреннем содержании и не слишком пеклись о внешнем.

Дом был скромный, но обладал спокойным благородством. В гостиной среди других работ висели морские пейзажи, нарисованные его матерью. И хотя художественный вкус Леона уже давно отверг эту милую простоту, он все равно почувствовал покой при виде одной из материнских картин.

Самой большой комнатой в доме был рабочий кабинет. В отличие от кухни, там царил хаос. Книги сыпались с полок, валялись где попало, включая стол матери. Старые пластинки и кассеты и новые диски перемешаны с видеопленками и видеодисками. Ноты грудами лежали повсюду, кроме пианино, на котором в тесноте стояли семейные фотографии тех времен, когда Леон с сестрой были детьми. Мольберт и стол для красок его матери занимали угол у огромного окна.

Леон, всегда на редкость опрятный и аккуратный, не мог понять, как его родители умудрялись функционировать в этой комнате, и тем не менее она всегда была такой. В своих наиболее ярких детских воспоминаниях он видел мать, читающую в этой комнате по вечерам или рисующую в выходные, и отца, играющего на пианино. Он часто пытался присоединиться к ним со своей домашней работой, но ему никогда не удавалось сосредоточиться из-за музыки, которая совершенно не мешала матери.

Оглядывая кабинет, Леон, пожалуй, впервые осознал, что брак отца и матери был удачным. Эта комната, наполненная ими обоими, скорее всего, была для них такой же интимной, как и та спальня над его головой, где они сейчас спали. Он никогда не задумывался, каковы составные части успешного брака, но сейчас, оглядываясь вокруг, он душой почувствовал их в этой комнате. Это ощущение его порадовало. Он направился к бару и налил себе виски. Затем стал рыться в стопках журналов, лежащих на полу.

Вскоре Леон обнаружил с десяток номеров «L'Ancienne». По-видимому, мать сохраняла только наиболее заинтересовавшие ее номера. Взглянув на мольберт, он увидел, что она рисует его «Весенний цветок». Он с презрением посмотрел на образ, который создал, когда ему было пятнадцать лет. «Какая ерунда», — подумал он.

Леон перевел взгляд на свою задрапированную обнаженную девушку, которая стояла у окна на подставке для цветов. Мать расположила ее так, что зеленые листья живого растения, обвивая подставку, как бы продолжали бронзовый плющ до самого пола. Он снова взглянул на холст. Масло и яркие цвета, выбранные матерью, делали его скульптуру живой. Она не копировала его работу, а использовала ее в качестве модели в своих собственных целях. Странно, для чего она это делала?

Открыв один из журналов, Леон бегло просмотрел список редакторов. Там были ученые из Англии, Израиля, Италии, Америки и Греции. «Афины. Кантара Нифороус». «Тара в моей постели», — подумал он. Что он чувствовал, когда был с ней? Разумеется, радость и силу. До какой-то степени игру. Секс был для нее совершенно естественным. Она не таила ничего. И все же, даже будучи ласковой и игривой, умудрялась передать ему ощущение глубокой серьезности. Что он чувствовал потом? Восторг, чистоту, которых давным-давно не испытывал — со времени Валери. Он вспомнил ночь много месяцев назад, когда он был с Блэр. После секса она повернулась к нему и задумчиво сказала:

— Помни огонь, но не пепел.

С Тарой пепла не было. Ее огонь будто сжигал его до состояния чистоты, и ничего не оставалось от его тела, кроме яркого сияния пламени. Он не видел ее два месяца, но почувствовал реакцию в паху — впервые после его возвращения из Греции. Он должен снова ее увидеть, ему не терпится ее увидеть и снова прижать к себе.

Леон полистал другие журналы и нашел еще две ее статьи. Он заметил также статью Димитриоса Коконаса (длинную) и пометки на полях, сделанные его матерью.

Он начал читать одну из статей Тары. Она касалась различных типов мрамора, который греки употребляли в строительстве и скульптурных работах, объяснялась разница между паросским и пентелийским мрамором и описывалось, как они выветриваются: первый — длинными полосами, а второй — отдельными участками. Леон уронил журнал на пол. Кому какое дело, черт побери?

Просматривая следующую статью, он вспомнил неистовую радость Тары, когда она нашла маленькую бронзовую фигурку атлета в тот самый день, когда они встретились. В статье она писала, насколько редки такие фигурки, потому что в древние времена их часто переплавляли на оружие.

Он встал с дивана и направился в кухню, читая по дороге и удивляясь, как может человек, такой живой в постели, хоронить себя в этих мертвых предметах? Он сделал себе бутерброд, налил стакан молока и продолжал выборочно читать.

Именно в обнаженном человеческом теле древние греки видели прекрасную и разнообразную форму, с помощью которой можно передать высшее состояние человеческого восторга, определив идеальный баланс между сознанием и бытием — между разумом и материей, слившимися в идеальной гармонии.

Леон плюхнулся на диван и остановился на последнем абзаце статьи.

Самые ранние скульптуры обнаженных мужчин в греческом искусстве традиционно считались аполлонами. Аполлон — бог правосудия, его называли еще богом света, потому что для греков правосудие могло быть совершенно только в свете разума. Разве не просил герой Гомера больше света, хотя это был свет, в котором он должен был умереть? Для величайших древних греческих мыслителей не было ничего более захватывающего, чем все реальное и верное своей природе, а быть человеком считалось самым захватывающим…

Леон медленно закрыл журнал. За те несколько недель, что он встречался с Тарой, Леон узнал: она умная, она очаровательная, она предана своей работе и он хочет заниматься с ней любовью. Теперь же он в первый раз задумался, почему она захотела его. Что было в нем такого, на что она отозвалась и так свободно ему отдалась? Или она так же свободно отдается и другим? «Нет, — подумал он, — она сразу же отвергла Перри». Значит, дело в его внешности? Тоже нет, из статьи совершенно ясно, что только гармония тела и разума, считает она, делают греческие статуи обнаженных мужчин уникальными. Об этом он уже догадался там, в Греции. Телом он обладал, но как он сумел увлечь ее словами? Ведь, по сути, он изменил всю свою личность для того, чтобы завалить ее в койку и выиграть пари. Он подумал о бронзовом атлете. Почему она так одержима греческим искусством? В эпоху Ренессанса тоже делали статуи в натуральную величину. Тогда почему ее герой Аполлон, а не Давид?

Тара настойчиво расспрашивала его о его собственных скульптурах. Тогда, в Греции, ему удавалось избегать прямых ответов. Он же не собирался встречаться с ней после того, как выиграет пари. Через пару недель после вручения ему свистульки они с Готардами, как и было запланировано, поплыли домой. Но теперь она приезжала в Нью-Йорк, и он осознал, насколько сильно ему хочется ее видеть, продолжить их отношения с того момента, где они прервались. Но когда она появится здесь, то непременно захочет посмотреть его работы. Леона даже передернуло от ужаса.

Тара будет в Нью-Йорке через пару недель, как раз ко Дню благодарения. Так что у него еще есть время, чтобы сообразить, как себя вести. Черт, он обязательно что-нибудь придумает. Он же всегда умудрялся найти выход из положения.

Леон снова порылся в журналах и нашел статью Димитриоса Коконаса: «Классическое искусство Греции. Образ мыслей». Возможно, Тара и не испытывает романтических чувств к своему работодателю, но, как верно подметила Блэр, он сам по уши в нее влюблен. Учитывая увлечение Тары богами, Димитриос вряд ли является соперником, с которым стоит считаться. К тому же он жутко занудлив. Леон понял: сегодня он больше не в состоянии читать восхваления Греции. Ведь, по сути дела, в современном мире, наполненном террористами и раздираемом войнами, этот журнал не интересен никому, кроме археологов, историков и его матери. Современные художники вынуждены скармливать публике то, что она может переварить по-быстрому, — все, что современно, забавно и непосредственно связано с их жизнью (или от этой жизни отвлекает).

Итак! Завтра же он возьмется за свой заказ. Хватит копаться в себе, мечтать о Таре, будто ему снова шестнадцать. И все же придется каким-то образом оторвать ее от этой ненормальной привязанности к античности, иначе она не сможет примириться ни с его работами, ни с его суматошной жизнью в Нью-Йорке. Он подумал о Димитриосе — его вкусы и убеждения еще более прогнившие, чем у Тары. Получалось, что Димитриос для Тары то же, что его мать для него. Душит. Он вспомнил серые глаза Тары и ее честный, прямой взгляд. Он должен вести этот роман очень осторожно… Господи, его мать!

Леон вспомнил вдруг, где находится, и вскочил. Какого черта он тут делает? Надо убираться отсюда поскорее. Даже думать не хочется о возможной встрече с матерью. Что ей придет в голову? О чем она спросит? И вообще, что принесло его сюда?

Хелен Скиллмен стояла на верхней ступеньке лестницы и прислушивалась. Примерно полчаса назад ее разбудил шум в кухне. Она как раз начала спускаться, когда мельком заметила своего сына, прошедшего в рабочий кабинет. От удивления она не смогла сразу сообразить, что делать, и тихонько поднялась наверх, чтобы он ее не заметил. Она замерла, испытывая одновременно нежность и боль. Часы в холле показывали половину третьего.

Сын так редко к ним заходил: лишь по поводу какого-либо семейного события, когда не прийти было бы просто неприлично. И тем не менее он пришел сюда, причем среди ночи. Мысли ее метались, она боялась поверить зарождавшейся надежде. Годы шли, но она все еще не разрешала себе поверить, что потеряла его навсегда. Она жила надеждой, на которую способны только матери: когда-нибудь сын перерастет свой бунт и снова станет самим собой. После того ужасного случая в высшей школе Леонард убедил ее, что продолжать говорить на эту тему не нужно, это только еще больше отпугнет Леона. И они вместе терпеливо ждали — авось их когда-то выдающийся ребенок оставит свой путь саморазрушения и снова явит себя, покончив со своей таинственной яростью и горечью. Но, похоже, их надежде не суждено сбыться. Ему уже за тридцать. Возможно, того мальчика, которого она так нежно любила, больше не существует. Этого же мужчину она не знала.

Хелен поплотнее прижалась к стене, чтобы избежать искушения спуститься вниз. Что он делает? Тишина. Возможно, заснул на диване. Стоит спуститься вниз, и она может не удержаться и пригладить светлую прядь, как всегда упавшую ему на лоб во сне. А позволив себе этот маленький жест, она может также позволить себе поцеловать его в лоб. И тогда уж он наверняка уйдет — нет, просто сбежит, что бы ни привело его сюда.

Почему же он пришел после такого долгого-долгого отсутствия?

Хелен спустилась на несколько ступенек вниз. Ни звука, лишь тикают старинные дедушкины часы. Она заглянула в рабочий кабинет. Его там не было! Она с беспокойством оглядела комнату. Заметила, что стопка журналов рассыпана. Проглядев их, Хелен обнаружила, что все экземпляры журнала «L'Ancienne» лежат сверху. Остальные были на своем месте. Она не знала, что и подумать. Зачем он приходил? Почему ушел? Почему читал именно этот журнал? От нахлынувших воспоминаний заныло в сердце.

Затуманенный взор остановился на «Весеннем цветке». Хелен вспомнила тот день, когда он принес скульптуру в школу и она, увидев ее впервые, не смогла сдержать слезы радости. Пришлось скрыться в учительской. Как же она им гордилась! Хотя прекрасно понимала, что талант Леона вызрел и развился самостоятельно, без их с Леонардом участия. Конечно, она учила его технике, но, разглядев глубину романтического духа и эмоций, которые сын вложил в «Весенний цветок», Хелен поняла, что ей его учить больше нечему: сын во многих отношениях уже превзошел ее, он должен вырваться на свободу и найти других, более способных учителей, которые помогали бы развивать далее его уникальный талант. Там, в дамской комнате без окон, рядом с учительской, она пережила наиболее счастливый момент своего материнства — казалось, что голые стены осветил солнечный свет.

Когда она смотрела на изящную женскую фигурку в той самой комнате, где только что был ее сын, — неважно, по какой причине, — она снова на мгновение ощутила эту радость. Затем ее взору представились последние работы Леона: эти холодные, грубые, металлические глыбы, которые прославили его. Внезапно в ней закипел гнев: эти работы были оскорблением его юности и ее ценностей. Леон пришел и снова ушел в ночь. Почему?

 

Глава девятая

Легкий снег бесконечно кружился между домами, прежде чем спокойно улечься на мостовую. Энергия, которую чувствовала Тара, пронизывала Нью-Йорк, как электричество, заставляя город пульсировать. В Нью-Йорке снег не падал, он скатывался по ветру и вибрировал на улицах.

Живой. Что бы ни происходило с городом в прошлом и что бы ни ожидало его в будущем, душа этого великого города вечно будет живой. Потому что дух его обуздать нельзя. С того самого момента, как Тара сошла с самолета три часа назад и до настоящей минуты, пробираясь сквозь толпу спешащих людей, она ощущала это биение самопроизвольно бьющей энергии — то, чего она не испытывала ни в какой другой части мира. Она приехала на день раньше. Никто еще не знал, что она в Нью-Йорке, — ни семья, ни Леон. Что-то подтолкнуло ее оставить свои вещи на терминале Ист-Сайда и в одиночку поздороваться со своим любимым городом. Нью-Йорк! Даже будучи ребенком, она чувствовала, что этот город только для особых людей, для тех, кто решил пробиваться сквозь жизнь и подниматься вверх, подобно гигантским небоскребам, в которых они жили. Трудно поверить, что она целых десять лет не была здесь. «Всю свою взрослую жизнь», — неожиданно осознала она.

Затем Тара вспомнила, почему она уехала. Колледж окончен, впереди магистратура. Мужчины, с которыми она встречалась в Нью-Йорке, были в основном карьеристами и мелкими людишками, одержимыми деньгами и сексом или сексом и спортом. Ее интерес к истории Греции и самой стране логически предполагал направление, в каком ей следовало продолжать свое образование. Важную роль сыграла встреча с Димитриосом — она поняла, что хочет заниматься археологией. В окружении богов, сделанных из мрамора и бронзы, она почему-то чувствовала себя уверенно — ей казалось, что на них можно положиться. Во всяком случае, если у них вообще были головы, они держали их высоко. Хотя, за немногими исключениями, мужчины в Афинах, с которыми ей довелось встречаться, были еще грубее с женщинами, чем мужчины в Нью-Йорке.

Тара внезапно ощутила озноб и сообразила, что у нее промокли ноги. Придется зайти в ближайший обувной магазин и купить себе пару водонепроницаемых сапог. В Афинах, где снег редкость, такие сапоги ей никогда не требовались.

Она вообще не нуждалась практически ни в чем, кроме работы, даже в семье. Скучала ли она по своим родным? Да, она их любила. Но скучала ли? Не слишком. Если не считать редкие вылазки в свет, она жила, как монахиня, внутри музея, где, наподобие верховного жреца, правил Димитриос. Кроме работы, ей ничего не было нужно.

Теперь, шагая вдоль ярко освещенных магазинных витрин, Тара вспоминала свою жизнь в Греции, и она показалась ей однообразной и скучной. Это ощущение пришло к ней сразу, как только она вышла из самолета. Словно ступила из одной эры в другую, как будто доставивший ее самолет был машиной времени.

Со Дня благодарения прошло две недели, а магазины уже начали готовиться к Рождеству. Мигали разноцветные маленькие лампочки, обозначая самые популярные торговые улицы в мире. Многие магазины щедро использовали искусственный снег, звезды и краснощеких Санта-Клаусов, попадались совершенно потрясающие витрины с двигающимися фигурами и музыкой. Многие называли это вульгарной коммерциализацией, но Таре этот обычай — как можно раньше начинать приготовления к следующему празднеству — всегда казался радостным и логичным: Нью-Йорк никак не мог дождаться новых торжеств.

Свернув на Мэдисон-авеню и остановившись перед витриной обувного магазина, она почувствовала, что у нее разбежались глаза — такой огромный выбор. Рядом она увидела еще один обувной магазин, через дорогу — другой. Кроме того, были обувные отделы во всех крупных магазинах. Как тут люди умудряются что-то купить? Она рассмеялась — с изобилием в этом городе явный перебор. Стоящая рядом элегантно одетая женщина взглянула на нее и тоже улыбнулась. «А еще говорят, что жители Нью-Йорка неприветливы», — подумала Тара. Если бы она, стоя одна на улице в Афинах, громко рассмеялась, прохожие подумали бы, что она сошла с ума.

Тара купила коричневые сапоги из мягкой, как шелк, кожи. Невероятно, чтобы такая элегантная обувь не пропускала воду, но молодой продавец уверил ее, что это так и есть.

— Вам они просто необходимы, — засмеялся он. — Вы насквозь промочили ноги! — Стоя перед зеркалом и любуясь красивыми сапогами, Тара невольно присмотрелась к своему старому синему зимнему пальто. Она носила его еще в колледже, а потом оно годами висело в ее шкафу почти без употребления. Взглянув на других женщин в магазине, Тара потом снова посмотрела на себя в зеркало. Увы, она безнадежно отстала!

Тару полностью захватило рождественское настроение, и она отправилась в «Блуминдейл». Сегодня все подарки только для нее. Она начала с теплого серого пальто и меховой шляпы: «Я продала много шляп, дорогая, но никогда не видела, чтобы голубой песец так потрясающе на ком-нибудь смотрелся. Он подчеркивает серый цвет ваших глаз». Тара бродила по переходам магазина, опьяненная восторгом, а может, и многочисленными духами, которыми ее опрыскивали на пробу. Проблемы в деньгах не было. Она многие годы ничего не тратила. Мягкое серое платье с высоким воротом и поясом из такой же кожи, что и ее сапоги: «Не все могут носить такое платье, надо быть очень худенькой». В примерочной она к собственному удивлению поняла, что ей нужно и белье. Получалось, что каждая купленная вещь требовала чего-то еще — об этом Тара раньше не задумывалась.

В отделе белья она вспомнила Леона. Выбор был сногсшибательным, но теперь она уже выбирала с особым пристрастием. Атлас кремового цвета скользил по ее коже, как его руки. Она никогда так ясно не осознавала изящества своего тела. Наверное, она действительно оторвалась от реальной жизни и, как утверждал Димитриос, от реальных мужчин.

Выходя из магазина с новой сумкой через плечо, дабы освободить руки для многочисленных пакетов с покупками, Тара краем глаза заметила отдел косметики. В зеркале ее лицо выглядело незаконченным. В Греции не было смысла краситься, но теперь, особенно со всеми этими обновками… «У нас есть новые тени, они прекрасно подойдут к вашим серым глазам», — сказала молодая продавщица.

Что дальше? Ремень сумки соскользнул с плеча, стоило ей выйти под снег и ветер. Кашемировое платье ласкало тело, мех нежно касался щек. «Нет, — подумала она. — Нет, Леон. Еще нет». По телу пробежала легкая дрожь.

Она остановила такси и дала водителю адрес единственного известного ей в Нью-Йорке места поклонения.

По старой привычке (отец всегда учил ее обращать внимание на название компании и фамилию водителя) Тара прочитала на табличке: «Константин Нифороус» и ахнула.

— Это же и моя фамилия! — воскликнула она.

Он взглянул в зеркало заднего вида: одежда, пакеты с покупками — настоящая богатая клиентка из Ист-Сайда.

— Да ну? — удивился он. Акцент был очень заметным. — И когда вы в последний раз видели старую родину?

— Сегодня утром, — ответила она по-гречески, и презрительное выражение его лица быстро сменилось на восторженное. — И вы не поверите, но моего отца зовут Костас Нифороус.

— Шутите! — Теперь и он заговорил по-гречески. — Вы имеете в виду того парня, у которого маленький ресторанчик в Вест-Сайде? Так это ваш папа? — Выключив счетчик, Константин Нифороус сбавил скорость и забросал ее вопросами. Знает ли она остров Парос, на котором он родился? Да, именно там добывали мрамор для знаменитых греческих статуй. Ее отец тоже когда-то там жил. Да, он об этом знает, но, насколько ему известно, они не родственники, просто в Греции много повторяющихся имен. А маленькая таверна с террасой, увитой виноградом, недалеко от Акрополя в Афинах, она еще существует? Да, они с Димитриосом часто там обедали. А вино там по-прежнему невозможно пить? Да, но мы все равно его пили. А на закате все еще слышен звон колокольчиков возвращающихся домой коз? Да…

Тара не смогла закончить предложение, потому что странно сжало горло. На короткий момент воспоминание о залитых солнцем холмах и улыбке Димитриоса лишили ее возможности говорить. Но она тут же взяла себя в руки и снова принялась весело болтать с таксистом.

— Только в Нью-Йорке, — довольно хмыкнул он, — можно сойти с самолета, прилетевшего из Греции, и оказаться в такси грека.

— Да, только в Нью-Йорке, — согласилась она.

В нескольких кварталах от места назначения Тара попросила водителя остановиться.

— Здесь я ребенком сходила с автобуса, — пояснила она.

— Сегодня вечером я буду ужинать у вашего папы! — крикнул он ей вслед.

Снег прекратился, но его оказалось достаточно, чтобы принести загородный покой в Центральный парк. Была тут скамейка… вот она. На ней обычно сидел старый бродяга. Он всегда был там, когда она проходила мимо. Однажды она видела, как он ел китайскую еду из картонной коробки и прямо из бутылки прихлебывал «Джонни Уокер».

Бродяги на скамейке не было. Да и самой скамьи тоже. На ее месте лежал длинный мрачный кусок металла с неровной, бугристой поверхностью. Явно произведение абстрактного искусства, и самое смешное — его тоже использовали в качестве скамейки. На этой, скорее всего, неудобной поверхности сидели в коллективном одиночестве несколько безжизненных людей в тяжелой одежде. Они напоминали старых ворон, единственную компанию им составляли голуби, время от времени претендующие на местечко на этом обломке. Забавно! Как будто город сменил скамейку на «Скамью». Такое может быть только в Нью-Йорке.

Другие неприятного вида конструкции торчали перед жилыми зданиями то там, то сям на другой стороне Пятой авеню. Интересно: они были тут и десять лет назад? Тара не могла не вспомнить о великолепных произведениях искусства, веками украшавших общественные места: статуи героев, богов, воинов или даже идолов. Поставленные на видных местах, они должны были напоминать прохожим о великих достижениях великих людей, великих надеждах и по крайней мере великой власти. О величии. А какая польза людям от этих безобразных, бесформенных груд материала?

Затем Тара оказалась перед великим музеем «Метрополитен».

Подняв голову, она посмотрела на огромное здание, на фонтаны, величественно взмывающие вверх с двух сторон от входа, и испытала знакомый с детства восторг. Впервые она пришла сюда, в музей искусства «Метрополитен», когда ей было десять лет. И с тех пор приходила сюда постоянно, вплоть до того дня, когда в последний раз пришла попрощаться со своими «друзьями», — тогда ей исполнилось двадцать два года. Она знала, что другие девочки каждую неделю ходят в церковь. Ее яростно независимый отец не верил в организованную религию, поэтому в детстве Тара не представляла, что происходит в церквях, но она догадывалась, что, когда люди говорят о своих церквях или синагогах, они, похоже, чувствуют то же самое, что она чувствует здесь. Тара привычно, но с прежним трепетом прошла через величественный портал.

Сдав в гардероб свое пальто и сумки, она поднялась по великолепной внутренней лестнице с чувством, будто была здесь только вчера, с тем же трепетным ожиданием. Ей всегда казалось, что по этим ступеням она поднимается в высший мир, место, населенное благородными образами и идеями, полными цвета, движения, красоты, надежды и обещаний. Затаив дыхание, Тара направилась в свой особый зал, но тут же обнаружила, что экспозиция поменялась, но это не огорчило ее. Она обожала всякие поиски. Разве не на этом основана ее работа? Найдя своих любимцев, она попыталась вспомнить, почему именно эти работы считала своими «друзьями», но не смогла. Зато ей вспомнился день, когда она привела сюда отца, чтобы и его познакомить с ними. Ей было тогда одиннадцать лет, но в огромном музее она чувствовала себя как дома. Она приходила сюда каждый четверг после школы и до танцевальных классов — всего в трех кварталах отсюда. Дважды в год отец забирал ее из школы и шел с ней в танцевальный класс — посмотреть, чему она научилась. Однажды Тара уговорила его пойти с ней в музей. Он идти не хотел.

— Послушай, Чариз (так он ласково ее называл). Я хотел, чтобы ты знала все эти замечательные вещи со всего мира. Поэтому мы переехали в Америку. Но я… и твоя мама — мы простые люди. Мы знаем только греческие вещи.

Тара настаивала, и в тот день они вместе пропустили ее уроки танцев. Отец долго стоял перед каждым из ее любимцев. Один раз он положил руку ей на голову и притянул к своему большому животу.

— Я не знаю, моя Чариз, хорошее это искусство или нет, но думаю, они прекрасные «друзья», как ты их зовешь.

Затем они попали в зал, где была выставлена старинная мебель, и отсюда она долго не могла его вытащить. В Греции он был плотником и сейчас с головой ушел в созерцание европейской мебели семнадцатого и восемнадцатого веков: инкрустация, позолота, резьба… Он никак не мог от них оторваться. Они проторчали в этом зале до закрытия музея. Но больше отец сюда не приходил. Говорил, что чувствует себя неловко в таких местах. Но иногда утром в четверг, когда она уходила в школу, он подмигивал ей и говорил:

— Поздоровайся и с моими «друзьями».

Сегодня, еще до встречи с отцом, Тара поспешила сюда, чтобы полюбоваться сокровищами детских лет. На мгновение ее охватило чувство вины, но тут же исчезло, вместе с другими «сознательными» мыслями, и не пробуждалось следующие два часа, пока она, не отрываясь, смотрела на тех, ради кого пришла сюда. Как всегда, бесстыдно улыбалась ей Саломея: экзотические краски, плавные, порою рваные мазки, смелая композиция — все вместе гармонично выражало открытую страсть; лежала обнаженная женщина с попугаем, простодушная в своей наготе, причем кисть художника очень тонко подчеркивала ее прекрасную реальность, уязвимую в своей быстротечности; воин, возвращающийся с победой, стоял на носу своего судна, навечно погруженный в слепящий свет, и падающий Икар, великолепный герой, жертва собственной дерзости.

Тара разглядывала греческие и римские скульптуры уже опытными глазами, с нежностью вспоминая себя ребенком, которому было до слез обидно видеть мужчин и женщин без голов или без рук.

Затем она остановилась перед мраморной скульптурой, изображающей людей в полете. Куда и откуда они летели, значения не имело. В них чувствовалась устремленность, но совсем не ощущалось страха. Женщина несла на руках ребенка, прикрыв его шалью. Капюшон на голове у мужчины струился за ним, окружая все три фигуры и завершая отважный человеческий момент смелым абстрактным дизайном. Мужчина смотрит вперед и ведет свою семью туда, где безопасно. Женщина следует за мужчиной…

Привратник в доме Леона колебался. Не то чтобы мистера Скиллмена редко навещали женщины, просто было еще слишком рано — три часа дня. Вполне возможно, что он спит и ему не понравится этот ранний визит. С другой стороны, женщина явно была из высшего общества, к тому же она назвалась его знакомой из Греции и сказала, что хочет устроить мистеру Скиллмену сюрприз. Кроме того, она сунула в руку привратника в белой перчатке пятидолларовую купюру. Он пропустил ее, взяв обещание не звонить.

Через просторный холл Тара направилась к лифту. Даже в своем взволнованном состоянии она заметила отделку в стиле модерн с использованием нержавеющей стали, меди и бронзы. В каком красивом здании живет Леон! Лифтер улыбнулся, заметив ее раскрасневшиеся щеки.

— На улице становится морозно, мэм?

Идя по коридору, Тара сообразила, насколько импульсивно себя вела. Что, если его нет дома? Нет, привратник предупредил бы ее. А если он не один? Она нажала на звонок.

Молчание. Она подождала, затем снова нажала на звонок. Его нет дома! Она сваляла дурака. Тара повернулась, чтобы уйти.

Дверь распахнулась.

В следующее мгновение она уже была в его объятиях, едва успев заметить, что на нем нет ничего, кроме полотенца, что волосы у него взъерошены, а глаза заспанные. А Леон в эту секунду молчаливых объятий пытался стряхнуть сон и осознать реальность ее присутствия.

Затем для обоих перестало существовать все, кроме переплетенных рук, слившихся тел и губ.

Периферийным зрением Тара заметила, как упало на пол ее новое белье…

Он взял ее жадно, но с новой, трепетной нежностью, о существовании которой в мужчине Тара даже не подозревала. Все получилось не так, как ей думалось, но она знала, что получилось правильно. Как будто им было необходимо подтвердить их существование вместе, прежде чем они признают, что существуют по отдельности. Она почувствовала, как скользнули по плечу его губы, когда их тела слились в едином движении. Нет, не бог. Мужчина.

Леон прижал ее руки к полу, и с каждым ускоряющимся движением, не отводя от нее взгляда, он чувствовал, будто впервые за много лет в нем пробуждается вера в будущее — он победил ошибки своего печального прошлого.

Все возможно… все возможно… все…

Пока Леон готовил на кухне еду, Тара, завернутая, как в тогу, в синюю простыню, бродила по его квартире. Антикварная мебель разных исторических периодов была превосходной по подбору и качеству. Сама комната представляла собой архитектурный шедевр.

— Никогда бы не подумала, что художник может жить в пентхаузе на Парк-авеню! — крикнула она ему. — Я думала, вы все живете коммуной где-нибудь в Деревне.

— С этим покончено полвека назад, любовь моя… — донеслось до нее из кухни. — Мне приходится выслушивать много насмешек от творческой братии по поводу того, что я живу в Ист-Сайде. Но я предпочитаю находиться от них подальше и любоваться из собственного окна двумя моими любимыми зданиями.

Тара выглянула в окно. Вид Нью-Йорка уже не казался ей таким впечатляющим, как раньше. Она помнила, что подростком долго не ложилась спать, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм по телевизору и увидеть, каким был Нью-Йорк до ее рождения. В те годы контур города напоминал ей подпись, сделанную нетерпеливой рукой. Теперь над всем главенствовали огромные монолиты, их грубые, четырехугольные формы напоминали квадратики, нарисованные нетвердой рукой ребенка. Но она поняла, какие здания он имел в виду: Крайслер-билдинг и Эмпайр-Стейт-билдинг.

Тара опустилась на одну из вышитых подушек, разбросанных по полу, и пальцем провела по рисунку персидского ковра. Сразу бросалось в глаза, что в этой тщательно подобранной обстановке не было ни одного предмета искусства. Почему? Стены были увешаны зеркалами и сделанными вручную бра и канделябрами. На различных столиках стояли фарфоровые и бронзовые вазы, но нигде ни картины, ни скульптуры. Ни одной.

Теперь ее мучили два вопроса: почему он плакал в тот первый раз, когда они занимались любовью? И как может художник жить без предметов искусства?

Она встала и намеренно направилась в библиотеку. Здесь она сможет узнать его лучше, чем по подбору мебели. Но что-то отвлекло ее от книжных полок: на столе у Леона лежал журнал «L'Ancienne». Она взглянула, на какой странице он открыт, и с удивлением увидела, что статья Димитриоса испещрена пометками на полях. Еще ее внимание привлекла грошовая свистулька, похожая на ту, что она видела на яхте Готардов. Тара взяла оба предмета и направилась в кухню.

— Яйца, вермонтский бекон, бруклинские булочки и шампанское на завтрак, — объявил он. — Годится?

— Завтрак? — Она смотрела, как Леон накрывает на стол: фарфор, расписанный вручную, хрусталь, антикварные серебряные приборы. У этого человека безукоризненный вкус.

— Обычно я сплю часов до четырех дня, — объяснил он, — и выхожу из дома часов в семь-восемь вечера. Добираюсь до своей студии в Бруклине часа в два ночи и работаю до восьми или девяти. Затем возвращаюсь домой спать. Я придерживаюсь такого расписания уже много лет. — Он заметил журнал в ее руке. — Ничего более интересного ты найти не могла? — пошутил он.

— Здесь есть статья Димитриоса, я собираюсь опубликовать ее в дайджесте. Ты не возражаешь, если я на время возьму у тебя журнал? Я заметила, ты сделал много пометок на полях. Мне бы хотелось на них взглянуть, разумеется, если я разберу твои каракули.

— Да, конечно. — Леон разлил шампанское. — Я часто так делаю, — соврал он. — Помогает думать. — Он еще не прочитал статью, но не сомневался: замечания его матери были толковыми. Его рука замерла в воздухе, когда он разглядел, что еще держит Тара.

Тара подняла руку со свистулькой.

— А это! Разве у Готардов не такая же? — Она засмеялась. — Или ты украл ее на память о своем путешествии с ними?

Он тупо смотрел на ее руки, мозг отказывался работать. Тара поднесла свистульку к губам и начала пританцовывать вокруг стола, медленно выворачиваясь из простыни и глядя на него зовущими глазами.

Леону казалось, что его голова начинает раскалываться. Он закрыл глаза. «Пусть оно все взорвется и унесет меня в ад», — подумал он.

— Леон! Что случилось? — Тара оказалась рядом, тога и свистулька в спешке упали на пол — Леон, скажи что-нибудь. В чем дело?

Он с силой прижал ее к себе.

— Тара. — Это было все, что он смог выговорить.

— Я здесь. — Будто пытаясь передать ему свою энергию, она крепко прижалась к нему, целовала его лицо, чтобы согнать с него следы смятения, причины которого не понимала, гладила по голове и шептала на ухо ласковые слова. Эти слезы в Греции — все повторялось.

Леон чувствовал, как его руки с отчаянием обнимают Тару, как губы жадно ловят ее ласковые слова. Как могло случиться, что он заключил это идиотское пари? Но разве мог он представить, какие чувства вызовет в нем эта женщина? Откуда ему было знать, что он… полюбит ее? Он, Леон Скиллмен, великий циник, влюбился впервые в своей взрослой жизни? Разве это возможно?

Леон поднял Тару на руки с такой осторожностью, будто она была сделана из хрупкого стекла, отнес в гостиную и положил на одну из подушек на полу. Она обвилась вокруг него с такой нежностью, с какой бинт обвивает рану, чтобы успокоить его, забрать его боль и снова сделать его здоровым.

Позже вечером Леон, приподнявшись на локте, долго смотрел на спящую Тару. Она снова попыталась заставить его поделиться своими страданиями. Но на этот раз он не отшучивался и не врал, только сказал, что к ней это не имеет никакого отношения. Конечно, он обязан объяснить ей все. Но как признаться, не рискуя потерять ее, что все начиналось как шутка, но стало вдруг очень серьезным? И как объяснить свои слезы в Греции и свое сегодняшнее смятение, если он сам не мог до конца в этом разобраться?

Огни города, проникавшие сквозь открытые окна, падали на синие простыни, подчеркивая контуры лица Тары и матовый оттенок ее кожи. Щеки слегка зарозовелись. Леон внимательно рассматривал хрупкие детали ее закрытых глаз и густых ресниц. Густая чернота ее волос резко контрастировала с тонкостью ее черт. Жаль, что он не работает кистью. Ему очень хотелось передать внутреннюю чистоту этой женщины, ее свежесть.

Выходит, его юношеский идеал женщины существует? Он перед ним. Но что ему теперь делать? Как он может удержать Тару, если он лгал и хитрил без зазрения совести, чтобы заполучить ее?

 

Глава десятая

— Хватит!

Как только Готарды с компанией ушли, Костас запер дверь ресторана и уставился на свою дочь Кэлли.

— Хватит! — еще раз рявкнул он. — Твоя мать сказала «хватит» несколько недель назад, но я все же терпел, думал ты сама поймешь и начнешь вести себя как леди. Но вижу, ты по-прежнему валяешь дурочку перед этим мистером Готардом и хохочешь, как последняя идиотка.

Кэлли смотрела на отца, не отводя взгляда. Ее яркие синие глаза были зеркальным отражением его собственных глаз.

— Я не валяю дурочку, я просто получаю удовольствие, о чем ты не имеешь представления.

Костас повернулся к жене.

— Только послушай, как она разговаривает со своим папой. Видишь, какую дочь мы растим? Она тайком курит в ванной комнате… — Он кивнул, заметив изумление на лице Кэлли. — Да, да, твоя мама и я, мы все знаем, но мы хотели, чтобы ты сама поняла, как это глупо. Но сейчас! Вешаться на него как… С чего ты решила, что можешь так вести себя с мужчиной?

— Я никак не веду себя с мужчиной. Я веду себя нормально и пытаюсь хоть немного развлечься в этом месте, которым ты заправляешь как армейский сержант.

— А ты считаешь, это как в армии, когда твоя мать, как будто она танцует, выходит из кухни с кастрюлей bamyes в руках? Ты считаешь, это в армии пьют и смеются вместе с посетителями?

— С американскими посетителями ты ведешь себя по-другому, — надулась Кэлли.

— Неправда! Я хорошо проводить время со многими посетителями-американцами. Но мне не нравятся люди, которые считают мой ресторан балаганом, или женатые мужчины, которые лапать мою шестнадцатилетнюю дочь. И ты должна подумать своей головой, что правильно, а что нет! Неважно, что ты чувствуешь, ты должна всегда знать, что правильно. Правильно ли работать в ресторане, моем или в каком другом, и заигрывать с клиентами? Тебе платят за работу. Такое «перепутье»…

«Все, мы снова на «перепутье», — обреченно подумал брат Кэлли Ники, убирая со столов. Только в двенадцать лет он сообразил, что отец имеет в виду перекресток. Однажды во время ссоры он попробовал поправить отца, но тот его не услышал. Ники хмыкнул себе под нос: возможно, «перепутье» даже точнее.

— Всю твою жизнь, — произносил отец с таким видом, будто никогда не говорил этого раньше, — тебе придется выбирать, и от того, что ты выберешь, будет зависеть вся твоя жизнь. — Ники знал эти слова наизусть и сейчас их почти не слышал: каждый раз отец говорил практически одно и то же. — Тебе может казаться это не слишком важным. Ведь не то что выйти замуж за этого парня или нет? А всего-то какая-нибудь хитрость на экзамене или еще… — Костас сурово посмотрел на свою дочь. — Скрыть от мамы и папы, что ты, например, курить в ванной комнате? Но каждое твое маленькое решение скажется на твоем будущем, потому что сейчас вырабатываются привычки. Они определят это будущее. Ты понимаешь?

— Да ладно, папа, — скучающим голосом отозвалась Кэлли. — Я же всего-навсего хотела немного развлечься.

Костас снова повысил голос:

— Почему? Почему ты хочешь быть, как все остальные дети? Слушай, школа не для того, чтобы учить тебя быть, как все. Она должна учить тебя самостоятельно думать.

— Откуда тебе знать, зачем вообще школа? — огрызнулась Кэлли.

— Мир тоже может быть школа… — Костас помолчал. — Жестокой школа. Твои мама и папа приехали сюда, чтобы их дети могли расти в Америке, в свободной стране, с хорошими школами, и иметь все возможности.

Ники многозначительно посмотрел на Кэлли, пытаясь остановить ее. Она заметила его взгляд, но явно проигнорировала его. Ники иногда казалось, что сестра сознательно старается разозлить отца, словно пытается расплатиться за какое-то зло, которое он ей причинил. Все дети Костаса знали: отец чувствует свою неполноценность в сравнении с образованными людьми, но никогда об этом не говорили. Кэлли была единственной, которая пользовалась этим, чтобы сделать ему больно. Ники не понимал Кэлли, точно так же, как и родители. В данный момент ему хотелось только одного, чтобы сестра утихомирилась, отец закончил свою лекцию и они сели ужинать.

— Перепутье. — Тара беззвучно повторила это слово, стоя за дверью ресторана и готовясь открыть ее, но остановленная громом этого слова. Папа и его «перепутья». За эти годы она начисто забыла о его лекциях, хотя могла бы и помнить. А теперь, оказывается, ее младшая сестра не желает его слушать. Странно. Тара обожала рассказы отца о его жизни до ее рождения.

— Да! Перепутье, — продолжал отец. — Когда мне было столько лет, сколько сейчас Ники, я ехал на мраморный карьер, туристы любили его смотреть, я видел: ваша мама набирать воду из колодца. — Костас взглянул на Маргариту, достававшую тарелку из посудомоечной машины. — Она тогда была похудее, — поддразнил он жену. — Перепутье. Мы сразу влюблены, но не можем пожениться. Она была младшей в семье, а две старшие сестры еще не вышли замуж. Это глупая традиция, но разве Маргарита могла обидеть свою семью? Мы ждать, потом жениться. Ваша мама стала с ребенком. Это будет Тара. Перепутье. Разве мы позволить свой ребенок расти в отсталое место? Мы не знать никого и нигде, но мы знать: в Америка у нас будет возможность. Может быть, уже не для нас, ну и что? Мы уже и не очень бедны. Но наш ребенок и наши другие дети, а это ты и Ники, вы будете ходить в хорошие школа и учиться, как использовать возможность…

Костас замолчал и проглотил комок в горле. Мать быстро склонилась над своей работой, но Ники успел заметить слезы в ее глазах.

— Перепутье! — Костас выкрикнул это слово. — Их было много. Когда вы были маленькие, это было перепутье — выпороть вас или нет. Иногда я очень хотеть, но никогда этого не делать. Потому что есть чувство, оно решать: правильно ты поступать или нет. Да, нужно слушать свои чувства. Так ты можешь узнать многое про то, что у тебя внутри. Но потом надо действовать, и тогда ты должна думать. Если твоя голова решать, что это нехорошо, можешь мне поверить, вскоре и твой сердце с ней согласится. Я — твой отец, и мой долг — все тебе объяснять. А теперь, Кэллисти, детка моя, ты становиться женщиной. Но ты должна решить, какая женщина ты хочешь стать. Чего бы ты ни хотеть, я хотеть того же. Но я не могу позволять, чтобы ты тут бегать как…

— Как кто? — взвизгнула Кэлли. — Договаривай! Что ты хотел сказать? Потаскушка? Проститутка? Шлюха? Видишь? Я узнала эти слова в школе! И еще школа учит меня: ты, как и другие иностранцы, приехал в Америку не просто из другой страны — из другого мира. Вы хотели, чтобы у ваших детей была возможность. А я — американка, и мне не нужно раздумывать на каждом «перепутье», потому что все дороги хороши. Хорошо все, что тебе хочется. А я хочу немного развлечься.

— Что такое «развлечься»? Тебе еще нужно решать, что есть развлечение. — Костас выхватил у Ники швабру и начал яростно тереть пол. — Почему ты возражать? Смотри на Тару. Она решать свою жизнь. Для нее работа — развлечение, жить в Греции — развлечение. Теперь она возвращаться к нам на некоторое время. Может, ты научиться у нее, как быть леди.

— Опять Тара! — Кэлли, громко плача и крича, схватила с вешалки свое пальто. — Тара — то, Тара — это. Идеальный ребенок!

— Тара никогда не быть идеальной. Она несдержанная. Ее тоже пришлось учить не спешить и думать на перепутье. Один раз, когда мы поехать на море, она так взволновалась, что бросилась в воду безо всего. Снять свой одежда и забыть надеть купальник…

— Тара! — воскликнули они хором.

Кэлли, пораженная, отскочила от двери, потому что, открыв ее, она налетела прямо на старшую сестру, которая собиралась войти. Ники, вырвавший у отца швабру, уронил ее. Маргарита так и застыла на месте. И Костас.

— И где же ты была? — взревел он. — Да, да, я знать, ты тут, в Нью-Йорк, но не приходить домой к своей семье. О да, Константин, таксист, все мне сказать. Я не посметь рассказать твоей маме, она бы беспокоиться. Ну? Что ты можешь сказать своему папа? А?

— Костас! — Голос ее матери срывался от волнения. — Костас, это же Тара…

— Я знаю, что это Тара, женщина! Но я хочу знать… Кантара! Чариз! Детка моя! Моя дорогая девочка! Тара!

Костас прижал дочь к своей широкой груди.

— Маргарита! Кэлли! Ники! Это Тара! Она вернуться! — Он оглядел всех сияющими синими глазами. — Так чего мы ждать? Наша семья снова собралась вместе! А посетители все уходят! Поспешите! Подавайте на стол ужин! — Он снова по-медвежьи обнял дочь, вытолкнул улыбающуюся жену и других детей из их группового объятия и завладел ею в одиночку.

Но тут же его восторженный голос сменился ворчанием:

— И где же ты была, мисс Кантара, мой первенец, которая приехать в Нью-Йорк еще вчера?

Ники быстро передал отцу бутылку греческого вина, а Кэлли и Маргарита принялись заставлять стол блюдами с дымящейся едой.

— Давай сегодня праздновать, папа! Свою дневную лекцию ты уже прочитал, а Тара и раньше слышала ее миллион раз.

Костас открыл было рот, чтобы отчитать сына, но не успел — к нему подлетела забывшая свои невзгоды Кэлли с бокалами в руках.

— И нам с Ники тоже налей вина, папа! Мы ведь все празднуем, верно? Кроме того, — она опасливо хихикнула, собираясь позволить себе очередную вольность, — даже я не заслуживаю того, чтобы выслушивать лекцию про «перепутье» дважды за вечер.

Маргарита прекратила разливать суп и подняла глаза на мужа — как он стерпит такое вольнодумие детей.

Ники передал Костасу штопор и спокойно, но твердо сказал:

— Тара уже взрослая, папа.

Костас посмотрел на них всех, потом на Кэлли.

— Ты прав! — Для убедительности он даже притопнул ногой. Затем, качая головой, оглядел своих троих детей, схватил штопор и принялся открывать бутылку. — Ну? — Он сердито взглянул на Кэлли, но улыбка уже стала появляться на его лице. Он протянул ей наполненный до половины бокал. — Кто-то тут говорил о танцах? Так включи музыку и давайте танцевать!

 

Глава одиннадцатая

Крошечная балерина крутила идеальные пируэты на розовой фарфоровой ножке под музыку Чайковского. Голубая пачка балерины вращалась идеальными кругами, блестящие волосы, затянутые в аккуратный хвостик, перехваченный розовой лентой, отражались в черной лакированной крышке коробки в свете ночника. Внизу маленького музыкального ящика несколько корявыми буквами красным лаком было выведено: Чариз.

Тара лежала в своей детской постели впервые за десять лет, наблюдала за танцующей куклой, с удовольствием ощущая знакомый уют родительского дома. Это место, наполненное смехом и музыкой (и ограничениями), где чувствовались огромная забота и грубоватая нежность. Папа подарил ей эту музыкальную шкатулку на восьмые именины вместе с чеком за ее первые уроки танца. Задолго до этого он стал звать ее «Чариз», что по-гречески означало «Грация» или «Очарование».

Оглядывая скудно меблированную комнату, Тара задумалась: каким образом отец мог позволить себе платить за ее уроки танцев, за уроки музыки для младшей сестры и курсы по искусству для Ники. Он сам настолько не разбирался в искусстве, что чувствовал себя неловко в музее, но считал обязательным дать возможность своим детям познакомиться с той частью западного мира, о которой он сам ничего не знал, но которую молча ценил. Это его дары для них, он говорил, от его родины Греции и избранной им страны — Америки.

Сегодня за ужином Кэлли играла на пианино с удивительной для ее возраста виртуозностью. «Какой же потрясающей женщиной она вырастет», — думала Тара. Но и возмутительницей спокойствия тоже, судя по ссоре, которую Тара подслушала, стоя у дверей. В ней поднялись легкие угрызения совести: она ведь практически не знала своих сестру и брата. После многолетних попыток зачать еще одного ребенка Костас и Маргарита смирились с тем, что большой семьи им не видать. Но тут в течение трех лет Маргарита родила сначала Ники, а потом и Кэлли. Тара была уже подростком, но она с нежностью вспоминала, что Костас всегда чутко отзывался на потребности своего первенца и не обделял ее наставлениями насчет «перепутья».

Глядя на балерину, Тара почувствовала комок в горле. Даже во время праздничного ужина, после поцелуев и обмена новостями, отец все же исхитрился высказать свое неудовольствие по поводу ее первого дня в Нью-Йорке. Таксист-грек и в самом деле пришел ужинать в ресторан Костаса, так что ей ничего не оставалось, как сразу рассказать семье про Леона.

Она огляделась: все-таки многое изменилось. Родители постарели, странно, что она этого не замечала, когда они приезжали в Афины. Ники и Кэлли совсем выросли. Ники уже молодой человек. А она? Она жила теперь в другом мире, незнакомом ее семье, каким для нее стал их мир.

Музыка смолкла, она повернулась и увидела, что балерина все еще стоит на пуантах, только теперь совершенно неподвижно. Детство осталось далеко. Греция тоже казалась очень далекой. А лицо Димитриоса превратилось в воспоминание.

Тара выбралась из кровати и разложила привезенные с собой бумаги на комоде, бездумно уставившись на фотографии, сделанные во время работы под водой. Впервые ее атлет показался ей не богом, а простой археологической находкой. Почему-то все предметы, о которых столько писали два месяца назад, здесь казались безжизненными. То, что отдало море в качестве живого доказательства далекого прошлого, теперь превратилось в исторические объекты.

Ей стало холодно, и она снова забралась в постель. Ее средиземноморская кровь не спешила приспособиться к зимним температурам. Она зарылась поглубже в байковые простыни и порадовалась, что оказалась у порога дома именно в тот момент, когда отец произнес свое любимое словечко. В детстве, вспомнилось ей, она обычно долго лежала в постели, раздумывая над «перепутьями» своей собственной школьной жизни, выбором карьеры, даже стилем прически и моделями одежды. Как учил отец, она постоянно задавала себе вопросы: как будет лучше и почему?

Тара вспомнила, как уютно было в постели Леона, каким теплым было обвившееся вокруг нее тело и легкое дыхание во сне. Вспомнила она и о его тревожном поведении — теперь уже дважды. Она не представляла, что бы это могло значить, и потому беспокоилась. Но рано или поздно они с этим разберутся. Вместе. Любила ли она его? Любил ли он ее? Тара одернула себя: раз она занимается с ним любовью, то ответ на этот вопрос очевиден. Хотя все между ними произошло слишком быстро. С самого начала у нее не было сил сопротивляться ему. А может, ей нравилось это ощущение бессилия? Леон был единственным мужчиной из всех когда-либо встреченных ею, который обладал полной властью над ней.

Комнату пропитывала аура ее отца. Тара быстро спрыгнула с постели, подбежала к своему чемодану, достала оттуда ручку и блокнот и запрыгнула снова под теплое одеяло. Она вспомнила упражнение «Перепутье», которому обучил ее отец, когда ей было всего девять или десять лет. Оно ей тогда очень нравилось, она пользовалась им и позже, когда стала подростком. Но ей никогда не приходило в голову воспользоваться принципами «Перепутья» при выборе мужчины. Мысль была довольно нелепой. Но почему бы не попробовать? «Ладно, — решила Тара, чувствуя, как взыграла в ней авантюрная жилка, — начнем!» Вверху страницы печатными буквами она написала: «ЛЕОН СКИЛЛМЕН». Затем провела вертикальную черту, разделив страницу на две половинки: одна — «ЗА», другая — «ПРОТИВ».

Что касается «ЗА», то тут все просто: «умный», «светский», «образованный», «стильный», «успешный», «разбирающийся в искусстве и знающий мою работу», «художник», «сексуально…» Тара колебалась: потрясающий? обалденный? Она обычно записывала первое пришедшее на ум слово, анализом занималась позже, но сейчас ей не приходило в голову ни одного подходящего слова. Что-то тут было не так. Все время вертелись какие-то глупые слова. Заниматься любовью с Леоном было верхом наслаждения, но в его поведении чудилось ей что-то, сродни боли. Долго не знавший плотских радостей? Слишком чувственный? В его сексуальном порыве ощущалось какое-то отчаяние. Тара перешла к другой колонке: «два странных эпизода после занятий любовью», «Перри Готард в качестве друга», «расстрел акул», «не говорит о своем искусстве», «никаких предметов искусства в доме», «юмор…» Тара снова задумалась: «скользкий», решила она. Вспомнив его квартиру, вернулась к левой колонке «ЗА»: «вкус потрясающий». Затем в верхней части листка большими буквами написала: «ИСКУССТВО?».

Тара откинулась на подушку и задумалась, грызя ручку. Мысли обгоняли одна другую, чувства отказывались подчиняться, между бровей появилась морщинка, как бы разделяющая ее внутренние «ЗА» и «ПРОТИВ», тело наблюдало за битвой и ждало, готовое наградить победителя.

«Не хватает информации, — говорил отец в тех случаях, когда ей, как сейчас, не удавалось разобраться, — задай разные вопросы». Она снова взглянула на колонку «ПРОТИВ». Там были одни действия, не определения. Нужно узнать, что вызвало эти действия.

Тара вспомнила про статью Димитриоса и снова вылезла из постели, чтобы взять журнал и просмотреть заметки на полях. Возможно, они приоткроют ей частичку внутреннего мира Леона.

Тара собиралась открыть журнал, но услышала звуки, доносившиеся из комнаты родителей, и, не удержавшись, подкралась к двери. Они смеялись, скорее хихикали. Тара, потрясенная, отпрянула от двери: ее родители занимались любовью! Это в их-то возрасте!

«А почему бы и нет», — укорила она себя, снова устраиваясь в постели. «Это замечательно», — решила она. Нашла статью и принялась читать.

«Классическое греческое искусство. Умонастроение», Димитриос Коконас.

Она снова взглянула на дверь. А у Димитриоса тоже есть любовные отношения с женщинами? Но с кем? Она мысленно припомнила последние годы. Конечно, у Димитриоса были романтические связи, но с какими женщинами она видела его регулярно? На различные музейные и светские мероприятия они всегда ходили вместе, даже когда в ее жизни появлялся какой-нибудь мужчина. Учитель часто водил ее ужинать, даже на танцы, но всегда после работы. Свиданиями это не назовешь, скорее продолжение их рабочего дня, который в Афинах заканчивался не раньше семи или восьми вечера. Но она никогда не видела его, например, в ресторане со спутницей. Только в небольшой компании коллег или коллег с женами. А все остальное время, казалось, они были вместе. Если Димитриос устраивал вечеринку, она всегда играла роль хозяйки. И если вечеринки устраивали их друзья, они с Димитриосом, естественно, шли вместе. Они составляли своего рода «пару». Оба в течение многих лет были так преданы общей работе, что у них практически не оставалось времени для чего-то другого. Их жизнью была работа.

Таре даже стало как-то не по себе, когда она представила Димитриоса, влюбленного в неизвестную женщину, точно так же, как ее поразила мысль о родителях, занимающихся любовью. Подобно им, Димитриос был якорем в ее жизни, ей в голову не приходило, что у него могла быть своя собственная личная жизнь.

И неожиданно ей показалось странным, что она никогда раньше не смотрела на него с такой стороны. Как сказал тогда Димитриос, он знал ее любовников, имея в виду тех двух, с кем у нее были романы в Греции: Марка, бодрого молодого американца, который прилетел в Афины на лето, сдав экзамены в адвокатуру Бостона, и серьезно увлекся ею, но через полгода она потеряла к нему всякий интерес. Позднее был Жан-Клод, фотограф, работавший с предметами изобразительного искусства, он показался ей настоящей любовью, любовью всей ее жизни, потому что в свои тридцать лет представлялся ей более взрослым и зрелым вариантом ее прекрасного юного Майкла — только больше интеллекта и амбиций. Но после двухлетней связи с красавцем-французом ей пришлось неохотно признать, что главным в его жизни было не искусство — ему всего лишь нравилось фотографировать, и он случайно устроился на работу к издателю художественных альбомов. Он любил фотографию ради фотографии, в этом не было ничего плохого, вот только для нее мелковато.

И разумеется, до этого был Майкл, — Димитриос не знал о нем, — который навсегда останется в ее сердце. Хотя все звали его Майком, для нее он всегда был Майклом, ее первой любовью и первым любовником, оставившим неизгладимый след в ее душе.

Тара, уже в полудреме, вдруг ощутила, что лежит в той же самой кровати, где впервые, после того как повстречалась с ним в средней школе, предавалась мечтаниям о любви. В той самой кровати, куда, уже студенткой первого курса колледжа, она возвращалась из его постели и… из его любящих объятий, чтобы заснуть беспробудным сном без сновидений.

Майкл стал для нее первым романтическим эталоном, поскольку был первым мужчиной в ее жизни, который любил ее и который вел себя с нею так, что сразу привлек ее к себе. Майкл (ее белокурый Адонис) источал уверенность и мужскую силу викинга, смеялся над ее духовными выкрутасами, а не бежал от них, как делали другие поклонники, и успешно прошел все тесты, которые она для него придумывала, потому что не обращал на них внимания.

Когда ей было тринадцать лет и она в первый раз прочитала «Ромео и Джульетту», она рыдала над сценой в саду:

О ночь любви, раскинь свой темный полог, Чтоб укрывающиеся могли Тайком переглянуться и Ромео Вошел ко мне неслышен и незрим. Ведь любящие видят все при свете Волненьем загорающихся лиц. Любовь и ночь живут чутьем слепого. Прабабка в черном, чопорная ночь, Приди и научи меня забаве, В которой проигравший в барыше, А ставка — непорочность двух созданий.

«Приди и научи меня забаве, в которой проигравший в барыше…» В мольбах Джульетты, обращенных к ночи, Тара впервые распознала свои собственные женские томления. И Майк Уэстленд, несмотря на свою молодость, оказался единственным мужчиной, кто был ей ровней. Она любила его страстно, до самозабвения (и всегда будет любить) и уже тогда чувствовала, что ей всегда будет его не хватать. Хотя спала она только с ним, она постоянно встречалась и с другими парнями, так как к некоторым областям Майкл не проявлял никакого интереса, как то: балет, опера, джазовые концерты, вечера поэзии. С ним она плавала на каноэ, каталась на водных лыжах, ходила на каток, ездила на загородные пикники, но в основном любила, узнавая через него особенности своего тела и глубину своего сердца. Ей нравилась его самовлюбленность, любовь к жизни, любовь к ней, но, уехав из Нью-Йорка, она бросила его вместе с остатками своей юности. В глубине души она всегда знала, что это произойдет, потому что он так и не сумел сравняться с ней в умственном рвении. Но она любила его, более того — ей нравилось его любить.

Тара лениво попыталась пробудиться от приятных воспоминаний, повернув до отказа завод музыкальной шкатулки и рассеяно наблюдая за крутящейся балериной. И по мере того как светло-голубые глаза Майкла исчезали в прошлом, на ее лице появлялась мечтательная улыбка.

Открытый журнал лежал у нее на коленях. Она тупо посмотрела на него, не сразу вспомнив, что там статья Димитриоса, и, позабыв о своих недавних гаданиях по поводу его личной жизни, принялась читать.

У нас только руины, но мы цепляемся за них, как за собственный здравый смысл, потому что Древняя Греция была основоположницей западной цивилизации. Однако существует пропущенное звено между более примитивными, предыдущими культурами и великими, любвеобильными греками, которые дали миру первых философов. Есть свидетельства существования догреческой Минойской культуры. Их искусство — в отличие от искусства их современников-египтян, которые каждый момент жизни посвящали обожествлению смерти, — изображало растения, животных и особенно людей, занимающихся спортом. Сальто над рогами быка — опасное занятие, но рисунки на вазах передают игривое настроение и говорят о вере в способность человека победить. Люди, боящиеся жизни, не склонны играть…

На полях Тара прочитала замечание Леона: «Утверждающее искусство/упорядоченная вселенная». О да. Она легко вздохнула.

Мы видим, что «запада» просто не было до тех пор, пока, начиная с греков, понятия «восток» и «запад» не стали символами противоположных умонастроений.

На полях Тара прочитала: «Если принять человеческую жизнь за эталон, гуманистическое искусство необходимо для духовной связи».

«Мой Бог, — поразилась она, окончательно проснувшись. — Каким же должно быть искусство Леона?» Она поспешно принялась искать другие заметки на полях.

…гармония. Именно по этой причине мы обнаруживаем, что физическому совершенству в греческой классической культуре придается такое же значение, как образованию и иным достижениям.

Греки придумали Олимпийские игры, чтобы насладиться красотой и совершенством своих тел, равно как и их разумом. Равновесие и порядок — это главное. И еще, радость по этому поводу!

Тара улыбнулась «радости по этому поводу» из уст Димитриоса. Леон испытывал те же чувства! На полях стоял огромный восклицательный знак. Жаль, что Леон не слышал лекции Димитриоса. Когда шла речь о древних ценностях греков, его собственная любовь к предмету становилась заразительной. Она снова почувствовала себя ближе к Греции. И к Леону.

Это вовсе не означало, что грекам было неведомо, что такое боль. Их трагедии самые трагичные. Но они превзошли других и в комедии. Жизнь в целом, человек в целом — вот, что являлось предметом их интереса. Они отъединяли человека только от одного — от страха. Греческие статуи стоят поодиночке. Человек смелый, ничего не боящийся и не стыдящийся. Мужчина и женщина, крепко стоящие ногами на земле. Обратите внимание, что «Крылатая победа» относится к более позднему периоду; храм в Акрополе был построен в честь «Бескрылой победы». Победы на земле!

Тара почувствовала, как сжалось у нее горло. Сколько силы в этом человеке. Прочитала надпись Леона на полях: «Человеческие формы сегодня: обнаженные фигуры искажены, безобразны. Красота? Определить искусство (красоту) в свете психологических (духовных) потребностей человека». Значит, Леон ваял обнаженные фигуры! Она продолжала читать:

Изучение этих великих предметов искусства заставляет задуматься, заставляет цепляться за собственный разум в этом мире, который все больше сходит с ума…

В голове появились новые беспокойные мысли. Почему она решила, что Леон ваяет обнаженные фигуры? Фактически у нее нет ни единого намека на его работы. Может быть, она отзывается исключительно на его личную «химию»? Вопреки всем советам, она забыла правило: «поспешай не торопясь». В этой комнате, полной дорогих воспоминаний, она почувствовала себя глупой школьницей, влюбленной дурочкой в значительно большей степени, чем в юности.

И все же Леон написал эти жизнеутверждающие слова на полях еще до того, как познакомился с ней. И они долгими вечерами разговаривали, не в состоянии остановиться. У них общие ценности, он ровня ей по разуму и, без сомнения, он ровня ей…

В дверь постучали.

Тара выскользнула из постели и, накинув халат, подошла к двери.

— Я увидел, что у тебя свет горит…

Это был Ники с чашкой чая. Когда он поставил поднос на столик, она обняла его.

— Мой брат.

«Он уже художник, — подумала она. — Какими будут его работы?»

 

Глава двенадцатая

Ники постучал ручкой от метлы по трубе, подающей пар в студию Дорины. «Сволочь этот управляющий», — подумал он. Всегда выключал подачу тепла, когда знал, что их в студии нет. И когда кто-то из них приходил, нужно было стучать по трубе, чтобы он снова включил отопление. В студии стоял дикий холод, да и картинам такая резкая смена температуры не шла на пользу. Подлец!

Ники поставил чайник с водой на плитку и аккуратно насыпал заварку в прелестный заварочный чайник Дорины. Достал пару антикварных чашек и блюдец из буфета и осторожно поставил их на лакированный поднос. Сам он предпочел бы грубые кружки, но студия принадлежала Дорине, как и все остальное в ней, и это все было очень хрупким. «Кроме ее души, — с симпатией подумал Ники, — душа у нее была стальная». Дожидаясь, пока закипит чайник, он остановился перед картиной, которую в данный момент рисовал, собираясь обдумать дальнейшие шаги, но на самом деле принялся размышлять о старшей сестре.

Тара сказала, что придет в студию примерно в четыре часа, когда закончится дневная конференция в музее. Но было уже двадцать минут пятого, и Ники беспокоился, что скоро стемнеет и она не увидит его полотна в естественном свете. Разумеется, Тара очень хотела увидеть его работы. Интересно, что она скажет? И действительно ли для него так важно ее мнение? Свою сестру он почти не знал, но она ему нравилась. «Не будь она моей сестрой и познакомься я с ней где-нибудь на вечеринке, она бы сразу мне понравилась, — подумал он. — В ней чувствуется естественная искренность и доброта, и в то же время она всегда имеет собственное мнение. Как папа. Тара вообще похожа на папу. Кэлли, например, изо всех сил старается не быть на него похожей. А как насчет меня?» Ники повернул мольберт так, чтобы свет (то, что от него осталось) падал из окна прямо на холст, и затем намеренно поставил резную алебастровую фигуру на угол стола, где сестра не могла ее не заметить. А вдруг она разделит с ним его художественную двойственность — дихотомию, как говорила Дорина.

Когда Тара в первый вечер после приезда призналась отцу, что встречается с Леоном Скиллменом, для отца это был всего лишь мужчина, с которым его дочь провела ночь. Но Ники был в отпаде. Разумеется, он знал работы Скиллмена. Каждый, кто пролистал хоть пару журналов по искусству, знал его. Но он не мог представить себе, как женщина, посвятившая себя изучению и сохранению греческой истории, могла каким-то образом быть связана с Леоном Скиллменом, который, как считалось, мощно продолжал американскую традицию внутренне противоречивого абстрактного искусства. Дорина неоднократно приводила его работы как пример современного воплощения нигилистского искусства. С другой стороны, профессора в колледже Ники считали Скиллмена последним «золотым мальчиком» авангардизма. Разумеется, все они соглашались, что никакого авангардизма в сегодняшнем мире искусства не осталось, потому что не осталось ничего такого, против чего надо было восставать. Но все считали, что Леон Скиллмен был одним из последних великих революционеров. Газеты отслеживали каждое его движение, постоянно печатали его фотографии с выдающимися личностями. Один журнал мод даже опубликовал его фотографии в компании группы молодых моделей на шестиполосном развороте. Он был «модным» скульптором, почти «звездой» в мире искусства, наподобие рок-певца в мире музыки. Он был богат, и, похоже, все, до чего он дотрагивался, превращалось в деньги. Ники просто не мог представить Тару рядом с Леоном Скиллменом.

Он налил горячей воды в заварочный чайник. Куда она пропала? Внезапно в нем появилась волна раздражения. Эта история со Скиллменом и Тарой только усугубила его недовольство своими работами. Однако все его раздражение испарилось, стоило Таре ворваться в комнату и, даже не расцеловав его, пройти прямо к холсту.

— Ты извини, — тяжело дыша, проговорила она, — я могу привести три причины, почему я опоздала, но давай не будем зря тратить время. Просто прости меня, хорошо? Это от меня не зависело.

Ники расплылся в улыбке.

— Ты прощена.

Она взяла из его рук чашку и остановилась перед холстом, даже не сняв пальто. Постепенно на ее лице появилась теплая улыбка. Ники напрягся: к чему относится эта улыбка — к картине или к чаю? Черт бы все побрал! Наконец Тара молча поставила чашку и повернулась к двум картинам, висящим рядом на стене. Уже законченным. Она долго смотрела на них. Затем села на стул и принялась плакать.

— Послушай, вовсе необязательно, чтобы они тебе нравились! — Ники упал перед ней на колени. — Ты вовсе не должна ими восхищаться!

Тара вытерла лицо салфеткой, скомкала ее в руке и в притворном ужасе посмотрела на брата.

— Не должны нравиться? — Она засмеялась и снова заплакала. — Ты мой милый дурачок! Я от них в восторге! Ох, Ники, мой маленький братик, мне так больно, что я недостаточно хорошо тебя знаю! Я горжусь, что я твоя сестра, но я ведь почти тебя не знаю.

Он взял у нее салфетку и молча, не доверяя своему голосу, заботливо вытер ей слезы.

— Ты меня знаешь, — наконец выговорил он.

— Как так вышло, что ты нарисовал именно эти места? — спросила она, разглядывая картины. — Ты всю жизнь жил в городе с неоновой рекламой и мусорными баками вдоль улиц. Ты разве бывал в этих местах?

— Конечно, я был на море. Ты ведь знаешь, папа иногда куда-нибудь нас вывозит. Последние два лета я по несколько недель проводил со своим преподавателем, Дориной, когда она отправлялась в свои ежегодные «погружения в природу», как она это называет.

— Господи, Ники, мне никогда не приходилось видеть таких алых, оранжевых и бирюзовых цветов… чистых, но переходящих один в другой. Твоя страстная манера немного напоминает мне Тернера, но как тебе удалось передать одновременно необузданность и естественность стихии? Я теперь никогда не смогу смотреть на море, не вспоминая твои картины. — Тара с изумлением смотрела на полотна и тихо бормотала, почти про себя: — Такой покой и мир. Масса энергии. Мир, с какой позиции на него не смотри, жизнеутверждающий и надежный. И красота. Обновленная красота.

— Спасибо. — Ники почувствовал, что его глаза тоже пощипывает, но Дорина учила его все принимать спокойно и говорить только простое «спасибо», если кто-нибудь, хоть один из сотни, скажет все, что должно быть сказано… или попытается сказать то, что нельзя выразить.

Тара ходила от одной картины к другой, разглядывая их под разными углами.

— Перспектива у тебя совершенно уникальная. Плоскость в некоторых картинах такая неглубокая, что я не понимаю, как тебе удалось сохранить перспективу. А наложение красок! Я никогда не видела раньше таких решительных мазков. Ты не накладываешь краску слой за слоем, а делаешь один страстный мазок. А что ты делаешь, если мазок не удался?

— Соскабливаю и делаю снова, пока не получается так, как надо.

Тара с уважением склонила голову.

— Как ты назвал эту серию?

— «Морские чары».

Все три картины были большими. На каждой из них существовала точка обзора — какой-то предмет, сделанный человеческими руками. Таре казалось, что она — буквально и фигурально — видит море с разных точек одновременно. На первой картине Ники изобразил на переднем плане край балкона. Ей казалось, что она в сумерках стоит на этом балконе. Обнаженной. Обязательно обнаженной, возможно, после душа, чистая и свежая, в согласии с проведенным днем, собой и всем миром.

На второй картине частично присутствовал зонтик и яркий мячик, привлекая внимание к теплому песку и игривому прибою, но затем взгляд замечал сверкание ослепительного моря. Тема, трогающая до глубины души: слияние — гармония сотворенного человеком и метафизического. Тара чувствовала, что подпадает под «чары» и этой картины. На незаконченном полотне точка обзора находилась на корме парусной лодки, виднелась часть наполненного ветром паруса — кусочек застывшего времени: человек и природа; вечное и временное.

— «Морские чары»! Ники, здесь столько уровней!

— Спасибо, — сказал Ники. — Я думаю, что я еще учусь. То, что мне нравится в работах других художников, заставляет меня переходить на другие, более глубокие уровни оценки. Вроде как снимать слой за слоем, как на луковице. — Он сам рассмеялся, уж слишком неуклюжая получилась метафора. — Я думаю об этом, когда смотрю на другие работы, что-то пишу или работаю в музее. Но когда я пишу картину, уже обозначив себе цель, я только пишу. Я стараюсь работать в соответствии с высказыванием Коро, которое процитировала мне Дорина: «Никогда не забывай первого впечатления, которое тебя зацепило». Вот я иногда и думаю: я рисую эти картины, потому что, пока я их создаю, я могу в них жить, в этом ощущении «первого впечатления». Хотя я еще очень многого не понимаю.

— Наоборот, ты понимаешь слишком много. А в каком музее ты работаешь, Ники?

— Часть дня в Бруклинском музее в отделе искусства и музыки. А когда у меня есть время, помогаю в отделе справок. Ужасно нравится. Так много интересного.

— А я-то считала, что обслуживание столиков у папы и есть твоя работа.

— Верно, но это неглавная работа. Я делаю ее, чтобы помочь папе. А другую работу я по-настоящему люблю.

— А как насчет денег?

— О, мне платят и там, и там.

— Что же ты делаешь в свободное время? — пошутила Тара.

Теперь она впервые оглядела студию Дорины Свинг. Странно, но первым делом она вспомнила статью Димитриоса. Как он там писал? Равновесие и порядок? Более того, сама студия каким-то неуловимым образом напомнила ей о доме Димитриоса. Студия Дорины размещалась всего в одной комнате старого здания в Вест-Сайде на улице, вдоль которой выстроились мусорные баки. Дом Димитриоса, большой, строгий, располагался на холме с видом на океан. Но ни в этом доме, ни в доме на мысе Союнон не было ничего случайного. Тара заметила антикварную шаль, небрежно брошенную на маленькое кресло, и аккуратные стопки пленок с концертной музыкой и джазом, которые явно часто бывали в употреблении. На полу остались следы от краски (все-таки рабочая студия), но окна были без единого пятнышка. На небольшом буфете — не полностью заполненная подставка для бутылок, на полочке над ней — кружевная салфетка.

Димитриосу здесь бы понравилось. Даже после приезда в Нью-Йорк она часто вот так неожиданно вспоминала о нем. Ничего удивительного, уверила себя Тара, ведь в Греции они проводили почти все свое время вместе. И теперь, когда его не было рядом, временами у нее появлялось ощущение, что ей не хватает, например, руки или еще какой-то части тела.

— Сколько лет Дорине? — спросила она.

— В этом году ей исполнится пятьдесят. Я устраиваю для нее праздничный ужин у папы, — сказал Ники.

Тара прошла мимо дымчатых розоватых горных пейзажей, покрытых глубокой таинственностью, и обнаженных мужских фигур, не прикрытых ничем, кроме собственной гордости. Что-то в этих картинах заставило ее остановиться.

— Похоже, Дорина любопытная женщина, — задумчиво проговорила она.

— Так оно и есть. А как учитель Дорина настоящий тиран. И абсолютно не согласна с моими профессорами.

— В чем же?

— О, да почти во всем. Дорина и мои профессора не могут прийти к согласию даже относительно того, что такое искусство. Дорина утверждает, что искусство должно быть объективным, они же настаивают, что главное в искусстве — субъективное начало. И их спорам нет конца.

— Субъективное против объективного. Платон против Аристотеля. Снова и снова… — заметила Тара.

— Вернее, все еще, — поправил Ники. — Спор так и не разрешен.

— И возможно, никогда не будет разрешен. Ты уже пытаешься продавать свои работы или считаешь это преждевременным?

— Я продал одну картину. — Ники включил свет и показал ей слайд.

Десятки птиц, подобно стрелам, прорезали розовое небо. Тара видела потрясающие цвета и птиц, ощущая одновременно свободу и радость полета. И это только на слайде!

— Ники! Потрясающе! Куда ты ее продал?

— Одной малоизвестной галерее. И за очень скромную сумму, должен добавить.

Тара оглядела студию.

— А как Дорина зарабатывает себе на жизнь: продажей картин или преподаванием?

— Ни тем ни другим. Она продает свои работы той же галерее, но зарабатывает в основном как реставратор. — Ники расстроился: день закончился, а она так и не заметила того, что ему хотелось ей показать. Он поднял алебастровое изделие со стола и поставил ближе к свету.

— Что ты думаешь насчет этого? — спросил он.

— Насчет чего? — не поняла Тара.

— Это тоже я сделал. — Он увидел смятение в ее глазах. Она недоуменно смотрела на алебастр.

— Ты еще и ваяешь? — осторожно поинтересовалась она. — Это не похоже на остальные твои работы.

— Ну, Дорина говорит, что это вообще совершенно другая категория. Но вот, что я тебе скажу. Продать этот алебастр проще простого, а сделать ничего не стоит. Меня учат в колледже, что именно конструкции такого рода должны быть в центре моего внимания, — не следует искать глубокого смысла, не требуется содержание. Этот предмет — всего лишь форма, нечто такое, на что приятно смотреть. Кстати, мне и лепить его было приятно. Дорина называет это декоративным искусством, которое действует на уровне ощущений… А ты что об этом думаешь?

— Не знаю. — Тара задумчиво смотрела на серую спираль длиною почти в два фута, отличающуюся чувственной гладкостью. Вот и все.

— Она очень лирична, — осторожно проговорила она. — Но я ничего не знаю о современном искусстве. Странно, не правда ли? Мы ведь живем, значит, мы современны, но мне почему-то кажется, что и в сегодняшнем мире искусства твои полотна будут считаться современными, верно? Ну а твоя спираль… Она прекрасна, в ней есть гармония дизайна. Думаю, что скульптура, которая вызывает приятные ощущения, может цениться не меньше, чем все остальное.

— Вот теперь ты рассуждаешь, что хорошо, а что плохо. Теперь тебя волнуют эстетические проблемы. Все не так просто, верно?

Тара серьезно посмотрела на брата, которого за последний час безумно полюбила.

— Какой же ты глубокий человек, — с искренним удивлением и уважением произнесла она.

— Да нет. — Ники осторожно вымыл чашки в раковине, вытер их и поставил на полочку с кружевной салфеткой. — Я такой, какой есть. Папа научил меня спрашивать: «почему?» Именно этим я и занимаюсь. Мне не важно, в чем истина, какова она. Я всего лишь хочу понять ее и выразить по-своему.

Где она уже это слышала? Разумеется, от Димитриоса. Именно он говорил: неважно, в чем истина, потому что ее поиск так же важен, как и сама истина. «Возможно, — вдруг подумала она, — Леон сможет помочь Ники». Ну конечно. Он умеет продать свои работы, и, хотя сама она их не видела, Перри Готард назвал их «героическими». Нужно будет познакомить Ники с Леоном. Ведь ясно, об искусстве он слышал только от Дорины и своих профессоров. А Леон не был преподавателем. Он — работающий скульптор, живет в реальном мире, не только создает предметы искусства, но и продает их.

— Ты слышал о Леоне Скиллмене до того, как я упомянула о нем вчера? — спросила она.

— Разумеется. — Ники схватил куртку и выключил свет. — Он очень известен.

— Что ты думаешь о его работах?

Ники явно изумился.

— Лучше спросить, что ты об этом думаешь.

Они спустились вниз с пятого этажа.

— Я пока ничего не видела. Не забывай, я только что приехала.

— Ну… — Они присоединились к толпе на улице, которая, подобно вечернему приливу, катилась домой после работы.

— Что ну? — спросила Тара, беря брата под руку.

— Ну, мне кажется, тебе лучше самой увидеть его работы, — сказал Ники.

 

Глава тринадцатая

Чтобы избавиться от трескотни Блэр и ее компании, Кронан Хаген вышел на балкон, нависающий над небольшим садиком, и достал сигареты. Неожиданно он почувствовал себя как бы подвешенным в пространстве и времени, но внутренняя тревога не утихала. «Я заполнял это новое крыло, — с беспокойством думал он. — На мне лежит ответственность. Но мне не дали подойти к этому делу ответственно». Его глаза остановились на изгибе бронзового бедра и поднялись повыше к округлым ягодицам огромной женской фигуры, стоящей в центре сада. Он почувствовал шевеление в паху и поспешил перевести взор с выгнутой спины статуи на протянутые вверх руки. Бронзовые виноградные лозы спускались из рук статуи вниз, смешиваясь с живой растительностью, а живые лозы тянулись вверх, обвивая ствол дерева, и заканчивались экзотическим взрывом многоцветных орхидей. Кронан ощутил острое чувство вины, затмившее его сексуальные позывы, но тут все милосердно заглушил голос Блэр, призывающий его назад.

Его нанимательница привлекла его поближе, чтобы фотограф мог запечатлеть их беседу.

— Что за цитату из Библии вы использовали, которая заставила ваших спонсоров сделать такие большие взносы на ваш проект церкви?

Кронан постарался убрать с лица всякое выражение.

— Это было Второзаконие, глава пятнадцатая, стих одиннадцатый, — ответил он. — «Ибо нищие всегда будут среди земли твоей; поэтому я и повелеваю тебе; отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему…»

— А да. — Блэр ослепительно улыбнулась в камеру. — Вы удивитесь, как много денег Кронан собрал для своей церкви, — поделилась она с окружающими. — Поэтому я хочу воспользоваться тем же способом для моего рождественского приема в Палм-Бич. Кронан такой умный! Он просит не деньги, он просит вещи, которые потом можно превратить в деньги. — Блэр восхищенно улыбнулась. Камеры продолжали щелкать. — Но это идет на пользу и спонсорам, потому что, жертвуя какую-то собственность — недвижимость, акции, драгоценности, машины, а не наличные, — они могут получить большие налоговые скидки.

— Было бы куда лучше, если бы собранные фонды поступали в общественный или университетский музей, — резко заметила Дениз Соммерс.

— К сожалению, — елейным голосом продолжила Блэр (Вэн Варен предупредил ее, что девчонка Соммерс — член художественного совета), — моя мать против перераспределения денег государством, и особенно резко она выступает против государственной поддержки искусства, потому что считает это формой цензуры. Поэтому, — она покачала головой, давая знак Вэн Варену, что эти слова не для публикации, — хотя я и помогала Кронану приобретать предметы искусства для нового крыла музея, архитектуру и финансирование одобряла моя мать. Так что, — она виновато пожала плечами, — мы остаемся частным музеем.

Критик Роберт Вэн Варен повернулся к Кронану, пытаясь помочь ему. Он уже давно занимался этими делами и знал: как только речь заходит о матушке — конец разговору.

— А что вы думаете об архитектуре, Кронан? Вы не думаете, что здание музея само по себе может быть предметом обзора? Ведь это один из пятидесяти американских музеев, которые обновляются или пристраивают «новое крыло» ценой в несколько миллионов, привлекая к этому выскочек-архитекторов. Как вы их выбирали?

— Как Блэр уже сказала, выбирала ее мать. А вы знаете, что Маргарет совершенно безразлично, что делают другие, а Даньела Фредсон к тому же вовсе не выскочка, а глубоко уважаемый специалист, — ответил Кронан. — Но большинство других музеев выставляют коллекции класса Б, поэтому они попытаются привлечь посетителей конструкцией самого здания. Наша же коллекция считается классом А+, она сама по себе привлекает посетителей, так что это вполне достойное здание может обойтись без показухи. Что касается меня, то я не только приветствую скромную архитектуру, которая не отвлекает от лицезрения искусства, но и обожаю ее, поскольку она является мечтой консерватора. — Кронану хотелось добавить, что он не пожалел бы ничего, чтобы эта коллекция и настоящие сокровища основного музея поменялись местами, дабы последние хранились бы в нормальных условиях, но Вэн делал заметки в блокноте, и он промолчал. — Температура и влажность здесь контролируются компьютером, — продолжил он осторожно. — Огромные оконные полотна искусно затенены, чтобы защитить предметы искусства от солнечных лучей, а фильтры в потолке убирают всякие следы ультрафиолетового излучения. К тому же по всему зданию размещены устройства для ликвидации любого загрязнения. Они настолько чувствительны, что, если женщина воспользуется лаком для волос в туалетной комнате, скорее всего, он будет втянут в систему.

Вэн проигнорировал хилую попытку Кронана пошутить и шагнул на балкон.

— Этот странный маленький садик кажется одновременно и неуместным и совершенно идеальным. Что он здесь делает?

— Это пожертвование моей матери, — вмешалась Блэр. — Она ненавидит все то искусство, которое мы выбрали для нового крыла, и настояла на небольшой «передышке», как она выразилась, для тех, кто разделяет ее мнение.

— Что делают там, в углу, эти доспехи? Они похожи на призрака, пялящегося из другого века на голых баб.

— Стоит вспомнить, что мой дед — не отец — начинал со сталелитейного бизнеса. У дедушки было хобби — собирать старинное оружие, с его коллекции и начался музей. Полагаю, таким образом моя бабушка избавилась от всего этого железа в доме. Не пишите в статье о садике, Вэн, — предупредила Блэр. — Вы знаете, моя мать терпеть не может, когда о ее личных проектах упоминается в газетах. Давайте считать, что это милое подглядывание современного искусства в мир искусства прошлого века. И прекрасное hortus conclusus с изобилием природных чудес среди творений рук человеческих. Подойдет?

— Ну, зелень и цветы в самом деле дают возможность оттянуться, — заметил Вэн. — Даже тем, кто в самом деле ценит представленное здесь искусство. — Он повернулся к Кронану, снова изготовившись записывать. — Насколько я знаю, искусство двадцатого века и современное искусство — не ваша епархия.

«Можно подумать, я сам об этом не знаю», — едва не выпалил Кронан.

— И как вы подбирали выставленные здесь предметы искусства?

Кронан улыбнулся дипломатичности вопроса.

— В основном я пытался представить себе, что через сотню лет останется от нашей эпохи в истории искусства. Я также придаю большое значение популярности мастеров. Понимаете, учитывая финансовые трудности и конкуренцию со стороны больших музейных экспозиций, нам необходимо привлекать к себе как можно большее число посетителей. Поэтому, к сожалению, само искусство порой не так важно, как популярность авторов. — Кронан внезапно сменил тему, сообразив, что сказал больше, чем его спрашивали. — Я также обращаю внимание на размещение, размер, масштаб, цвет, материал и все такое прочее, — добавил он.

Эйдриа Касс потянула фотографа к одной из ее больших картин, занимавшей почти четвертую часть стены.

— Но, Кронан, детка, зрелищность и есть искусство. Именно это привлекает посетителей в любой музей. Взгляните! Здесь я создала новый предмет, новый организм, дотоле не существовавший в природе. — Она встала у картины, чтобы дать возможность фотографу сделать хороший снимок. — Это зрелищно. И это магия! Я просто отключаю разум и доверяю астральной руке, которая водит моей рукой. Именно это сбивает зрителей с толку и стимулирует внутренние ощущения, потому что они не в состоянии понять это разумом. — Касс подняла глаза на гигантское полотно и искоса взглянула, записывает ли ее высказывания Вэн. — Эту картину я рисовала с помощью маленьких воздушных шариков. Я наполнила сотни таких шариков краской разных цветов и разместила их на поверхности холста. Затем я швыряла в них маленькие дротики, краска разбрызгивалась и стекала так, как повелевала ей ее карма. В результате получилось то, что человеку не дано создать намеренно, по велению разума. Зрители могут понимать картину так, как им заблагорассудится. Но это — новшество! И это самое занимательное. Однако, — Эйдриа оглушительно расхохоталась, — на самом деле я довольно старомодна. Если бы я действительно была «в струе», я бы обязательно нассала, плюнула или насрала на холст, прежде чем счесть его законченным. Что вы по этому поводу думаете, ребята?

Кронан заставил себя взглянуть на творение Эйдрии и постарался, чтобы ничего не отразилось на его лице. Но заставить себя взглянуть на саму Эйдрию он не мог. У нее был тот еще вид. Как и у ее картины — липкая смесь кровавых красок, напоминающая поле битвы в мозгу какого-нибудь бедняги-дегенерата. «Это общество по-настоящему больно, — грустно подумал он. — В нем нет места красоте, морали, ценностям. И нет места искусству. Господь не мертв, это люди мертвы. Если человек душевно болен, ему безразлично, что лицезреть: лицо смерти или блеск жизни».

Эйдриа встала в позу у другого полотна, одной рукой обняв Вэна, другой — Дениз Соммерс.

— Вэн много разорялся по поводу этой картины, а Денни дала деньги, — говорила она, а фотограф все продолжал щелкать затвором. Она повернулась к Дениз: — Помнишь, Денни, это была часть гранта, который я получила восемь лет назад, когда ты еще была интерном?

— Почему ты назвала ее «Огни города»? — спросила Блэр. — Не знаю, почему я не спросила раньше. Она у меня уже пять лет.

Эйдриа фыркнула. Кронан постарался скрыть свое отвращение.

— Это Фло придумала, — пояснила Эйдрию. — Я сама назвала ее «Траханье», но Фло решила, что для Мэдисон-авеню не подойдет.

Блэр немного растерялась.

— «Траханье»? — Затем лицо ее прояснилось, она сообразила. — А, это часть моей серии «Молоток и гвоздь».

Эйдрию снова понесло. Кронан подумал, что его непременно стошнит, если она не заткнется.

— Главный фокус в том, — продолжала Эйдриа, — как она была создана. Мы с Леоном достали особую краску, которой можно было полностью вымазаться и не задохнуться. Вот мы и покатались в этих красках и затем трахнулись на холсте. Так что это истинная правда. Леон был весь белым, коричневым и золотым, а я черной и голубой, символизируя депрессию нашего возраста, а все остальные цвета символизировали искусство. Понятно?

— Мама родная! Вэн, не вздумайте об этом упомянуть. И это делалось на государственные деньги! Когда и так столько шума насчет сомнительности грантов и непристойности искусства в целом. Мы не хотим давать этим фанатикам в Конгрессе новых поводов для разговоров!

— Да какая разница, как делалась эта картина, Денни? — Эйдриа вдруг стала серьезной. — Важен результат. Посмотри, как сверкает толченое стекло, которое я бросила на полотно, когда оно еще было влажным. Именно это подсказало Фло название — «Городские огни». — Она повернулась к Вэну: — Жаль, что Леон не смог прийти. Он бы тебе получше рассказал об этой картине, можешь не сомневаться. — Она показала на один участок полотна. — Вообще, я считаю, что вон то пятно — не что иное, как отпечаток его великолепного зада.

Дениз отошла на шаг и присмотрелась к полотну.

— Интересно. Композиция явно интересна. И цвета, они так замечательно перемешались. И стекло действительно придает всему некий провокационный, агрессивный смысл. — Она повернулась к Эйдрии. — Но знаешь, подруга, многие молодые художники, которые сегодня сюда придут, уже далеко ушли от всех этих игр или чистой эстетики. — Она повернулась к фотографу, чтобы тот смог запечатлеть ее жест. — Они создают свое искусство с определенным намерением, не импульсивно.

— Не верь всему, что слышишь, — хмыкнула Эйдриа.

— Тем не менее, — перебил Вэн Варен, — куча художников и скульпторов всех мастей делают блестящие карьеры, выполняя заказы правлений, которые желают видеть произведения искусства в общественных местах, в частных зданиях и около зданий. Даже общественные школы в Нью-Йорке, которые день ото дня становятся все хуже и где полно безграмотных детей, не умеющих считать, получают деньги на занятия искусством.

— Точно, — согласилась Дениз. — Искусство должно принадлежать народу. Она должно быть доступно всем людям всех возрастов, а не только избранным и богатым. — Она взглянула на Эйдрию, подняв брови. — И твой последний шедевр — эта похожая на амебу фреска для средней школы в Южном Бронксе принесла тебе сто восемьдесят семь тысяч долларов, если не ошибаюсь?

— Хочу задать вопрос, — заговорил до этого молча работавший фотограф. — Вы, кажется, сказали, что являетесь членом Художественного совета, так? — Дениз кивнула. — Тогда как насчет налогоплательщиков, которых даже не спрашивают, на какое искусство стоит тратить их налоги или каким художникам давать гранты? Что, если некоторые налогоплательщики вообще не интересуются искусством?

Дениз явно удивилась.

— Но это в интересах публики, — резко сказала она.

— Пра-виль-но, — протянул фотограф. — Улыбнитесь-ка в объектив камеры налогоплательщиков, мисс Соммерс.

— Постойте, — вмешалась Блэр, пытаясь сгладить неловкую ситуацию. — Мы уже сказали, что этот музей создан на добровольные пожертвования. Хотя способ, каким моя мать заставляет «жертвовать», не всегда приличен. Она, знаете ли, пользуется «тестом на вздрагивание». — Заметив, что на нее обращено всеобщее внимание, Блэр заторопилась. — Если жертвователь предлагает сумму без вздрагивания, она спрашивает, как долго он собирается вносить эту ежегодную сумму. Так она и продолжает, пока не замечает, что он вздрагивает. — Блэр повернулась к Кронану. — Но твой способ мне нравится больше. Кроме того, я следую «правилу третей». Я рассчитываю получить треть от десяти крупных пожертвований, еще треть от следующей сотни пожертвований и треть от всех пожертвований. Первые две трети я получила от людей, с которыми всю жизнь ужинаю. Последняя треть поступит от гостей на большом мероприятии для прессы, которое мы устраиваем в Палм-Бич, то есть от людей, которым хочется увидеть первые две трети и быть замеченными с ними. — Она довольно улыбнулась. — Будет здорово! Я засыплю весь участок настоящим снегом. Пресса не сможет устоять! Я превзойду тебя, Кронан. — Она подмигнула и послала ему воздушный поцелуй.

Кронан улыбнулся. Он уже привык, что Блэр постоянно флиртует.

— Однажды Энгр сказал, — прошептал он в ответ: — «Говорят, я не принадлежу этому веку. Если мне не нравится мой век с точки зрения его искусства, должен ли я принадлежать ему?»

— Можно процитировать? — спросил Вэн.

— Не стоит. — Кронан боролся с усталостью, боясь, что все это заметят. — Взгляды Маргарет Харрингтон Крейн на искусство значительно ближе мне, чем взгляды ее дочери, но она занималась этим крылом потому, что это искусство доставляет радость Блэр, так что я не скажу ни слова против, и неважно, насколько я сам далек от понимания его. Сегодня многими музеями руководят администраторы, которые открыто признаются, что не очень-то разбираются в искусстве. Некоторым образом я теперь вошел в их ряды, вот и все. И мне еще лучше, чем другим. По крайней мере я могу перейти через мост и почувствовать себя дома — в старом крыле. Разумеется, это тоже не для печати.

Блэр передала Вэну большой конверт.

— А вот это все для прессы — подробности насчет нового здания. Ты вроде говорил, что это пойдет на первых полосах? — умоляюще спросила она. Заметив уклончивую улыбку Вэна, она взяла его под руку и стала спускаться с ним вниз по лестнице. — Вэн, не дразни меня, я говорю вполне серьезно. Слушай, я даже готова дать тебе взятку. Своди Денни и Эйдрию на ужин и запиши на мой счет. — Внезапно ей в голову пришла неожиданная мысль: — Саммерс? А ты случайно не родственница сенатора Саммерса?

— Некоторым образом, — усмехнулась Денни. — Я его дочь.

— Вот как. — Блэр вздохнула и жизнерадостно продолжила: — Вы обязательно должны слетать с нами в Палм-Бич. Вэн, ты должен ее привезти. — Она повернулась к Эйдрии: — Ты ведь будешь, верно?

Эйдриа захохотала, заставив Кронана сделать шаг назад, на балкон.

— Ты же только что сказала, что это мероприятие для прессы, а теперь спрашиваешь, буду ли я там?

* * *

Кронан обнаружил, что стоит в самом центре крытого моста, который ведет в здание, уже шестьдесят с лишним лет известное любителям искусства всего мира как «Музей Харрингтона». Большинство называют его просто «Харрингтон», и в их голосе слышится восхищение и признание его уникальности. Некоторые жители Нью-Йорка (те, кто не забывают, что должны же они обладать чем-то сугубо нью-йоркским) называют его «Наш Харрингтон». Кронан понимал, эти симпатии зиждутся на том, что когда-то здесь был семейный дом. Помещение так и не потеряло своей теплоты. Пройдет несколько недель и «Харрингтон» станут называть «старым крылом». Он уже сам стал его так называть.

Мост был построен за огромные деньги, чтобы соединить оба крыла музея, старое и новое, и дать возможность посетителям проходить по нему в плохую погоду. Но эта функция была наименее важной. Он был великолепен эстетически. Архитектурные мотивы старого особняка XIX века были замысловато вплетены в разных формах в дизайн пролета, в какой-то неуловимый момент переходя тоже в оригинальную, но уже рвущуюся вверх архитектуру нового здания. Слава Богу, что архитектора выбирала Маргарет. Если бы решение было отдано на откуп Блэр, она наверняка наняла бы кого-нибудь из тех выскочек, о которых говорил Вэн, чьи здания привлекали внимание толп, потому что они либо вздымались вверх, либо падали вниз, либо извивались, подобно «американским горкам». Как и все современное искусство, архитектура стала развлечением. Как всегда с теплотой вспоминая мать Блэр, Кронан, любуясь элегантным дизайном, прошел мост до конца, влекомый содержавшимся в старом крыле искусством. Но неожиданно он повернулся и направился обратно в новое крыло, чувствуя некую притягательность его и нарастающее нетерпение встречи. Это надо же!

Но если вспомнить предметы искусства в новом крыле… Внезапно Кронан решил: с сегодняшнего дня он будет переходить из здания в здание по улице. Ему будет легче, если придется пересекать физическую границу, разделяющую дух двух коллекций так же четко, как был разделен дух тех, кто их создал. Мост как бы провозглашал, что эти две эстетики могут мирно сосуществовать. Может, и так. Неисповедимы пути Господни. Только не для него.

Кронан быстро перешел через улицу к особняку, открыл дверь в свой мир и тотчас почувствовал себя дома. Дома. Здесь, в музее, который он возглавлял уже двадцать семь лет, был его единственный настоящий дом. Разумеется, если не считать церкви, но там, если быть честным, он чувствовал себя дома, только когда стоял на коленях и каялся. Зачем Блэр упомянула о его благотворительности? Вполне достаточно того, что пришлось отвечать на вопросы об искусстве, которое он презирал, да еще постоянно видеть перед собой эту Эйдрию Касс. Неужели так уж необходимо постоянно напоминать ему о его вечном грехе?

Ну не вечном, правда, всего чуть больше десяти лет, однако… Его дочери сейчас двадцать три года. Тем не менее ему все никак не удается стереть из памяти ее набухающие груди, гладкую кожу и полураскрытые губы. Двенадцать лет он делал то, что велел ему его духовник, чтобы искупить свой грех. Никто, кроме него, не знал об этом грехе — ни его дочь, ни его жена. И все же…

Святой отец Гаррен был добр и отнесся к нему с пониманием, когда после месяцев терзаний Кронан приехал наконец в свой родной город в Висконсине, чтобы исповедоваться у своего детского духовника. Никто в церкви на Парк-авеню даже отдаленно не понял бы, что его терзало. Молельные дома стали скорее общественными заведениями, а не религиозными. Кронан не знал ни одного человека, который воспринимал бы Библию буквально, даже его жена. Кто бы тогда мог понять его? Церковь, в которую он тут ходил, была настолько прогрессивной, что по воскресеньям в ней устраивали джазовые концерты и иногда в святые стены допускали творения авангардистских художников.

Кронан отдавал себе отчет, что за все эти годы он во многих отношениях отошел от своих религиозных корней, привык к комфортабельной жизни в большом городе. Будучи человеком религиозным, он уважал все религии, но как человек образованный не мог не ужасаться, когда видел, как религиозные фанатики терроризировали не только правительства, но также и невинных туристов, бизнесменов, даже писателей, художников и малых детей, и все во имя Господа. Этническое очищение и религиозные войны — варварство, в которое невозможно поверить.

Ирен Джонс, его секретарша, удивила его, выглянув из его собственного офиса.

— Как прошло? — озабоченно спросила она, зная, что ее шеф ненавидит продолжительные визиты в новое крыло. Разглядев усталость в глазах Кронана, Ирен сочувственно покачала головой. — Мне очень жаль… Кстати, я договорилась с реставратором, Дориной Свинг, она придет завтра в десять взглянуть на «Даму за туалет». Подходит?

— Прекрасно, спасибо. — Кронан свернул в коридор, ведущий к сильно испорченной картине, продолжая в то же время думать о его преподобии Гаррене.

Его преподобие Гаррен — сейчас ему уже под восемьдесят — был, естественно, американцем, а образованные священнослужители в этой стране и думать не могли о том, чтобы навязывать своим прихожанам какие-то внешние признаки набожности, вроде одежды или определенного поведения, они заботились лишь о душах своих прихожан. Только слово Божье — Закон. Если семья истинно верующая, тогда дьяволу нет пути в мысли и деяния ее членов: если разум чист, злые деяния не могут совершиться. Его преподобие Гаррен внушил Кронану мысль о неизбежности наказания за нарушение Закона еще тогда, когда Кронан был еще слишком юн, чтобы понять, что такое грех, особенно грех похоти.

Одного визита в родной город Кронану хватило, чтобы найти обратную дорогу в свой духовный дом. Он приехал туда в смятении, но его преподобие Гаррен объяснил ему, что этот случай был, по сути, благодеянием, невероятной возможностью, которую дал ему Господь, чтобы возродиться. Жизнь в большом городе испортила Кронана, и тут ему выпал шанс вернуться к его настоящему Богу и собственному чистому детству.

Его преподобие Гаррен терпеливо объяснял, что значит «возродиться»; как путем обращения к Господу в покаянии вернуть Бога в свою жизнь и стать новым человеком. Он показал ему следующие слова в Библии (Второе послание к коринфянам): «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». Он учил Кронана обращаться к Богу в своем сердце с полной верой и доверием к Нему, и тогда Он простит и снова примет его в лоно свое.

Кронан так и не посмел спросить священника, каким образом он узнает, простил ли его Господь или нет, принял ли он его назад как возродившегося. В своем сердце он постоянно обращался к Богу и молил о прощении. Но чувство вины так и не покидало его. В глубине души он боялся, что даже всемилостивейший Господь никогда не простит человека, который смог так ужасно согрешить. Его собственная дочь. Его тошнило от своей запятнанной души.

Кронан прошел через зал, где были выставлены рисунки, и постарался отогнать гнетущие мысли, оглядывая то, что он так любил. «Залы в новом крыле слишком голые, — пробормотал он про себя, — слишком обезличенные, как и вывешенные там предметы искусства. А в личной коллекции всегда присутствует тепло, потому что ее собирали, а не вкладывали деньги. Музей должен быть святилищем, а не универсальным магазином. Святилищем для домашних богов, точно так же, как церковь есть святилище одного, истинного Бога».

Но, похоже, сегодня Кронан не мог убежать от самого себя. Не важно, как ценят нас другие; в тайных уголках нашего разума нам всем приходится бороться с нашими личными демонами, сидящими под запором и спрятанными от других, но не от нас самих. «Никто ведь по-настоящему не знает другого человека», — удивился он неожиданной мысли. Мы рождаемся поодиночке, мы умираем поодиночке, и как бы отчаянно мы ни пытались раскрыться перед другими, вся жизненная слава и ужасы в конечном итоге переживаются в одиночку.

Кронан вошел в комнату, которая когда-то была хозяйской спальней и где висела картина «Дама за туалетом», и проклял немедленную реакцию в паху. Удивительно, как можно быть одновременно и обремененным чувством вины, и сексуально возбужденным. Наверное, это та проклятая голая баба в садике у Маргарет так на него подействовала. Будь проклят этот дьявол, живущий в его теле! Как можно поверить, что он возродился, если не в состоянии контролировать свои физические потребности?

Кронан принялся внимательно рассматривать трещину в холсте, которая за последнюю неделю значительно расширилась. Он снова подумал, что систему контроля за влажностью в двух частях музея следовало бы поменять местами: древняя система отопления в старом особняке высасывала влажность из воздуха, а сухость — самая большая опасность для его сокровищ.

Из-за угла выглянула Ирен:

— Я уже ухожу. Увидимся утром. Надеюсь, «Дама» не слишком плохо себя чувствует. Я знаю, это одна из ваших самых любимых картин.

Не отрывая глаз от картины, он пробормотал: «Спокойной ночи». Плотская тяга внутри него росла, и он молча боролся с ней, не давая ей подняться на поверхность его сознания. Он мысленно перебрал вопросы, которые ему предстоит обсудить утром с Дориной, и отметил, что краски на лице невинной молодой женщины поблекли. Молодость, невинность — с изображением этих качеств искусство справлялось лучше, чем жизнь. Чувственность, характерная для юности, не ведающей об этом, и есть тот самый запретный плод, который превращает для Кронана райский сад в адский лес.

Образ двенадцатилетней дочери сливался с образом женщины на картине, которую он рассматривал. Дочь тогда болела гриппом. Направляясь в спальню, он зашел, чтобы проведать ее. Она лежала, разбросав во сне простыни, ночная рубашка задралась, все тело матово блестело от пота. Девочка дышала с трудом, маленькие груди поднимались и опадали…

Он к ней не прикоснулся; она не проснулась, никогда не узнала, что он там был. Но в ту ночь он мысленно занимался со своей дочерью любовью. Он никогда не мастурбировал, даже в самые трудные моменты, потому что еще мальчиком знал, что это грех, который направит тебя прямиком в ад. И в ту ужасную ночь он, по сути, не делал этого. Но похоть настолько захватила его, что он упал на колени перед кроватью и освободился от неподвластного ему желания в носовой платок. Все закончилось за несколько секунд. Это напоминало несчастный случай. Но он знал, что это не так. Дьявол вошел к нему в душу. Потому что он это допустил! Он допустил кровосмешение со своей собственной дочерью!

С женой у него были редкие, но вполне удовлетворительные отношения; они были женаты, и, следовательно, секс был разрешен. Но делал он это неохотно. С раннего детства его учили, что секс — неизбежное зло. Что же, он послушно размножался (кроме дочери, у них с женой были еще два сына), но уже с подросткового возраста его смущала мысль, что на самом деле ему хочется секса ради удовольствия. И Господь наказал его за это стремление к удовольствию. После той ночи в спальне дочери он крайне редко поворачивался к жене в постели. Если такое случалось, он уже никогда не испытывал удовольствия, только освобождение.

До сегодняшнего дня он не мог понять, что заставило его так поступить со своей дочерью много лет назад. Но это было ужасно. И Бог, несмотря на многочисленные покаяния Кронана, все продолжал его наказывать.

Глаза Кронана обежали комнату в поисках еще одной ню. Где-то здесь была маленькая статуэтка обнаженной женщины из Средних веков. Сейчас, чтобы погасить его разгорающийся пыл, ему подошла бы любая обнаженная натура: удлиненная, с выпирающим животом северо-европейская обнаженная или ранняя христианская ню, смущающаяся своей наготы, своего греха. И все-таки он никогда не мог отказать себе в лицезрении греческих обнаженных, особенно периода Возрождения, таких как «Дама за туалетом», в которых отсутствовало само понятие греха, которые были невинными и чистыми.

Кронан обнаружил, что направляется в другой зал, и понял, что уже поздно: он снова потерял контроль над собой. В последнее время это случалось нечасто, пару раз в году. Что привело к этому сегодня? Беспокойство по поводу интервью об искусстве, которое он эмоционально ненавидел и не понимал интеллектуально, да еще эта неожиданная эрекция при виде статуи в саду? Или беспокойство о здоровье дочери и ее сексуальной уязвимости? Нет, он уже давно перестал искать рациональное зерно в своем поведении. Это было кровосмешение, теперь перенесенное на искусство, но от этого не менее греховное. Он шел привычным путем, как в слепом трансе, — мимо индийской танцовщицы восьмого века с ее пассивным эротизмом и полным отсутствием всякого стыда, — пока не остановился перед «Ариадной» Вандерлина… Она спала под деревом, такая невинная, не способная любить или желать, но способная возбудить желание. Это было настоящим проклятием.

Он пошел привычным путем. Закрывшись в своей личной ванной комнате, он заставил свою собственную руку избавить свою душу и тело от терзавшего его демона.

 

Глава четырнадцатая

— Хочу в какое-нибудь шикарное место, — заявила Дениз. — Раз богатая сука платит за ужин.

— Хороший обед — необязательно дорогой обед, — пояснил Вэн, замечая, как в огнях фар встречных машин волосы Дениз отливают красным. Когда он последний раз видел эту молодую женщину, она носила скобки на зубах. Теперь ей было двадцать восемь и, хотя, на его вкус, Дениз была слишком худой и высокой, выглядела она очень аппетитно. Надо же, как она приложила Блэр. Неужели Блэр и в самом деле пригласила эту осу в Палм-Бич? Он машинально выпрямился и втянул живот.

— А я хочу в шикарный, — стояла она на своем.

Они втроем шли по Пятой авеню, даже не пытаясь в этот час пик поймать такси.

— Большинство самых шикарных ресторанов — для туристов, а поскольку вы теперь живете в Нью-Йорке, то давайте пойдем в какое-нибудь пристойное место. — Вэн взял Денни под руку. Он чувствовал аромат ее духов, который сначала показался ему цветочным, но теперь, с близкого расстояния, он ощутил терпкий, эротичный запах. Что же, эти духи прекрасно гармонировали с ее кружевным платьем в викторианском стиле, скромным, но с высоко поднятым поясом с бронзовой пряжкой на бедрах. Картину завершали высокие кожаные сапоги выше колена, прекрасно подчеркивающие стройные ляжки. Сверху был накинут бархатный плащ с капюшоном, который при ходьбе соблазнительно распахивался.

— Не смей обзывать Блэр, — сказала Эйдриа, обнимая Денни за плечи. — Она платит за черную икру на моем тосте, и когда она говорит про «снежок» в Палм-Бич, то вовсе не имеет в виду это холодное вещество.

— Особняки в Палм-Бич, частные музеи! Эти люди живут в темные века. — Денни фыркнула, что очень понравилось Вэну.

— А как насчет того, что публика может посещать их частные музеи и тоже наслаждаться искусством? — Он явно ее дразнил.

— Тогда не надо брать денег за вход. — Денни вытащила из сумки толстый буклет и протянула его Эйдрии. — Вот, возьми, отнеси в «Шпалы», пусть все почитают. Это руководство по составлению заявлений на гранты, которые следует подавать в Художественный совет Нью-Йорка.

Вэн перехватил книжицу и полистал ее.

— «Претендующим на грант предлагается пренебречь всеми дисциплинирующими ограничениями. Особенно приветствуются программы и проекты рискованные, экспериментальные по своей природе, а также те, где на процесс создания обращается больше внимания, чем на конечный продукт», — прочитал он. — Что, черт побери, это означает — «пренебречь дисциплинирующими ограничениями»? — Снова поддразнил он ее.

— Это значит разрушать границы, делать то, что тебе хочется, никаких запретов. — Денни просияла. — Фантастика!

— Это ты фантастика, — сказала Эйдриа, целуя ее в щеку.

Делать то, что тебе хочется? «Они, это поколение, перерабатывают сорокалетние банальности с такой же автоматической легкостью, как перерабатывается бумага», — подумал Вэн. Он передал брошюру Эйдрии.

— Давайте ужинать!

Свернув за угол, он пригласил своих дам в ресторанчик «У Барралито», где, как он знал, у Блэр был счет и где, не в пример другим заведениям, не было категорического запрета на курение. Вэн успел заметить, что Денни курила довольно много, и понимал, что ей трудно будет продержаться до конца ужина без сигареты. Он заказал бутылку «Кортон Шарлемань» и блюдо сырых морепродуктов и подвинулся поближе к Денни на банкетке. Она появилась в его офисе сегодня утром без телефонного звонка, объявила, что приехала в Нью-Йорк из Коннектикута и пригласила его на ленч. Заинтригованный ее нахальством, он позволил ей заплатить 160 долларов за еду и взял ее с собой на презентацию в новом крыле музея.

Денни закурила сигарету и продолжила свой монолог.

— Послушайте! Обновление было и есть как раз то, что сейчас ценится в большом мире искусства. Разрушение устоявшихся понятий. Срывание икон. К счастью, в сегодняшнем шатком политическом и корпоративном климате куда легче, чем раньше, эстетически подготовить американцев к появлению по-настоящему глобального правительства, надзирающего за по-настоящему Новым мировым порядком. Если художник работает в таком ключе, а его работы не продаются, он может рассчитывать на субсидию каждого просвещенного правительства, включая наше. Точка. Это вложение в будущее.

Вэн вдохнул дым от ее сигареты, который сексуально смешивался с ароматом ее духов. Он уже полгода не позволял себе ни сигареты, ни женщины. Теперь ему безумно хотелось и того и другого. Намеренно проигнорировав ее типичное, политически складное высказывание, он наклонился вперед, чтобы сбить ее с этого скучного пути.

— А что, если работы этого художника попросту никуда не годятся? — поинтересовался он. — Как насчет «качества»?

— Все искусство годится, если оно выражает свое время и воздействует на общество, — уверенно заявила Денни.

Вэн внимательно пригляделся к ней, представив себе, как будут выглядеть ее длинные рыжие волосы рассыпанными по подушке. Лет ей было примерно столько же, сколько и его дочери, слишком молода для него, чтобы представлять себе ее волосы на подушке.

— Вы давно занимаетесь критикой? — спросила Денни, заставив его очнуться.

— Пятнадцать лет, — ответил он виновато. — А до этого был профессором по истории искусства. Но уже много лет это не котируется. Бал правят дилеры.

— Ну а что вы имеете в виду под «качеством»? Никто на планете не может дать этому понятию определения. Все, что я по этому поводу слышу: «смотри подольше, сама поймешь».

— Моя жена говорит так уже много лет.

— Как поживает Мэгги? — поинтересовалась Эйдриа.

— Мы разводимся.

— Почему?

— Не знаю. Дети выросли и разъехались. Ничего нового. Я слишком стар. Она слишком устала.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят два.

— Тут вы правы, по крайней мере, для меня вы слишком стары. — Эйдриа рассмеялась. — Вы почти такой же старый, как и я.

— А для меня не старый. — Мечта Вэна осуществилась: Денни придвинулась ближе и прижалась к нему бедром. — Мне нравятся мужчины в возрасте, — сказала она. — Если бы мой отец не был моим отцом, я бы охотно с ним переспала. Вы ведь с ним вместе учились, верно?

— Верно. — Чтобы скрыть свое удивление, Вэн взмахом руки подозвал официанта. — Еще одну бутылку.

Ногтями, покрытыми облупившимся черным лаком, Эйдриа содрала этикетку с пустой бутылки.

— Вы в курсе, что Фло заставила меня сделать несколько картин, которые потом были воспроизведены на винных этикетках? Оригиналы она продала за большие бабки, да и вино распродавалось на ура. Не знаю, почему. Я бы ноги в этих помоях мыть не стала.

— Большие бабки! Что, все только об этом и думают? — спросила Денни. — Пошли они все, эти дилеры и мир звезд искусства. Есть вполне серьезные, идейные авторы, которые не могут заработать на жизнь.

— Кто сказал, что не могут? Я вполне серьезна, и у меня денег — как грязи. Вопреки общепринятому мнению — убери свою руку с бедра Вэна, детка, он считает, что слишком для тебя стар, — все мои работы касаются идей, разума, космического интеллекта. Они изображают различные формы одной и той же идеи, и эта идея заключается в отрицании всех человеческих идей. Понятно? Мои работы доказывают: вы можете иметь то, что называется мозговым искусством, которое не содержит вообще никаких идей. Посмотрите подольше, сами увидите. И «качество» то же, мои цыплятки. — Эйдриа встала и поцеловала их обоих в щеки. — Пока. Я горячего ждать не стану. Оставляю вас вашей карме, дети мои.

Когда Эйдриа ушла, Вэн вздохнул с облегчением. Теперь можно расслабиться.

— Поехали ко мне домой, — предложила Денни, снова кладя руку ему на бедро.

Вэн взял ее руку в ладони, пытаясь скрыть свое смущение.

— Не могу, — пробормотал он. Я свое отыграл, хотелось ему сказать.

— Почему не можете?

— Первое, не могу видеть, как вы курите, чтобы не закурить самому. Я бросил полгода назад. Второе, мы еще не поужинали. Третье, во время процедуры развода мне нужно быть дома к одиннадцати часам, дабы жена не смогла отклонить мой иск. Четвертое, отсюда до моего дома полтора часа езды поездом.

— Ты это серьезно? — С этими словами Денни схватила свое пальто и быстро потащила его из ресторана.

Огорошенный, Вэн едва успел прошептать метрдотелю имя Блэр, как дверь за ними захлопнулась.

Денни остановила проезжающий мимо лимузин.

— Что же, давай поторопимся. Приступим по-быстрому.

Она действительно имела в виду то, что сказала. Оказавшись в машине, она тут же направила его руку себе под юбку и внутрь своих трусиков, одновременно так агрессивно работая языком у него во рту, что в голову ему пришло только одно: он обязательно опозорится, когда они окажутся у нее дома. Но он зря беспокоился: ее энергия вливалась в него с такой силой, что к тому времени, как она прижала его к стене в своем холле и начала расстегивать его ремень, он был в полной боевой готовности. Пока она не полезла в сумку и не достала оттуда маленький красный пакетик. Бог ты мой, они что, путешествуют с ними, это молодое поколение?

— Вот. — Она бросила ему пакетик. — Лучше надень свои балетные тапочки. Безопасный секс и все такое. Встретимся на диване.

Вэн снова привел себя в форму, пока она ходила на кухню, откуда принесла две бутылки пива «Корона» с лаймом, но он едва опять не растерял свой запал, увидев, как она бросила спичку в заранее подготовленный камин. «Если бы мужчина вел себя так, как вела себя Денни последний час, его можно было бы обвинить в сексуальном насилии», — подумал он.

О чем он думал? Ему следовало бы знать, что постель и подушка не для нее и что она обязательно захочет быть сверху. Когда она закончила скачки, и он лежал полностью вымотанный, она села, блестя от пота и все еще верхом на нем, и прикурила две сигареты.

— А теперь, — сказала Дениз, весело улыбаясь и отпивая глоток пива, — можно поговорить и о качестве.

* * *

— Куда теперь, миссис Готард?

Садясь в машину, Блэр сверилась с часами. Половина восьмого. Она оставила Вэна и остальных более часа назад, и теперь у нее были еще полчаса, которые надо было куда-то деть, прежде чем ехать домой переодеваться к ужину. Нет, даже целый час, потому что она уже приняла душ и сделала массаж в клубе. Ногти в порядке, о прическе тоже можно не беспокоиться, потому что вечером она собиралась надеть тюрбан. Ехать в любимый бутик или ювелирный магазин уже поздно, но еще слишком рано, чтобы ехать домой и делать вид, что контролируешь приготовления к ужину, а это, она знала, расстроит повара. Еще она обещала подруге Хейди, что прочитает ее книгу, но неужели действительно нужно это делать? Так скучно, когда знакомые становятся редакторами, или дизайнерами, или кем-то еще и ожидают, что она будет читать их последние творения, носить их последние модели…

Уильям сидел на водительском сиденье лимузина и терпеливо ждал. Вытащил из кассетника пленку с Бетховеном и поставил Телеманна, чья музыка, как ему казалось, всегда взбадривала миссис Готард. И его тоже. Слава Богу, у нее музыкальный вкус получше, чем у ее мужа. Она часто сидела вот так, размышляя, чем из множества важных дел на ее повестке дня ей сейчас заняться. Ее день всегда был на удивление плотно заполнен. Похоже, бедняжке никогда не удается расслабиться. Но ее социальное положение вынуждает иметь такое расписание. Даже визиты в парикмахерскую для такой выдающейся общественной фигуры, как миссис Готард, обязательны. Женщина ее статуса должна выглядеть привлекательно.

И она была привлекательной. Уильям взглянул на нее в зеркало заднего вида. Миссис Готард уютно расположилась на заднем сиденье, завернувшись в белое пушистое меховое манто. Уильям всегда высоко ценил красоту своей хозяйки (разумеется, молча), но в этой шубке она нравилась ему больше всего. Если она поднимала меховой капюшон, то напоминала ему хрупкого светловолосого ангела, совсем не похожего на опытную, все повидавшую женщину, какой она на самом деле была. Насколько проще ему работалось с ней, чем с его последней нанимательницей — двадцатитрехлетней «актрисой» с соломенными волосами. Противно вспомнить, как одевалась эта маленькая шлюшка и что творилось на заднем сиденье автомобиля! Она даже никогда не задергивала занавеску. С другой стороны, чего можно ждать от «артистки», которая испражнялась на сцене на разные предметы под «музыку» неумелых музыкантов, потом ныряла, головой вперед, в яму с грязью, в которой извивались молодые люди из предместья? Хотя ему здорово платили, выдержал он там всего два месяца.

— Уильям, отвезите меня, пожалуйста, к Фло Холлдон.

Блэр поудобнее устроилась на сиденье и начала прикидывать, о чем говорить за ужином. Это будет ее обычное еженедельное мероприятие на тринадцать человек — ее любимое количество гостей за столом на ужине в узком кругу. Все ее гости уже внесли определенные суммы в «новое крыло», так что эта тема исключается. Впереди большие благотворительные балы. Почему она не ждет их с таким же нетерпением, как когда-то? Может, по той простой причине, что все на них на редкость предсказуемо?

«Зато Палм-Бич будет совершенно непредсказуем», — радостно подумала она. Настоящий снег. Не забыть бы доставить несколько лошадей и сани из Нью-Джерси. «Матери вся эта затея не понравится, — подумала она. — Слишком напоказ». Она улыбнулась. Почему одно поколение богатых «выставляется», тогда как другое считает, что этого не следует делать?

Все гости — нувориши, поэтому они любят показуху. Поскольку многие из них из Калифорнии и Техаса, они будут стараться перещеголять друг друга в потрясающих подношениях. «А почему бы и нет?» — подумала Блэр. Забавно это — быть nouveau riche. Получить что-то впервые. Иногда скучно родиться богатой.

— Приехали, миссис Готард. — Уильям рукавом вытер с дверцы пятно. Розовато-лиловый лимузин блестел и переливался по мере того, как город начинал зажигать вечерние огни. Уильям был высоким, стройным блондином. «Наверное, скандинавская кровь, как у Кронана», — подумала Блэр. Она лениво прикинула: неужели он так же лишен сексуальности, как и Кронан, которого она всяко и разно пыталась заманить в постель с той поры, когда ей было едва за двадцать.

Фло уже закрыла задний зал галереи. Она закончила все бумажные работы и собиралась домой, вернее, ей надо было туда заехать, чтобы переодеться перед важным ужином у Уильсонов. Если вы хотите иметь модную галерею, вам необходимо общаться с модными коллекционерами. Заметив, что Блэр вешает шубу в стенной шкаф, она прошла на кухню и достала из холодильника бутылку воды «Саратога». Ее клиенты уже не желали пить «Сан-Пелегрино». На что не пойдешь, чтобы держаться ноздря в ноздрю!

— Ты выглядишь просто превосходно! — Фло налила воду в два хрустальных стакана и положила под каждый стакан тонкую льняную салфеточку.

Блэр взяла в руки стакан и принялась бродить по залу.

— Сегодня во второй половине дня я делала массаж в клубе. Иногда мне так больше нравится, чем когда Аня приходит домой.

Фло осторожно взглянула на свою клиентку. Что у нее сегодня за настроение? По бесцельному шатанию Блэр по залу Фло поняла: возможно, ей удастся что-нибудь продать. Что выбрать? Видит Бог, Блэр требуется подсказка — эта женщина никогда ничего не может выбрать самостоятельно.

Блэр тем временем рассуждала:

— Сегодня Вэн пришел в «новое крыло» на фотосессию. С ним была Дениз Соммерс из Художественного совета, дочка Терона Соммерса, ну ты его знаешь. И она толковала о новом диалоге двадцать первого века, который происходит между художниками.

Фло снова зажгла свет в заднем зале и принялась переставлять холсты, составленные в углу. «Ох уж этот пресловутый «диалог», — подумала она, все тот же затасканный термин, вытаскиваемый каждым поколением последние сто лет как нечто новое. «Иди сюда, малышка Блэр, иди к маме», — беззвучно шептала она, вполуха слушая разглагольствования Блэр.

— Может, у тебя есть что-нибудь новое и смелое, что ты прячешь, как когда-то прятала «Апельсин»? Мне бы хотелось увидеть у себя на стене что-нибудь по-настоящему новое и возбуждающее. Половина городского дома опустела, потому что картины увезли в музей, часть из них мы подарили, часть дали на время. Так почему бы мне не устроить «диалог» на моих стенах? Я могу выстроить разговор между вчерашним палеолитом и завтрашним космическим веком. Кронан придет в восторг. Не Вавилонская башня, а Вавилонский дом. — Блэр остановилась. — Так у тебя есть что-нибудь новенькое?

Фло шумно переставляла полотна в углу и наконец вытащила на передний план большой квадрат.

— Ты же знаешь, как это сложно — найти что-нибудь новенькое, действительно новенькое, вроде «Апельсина». Все равно, что встретить лебедя на болоте. — Фло долила воды в стаканы и постучала длинными ногтями по стопке полотен, надеясь привлечь внимание Блэр: малышка Блэр должна найти эту картину сама. — Оригинальность нынче отсутствует, потому что все покупают работы только тех, кто нынче на слуху. Именно поэтому ты покупаешь предметы искусства у меня. Разве не так? Мое имя гарантирует качество товара, потому что не в пример другим дилерам, я до сих пор слежу за теми, кто наиболее удачно инвестировал в искусство свои капиталы.

Блэр выдвинула ящик с файлами.

— Дай взглянуть на твои слайды.

Фло решительно задвинула ящик, улыбнулась и снова подвела Блэр к картинам.

— Я ведь могу обратиться напрямую, — поморщилась Блэр. — Сегодня многие так делают.

— Конечно, можешь. — Фло снова выключила свет и направилась в основной зал галереи. — Уверена, Уильям знает, как проехать в «Шпалы».

Блэр плелась за ней, как наказанный ребенок.

— Но ты же разрешила мне пойти в студию Леона.

— Все потому, что я не могу выставлять вещи Леона. Слишком большие. Но ты ведь все равно заплатила мне комиссионные, верно?

— Да, но… Честно, Фло, ты говоришь об искусстве так, будто это обычный товар, вроде бобов или свинины. Я же знаю, ты занимаешься искусством не только из-за денег. Ты всегда была справедливой.

Фло пожала плечами. Выключив весь свет, она вытащила шубу Блэр из стенного шкафа.

— Быть справедливой не означает, что я не люблю деньги, — возразила она. — Очень люблю. — Она выудила из шкафа свою норку. — Но… — Ладно, последняя попытка! — Ты права. Я не все делаю ради денег.

— Видишь? — выдохнула Блэр. — Тогда почему? Фло, мы давно с тобой дружим. Почему?

— Потому что… — Фло, прищурившись, посмотрела на Блэр. Возможно, в данном случае, чтобы продать, ей потребуется кое-что сверх обычного жаргона. Она заговорила немного резче, но совсем немного, только чтобы вывести Блэр из апатии. — Я же уже говорила, — начала она. — Я делаю звезд. Я знаю одного дилера, который утверждает, что он продает «историю искусства». Некоторые дилеры даже торгуют искусством. Другие продают… впрочем, неважно, что они там продают. Но я продаю звезд. Ты вдумайся. Некоторые художники и скульпторы сегодня зарабатывают больше киноактеров, спортсменов или рок-певцов. Поэтому я сначала продвигаю художника, а уж потом искусство. Поэтому Эйдрия, эта крикливая корова, и Леон, этот сексуальный плейбой, пользуются такой популярностью и, должна добавить, очень богаты благодаря мне. Они ведут развеселую жизнь, оба обладают определенной харизмой. Именно по этой причине их приглашали в Белый дом, а меня нет. Они — звезды. А я забочусь о том, чтобы на них всегда падал свет. Ты же сама знаешь по своим музейным экспонатам: необходимо, чтобы звезды сверкали не только в глазах покупателей предметов искусства, но и в глазах общественности, чтобы они не погасли. — Фло презрительно рассмеялась. — А что это за общественность? Люди, которых даже знатоками не назовешь. Они ничего не хотят знать. И не хотят думать. У них одно желание — насладиться тем, что в данный момент модно. Им нужен глянец. Американцы все ушиблены звездами, и им глубоко наплевать, кто эта звезда — сумасшедший, убийца или мессия.

— Почему же, — возразила Блэр с некоторым раздражением, — ты создаешь звезды именно в искусстве, если так плохо думаешь о культуре, которая преклоняется перед звездами?

— Потому что я обожаю деньги! — Фло снова засмеялась и обняла Блэр за плечи. — Пошли, я из-за тебя опаздываю. Теперь тебе придется распорядиться, чтобы Уильям завез меня по пути домой. Я только пытаюсь отвлечь тебя от мыслей о «диалоге».

— Но это удачная идея, Фло. Сначала у меня на стенах, потом, когда мы добьемся хороших отзывов в прессе и поработаем над этой концепцией парочку лет, добавляя время от времени интересные работы, чтобы было о чем говорить за ужином, я передам все эти картины «новому крылу», перевезу весь «диалог» туда. Возможно, если эти полотна повисят все вместе какое-то время, они что-нибудь и скажут… — Рука Блэр остановила Фло как раз в тот момент, когда она закрывала кованую калитку у выхода. — Стой! Там был кто-то новый. В заднем зале. Около стены. Я только что вспомнила. Похоже на кучу маленьких коробочек, родившихся из одной большой коробки, что-то вроде рисованного коллажа. Нечто голое и грубо нагое. Кто это был?

— О, это не продается! — Фло почти пропела эти слова. Ну наконец-то. Я еще умею работать. Просто Блэр сегодня какая-то замедленная. — Картина моя. Я как раз собираюсь заказать для нее раму. Эту девчушку я разыскала в Хобокене. Ты же знаешь, многие из них не могут позволить себе жить даже в «Шпалах». Там теперь стало так чинно, будто это прибежище врачей, юристов и парикмахеров. — Фло позволила себе вернуться в магазин, по-кошачьи улыбаясь (будь я проклята, если снова достану эту шипучку, подумала она), и остановилась рядом с Блэр и ее «находкой». Если бы Блэр не была в такой прострации, когда пришла, она бы увидела ее сразу. Игра началась.

— Слушай, Блэр, я же сказала тебе, картина не продается. Я не думаю, что из этой девчонки получится «звезда». Мне просто нравятся ее работы, вот и все. Картина моя.

— Твоя? Надолго ли? Как «Апельсин»? — Блэр впервые за день почувствовала, что ожила. Она не отдавала себя отчета, нравится ей картина или нет. Главное, у нее вдруг появилась цель, ей бросили вызов, причем чем нелепее, тем лучше. Ее чековая книжка, как правило, побеждала, но все же ей нравилась эта игра, потому что результат был непредсказуем. Никогда нельзя быть уверенной до конца. И еще ей нравилась Фло. Она была жесткой, но честной. — Говори, сколько? Не забывай, художница из Хобокена! Мне придется повесить ее в качестве примера иностранного языка на моей стене с «диалогом»! — Она сама рассмеялась своей шутке.

«С ньюйоркцами это всегда срабатывает», — думала Фло. Кто-нибудь со Среднего Запада просто прочитал бы: «Не продается» — и двинулся дальше. Техасцы вообще были особой породой. Однажды, когда она попробовала этот трюк с женщиной из Далласа, та решительно покинула галерею и бросила через плечо:

— Прекрасно! Мои деньги возьмет картье. Они продают все, что выставлено на продажу! Но жители Нью-Йорка, да благословит их Господь, обожают получать то, что нельзя получить.

— Фло, ради всего святого, ты же сможешь ходить к нам и смотреть. Так сколько? — Глаза Блэр насмешливо блестели.

— С рамой или без? — спросила Фло. Она пошла, чтобы налить еще минеральной воды, прикидывая, как будет рассказывать об этой сделке сегодня за ужином. Там будет человек тридцать гостей, никак не меньше. Вот так-то. Еще до конца ужина она продаст по меньшей мере две картины этой «девчушки».

 

Глава пятнадцатая

Свежий воздух! Димитриос вышел на террасу, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. Сильный ветер с моря принес утреннюю прохладу, но солнце ярко светило, и он был рад живительному ощущению пространства и свободы, которым мог насладиться после недельного пребывания в своей афинской квартире, в окружении бетона, автомобильных выхлопов и городского шума. Здесь же по выходным не было никаких звуков, кроме гула ветра; его дом располагался так высоко, что даже в шторм сюда не доносился шум прибоя. Единственным достоинством его городского жилья было то, что из окон гостиной он мог видеть Акрополь — одно из самых потрясающих зрелищ, особенно ночью.

Димитриос опустил взгляд на мозаичных дельфинов, играющих на полу его патио, и почувствовал, как радость открытия заряжает его мозг. Этих дельфинов он скопировал с Кносского дворца на Крите. Теперь он вдруг снова вспомнил Кносс. Если дворец на самом деле был некрополем, а не королевским и религиозным административным центром, как считали раньше, то это радикально меняет все принятые теории относительно древней минойской культуры Крита. Тогда получается, что это куда более близкая Египту культура, и все же снова остается пробел между темными, ориентированными на смерть культурами Востока и более поздними, жизнеутверждающими достижениями классических Афин. Димитриос ногой провел по контору спины дельфина на гладкой белой гальке, которая ярко выделялась на синем фоне сланца. Даже синий цвет был символом траура.

Он вернулся в дом и продолжил писать письмо Таре.

— «Подумай об этом!» — нетерпеливо написал он.

Вот тебе факты. Хрупкий гипс в качестве пола и лестниц в нижних комнатах и известняк и сланец на открытом воздухе и в местах прохода. Это не может быть случайностью. Керамика из яичной скорлупы не совместима с реальным проживанием людей. Либо эти объекты есть исполнение какого-то обета, как мы всегда предполагали, либо эти помещения предназначались для мертвых, для духов. Изображения женщин, обнажающих свою грудь, — символ скорби в египетских и еврейских траурных ритуалах — в окружении змей. Мы называем их богинями или жрицами змей, хотя известно, что бытовало мнение, будто мертвые возвращаются в форме рептилий, чтобы взять подношения пищи из могильников. Я же читал Геродота десятки раз! Как мог я не заметить такое явное сходство, когда он описывает египетские лабиринты, в которых он посетил верхние комнаты, потому что не смог проникнуть в нижние, где жили мертвые? Если эта новая теория подтвердится, значит, соревновательные игры, которые я называл в своих лекциях «изобретением игры», проводились в честь мертвых! Перепрыгивание через быка было вовсе не спортом, а жертвенным ритуалом, смертельной драмой, которая по сей день воплощается в испанских корридах. Тара, я могу продолжать до бесконечности, до подробностей описаний высеченных изображений розы, которая, мы все знаем, была священным цветком Афродиты. Ее возлагали на могилы и в Греции, и в Италии, и даже сегодня ее можно встретить на надгробных камнях турков и израильтян. Изучая историю, мы были скорее слепыми, нежели пытливыми. Мы впитывали умозаключения тех, кто ушел до нас, тогда как нам следовало постоянно проверять их и смотреть на руины свежими глазами. И я был как все! Нет, хуже, потому что, если эти заключения ошибочны, я передавал их другим.

Последние три дня я провел с немецким геологом, которого осмеяли в археологическом сообществе, принимающим заключения конца века как истину в последней инстанции, а он, скажу тебе, вполне может быть прав.

Помнишь доклад, опубликованный Американской археологической группой в Техасе, которая подтвердила, что пепел от извержения вулкана в 1500 году до нашей эры был обнаружен в западной части Крита, почти на полпути к Египту? Я написал письмо руководителю Отдела океанологии, который возглавлял команду дайверов, чтобы узнать, не захочет ли он присоединиться к нам в исследовании этого района. Медленная эрозия грунта после римского периода на Восточном Крите делает подводные исследования возможными. Помнишь, Гомер называл около сотни критских городов. В некоторых из них можно проводить раскопки, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть эту теорию. Мы должны позаботиться об оборудовании, которое позволило бы нам спуститься как можно глубже, чтобы найти то, что нам нужно. Кроме того, необходимы роботы и лазерные камеры для предварительного осмотра. С нами хочет отправиться геолог, вместе с Думасом, разумеется, который практически не находит на Крите ничего интересного, после того как отыскал возможные свидетельства человеческих жертвоприношений. Получается, что я сколачиваю команду из трех стран. Аристид, да благословит его Господь, снова поможет с финансами. Это может стать одной из самых замечательных экспедиций века. Я не стану сам публиковать результаты, это сделаешь ты. Теперь время…

Димитриос услышал, как хлопнула крышка почтового ящика, отбросил ручку и торопливо направился к ящику. Тара уехала почти две недели назад. Сегодня обязательно должно быть письмо. Прекрасно! Вот оно.

Он пробежал первые две страницы: воссоединение с семьей, ее младший брат и впечатление от его работ, Нью-Йорк, как он прекрасен и оживлен, ресторан, в котором она побывала с Леоном, Блэр и Перри, его ужасно не хватало — как бы не так, подумал Димитриос, заметив, что в ресторан они ходили вчетвером. Наконец, на четвертой странице она коснулась своей работы.

Дела на выставке идут хорошо. Я прекрасно лажу с координатором выставки Пьером Агустом, и он, похоже, искренне восхищен теми находками, которые мы собираемся выставлять. Но есть и проблемы. Одна из них заключается в том, что здесь, в музее, все чересчур заорганизованно. Они выставляют экспонаты по типу — стекло рядом со стеклом, затем серебро, затем бронза, зачастую без всякой связи с датой и местом, где они найдены. Это не имеет значения для профанов в области истории, но удивит серьезного посетителя. Хотя музей и осознает важность наших находок, он рассматривает экспозицию скорее как развлечение, а не историческую иллюстрацию. Мне кажется, что экспонат прежде всего должен быть точным. Мне очень стыдно просить о помощи, тем более что я знаю, как ты мне доверяешь, но, если ты сможешь выкроить время, мне кажется, тебе все же стоит приехать и самому разобраться в ситуации. Ведь это очень важно, и меня просто убивает, что я не могу сделать все так, как нужно.

Димитриос дочитал письмо до конца. Улыбнулся. Она, похоже, снова просмотрела его статью. Что она скажет, когда прочтет его письмо о Крите?

Журнал я нашла у Леона Скиллмена. Я все еще не видела его скульптур, но мой брат о нем знает. Леон настаивает, чтобы я дождалась открытия нового крыла музея, тогда смогу их увидеть в подходящей обстановке. Мне, разумеется, до смерти хочется на них взглянуть, но придется сдержать нетерпение и подождать несколько недель. Здесь так увлекательно. Я совсем не вспоминаю то, что было, я открываю для себя новое.

Димитриос подошел к столу и задумчиво посмотрел на письмо, которое собирался послать Таре. «Какой же я болван, — подумал он. — Снова пытаюсь дотянуться до нее через нашу общую любовь к работе». Леон Скиллмен ведет себя с ней как мужчина. Он устраивает ей сюрпризы, накаляет обстановку. Он окружает ее романтикой. У него все снаружи, у меня же — внутри. Какая нелепая ситуация! Я снова и снова повторяю одну и ту же ошибку. Почему я не могу показать ей, что люблю ее, а не только ее отношение к работе? Почему я не даю ей возможность увидеть во мне мужчину, настоящего, живого, дышащего?

Димитриос пошел в спальню и открыл бархатную коробочку. В ней лежал его подарок, приготовленный Таре на именины. Он собирался отправить его вместе с письмом. Отправить почтой? Ты, наверное, сошел с ума, выругал он себя, чувствуя поднимающийся в нем гнев. Как можно быть таким дураком? Он посмотрел на золотой браслет. Он заказал его у старого мастера, который делал идеальные копии музейных экспонатов. Этот умелец даже использовал древние методы почти утерянной техники филиграни. Этот тройной золотой браслет оканчивался фигурой Посейдона, оседлавшего волну. Она будет носить его выше локтя, как носили такие браслеты женщины Древних Афин. Он прекрасно сочетался с серьгами и кольцом, которые он подарил ей раньше. Что же, безусловно, это были романтические подарки, думал он, пытаясь хоть немного себя утешить. Но как он их преподносил? Один раз во время шумной вечеринки, когда вокруг стояли коллеги, а в другой раз после рабочего дня в переполненном ресторане. И Тара сочла эти подарки приятным, но вполне естественным выражением их общей любви ко всему классическому. Скиллмен же водил ее на прогулки вдоль берега моря под луной. Тут уж мотивы не перепутаешь!

— Если потеряешь ее, вини самого себя, — пробормотал он. — Решил, что ты такой смелый, раз отправил ее в Америку. А теперь пытаешься бороться за нее по почте. Да, грекам следовало создать еще одного бога — бога дураков. И назвать его Димитриосом.

Он положил браслет в коробку, вернулся к своему столу и разорвал написанное письмо Таре.

Я, что, рассчитывал, что она со всем справится сама? На его территории? Умнее ничего не мог придумать! А он даже умудрился до сих пор не показать ей свое «искусство». Поверить невозможно! Я же рассчитывал на то, что она сразу увидит, насколько оно отвратительно! Теперь я должен сам отправиться туда и лично вручить ей подарок.

Но отправиться в Америку и встретиться с Тарой без защитной оболочки в виде работы — все равно что приблизиться к ней, сбросив с себя всю одежду. Впрочем, разве мне не этого хочется? Идиот! Неужели я думал, что если она разглядит Скиллмена, то ринется назад, ко мне, как к любовнику? И если я поеду сейчас ко дню ее именин, разве не решит она, что я всего лишь отозвался на ее призыв о помощи? Все свои проблемы я сам и создал.

Димитриос взглянул вниз на дельфинов, и они снова напомнили ему о Миносе. Существует легенда, что Минотавр, получеловек, полубык, жил в центре лабиринта царя Миноса, который правил минойской столицей за два века до Троянской войны. Каждые семь лет Минотавр требовал, чтобы ему приводили семь афинских юношей и семь девственниц в качестве жертв. Тесей, герой Афин королевской крови, сумел убить чудовище и с помощью царской дочери выбрался из лабиринта, спася таким образом не только свою жизнь, но и тех юношей, которых бы в будущем съел Минотавр. Он также завоевал руку царской дочери и женился на ней.

«Я сам это чудовище, — подумал Димитриос. — Я построил свой собственный лабиринт и пассивно жду, когда она найдет меня. Я пожертвовал днями и годами, я пожертвовал своей любовью, потому что ждал ее, а не боролся за нее. Теперь я должен найти выход из своего лабиринта и раскрыть свою душу женщине, которую люблю. Это мой последний шанс».

Димитриос решительно поднял лицо навстречу резкому ветру. Храм Посейдона сверкал на солнце; яркое небо было четко разделено белыми мраморными колоннами храма на узкие синие полосы. «Совсем необязательно быть героем, — с внезапной уверенностью подумал он. — Достаточно быть просто мужчиной».

Значит, решено. Он летит в Нью-Йорк.

 

Глава шестнадцатая

Хелен Скиллмен стояла в дверях и смотрела, как ее сын и Тара отъезжают от дома на длинной спортивной машине Леона. Когда они скрылись за поворотом, она прислонилась к мужу, ища поддержки.

— Вот почему она заинтересовалась журналами! Ох, Леонард! Она точно такая, какой бы я хотела видеть его жену, — необыкновенно красивая и снаружи, и внутри. Они — потрясающая пара.

— Я знаю, — тихо сказал Леонард, поглаживая ее по спине. — Может быть, из него все же выйдет толк. То, что он привез сюда Тару, — большой шаг для Леона. Наверное, она очень много для него значит, и… — он легко коснулся губами ее волос, — … и мы тоже значим для него больше, чем нам казалось.

Они возвращались в Нью-Йорк. Откинув голову на спинку сиденья, Тара наблюдала за рядами вечнозеленых деревьев, проносившихся мимо. Каждое дерево слегка клонилось под белым грузом снега. В городе снег растаял мгновенно, но здесь, за городом, он все еще был чистым, сверкающим и прекрасным. Лучи полуденного солнца грели ей щеку. «Теплый, солнечный, снежный, зимний день», — лениво подумала она. Кто бы мог подумать, что можно в ноябре ехать в машине с поднятым верхом и чувствовать себя комфортно?

Это был ее первый день отдыха после приезда в Нью-Йорк две недели назад. Из-за бесконечных встреч, обедов и ужинов с музейными работниками она очень редко находила время, чтобы встретиться с Леоном, немного выпить, не говоря уже о том, чтобы провести целый день вместе. Но встреча с его родителями прошла легко и приятно. Каждое слово, каждый жест матери Леона выдавали ее огромную любовь к сыну. А как она гордилась его талантом, когда показывала его юношеские работы! Различные маленькие животные, которые он вылепил еще в подростковом возрасте, барельеф с танцующей девушкой, милый и невинный, и, разумеется, задрапированную обнаженную женскую фигуру, которую сейчас Хелен Скиллмен использовала в качестве модели. Разглядывая эти мальчишеские попытки, Тара чувствовала, будто знает Леона долгие годы. Она взглянула на его руки на рулевом колесе, руки скульптора. Руки ее мужчины.

Только теперь она заметила жесткую складку губ и холодную отстраненность зеленых глаз. Глаза, похожие на замершее озеро. Таре стало неуютно и показалось, что она совсем его не знает. Может быть, что-то произошло между ним и родителями, а она не заметила? Его отец великолепно сыграл на пианино, специально для нее, а ленч, приготовленный его матерью, был простым, но очень вкусным. Тара не сомневалась: и Хелен, и Леонард Скиллмен глубоко любят своего сына.

— Морские пейзажи твоей мамы очаровательны, — сказала она с улыбкой, пытаясь пробиться сквозь его непонятную напряженность. — Мой брат Ники сейчас заканчивает морскую трилогию. Я тебе говорила? — Леон сухо кивнул. — А твой отец! — Она провела рукой по спутавшимся волосам, которые ветер тут же снова запутал. — Трудно себе представить, что инженер-химик может играть на концертном уровне. Он никогда не мечтал о музыкальной карьере?

Леон не отрывал глаз от дороги.

— Мечтал.

— Что заставило его заняться химическим машиностроением?

— Жена и двое детей.

— Понятно. — Тара выпрямилась и некоторое время следила, как белая полоса мчится им навстречу и исчезает за спиной, как будто машина стирает ее.

— Ты когда-нибудь слышал о Дорине Свинг? Она преподает Ники живопись, она и сама художник и, кроме того, как я поняла, занимается реставрацией.

— Нет.

— Ты когда-нибудь слышал о галерее «А есть А»?

— Нет.

— Леон, что-нибудь случилось?

— Нет.

Тара снова откинула голову на спинку сиденья. Поменяй тему, начни говорить о чем-нибудь приятном, приказала она себе. Может быть, лучше помолчать?

— Я в восторге от «Весеннего цветка»! — помимо своей воли воскликнула она. — Если ты был способен на такое в пятнадцать лет, я даже представить не могу, что ты делаешь сейчас. Жду не дождусь, так хочется увидеть твои работы. Из заметок, которые ты сделал на полях статьи Димитриоса, я поняла, что ты ваяешь обнаженные модели. Но этот «Весенний цветок» — просто дух захватывает.

— Ты очень расстроишься, если окажется, что я больше не леплю обнаженных? — перебил Леон с таким же холодом, какой стоял в его глазах. Правильно ли он поступил, что повез ее к родителям? Он предвидел, что они ей понравятся, что она придет в восторг от «Весеннего цветка». Именно поэтому он позвонил родителям и напросился на приглашение. Но он также знал, что эти точно рассчитанные движения по созданию у нее тщательно продуманного образа себя самого резко контрастировали с его настоящим образом. Он не сможет очень долго скрывать от нее правду. Придется ждать подходящего момента — больше рассчитывать не на что. Сложная получилась хореография, этот балет совращения. Потому что все стало реальным. Когда речь шла только о пари, он действовал легко и уверенно. Теперь же, когда он понял, как много она для него значит, он ощущал неловкость и сомнение.

Таре показалось, что ей дали пощечину.

— Нет, конечно, нет, — тихо сказала она. — Дело в том, что… понимаешь, как-то странно получается — ждать открытия музея, чтобы увидеть твои «взрослые» работы. — Она искоса следила за ним. — Я знаю, ты объяснил мне насчет масштаба работ и необходимости смотреть на них в особой обстановке. Но ты представить себе не можешь, как безумно я хочу их поскорее увидеть. Ты скрываешь от меня главное, Леон. Мы же не случайные знакомые.

— А как насчет того, что мы с тобой спим? Разве не это главное? — В глазах его она не увидела ни намека на юмор.

Тара не ответила, и шутка тоже не показалась ей смешной. Они пересекли мост, ведущий в Манхэттен. Черт бы его побрал! Она разозлилась. Если у него есть причина для плохого настроения, она имеет право ее знать, если же никакой причины нет, то он не должен так себя вести. Стараясь успокоиться, Тара сосредоточилась на дуге огней над мостом.

— У Ники, моего брата, проблемы с некоторыми вопросами по искусству, — сделала она еще одну попытку наладить отношения: слишком уж дорог был для нее этот день, чтобы его терять. — Ему сейчас девятнадцать, и он здорово запутался. Но он невероятно талантлив, поэтому мне не хотелось бы, чтобы путаница в его мозгах повлияла на его работу. Не мог бы ты с ним поговорить или познакомить со своим агентом, чтобы тот мог оценить его картины? Мне кажется, ему нужен свежий взгляд.

— Разумеется, я с ним поговорю. Он будет на вечеринке в честь Дня благодарения?

— Да. — Тара вздохнула с облегчением. Похоже, он стал помягче. Или ей показалось?

— Кстати, — ровным голосом заметил Леон, — совсем необязательно было приглашать на этот праздник моих родителей.

— Да? — Она снова расстроилась. — Извини. Мне показалось, что им хочется пойти?

— Возможно. — Он съехал с Вест-Сайд-драйв, три раза проехал на красный свет и въехал в гараж. — Действие второе. Остороженее, — сказал он сухо.

— Но ведь это же магазин подержанных вещей! — воскликнула Тара, входя в затрапезный подъезд.

— Именно. — Леон провел ее через магазин, открыл неприметную дверь в торце и пропустил вперед.

Если бы он не шел за ней, она бы обязательно попятилась. Кроме нескольких лучей света, разрывающих темноту, в помещении было абсолютно темно. Громкие, странные звуки доносились одновременно из неоткуда и отовсюду. Когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела пианино и женщину, исполняющую громкий, модный джаз, слышались обрывки разговоров, прерываемые смехом, звон льда в стаканах и вопли тромбона, которые, казалось, звучали произвольно, невпопад. Затем перед ней возникло дружелюбно улыбающееся черное лицо.

— Когда у тебя день рождения, душка? — Это был музыкант, играющий на тромбоне. Пока он ждал ответа, все его тело двигалось в такт звукам пианино.

— Двадцать седьмого ноября, — сказала она, не зная, как еще реагировать.

— Файерберд! — крикнул он, обращаясь к собравшимся. — У нас есть настоящая файерберд! — Схватив ее под руку, он протанцевал с ней по комнате, одновременно выдувая резкие звуки из своего тромбона, пока Леон, рассмеявшись, не освободил ее и не повел к другой двери в конце комнаты. Она послушно шла за ним.

Дверь за ними закрылась беззвучно.

Зал был освещен свечами, столики сервированы хрусталем, на каждом стояли желтые розы. Одна стена, целиком застекленная, выходила в огороженный сад с экзотическими цветами всевозможных расцветок. Бронзовый водопад спускался в пруд, в котором плавали золотые рыбки. Звуки струнного квартета погружали зал в атмосферу девятнадцатого века. Тара почувствовала, как кто-то помогает ей снять пальто, и увидела официанта в смокинге. Она бросила взгляд в сад и повернулась к Леону.

Он сел напротив нее и заказал водку «Серый гусь», шампанское, черную икру и попросил официанта передать шефу, что он здесь, с ним особая гостья и он оставляет ужин на его усмотрение.

— Теперь, — сказал он, ощутив, что начинает расслабляться, когда официант наклонил голову в знак того, что все будет сделано, — расскажи мне об этом ужине в честь Дня благодарения, где мне придется пережить знакомство с твоим грозным отцом.

Тара заметила, что в зале было не больше дюжины столиков, причем лишь за тремя из них сидели посетители. Впрочем, вечер еще только начинался. Она решила не задавать никаких вопросов. Рано или поздно выяснится, что привело Леона в такое мрачное состояние. Если он затеял какую-то игру, она в ней участвовать не собирается. Просто подождет.

— Музыка в День благодарения будет совсем не такой, как здесь, — заметила она, мысленно отмечая разницу в классе ресторана. — У нас музыкальный автомат забит пластинками с греческой музыкой. Мои родные будут под эту музыку танцевать, будут пить много вина и с аппетитом есть то, что отец с удовольствием для них приготовит. И все они будут спрашивать про свою «старую» родину и о политике там. Но никогда не будут ничего спрашивать про политику здесь. Антиамериканские настроения Греции им безразличны. В их глазах, глазах иммигрантов, Америка не может поступать неправильно. Они станут спрашивать твоих родителей насчет ваших корней, но им абсолютно не интересно твое искусство. Еще они попытаются вызнать, сколько у тебя денег. Они засыплют меня подарками, потому что мы будем отмечать не только День благодарения, но и мой день рождения. Все станут говорить, что мне давно пора выйти замуж, что мне уже слишком много лет, и при этом будут смотреть на тебя. Они могут затеять маленькую ссору по какому-нибудь семейному поводу двадцатилетней давности. Кэлли сыграет на пианино. Я уже слишком стара, и меня не станут заставлять танцевать, а отец предложит тост. Типичное празднование Дня благодарения греками-американцами.

Леон снова ушел в себя и уставился на цветы в саду с такой сосредоточенностью, что ей подумалось — уж не пересчитывает ли он лепестки. Тара почувствовала, что снова начинает злиться. Интересно, он слышал хоть слово из того, что она сказала? Они оба ели, не чувствуя вкуса, и говорили, не вникая в смысл.

— Почему ты отмечаешь свои именины? Ты же говорила, что твой отец не религиозен, а ведь «именины» — это день того святого, в честь которого ты была названа, верно?

— Верно. У Кэлли и Ники — дни рождения, потому что они родились здесь. Поскольку я родилась в Греции, отец не хотел обижать семью моей матери и назвал меня Кантара Анна, так что мы празднуем День святой Анны — в начале декабря, незадолго до моего дня рождения. Греки придают большое значение именинам человека, для нас это практически день рождения. А раз уж мой день рождения почти совпадает с Днем благодарения, мы празднуем обе даты вместе.

— Ясно. Теперь я все хорошо понял. — Он подал знак официанту, который вернулся с огромной белой коробкой, перевязанной красной лентой. — С днем рождения. — Леон выдвинул свободный стул рядом с Тарой, чтобы она могла положить на него коробку и открыть ее. Его глаза снова потеплели. Гнев, удивление, смятение и радость смешались в ее душе, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Если это замечательный конец замечательного дня, то почему он так погружен в себя и так холоден?

— До Дня благодарения еще два дня и потом еще один день до моего дня рождения, — заметила она, заставив себя улыбнуться.

— Неважно, мы отпразднуем сейчас. — Леон снова оживал. — Мы же не хотим, чтобы вся твоя семья знала, сколько у меня денег, верно?

Она развязала ленту и, не торопясь, развернула оберточную бумагу. Затем сняла крышку и заплакала.

Прежде всего она уловила аромат. Она взяла гардению и поднесла ее к лицу, вспоминая ночь в Афинах, когда Леон осыпал ее целой охапкой цветов. Она боялась погрузить руки в мех, на котором лежал цветок. Леон встал, достал из коробки облако лунно-голубого меха, попросил ее подняться и накинул песцовое манто ей на плечи. Оно доходило как раз до пола.

— Тебе же нужно что-нибудь под стать твоей шляпке, правильно? — поддразнил он ее. Теперь, увидев ее реакцию, он почувствовал себя спокойнее. — И вытри слезы. Мех хорошо переносит снег, но не любит дождь.

— Но я никогда не смогу носить его в Греции! — Это было все, что, заикаясь, она могла вымолвить.

— Знаю, — согласился он, улыбаясь своей обычной улыбкой и обнимая ее поверх манто. — Потанцевать не хочешь?

Он вывел ее из ресторана в тот зал, через который они вошли и где все еще играла громкая музыка. Ей удалось разглядеть длинный бар в углу, людей, сидящих у стойки с выпивкой, и несколько пар, двигающихся под музыку на танцплощадке. Леон обнял ее. Все посетители перестали танцевать, пить и разговаривать и уставились на роскошный мех, медленно двигающийся по танцевальному пяточку, причем совершенно не в такт ни тромбону, ни пианино. Музыканты незаметно приспособили свою музыку к танцу Леона, и когда Тара подняла голову с его плеча, она увидела вокруг улыбающиеся лица. Когда их танец закончился, музыка снова взревела и другие танцоры пустились в пляс.

Леон проводил ее к столику, затем ушел и вернулся с бутылкой шампанского в одной руке и двумя бокалами и цветком гардении в другой.

— Давай уйдем, — предложил он. — И кстати, в кармане манто есть еще кое-что для тебя.

Она вытащила полоску бумаги, на которой было что-то написано, но в зале было слишком темно, чтобы прочесть послание. Она рассмеялась.

— Что ты такое делаешь, Леон? Ты сводишь меня с ума!

— А в чем дело? Тебе не нравится подарок? Или ты читать разучилась? — У него перехватило дыхание. Приближалось действие третье.

— Ты же видишь! Здесь слишком темно.

— Ладно. Тогда прочту сам! — прокричал он, перекрывая шум. Леон выхватил у нее листок и, не глядя в него, проговорил, глядя ей прямо в глаза: «ТЫ НЕ СОГЛАСИШЬСЯ ЖИТЬ СО МНОЙ? Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».

Они лежали рядом на диване в гостиной Леона, прикрытые только меховым манто, и смотрели на ночной горизонт над городом.

— Мне нравится, когда освещены верхушки самых высоких зданий, — заметил Леон. — Приверженность красоте всегда некоторым образом является защитой от варварства. — На сегодняшний день шоу закончилось. Можно ради разнообразия побыть самим собой. Остаток вечера будет настоящим.

— Да, разумеется, Леон. Скучные коробки исчезают, когда торжествует красота. — Тара отвернулась от окна и прижалась щекой к его голой груди, вспомнив подобные заметки о красоте на полях статьи Димитриоса.

— Ты останешься? — тихо спросил Леон.

— Не знаю. Это серьезный вопрос.

— Ты меня любишь?

— Еще один серьезный вопрос. Откуда ты знаешь, что любишь меня?

— Потому что я хочу, чтобы ты была со мной, была частью меня. Я без тебя дышать не могу.

— Это любовь?

— Для меня — да. Я ни с кем не могу чувствовать то, что чувствую с тобой. Для этого ты мне и нужна, и я люблю тебя за то, что с тобой это возможно.

— Ты поэтому тогда плакал?

— Да. Ты доказала мне: то, о чем я мечтал мальчишкой, возможно для меня, мужчины. — Это было правдой, и она должна понять эту правду, прежде чем узнает о нем другие правды.

— Ты об этом мечтал, когда лепил «Весенний цветок»?

— Да.

— Неужели мне нужно ждать открытия музея, чтобы увидеть твои работы? Странно, что ты мне их не показываешь, Леон.

Он прислушался к одинокому гудку, раздавшемуся внизу на улице. Кому-то загородили дорогу, и гудок громко требовал справедливости.

— Почему моя работа так важна для тебя? Ты знаешь обо мне все, чтобы любить или не любить меня… — Он не закончил предложения. То ли владелец машины, загородившей дорогу, убрал свой автомобиль, то ли человек, попавший в засаду, сдался. — Мои работы позволяют мне зарабатывать на жизнь. Ничего кроме этого.

— Каждый человек выбирает, как ему зарабатывать на жизнь, — продолжала Тара, — даже если выбор неудачен. Сам знаешь, бывает выбор поневоле. Но заниматься искусством совсем не то же самое, что быть брокером. Искусство — это активный, красноречивый выбор. Вот почему я не могу узнать тебя целиком, пока не увижу твои работы. — Она просунула руку под мех, совершенно забыв о его недавней холодности.

Леона снова охватило беспокойство.

 

Глава семнадцатая

— Hronia Polla!

— Hronia Polla! Hronia Polla!

— Спасибо, дядя Базилиус, спасибо тетя Анастасия и дядя Трейси. Спасибо, что пришли. — У Тары от волнения сжалось горло. — Я так рада вас видеть. — Она улыбнулась и обняла всех троих сразу, но тут же очутилась, вместе с остальными, в медвежьих объятиях отца.

— Заходите, заходите. Вы припозднились. Mezethakia с четырех часов на столе. А сейчас уже половина пятого. Вина? Или узо? Пейте. Ешьте. Как вам моя взрослая Тара, моя прекрасная дочка? — Костас втянул девушку в их групповое объятие. — Моя младшенькая, моя Каллисти, она тоже прекрасна. — Затем он, пританцовывая, подтащил всю группу к Ники. — Мой сын не прекрасен, зато умен. Маргарита! — Маргарита, шаркая ногами, вытирая пот со лба кухонным полотенцем и широко улыбаясь, вышла из кухни. Костас и ее втащил в круг и заставил всех танцевать до тех пор, пока все по очереди не попадали на стулья от усталости. Костас разлегся на диване, вытер лицо полотенцем Маргариты и обозрел комнату с довольным выражением на лице. — Моя семья! Впервые за десять лет все вместе!

— Узо! Николас! Наливай! — Костас вскочил и быстро переставил стулья так, чтобы члены его семьи сидели вперемежку с гостями. Он обвел взглядом Леона, его родителей, двух постоянных официантов с их женами и Дорину, преподавательницу Ники. — Узо или вино для моих друзей… и друзей моей дочери? Пейте и ешьте! Узо или вино? — И он, довольный, отправился назад на диван.

Базилиус поднялся и вытащил из своей сумки две бутылки вина.

— А может, домашней «Mavrodaphne»?

Маргарита схватила одну бутылку и направилась в кухню.

— «Mavrodaphne» для мамы! Кэлли, возьми красивый фужер, отнеси на кухню и помоги немного, ладно?

Тара присела на подлокотник кресла, в котором сидел Леон, с бокалом вина. Леон улыбнулся ей и в изумлении покачал головой.

— Я ни слова не понимаю, но, похоже, здесь все друг к другу хорошо относятся.

Зазвонил телефон, и Костас сорвался с дивана, чтобы взять трубку.

— «Mavrodaphne» — довольно сладкое фруктовое вино, которое греки делают сами, — объяснила Тара. — Mezethakia, в переводе «закуска», призвана вызвать аппетит. — Она обмакнула кусок хлеба, psomi, в соус цвета семги. — Это tarama — греческая рыбная икра. — И положила хлеб в рот Леону.

— Ах да, — вспомнил он. — Мы ели ее в той таверне, увитой виноградными лозами, верно? Но что сказали тебе твои дяди и тетя, как только вошли?

— Hronia Polla переводится как «много лет». Так всегда здороваются с человеком, чей день рождения отмечается.

Тара взяла две тарелки с подноса и протянула их родителям Леона.

— Yiaourti skordalia — йогурт, огурцы, чеснок, это еще один соус для psomi. Tiropetes — сырные треугольники, spanakopetes — пирожки из шпината и сыра, dolmadakia — свернутые виноградные листья, keftaidakia — мясные биточки.

— А где loukanika?

— Да, вы правы. — Тара повернулась к дяде Трейси. — Забыла их выставить. Они все еще на кухне.

— Я принесу, — предложила Анастасия, — а заодно помогу твоей маме. — И поспешила на кухню.

— Loukanika, — продолжила Тара, — греческие колбаски. Как видишь, мы любим поесть. Glendi означает «приятное времяпрепровождение», то есть хорошее житье-бытье, хорошее вино и хорошая еда.

— Хорошее времяпрепровождение, все верно, но надо помнить, жизнь не только игра, еще и работа, — добавил вернувшийся в комнату Костас. — Это Димитриос звонил, — добавил он.

— Димитриос? Из Афин? — Тара встала и направилась к телефону.

— Не суетись! Поговорить с ним лично через двадцать минут. Он только что приехать и звонить из гостиницы, сказать, что теперь в городе. Он даже не знает, что сегодня День благодарения. Кто знает о День благодарения в Греция? Но я ему сказать, мы празднуем этот день вместе с твоими именинами и пригласил прийти. Теперь мы можем показать греку, что американские греки еще не разучились готовить!

Рука Леона с пирожком со шпинатом застыла в воздухе. Какого черта Димитриосу делать в Америке? Чтобы спутать ему все карты?

Тара молитвенно сжала руки.

— Слава Богу. Я знала, он прилетит, чтобы помочь мне с выставкой.

Хелен Скиллмен протянула свой бокал за добавкой вина.

— Ужасно нравится! — воскликнула она. — Будто пьешь карамель с лакрицей.

— Осторожно, ма, — предупредил Леон. — А то слипнешься.

— Кто у вас готовит, Костас? — спросила Хелен. — Вы или Маргарита?

— Вместе. Наши рецепты передаются из поколения в поколение. Книги про греческую кухню, которые издавать в Америка, — это не то. Совсем не то. Ты должен наблюдать за свой мать и бабушка. Тогда можно выучить все маленький деталь, которые обычно не записывать в рецепте. — Он пожал плечами. — Но ни один из моих детей не желать смотреть. Ни один не способен больше, чем разогреть замороженная пицца. Мы с Маргаритой надеемся, когда у наших детей будут дети, — при этом он многозначительно взглянул на Тару и Леона, — некоторые внуки захотеть посмотреть и продолжить традиции.

Леонард Скиллмен положил tarama на хлеб.

— Зато я оценил. Вкусно невероятно. Спасибо, что разделили этот день с нами, Костас.

— Если моя дочь и ваш сын делить ночи, то их родителям надо поделить дни, — сказал Костас. Он усмехался, и все собравшиеся замерли от таких смелых слов. Затем его глаза снова повеселели. — Давайте заводить музыка, — предложил он. — Одно вам нужно знать — греческий день пира продолжаться вечно. Есть всю ночь нельзя, поэтому мы танцевать, петь и рассказывать. Потому что мы… потому что мы экуменисты. — Костас замолчали, подняв лохматые брови, оглядел присутствующих, чтобы определить, какое впечатление произвело это сложное слово. Он остался доволен — всех отвисли челюсти. — Да, мы экуменисты! Мы мешаем греческие именины с днем рождения Америки и национальным праздником. Таре, если она будет хорошей девочкой, даже придется распаковывать подарки. Раньше мы просили ее станцевать… — Он робко взглянул на дочь, но она решительно покачала головой. — Но теперь нам шоу будет показывать Кэлли. Кэлли! Иди сюда и сыграй нам!

Кэлли выскочила из кухни с пылающими щеками. Она вытаскивала из духовки баранью ногу.

— Здесь хоть прохладнее! — воскликнула она. — Ладно, папа. Но после ты разрешишь мне выпить немного вина. — Пожалуйста, папа, молча умоляли ее глаза.

— Договорились! Теперь играй. И без ошибок. У нас гости! — Костас звучно поцеловал дочь, наполнил вином небольшой бокал и поставил его на пианино. Затем повернулся к собравшимся. — Мне бы брать с вас входную плату, чтобы послушать этого талантливого ребенка. Что будем слушать? Греческое или классическое?

— И то и другое, — ответил Леонард Скиллмен.

— Но сначала классику, — добавила Дорина.

Тара слушала музыку, и взгляд ее скользил по комнате: выцветшее коричневое пианино, тусклый линолеум на полу, слабый блеск рецины и потускневшая краска на стенах. Она ощущала одновременно аромат чайной розы — духи Дорины, — и лимона, и чеснока из кухни. Она заметила, что руки у Леонарда Скиллмена изящные и красивые, а у ее отца — большие и мозолистые. Ее дяди, слушая музыку, сидели так неподвижно, что походили на свои собственные изображения на старых фотографиях.

Наблюдавший за ней Леон взял ее руку, молча поднес к губам и поцеловал.

Кэлли закончила вещь изысканным арпеджио, через бурное крещендо перешла к другой пьесе и завершила ее так же блистательно.

— Вот! — Она повернула раскрасневшееся лицо к собравшимся и сама захлопала в ладоши. Ее отец стоял и тоже с энтузиазмом хлопал огромными ладонями. Лицо расплылось от гордости.

— Ну, что я вам говорил? Чувствуете талант? — крикнул он, стараясь перекрыть общий шум. — Это моя дочь!

Леонард Скиллмен подошел к пианино и прошептал что-то на ухо Кэлли. Она кивнула, повернулась к пианино и снова заиграла. Леонард, стоя за ее спиной, положил одну руку на басы, другую на высокие ноты и принялся ей подыгрывать. Маргарита и Анастасия выскочили из кухни, чтобы послушать, а Костас стоял посередине комнаты и довольно улыбался. Когда они доиграли, Леонард подал Кэлли бокал вина.

— Вы правы, — сказал он Костасу, — она очень талантлива.

— Разумеется! — раздался голос от порога. — Почему ты мне не сказала, Тара, что у тебя в семье звезда?

— Димитриос! — Тара кинулась к нему, обняла и втащила в комнату. — Ой, как я рада тебя видеть! Почему ты не предупредил, что приезжаешь?

— Хотел устроить тебе сюрприз.

«У тебя получилось», — подумал Леон. Он подошел, чтобы пожать ему руку и помочь представить его гостям.

Кэлли следила за Леоном, который двигался по комнате, свободно болтая со всеми. «Совсем как мистер Готард, — подумала она, — он всегда знает, что нужно делать». Папа же просто предоставил бы мистеру Коконасу самому знакомиться и находить дорогу к столу. Она исподтишка взглянула на отца Леона, который снова сидел на диване рядом с женой. До чего они изысканы! «Почему у меня нет таких американских родителей, как они?» — огорченно подумала она. Из кухни появилась ее мать в домашних шлепанцах! Кэлли выпила свое вино и умоляющим взглядом попросила Ники налить еще. Ну и ладно! Она показала ему язык. Такой же, как отец! Когда пришла ее очередь пожать руку мистеру Коконасу, она в удивлении повернулась, потому что Леон взял ее руку и поцеловал. Совсем как в кино.

— Вы великолепно музыкой играли, Кэлли, — сказал он. Эти слова прозвучали музыкой в ее ушах.

Из кухни торопливо вышли Маргарита и Анастасия с блюдами картофеля и овощей, а также с большой кастрюлей bamies в томатном соусе — коронным блюдом Маргариты из окры. Лоб Маргариты блестел от пота.

— Костас, порежь барашка. Остальное все готово. Тара и Кэлли, принесите салат и суп. Поторопитесь! Костас! Барашек!

— Но сначала все должны смотреть, — возразил Костас и повел всех полюбоваться на целого барашка, жарившегося на открытом огне в камине в огромной ресторанной кухне. — Я уже много лет не готовил его целиком, по-старому, — торжественно объявил он. — А теперь садитесь. Ешьте! Скорее кончайте с супом, чтобы остальное не остыло.

— Ваш avgolemono великолепен. — Димитриос с удовольствием попробовал лимонный суп. — Для того, кто привык питаться в ресторанах, домашний суп — особое удовольствие.

— Сядьте и ешьте! — рявкнул Костас, когда два официанта вскочили, чтобы помочь ему с барашком. — Сегодня вы гости и друзья, а не служащие. Каждый сам ухаживает за собой. Сегодня мы — одна семья.

Тара повернулась к Дорине Свинг. Спокойная грация этой женщины интриговала ее весь вечер. Дорина вступала в разговор, только если ей было что сказать. Она явно получала удовольствие от еды и выпивки и внимательно слушала, причем не только из вежливости, как играла Кэлли. Это была миниатюрная женщина с обычной внешностью, но ее спокойная уверенность придавала ей определенное внутреннее сияние. Они сидели все вместе на одном конце стола — она, Леон, Дорина, Димитриос, Ники и мать Леона. Остальные, включая отца Леона, увлеклись обсуждением кулинарных рецептов на другом конце стола. Димитриос беседовал с Базилиусом, дядей Тары, который тоже родился в Греции.

— Я так рада, что познакомилась с вами, Дорина, — начала Тара. — Я видела картины Ники и не могу передать, какое огромное впечатление они произвели на меня. Вы — прекрасный преподаватель.

Дорина с нежностью посмотрела на Ники.

— Мне они тоже нравятся, — сказала она. — Но я считаю своей заслугой только обучение Ники технике. Ники давно уже превзошел все мои ожидания в тех областях, которым научить невозможно: зрелость содержания и индивидуальный стиль.

Хелен Скиллмен слушала и вспоминала те времена, когда она могла бы сказать то же самое о Леоне.

— Полагаю, вы имеете в виду объективное содержание, — автоматически вмешался Леон и тут же одернул себя: «Эй, осторожнее!»

— Верно, — согласилась Дорина, принимаясь за суп. — Но я полагаю, вы не согласны, Леон.

— Весь наш век не согласен. — Леон сверкнул очаровательной улыбкой. «Давай, не останавливайся, — подумал он. — Пусть Тара получит хотя бы намек на то, что ее ожидает». — Что касается меня, я занимаюсь искусством, которое продается. И мне наплевать на теории искусства.

Глаза Ники возбужденно загорелись.

— А что насчет искусства как процесса? В качестве школьного задания я сделал вещь из алебастра, которая была всего лишь процессом. Забавно получилось.

Леон поднял глаза к потолку.

— Все искусство — лишь «процесс», и всегда было таким. Хотя и это уже устарело. Теперь в искусстве главное — политика.

— Искусство — политика? Платон так говорил две тысячи лет назад! — возмутился дядя Базилиус. — Но Дорина на стороне Аристотеля. И Аристотель был прав!

Ники повернулся к Таре.

— Теперь поняла, о чем я говорил?

Тара ошеломленно смотрела на Леона. Не может быть, чтобы ему было наплевать на свою работу! Дорина улыбнулась Димитриосу.

— Так кто, по вашему мнению, прав, профессор? Платон или Аристотель?

Димитриос ушел от ответа.

— Боюсь, эта тема не способствует пищеварению.

— Вы абсолютно правы, — поддержала его Дорина. — Это неподходящая тема для беседы за ужином. Не хотите ли вы все в конце недели зайти ко мне в студию и посмотреть работы Ники? Там и поговорим. — Казалось, она с особым значением посмотрела на Димитриоса.

В ответ Димитриос улыбнулся Дорине, и Тара уловила в его улыбке некоторую неловкость. Пока они обсуждали детали будущего визита в студию, Тара решила испытать Леона: не может быть, чтобы ему было наплевать.

— Леон! На полях статьи Димитриоса в журнале ты сделал пометку относительно связи между красотой и искусством, следовательно, тебе не наплевать на теорию. Так что ты имел в виду?

Хелен Скиллмен резко подняла голову.

Леон сосредоточенно резал мясо. Прикроет ли его мать?

— Меня просто поразило наблюдение, — начал он, краем глаза наблюдая за матерью, — что почти на протяжении всей истории человек создавал предметы искусства, но только в определенных районах художники тяготели к прекрасному. Я просто подумал… — Он специально не договорил.

— Но это была важная мысль, — обратилась Хелен к сыну, как показалось Таре, с неуклюжей ласковостью. — Разве ты не думал, что прекрасное в искусстве зависит от жизненных ценностей? И что, если вещам, не имеющим цены, дается тот же статус, что и тем, которые обладают настоящей, вечной ценностью, тогда власть всех ценностей умаляется, а понятие прекрасного перестает быть стандартом оценки.

— Именно поэтому я терпеть не могу этого так называемого постмодернистского искусства, — вмешался в разговор дядя Базилиус. Тара и Ники обменялись взглядами. С чего бы дядя Базилиус ни начинал, закончит он всегда Аристотелем. Они знали это по многолетнему опыту. — И что это вообще означает — постмодернизм? Термин сам себе противоречит. И большая часть всех этих вещей откровенно безобразна. — Базилиус состроил гримасу. — Мне даже кажется, это уже вовсе не искусство. Это развлечение, забава, иногда вызов. Когда искусство теряет смысл, смысл теряет и жизнь. Как Аристотель…

Тара ласково смотрела на морщинистое, старое лицо дяди. Морщины говорили о долгой прожитой жизни. Морщины на лбу шли вверх и загибались на висках в вопросительные знаки. Морщины вокруг рта оптимистично стремились вверх. Морщины вокруг глаз тоже шли вверх и свидетельствовали об улыбчивости. Особо выделялись умные, проницательные глаза. Тара с детства знала: невозможно соврать, глядя в эти глаза, но и они никогда никому не лгали.

С другого конца стола донесся голос Костаса:

— Только не об Аристотеле снова. Мы слышали история о твоем памятнике уже сто раз.

Дядя Базилиус, в сущности, ничьим дядей не был, он был кузеном Костаса. Лет ему было примерно столько же. Базилиус оставил своего партнера в Афинах, а сам расширил свою маленькую компанию по морским перевозкам, открыв офис в Нью-Йорке. Довольно быстро оба они стали мультимиллионерами. Хотя его партнер до сих пор жил в Афинах, Базилиус не бывал в Греции уже много лет. Из-за происшествия с памятником.

Базилиус поморщился и ткнул вилкой в мясо на тарелке.

— Мало чеснока, Костас! — Затем повернулся к остальным. — Видите ли, я родился там же, где и Аристотель, — в Стагирусе. Конечно, Аристотель был гордостью наших мест. Так вот, когда я приехал в Америку и заработал много денег, как вы думаете, что я сделал для того маленького местечка, откуда я родом? Я вам скажу! Я потратил шестьдесят тысяч долларов на статую Аристотеля. Учтите, шестьдесят тысяч двадцать лет назад! Затем я отправил этот прекрасный подарок в свою родную деревню, чтобы памятник поставили на центральной площади. Это было сделано в честь этого человека, его идей и самого городка. Но так вышло… — Тара, Кэлли и Ники принялись убирать со стола грязную посуду. — Поверите ли, памятник простоял всего восемь месяцев. Политики и церковные власти — церковь стояла на той же площади — собрались и убрали его, спрятали мою статую в подвале церкви. Можете себе представить? Статую величайшего греческого философа, единственного человека, прославившего этот город, спрятать в подвале церкви! С той поры я в Грецию ни ногой. Греция Аристотеля исчезла давным-давно. Но это не самое печальное. Теперь здесь, в Америке, я каждый день вижу, как его величайшие идеи постепенно уничтожаются вместе с красотой. Может быть, Леон прав: искусство сегодня есть политика. Потому что сегодня все — политика. Когда умирает философия, грубая сила…

— О! Турецкий кофе! Обожаю! — Хелен Скиллмен протянула руку к крошечной чашечке, предложенной ей Кэлли.

— Что? — Лицо Базилиуса покраснело, выражая крайнее негодование. — Турецкий кофе?

Хелен беспомощно оглянулась на присутствующих.

— Это kafes. Кофе. Греческий кофе. Неважно, что мы научились его готовить у этих варваров-турков, которые завоевали нашу страну…

Тара быстро сунула мелочь в музыкальный автомат, зная, что бодрая народная музыка их родины вытащит всех на середину комнаты. Все, а она в особенности, должны помнить, что нынешний день — праздник. Сегодня не место конфликтам и разногласиям.

— Дядя Базилиус, не хотите потанцевать со мной? — Тара раскачивалась и хлопала в ладоши в такт музыки, но тут руководство взял на себя ее отец. После того как мужчины сняли пиджаки и закатали рукава рубашек, он вытащил из кармана носовой платок, дал один его конец Базилиусу и начал групповой танец, который исключал все противоречия. Через несколько минут за столом уже никто не сидел, и все: греки, американцы и те, кто не знал своей страны, — принялись танцевать. Тара взглянула на Димитриоса, который оказался рядом с ней в этот радостный день, и вспомнила слова из его статьи: «За радость!»

Внезапно Тара обратила внимание на изящество и плавность его движений, и ей пришло в голову, что, хотя она танцевала с ним в этом этническом стиле сотни раз в Греции, здесь, среди «иностранцев», он казался совсем иным. Кроме ее отца и Базилиуса, все остальные получали простое удовольствие от необычных ритмов греческой музыки, не имея представления о том, каких духовных глубин можно достичь через эти движения. Теперь она видела перед собой Димитриоса, танцующего от всей души и передающего с помощью физических движений всю свою сущность, все то, что сделало его личностью и мужчиной. Все это промелькнуло в ее мозгу неосознанно, и в эту долю секунды она поняла, каким исключительным был ее учитель и близкий друг. Он напоминал ей тореро, стройного и собранного, сконцентрировавшегося на единственной цели, которая движет каждым его шагом и жестом. И Тара поняла: величие — это объединение приобретенных знаний, сноровки, опыта, дисциплины, стиля и красоты в единое целое, в некую метафизическую основу жизни: в случае с тореро — в танец, побеждающий смерть; в случае Димитриоса — в танец, восхваляющий жизнь.

Вдохновленная и глубоко тронутая видом Димитриоса, полностью отдавшегося радости танца, она, продолжая танцевать, направилась к Леону, решительно бросив все только что возникшие сомнения. В конце концов, это ее день рождения!

— Как тебе нравится эта музыка и танцы? — поддразнила она его.

Леон, наблюдая за ее плавными и раскованными движениями, вспомнил, как тогда, в Греции, он описывал Готардам «танец живота», исполняемый Тарой. Какое грубое описание таких изящных движений! Трудно поверить, что ему могло прийти в голову такое сравнение, не говоря уже о том, что он сподобился его высказать.

Тара подняла обе руки и, пощелкивая пальцами, отвернулась от него, а затем, взяв за руку Димитриоса, приблизилась к Леону и так продолжала танцевать между ними, улыбаясь обоим.

— В этой музыке радость. Радость жизни.

Леон быстро оттащил ее от Димитриоса и, прижав к себе, начал кружиться с ней по комнате.

— А если так? — прошептал он ей на ухо. Маргарита, направлявшаяся в кухню, чтобы отнести туда большую кастрюлю с bamies, остановилась и, держа кастрюлю в одной руке, другой обняла Леона за талию.

— Кэлли, — крикнула она, — возьми кастрюлю!

Кэлли подпрыгнула к ним и скользнула под другую руку Леона.

— Нет! — крикнула она, стараясь перекричать шум. — Кастрюля тебе, мне Леон!

Маргарита отпустила Леона и направилась в кухню, двигая широкими бедрами в такт музыки.

Леон отстранил Кэлли от себя и взял ее за руку, чтобы войти с ней в общий круг, но она обняла его свободной рукой за шею и, прижавшись к нему, заставила двигаться в дальний конец комнаты.

Пораженный, Леон почувствовал ее твердые, молодые груди, когда она прижалась к нему всем телом и отдалась чувственному ритму движений под только ей слышную музыку. Он посмотрел вниз на ее полузакрытые глаза. Какого черта?.. Затем он почувствовал, как ее разъяренный брат вырвал ее из его рук, и увидел, как она исчезает в кухне.

Ники протащил сестру через кухню до дальней кладовки. Занятая раскладыванием сладостей на блюде, Маргарита не обратила на них внимания.

— Ты соображаешь, что делаешь? — прошипел Ники сквозь сжатые зубы. — Леон принадлежит Таре. И в любом случае, разве можно так себя вести?

— Каждая женщина за себя! — огрызнулась Кэлли, вырывая руку, и рассмеялась ему прямо в лицо. — Обожаю брачные танцы! — Она начала извиваться, подражая танцу стриптизерши.

Удар был не слишком сильным, Ники лишь дал ей пощечину, но его слова обожгли ей душу:

— Дешевая потаскушка!

Кэлли, почти ничего не видя сквозь слезы, села на ящик с консервированными помидорами и впилась ногтями в деревянные планки.

Ники ворвался в комнату, где все продолжали танцевать, и, пытаясь успокоиться, схватил за руку с одной стороны отца, с другой — Дорину. Он позволил музыке смыть гнев с его лица. Затем его внезапно охватили совсем другие чувства: он ринулся к отцу, схватил его в медвежьи объятия, и оба они танцевали до тех пор, пока вместе не свалились в кресло. Костас, пытаясь перевести дыхание, крикнул:

— Базилиус, потанцуй с моим сыном. Совсем меня умотал.

Базилиус схватил Ники за руку, а Костас потянулся за стаканом с вином, вытирая со лба пот и довольно улыбаясь. Он поднял стакан и произнес тост, обращаясь ко всем собравшимся.

— Счастливого Дня благодарения! — Он ухмыльнулся. — Сегодня вам надо благодарить меня за то, что привез свою семью в Америку!

Дорина взяла под руку Димитриоса и улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Придете ко мне выпить чаю? — спросила она.

— Обязательно.

— Прекрасно. — Она вытащила шпильки из волос, и Димитриос, пораженный, увидел, как густые волосы медового цвета рассыпались по ее спине. В золотой массе виднелось несколько седых прядей.

Ники, теперь связанный с дядей Базилиусом платком, таращился на покачивающиеся бедра Дорины и длинную волну волос, которая еще больше подчеркивала движение. Ему еще никогда не приходилось видеть эту строгую женщину с распущенными волосами. Сейчас она выглядела молодой, полной надежд. Тара сидела на коленях у Леона в углу комнаты и тихо с ним разговаривала. Кэлли вернулась в комнату и налила себе «узо». Ники решил не обращать на нее внимания.

— Десерт! — объявила Маргарита, входя в комнату с подносом, и задержалась на мгновение, чтобы отпить глоток вина из стакана Анастасии. — Идите все сюда! Десерт! Ешьте!

— Опять есть? Уже поздно. Нам пора домой, — сказала Хелен. Но охотно подошла вместе с мужем к столу, чтобы обозреть новое великолепие.

Маргарита по очереди показывала на принесенные сладости.

— Baklava, медовый пирог; Galatoboureko, торт с заварным кремом; Kourabiedes, печенье с миндалем и грецкими орехами…

— Совершенно воздушное, — перебил Костас, возвращаясь к столу, чтобы принять эстафету, — Koulourakia, печенье с кунжутом, Fenikia, медовое печенье, Ravani…

— И, — торжественно заявил дядя Базилиус, входя в комнату с розовым тортом, на котором горели свечи, — американский именинный торт в день американского праздника для нашей Тары, американской девушки!

«Так ли это?» — Леон и Димитриос одновременно молча задали себе этот вопрос.

Кэлли с надутым видом сидела около пианино и потягивала свое вино. Никто даже не заметил, что она налила себе второй стакан. Никто, кроме Ники. Он ничего не сказал, только отвернулся. «Американская девушка? — раздраженно подумала она. — Я — единственная американская девушка в этой комнате».

Потом все спели «С днем рождения!», и Маргарита с Ники внесли в комнату подарки. Тара занялась свертками, а остальные принялись за десерт.

Когда Тара дошла до пакета с подарком родителей, Костас и Маргарита перестали есть.

— Оно было вручную связано моей матерью, — пояснила Маргарита.

— Мы думали подарить его тебе на свадьбу, но сегодня такой особый случай, ты впервые дома за такой длинный время, и мы решили подарить его тебе сегодня.

Тара достала из коробки одеяло и накинула себе на плечи, как шаль, сразу ощутив тепло семьи, истории и друзей. Мягкая тонкая шерсть была окаймлена золотом. Обычный для Греции рисунок.

— Подожди, — внезапно остановил ее Костас, — ты не должна накидывать его на плечи. Ведь у тебя есть подарок Леона! Тара, покажи его всем.

Когда она вернулась, демонстрируя своего песца под всеобщие охи и ахи, Димитриос вдруг с удивлением услышал собственный голос:

— Но когда ты будешь носить это дома, в Греции? — Он сильно покраснел.

— Она дома! — рявкнул Костас. — Возможно, — он взглянул на Леона, — она здесь и останется.

Хелен Скиллмен схватила мужа за руку, ища поддержки. Ее душил гнев. Сначала он соврал насчет заметок на полях, а теперь это. Взятка? «Хотя Тара как раз та сила, которая сможет вернуть Леона к жизни», — подумала она.

Дорина видела, что Димитриос наблюдает за Тарой, расслышала его слова и разглядела боль в его глазах. Она сразу обо всем догадалась и огорчилась, потому что ее сразу же потянуло к этому мужчине. Она собрала волосы в пучок на затылке и закрепила одной-единственной шпилькой.

— Вы не проводите меня домой, Димитриос? — спросила она. — Темно, мне неприятно ходить одной.

Ники, не поднимая головы, опустил очередное печенье в мед. Дорина никогда в жизни ничего не боялась.

Димитриос помог Дорине надеть пальто, обрадовавшись возможности уйти пораньше, чтобы никто не подумал, что он крутится вокруг Тары с Леоном. Пожимая Таре руку, он прошептал:

— Я привез тебе подарок из Греции. Не могли бы мы отпраздновать твой день рождения одни, завтра вечером? Могу я пригласить тебя поужинать?

Слава Богу, что он не догадался принести ей свой подарок сегодня. Это манто! Димитриос наклонился, чтобы, как обычно, поцеловать ее в лоб, но затем передумал. Возможно, придется начинать соревнование, хотя он и не слишком к этому приспособлен. Он решительно взял Тару за подбородок и легонько поцеловал в губы.

— Да, конечно, — сказала она, — я так счастлива, что ты приехал. — Тара радостно обняла его. — Покойной ночи, Дорина. Увидимся через пару дней.

Леонард Скиллмен пожал руки всем присутствующим.

— Нам тоже пора. У нас ведь довольно дальняя дорога. — Он повернулся к Таре и Леону и раскинул руки, чтобы обнять их обоих.

— Не уходите! Поешьте еще сладостей! Мы еще не собираемся расходиться! — настаивал Костас.

Тара, все еще в ореоле голубого песца, вышла с родителями Леона в прихожую.

— Спасибо, что пришли, — улыбнулась она. — Спасибо вам за вашего прекрасного сына. — Она наклонилась и поцеловала Хелен в щеку.

Хелен повернулась и посмотрела ей прямо в глаза.

— Тара, почему вы решили, что пометки на полях журнала сделаны Леоном? Он сам вам это сказал?

Тара от неожиданности не сразу нашлась с ответом. Вопрос показался ей несколько неуместным.

— Ну да. Хотя не совсем. Я нашла журнал на его столе и решила, что пометки его. А почему вы спрашиваете?

— Когда вы высказали такое предположение, Леон вас поправил? Вы когда-нибудь видели почерк Леона?

Что за вопросы!

— Ну, — медленно проговорила Тара, — когда я упомянула о них, Леон сказал, что он часто оставляет пометки на полях, это помогает ему думать. А что касается почерка… — она вспомнила надпись на клочке бумаги в кармане манто, которую ей не удалось прочесть — было слишком темно, а Леон, прочитав записку, выбросил клочок, — мы никогда не переписывались. Почему вы задаете эти вопросы? Я не понимаю.

Зеленые глаза Хелен, почти такие же, как у Леона, только светлее, смотрели на нее с сочувствием, но твердо.

— Я прошу прощения за то, что говорю вам об этом здесь и в такой день, но для этого никогда не будет подходящего времени и места. Заметки на полях «L'Ancienne» сделаны мною, не Леоном. Мысли и идеи тоже мои, а не моего сына. Вы сказали, что сын попросил вас подождать до открытия музея и только тогда он покажет вам свои работы. Я настоятельно советую вам познакомиться с ними как можно скорее. Для вас, возможно, несущественно, каким искусством он занимается, но для меня это имеет огромное значение. Каким бы Леон ни был, он остается Скиллменом. А Скиллмены не лгут. Я действительно от души поздравляю вас с вашим праздником, — она надела пальто, которое подал ей Леонард, — я очень надеюсь, что будущее Леона будет связано с вами. Но я не хочу участвовать в его обмане. Простите меня. Доброй ночи, Тара.

Тара оторопело смотрела ей вслед. Кто же Леон на самом деле? Необходимо выяснить это незамедлительно.

 

Глава восемнадцатая

«Сегодня вечером. Заеду за тобой в восемь. Д.».

Больше ничего в записке не было. Тара развернула пакет, доставленный вместе с запиской, и, надев платье через голову, застегнула золотую пряжку на плече. Она ощущала вес пряжки, но само платье казалось невесомым, всего-навсего два шелковых треугольника, сшитые по бокам. Она уставилась на себя в зеркало. Куда можно пойти в таком виде вместе с Димитриосом? Цвет скорее сумеречный, не синий, но и не серый. Платье струилось к полу, обтекая все изгибы ее тела и оставляя руки и одно плечо обнаженными. Она потянулась за своими сережками, подсознательно надеясь, что в них она почувствует себя более одетой, но маленькие золотые весы для взвешивания мужских душ, которые Димитриос подарил ей на тридцатилетие, только сделали ее более хрупкой и уязвимой. Она надела на палец кольцо с большой золотой раковиной — еще один его подарок. Если не считать ее коротких прямых волос, она походила на гречанку, вышедшую из зеркала в Афинах пятого века. Пряжка на платье прекрасно сочеталась с золотым кольцом и серьгами, и все три подарка, которые она получила в течение десяти лет, определенно создавали впечатление: они дарились с единой мыслью — соответствовать определенному образу, сложившемуся в голове человека, для которого ничто не бывало случайным. Димитриоса.

Тара улыбнулась женщине в зеркале. Очень мило! Она наденет это платье на рождественскую вечеринку в доме Готардов, а то платье, которое она купила сама в первый день своего появления в Нью-Йорке, прибережет к открытию нового крыла музея Блэр.

Образ в зеркале испортила хмурая гримаса. Что-то подсказало ей, что Леону не понравится, если она наденет в этот вечер платье, подаренное ей другим мужчиной, даже таким старым другом, как Димитриос. Что же, очень плохо. Ей тоже не нравится многое из того, что Леон в последнее время делает. Она перешла к туалетному столику и закончила макияж.

Сегодня днем она звонила Блэр, но не застала ее дома. Дворецкий сообщил ей, что они все еще во Флориде, куда уехали на День благодарения, и собираются вернуться утром в понедельник. Это означало, что Тара не сможет увидеть ничего из произведений Леона по крайней мере до вторника. Она также позвонила в галерею Холлдон, назвавшись потенциальным покупателем, но услышала, что, поскольку работы Леона слишком велики, чтобы их можно было выставить в галерее, ей нужно посетить его студию в Бруклине, чтобы их увидеть. Это ее определенно не устраивало, так как она уже решила, что должна в первый раз увидеть его скульптуры без него.

Тара в сотый раз повторила себе, что не стоит рассматривать предупреждение Хелен Скиллмен как предвестие беды. Леон просто хочет показать ей свои работы в соответствующей обстановке. И вообще, что такого ужасного мог создать Леон? Она видела его «Весенний цветок», она была в его квартире. Но тут она вспомнила о его лжи. Заметки на полях делал не он. Зачем ему понадобилось лгать? И на Дне благодарения он так странно говорил об искусстве, совсем не так, как в Афинах.

Тара велела себе забыть на сегодняшний вечер обо всех этих заботах, надела золотого цвета сандалии и направилась к стенному шкафу за меховым манто. Но, накинув его, сразу почувствовала, что не может в нем идти. Мех прекрасно гармонировал с платьем, но что-то мешало надеть одновременно и то и другое. «Различные эры», — решила она. Стянула с кровати одеяло, связанное ее бабушкой, сложила его треугольником и накинула на плечи. В этот момент прозвонил дверной звонок.

Тара снова повернулась к зеркалу. Одеяло, превратившееся в шаль, мягкое и легкое, какой может быть только вещь, связанная вручную, добавило фалдам платья красноватый оттенок. Оно прекрасно сочеталось с подарком Димитриоса, но начисто убирало современный оттенок, придаваемый манто. Она с любопытством еще раз взглянула на себя в зеркало. Перед ней стояла женщина из Древних Афин.

— Так кто же ты? — мысленно спросила она себя. Затем сменила хмурое выражение лица на улыбку, сунула под мышку сумочку и направилась в гостиную, чтобы поздороваться с Димитриосом.

Когда она увидела его в гостиной, в идеальном вечернем костюме, с черным галстуком, рядом с отцом, ей сначала показалось, что он стал выше ростом. Высокий и невероятно элегантный.

— Тара! Ты выглядишь великолепно! — воскликнул Костас.

— Ты прекрасна. — Димитриос улыбнулся и помог ей спуститься по лестнице к входной двери.

— Что? — Тара внезапно остановилась. — Что это такое?

— Ваша карета, мадемуазель. — Димитриос открыл дверцу двухколесного экипажа и протянул руку, чтобы помочь ей. — Слава Богу, что снег, о котором ты писала, весь стаял. Сегодня довольно тепло.

Тара села в экипаж и почувствовала, как на ее колени был накинут меховой плед.

— Димитриос! — воскликнула она. — Что ты такое задумал? Куда мы в этом экипаже поедем? — Она уже пришла в себя от неожиданности и весело рассмеялась.

Как же он любит, когда она вот так смеется!

Димитриос открыл бутылку «Дом Периньона» и махнул кучеру, чтобы он трогал. Его темные глаза блестели от удовольствия.

— Я праздную твои именины, и мы отправимся ужинать. — Он протянул ей бокал. — Но сначала мы прокатимся по Центральному парку.

Тара следила, как лошадь прокладывает себе дорогу по Восьмой авеню к Пятьдесят девятой стрит среди машин, которые казались ее естественными спутниками. Наконец они въехали в обособленный мир парка. Тут перестук копыт оказался единственным звуком, нарушающим тишину. Она повернулась к сидящему рядом Димитриосу и, протянув руку под пледом, нашла его ладонь.

— Настоящая фантастика.

Димитриос поднял бокал в молчаливом тосте. Удивительно, он не испытывал ожидаемой неловкости. Наоборот, ему начинал нравиться этот романтический сценарий.

Снег, прошедший неделю назад, давно исчез с улиц, но здесь он еще лежал неровными лоскутками на склонах низких холмов. Тара показала на ряды огней, поднимающихся за голыми ветвями деревьев, огни домов, которые были не столько видны, сколько ощутимы. Они окружали парк со всех сторон, одновременно освещая и защищая его.

— Что? Еще и музыка? — Тара оторвала взгляд от стены огней и оглянулась.

Димитриос наклонился вперед.

— Я слышу музыку. — Он налил ей еще шампанского и улыбнулся, радуясь ожиданию, которое светилось в ее глазах. Детское любопытство Тары и ее любовь к приключениям сохранились в ней и когда она стала взрослой. Эти ее качества всегда очаровывали его.

— Жаль, что не могу сказать, будто это моих рук дело. — Он попросил кучера ехать на звук музыки.

Через пару минут они подъехали к сцене, устроенной на открытом воздухе и используемой обычно для летних концертов, по которой легко двигались два танцора — девушка и юноша, совсем юные, вчерашние подростки. В одном углу сцены сидел скрипач, под веселую мелодию которого они танцевали, а на земле лежал открытый футляр от скрипки — для пожертвований. Около сцены собрались десятка полтора зрителей, сидящих на камнях или прислонившихся к деревьям.

— И это в ноябре? — удивился Димитриос.

— Такое возможно только в Нью-Йорке, — отозвалась Тара.

Димитриос поплотнее укрыл ее пледом.

— Не замерзла?

Тара отрицательно покачала головой.

— Они очаровательны. Мне они нравятся, и мне нравится, какие чувства они будят во мне.

— Понимаю. — Димитриос полез в карман и передал кучеру горсть мелочи, чтобы он бросил ее в футляр скрипачу. — Скульптура в движении.

Они допили шампанское, и Тара повернулась к нему.

— Нам надо поговорить насчет стеклянных витрин для наших экспонатов…

Димитриос приложил палец к губам.

— Шшшш. Никаких дел сегодня. У нас праздник.

Здание — стремящаяся ввысь архитектурная скульптура из серого гранита и черного стекла, медленной и чувственной спиралью уходила вверх, напоминая поднимающийся к небу дым, и вверху сужалась до сверкающего шпиля, похожего на серебряный штык, размышляла Тара, пока Димитриос рассчитывался с кучером. Как надежда, как вечная надежда.

— Проект здания принадлежит Даниеле Фредсон, а построил его импортно-экспортный приятель твоего дяди Базилиуса, — объяснял Димитриос, пока черный стеклянный лифт нес их вверх. — На верхнем этаже — частный клуб.

Толстый ковер у входа в ресторан заглушал шаги. Они прошли по коридору, который сужался до ледяного тоннеля из черного стекла — как будто был вырезан из единого хрустального монолита. Зал в конце тоннеля представлял собой полукруг окон, подвешенных над городом, и напоминал сверкающий космический корабль, на мгновение застывший в небе. Пары двигались по гранитной танцевальной площадке, которая была так отполирована, что превратилась в черное зеркало, отчего казалось, что танцующих пар вдвое больше. Квартет музыкантов в черных смокингах исполнял красивую серенаду.

Тара взяла Димитриоса за руку, когда метрдотель повел их через еще один ледяной тоннель к их столику.

— Более чем фантастика, — прошептала она.

— В этом ресторане всего четыре таких изолированных кабинета, — сказал метрдотель. — Мистер Александрос сказал, что вы должны получить один из них, иначе он мне голову оторвет. — Он поклонился. — Приятного аппетита.

Тара оказалась сидящей в стеклянном алькове за столом из гранита в маленькой задрапированной кабинке на двоих, освещенной свечами. Они с Димитриосом были одни и плыли в хрустальном пузырьке. Она взглянула вниз и увидела рассыпанные под своими ногами огни Нью-Йорка.

Появился официант, и Тара услышала, как Димитриос спокойно заказывает шампанское, как будто ничего особенно не происходит.

Она следила, как он полез в карман пиджака, вынул оттуда бархатную коробочку и положил на стол.

— Счастливых именин, моя афинская леди.

Тара перевела взгляд с коробочки на городские огни, затем посмотрела на Димитриоса. Горло перехватило, она не могла выговорить ни слова.

Он нетерпеливо ждал. Не перегнул ли он палку? Не слишком ли уединился с Тарой? Почему она молчит? Снова появился официант, разлил шампанское и ушел. Из главного зала до них доносились звуки старомодного вальса.

Димитриос поднял бокал и выпил за ее здоровье. Он все еще боялся, ожидая ее реакции. Тара отпила глоток вина, не в силах оторвать от его глаз. Горло все еще сжимала спазма, мешая говорить. Здесь он чувствует себя так же свободно, как и среди развалин Афин. Он человек, не ведающий времени.

— Ты не собираешься посмотреть свой подарок?

Димитриос увидел, что глаза ее начали наполняться слезами.

Затем, к его облегчению, она рассмеялась, обняла его обеими руками за шею и поцеловала в щеку.

— Что ты такое наделал, сумасшедший? Как ты сможешь теперь дразнить меня моими богами, когда сам попытался сделать из меня женщину пятого века? Когда ты задумал этот день рождения? Ведь это даже не какая-нибудь особенная дата. Нет, ты точно сошел с ума! Тебя что, так опьянил Нью-Йорк?

Димитриос хотел наклониться к ней поближе, но передумал, взял со стола коробочку и протянул ей.

— Посмотри свой подарок, — приказал он, боясь, что скажет лишнее, если пауза затянется. А хотелось ему сказать: «Я опьянен тобою».

— Но я думала, ты подарил мне платье с пряжкой, которая подходит к другим моим украшениям. Ой, я ведь даже не поблагодарила тебя. Я совсем потеряла голову от этой поездки по парку и от ресторана. Где ты нашел такое платье? Не в Афинах?

— Я сделал его на заказ, но это только фон для твоего подарка. Теперь открывай, а то заберу назад.

Она открыла коробку и вынула из бархатной упаковки браслет. Снова потекли слезы.

Димитриос протянул ей свой носовой платок.

— Слушай, что ты все время плачешь? Ну вот, ты испортила свой макияж, а он мне, кстати, так нравился. — Он быстро положил руку себе на колено, заметив, как оно дрожит. — Я хотел сделать тебя счастливой, а не слезливой.

Тара вытерла лицо и протянула ему тройную золотую спираль.

— Ты и сделал меня счастливой. Просто ты мой самый дорогой друг. Спасибо тебе. Теперь мне все ясно насчет платья. Помоги мне надеть браслет.

Димитриос застегнул браслет на ее предплечье и на секунду неуверенно задержал пальцы на ее обнаженном плече. Тара встала, чтобы разглядеть свое отражение в столешнице.

«Друг», — подумал он с беспокойством. Она смотрела на него сияющими глазами и улыбалась. В них читались тепло и симпатия к своему другу. Или она таким образом давала ему понять, что не стоит рассчитывать на большее? Что для нее он всегда будет только другом?

Он нажал на кнопку, вызывая официанта.

— Мне сделать заказ для нас обоих?

Тара кивнула, не сводя глаз со своего отражения в столешнице.

— И еще шампанского, — сказала она. Браслет заставлял ее чувствовать себя ближе к Димитриосу… как будто каким-то странным образом она принадлежала ему. Тара внезапно почувствовала неловкость, подошла к окну и посмотрела на город, недоумевая, почему, в самом деле, она прореагировала на подарок слезами? И на подарок Леона тоже. Зачем плакать в такие приятные моменты? Но она рыдала и над картинами Ники, так что, скорее всего, это лишь переизбыток положительных эмоций.

Димитриос подошел к ней, положил руку ей на шею и слегка помассировал.

— В чем дело, Тара?

— Я думала о сегодняшнем дне рождения, о твоем браслете и манто Леона.

— В Греции тебе шуба не понадобится.

— Леон попросил меня остаться здесь, с ним.

— А я прошу тебя вернуться домой. — Ко мне, хотелось ему добавить, но он воздержался. Может быть, она говорит ему о Леоне намеренно, чтобы он понял: для него она теперь недоступна? Димитриос вгляделся в лицо Тары, задумчиво смотрящей на город. Никаких скрытых мыслей он не разглядел. Не торопись, предупредил он себя, наверное, в десятый раз за этот вечер, но и не слишком медли. Он повернулся, чтобы взять бокалы и переломить настроение.

Они долго стояли молча, глядя на Нью-Йорк и потягивая шампанское.

— Ты права, этот город опьяняет, — прошептал он. Он сразу осознал, что не умеет быть откровенным. У него никогда не было сестры или близкого друга, его отношения с женщинами были крайне ограниченными, не говоря уже об интимных связях. Тара не была Афиной его детства, способной угадать его чувства. Ни одна женщина не могла их угадать. Он сам должен открыться. Но как?

К счастью, ужин принесли раньше, чем он окончательно смутился. Тара принялась за еду со свойственным ей энтузиазмом. Во всех своих действиях она была исключительно изысканна, чем бы в данный момент ни занималась. Тара. Кантара. Он удовлетворенно вздохнул. Даже ее имя доставляло ему удовольствие.

— Димитриос, может быть, нам стоит обсудить эти экспонаты…

Он приложил свой палец к ее губам, решительно покачал головой и улыбнулся.

— Никаких дел, забыла? Я серьезно, Тара. Сегодняшний вечер только для удовольствий.

— Да, но это глупо. Ни ты, ни я не любим пустых разговоров, и к тому же мне необходимо переговорить с тобой до твоей встречи с музейными деятелями в понедельник.

— Кто сказал, что я собираюсь с ними встречаться?

— Разве ты не для этого приехал?

— Абсолютно нет. Я уже говорил, что приехал отметить твои именины. Я же за десять лет не пропустил ни одних. Вечером в воскресенье я собираюсь обратно. Пойдем потанцуем.

Тара хихикнула. Она начинала потихоньку пьянеть.

— Ты приехал из Афин только ради моих именин? Нет, ты и в самом деле оригинал!

— А ты перестаралась с шампанским. — Отлично. Много выпивки — много разговоров. Он на правильном пути!

Когда Димитриос повел ее в танце, Тара чувствовала его дыхание на своих волосах. Он был хорошим танцором: прекрасно танцевал греческие танцы в таверне в белой холщовой рубахе и свободно чувствовал себя в этой изысканной обстановке, в смокинге и при черном галстуке. Она откинула голову, чтобы взглянуть на него, и сообразила, что они еще никогда так не танцевали, — в вечерних туалетах, при свечах. Тара внезапно почувствовала его руку на своей талии и вспомнила, как крепко он держал ее во время декомпрессии в тот день, когда она нашла атлета. Она ощутила, что ее грудь легонько касается его груди. Она смешалась, потому что каким-то странным образом чувствовала каждое движение не только своего тела, но и его тоже. Наверное, все дело в платье, смутно подумалось ей, оно слишком открытое, оно заставляет ощущать себя женщиной. Зачем тогда он его купил? Нет, задачей платья было лишь оттенить браслет. Наверное, все дело в шампанском.

— Зачем ты заказал для меня это платье? — спросила она, придвигаясь еще ближе к нему, чувствуя себя беззаботно, как будто они танцевали на узенькой тропинке, и она ощущала в себе достаточно сил, чтобы удержать их от падения в пропасть.

Димитриос передвинул руку с талии ближе к шее.

— Я заказал его, потому что хотел увидеть тебя в нем, — негромко сказал он.

Музыка смолкла. Тара отодвинулась от него, стараясь понять что-то, чего ей никак понять не удавалось, и задала простой вопрос:

— Димитриос, почему ты никогда не женился?

Он вежливо похлопал музыкантам, которые заиграли новую мелодию.

— Потому что ты мне этого не предлагала, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Потанцуем? — Он снова заключил ее в объятия и начал кружить по танцевальной площадке.

— Нет, спасибо, я лучше выпью кофе. — Голова у нее немного кружилась. Тара выскользнула из его объятий и направилась к их столику. Наверное, я слишком много выпила, думала она. Что я чувствую? Что чувствует он? Я ходила с ним ужинать сотни раз. Он дарил мне превосходные подарки. — Ой, взгляни, дождь начинается. — Тара подошла со своим кофе к окну, чувствуя, что в голове проясняется. — Я тут выяснила, морская археология не слишком в большом почете, — сказала она, возвращаясь к безопасной теме. Что ее так тревожило? И Димитриос кажется таким странным. Рассеянным. Непонятным. Нет, наверняка не стоило столько пить.

— С успехом придет и почет. Пока эта область пребывает в младенчестве. Люди еще должны осознать, что изыскания под водой помогают понять развитие судостроения в классические времена и уточнить расположение торговых путей в Древнем мире. Во время обсуждений постарайся заставить других оценить важность обнаруженных на дне останков, как свидетельств внезапной катастрофы. Объясни, что, если мы находим корабль и его содержимое, избежавшее разграбления, мы можем оценить изначальную ситуацию, остановить мгновение… — Димитриос резко замолчал. — Ну вот, все вернулось на круги своя. Каждый раз, как я пытаюсь придать нашим встречам романтичность, один из нас нарушает созданную атмосферу.

Тара засмеялась.

— Помнишь, как мы нашли останки греческого торгового судна четвертого века и обнаружили там десять тысяч идеально сохранившихся миндальных орехов?

Когда они вышли на улицу, дождь лил как из ведра.

— Стой здесь, — распорядился Димитриос и толкнул вращающуюся дверь. — Я найду такси. Если похолодает, снова пойдет снег. Кому нравится жить в таком непредсказуемом климате? — Он добежал до угла и успел промокнуть насквозь. Наконец он заметил такси, едущее в противоположном направлении, и бросился через улицу, чтобы остановить его. Димитриос залез в машину и уже начал говорить, чтобы водитель развернулся и подъехал к зданию, когда увидел сбегающую по ступенькам смеющуюся Тару. Она жестом просила его оставаться на месте.

Он перебежал улицу, чтобы помочь ей.

— Зачем ты вышла под дождь? Какой смысл мокнуть нам обоим?

— А почему бы и нет? — засмеялась она, не замечая, что ее промокшее платье облепило ее подобно второй коже. Заметила она это только в машине, когда Димитриос обнял ее, чтобы согреть. «Идиотка!» — выругала она себя.

— Хорошо, что ты выбрал шелк, — сказала она с нарочитым смешком, — иначе бы платье пропало. — Тара подтянула бабушкину шаль повыше, чтобы прикрыть торчащие соски, и через мгновение снова весело рассмеялась. — Вот это день рождения!

— Не совсем идеальное завершение идеального вечера, — печально заметил Димитриос, отводя мокрые волосы с ее лица.

— Все замечательно, — возразила Тара. — Крещение в день моего тридцатитрехлетия: сначала шампанским, потом дождем. Не хватает только огня.

«Огонь — в моей любви к тебе, — мысленно ответил он. — Разве этот огонь не грел тебя весь вечер?»

— Подожди! Я тебя провожу. — Димитриос выскочил из машины, когда такси остановилось. Тара бежала впереди него под проливным дождем.

Наконец они оба, запыхавшиеся и смеющиеся, оказались в прихожей дома Костаса. С них ручьями стекала вода.

— Ты завтра идешь к Дорине? — спросила Тара, стараясь отдышаться.

— Если ты пойдешь. Заехать за тобой?

— Нет, я приеду с Ники. Увидимся в студии. — Она погладила его по левой щеке и поцеловала в правую. — Спасибо тебе, Димитриос, за самый прекрасный мой день рождения.

Он пальцем приподнял ее подбородок и ласково, но твердо поцеловал в губы.

— Спасибо тебе за то, что ты родилась, — сказал он. — Увидимся завтра. — И закрыл за собой дверь.

Тара подняла руку к губам. Ощутив внезапное головокружение и слабость в ногах, она прислонилась к стене, чтобы не упасть. «Наверняка выпила слишком много шампанского, — подумала она. — И он тоже».

Димитриос сидел в такси, наслаждаясь ароматом ее духов и теплотой ее губ, которую он еще продолжал ощущать. Ему безумно хотелось снова заключить ее в объятия. Он знал, сегодня вечером он выступил не лучшим образом. Сначала сплошной романтизм, потом вдруг разговор о делах. И не следовало позволять ей так много пить, она к этому не привыкла. Но, по крайней мере, это было началом. Он смотрел сквозь дождь, застилающий огни города. В одном из этих зданий живет Леон Скиллмен.

— Ты ее не получишь, — сказал он вслух ровным, низким голосом. — Я не позволю тебе завладеть ею.

 

Глава девятнадцатая

Ники постучал по трубе, требуя тепла, и принялся тряпкой подтирать принесенную с улицы грязь. Тара в это время ставила чайник на электроплитку.

— Наверное, нам лучше снять обувь, а то принесли с улицы много грязи. Дорина краску на полу обожает, грязь не выносит.

«И еще она ненавидит работы Леона Скиллмена», — возбужденно подумал он. Ники понимал, что эти два человека не смогут долго находиться в одной комнате. Леон, любимец мира современного искусства, и Дорина, одна из небольшой группы художников Америки, которая несет традиции Ренессанса в технике изобразительного искусства и передает их своим ученикам. Учитель учителя Дорины занимался вместе с Джеромом, который учился с Деларошем, а тот, в свою очередь, — с Давидом, от него шла прямая линия через Рафаэля к Леонардо и Микеланджело. От художника к ученику, снова и снова, пока очередь не дошла и до него, Ники.

Ники еще раз постучал по трубе и принялся разбирать сумку с хлебом, фруктами и сырами. «Леон богат, — подумал Ники. — Он пользуется успехом, он не следует ни за кем, подчиняется только своим собственным импульсам. Каким же взрывоопасным будет сегодняшнее утро!»

— Что конкретно ты ждешь от этого сборища, Ники? — Тара разглядывала рисунки обнаженных натур, сделанные Дориной. Мужчины отчасти напоминали ей о ее греческом атлете, но выражали что-то большее. Надо будет спросить о них у Димитриоса. На стене появились два рисунка обнаженных женщин, их не было, когда она приезжала сюда в первый раз.

— Ясно, что Дорина пригласила всех ради тебя, — продолжала Тара. — У меня создалось впечатление во время Дня благодарения, что, если бы не забота о твоих интересах, она по какой-то причине вообще предпочла бы не разговаривать с Леоном.

— Ну ты ведь до сих пор не видела работ Леона, и это ставит тебя в невыгодное положение. Дело в том, что они… как бы это сказать, полностью двадцатый век. И кто может догадаться, что будет в двадцать первом? А Дорина продолжает, не повторяет, а развивает, традиции прошлых веков, она постарается донести это и до тебя. Так что они абсолютно на разной волне.

Тара с отсутствующим видом взглянула в окно. Какой странный вечер она провела с Димитриосом. Прекрасный, но странный. Не следовало ей так много пить. Здесь, в Нью-Йорке, он показался ей совсем другим, не таким, как дома, в Афинах. Прошлой ночью дождь снова перешел в легкий снег, который теперь покрывал легким, хрупким покрывалом обочины дорог.

— Что ты конкретно имеешь в виду под двадцатым веком, Ники? В твоих устах это звучит скорее как клеймо, а не временной отрезок.

— Ну во многих отношениях, я думаю, так оно и есть. И вообще, — он задумался, — может быть, все к лучшему. После сегодняшнего дня ты будешь лучше подготовлена к пониманию работ Леона, когда тебе наконец доведется их увидеть. Его искусство нуждается в определенной акклиматизации, чтобы его оценить. Дело в том, — небрежно заметил он, — что по характеру своей работы ты слишком погружена в прошлое.

Тара промолчала, думая о том, что она увидит работы Леона быстрее, чем кто-либо, включая его самого. Она улыбнулась брату и обняла его за плечи.

— Ты полагаешь, если я слишком быстро выйду на яркий свет двадцать первого века, то могу испортить глаза?

* * *

Леон небрежно шлепал по растаявшему снегу, не обращая внимания на тонкие ледяные кружева, покрывшие деревья, окружающие белизну парковой лужайки, подобно тонким кружевам на белом носовом платке. Все его мысли были заняты собственными переживаниями. Он сам виноват, что вынужден теперь идти на эту встречу. Зачем он накануне стал спорить с Дориной? Как будто какая-то часть его, которую он до того крепко держал в узде, вырвалась и заставила его противоречить ей, Таре и матери — всем троим одновременно.

Черт побери! Подумаешь! Он повернет это сборище себе на пользу. Ему не привыкать. Наверное, придется поубавить нахальства, потому что с Дориной этот номер не пройдет. Но перед Тарой хотелось бы хорошо выглядеть. Впрочем, не должно быть никаких проблем. Он уже многие годы умудрялся успешно морочить головы журналистам. Сюда еще следует добавить бизнес с кураторами, лекции в университетах, общение с коллекционерами и дилерами… Черт! Да у него все всегда получалось! И все же с Дориной Свинг ему придется нелегко. Она будет сражаться за своего щенка. Но это не имеет значения. Как не имеет значения и их искусство. Самое важное сегодня — это неожиданная возможность открыть для Тары двери в свое собственное искусство.

— Ладно, ребята, вы этого хотели? Получайте! — Он произнес эти слова вслух, чтобы иметь возможность услышать самого себя.

От его ботинок на снегу оставались следы, как от шин. Но Леон их не видел. Какими бы ни были ее картины, Дорина наверняка так же устарела, как и его матушка. Удивительно. Стоит только подумать, что все реликвии прошлого умерли и забыты, как тут же появляются новые. Леон пнул большой кусок льда, попавшийся на пути, и тот отлетел далеко вперед. Внезапно он ощутил прилив энергии и готовность принять вызов, ожидающий его впереди. Великое утро! Подходящее для свержения икон!

* * *

Ему в плечо попал снежок. Димитриос круто обернулся и тут же улыбнулся.

— Как вам нравится наша погодка? — С ним поравнялась Дорина. На голове у нее до ушей была натянута лыжная шапочка. Она улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Могла бы быть и лучше, — признался Димитриос, вспоминая вчерашний дождь, испортивший ему так тщательно планируемый вечер.

— Так на чьей вы сегодня стороне?

— Если честно, я предпочитаю собственную сторону.

— А Тара?

Димитриос придержал дверь, чтобы пропустить Дорину, и потопал ногами, стряхивая с них снег.

— Если честно, то не знаю, — признался он, в десятый раз сожалея об этом.

— Я надеюсь, что она поддержит меня. Тара способна оказать очень сильное влияние на Ники. — Дорина молча поднималась впереди него на пятый этаж, размышляя о том, насколько важным может оказаться сегодняшний день для будущего Ники. Если бы у нее в его возрасте был кто-то, кто боролся бы за нее! Профессора Ники — точные копии преподавателей искусства в колледже, где она училась, которые пытались сделать из нее клона. Как один вынуждали ее стесняться своей любви к рисованию и красоте!

Она выросла в маленьком городке в штате Миннесота. Ее отец был торговцем, а мать домохозяйкой, но, когда она уехала из этого защищенного мира и пошла в школу в Чикаго, ее профессорам удалось довольно быстро поколебать ее уверенность в своих художественных способностях, хотя все ее детство эти способности вдохновляли ее: другие дети не могли делать того, что делала она, не задумываясь, уже в пять-шесть лет. Дома ею гордились, ее природные таланты были всегда востребованы — начиная от оформления школьных постановок и кончая годовыми альманахами. Единственной, кто немного учил ее рисованию, была жена владельца мебельного магазина, причем случалось это только во время летних каникул. Уроки всегда прерывались, если в магазин входил покупатель. В колледже на ее умение рисовать никто не обращал внимания. С упорством, достойным лучшего применения, ей внушали, что «ее» вид искусства — в далеком прошлом. Она ужасно расстроилась, что слишком поздно родилась, и переключилась на изучение истории искусства, защитила диплом и стала работать помощником реставратора, чтобы иметь возможность платить за обучение. Обе эти профессии не позволили ей оторваться от искусства, которое она обожала, но стать художницей она не решилась. После окончания колледжа она отправилась в Миннеаполис, чтобы найти работу. Ей «повезло»: как раз в это время случился небольшой пожар в художественном ателье и им потребовался реставратор; так она познакомилась с преподавателем изобразительного искусства, который жил на втором этаже этого ателье. Сложись обстоятельства по-иному, она бы так навсегда и отказалась от мечты самой делать искусство.

А как же Ники? Разве то, что она сочла лучшим для себя, годится и для него? Если он уйдет в абстрактное искусство, то, вероятно, сможет зарабатывать на жизнь, чего она так и не сумела сделать даже после того, как обрела уверенность в себе и начала карьеру художницы. Скульптура Ники из алебастра радовала глаз. А серьезным искусством он будет заниматься ради удовольствия.

Нет, не будет. Когда они с Димитриосом добрались до последнего этажа, Дорина почувствовала, как ее обычная спокойная уверенность превращается в упрямство. Если Ники прыгнет в экономическое море, его настоящие работы, без сомнения, в этом море утонут. Она не могла допустить этого без борьбы. Тратить свой талант и умение на абстрактные работы означает снова и снова повторять всего несколько нот из обширного репертуара. Нет, нельзя допустить, чтобы такое произошло с Ники.

У дверей своей студии Дорина глубоко вздохнула.

— Ну вот, мы пришли. Пусть победит лучший! — Только поворачивая ручку двери, она заметила обеспокоенное выражение на лице Димитриоса. — Я имела в виду Леона и себя, — улыбнулась Дорина, хотя ничего смешного в происходящем не видела.

* * *

Леон был готов ко всему, но только не к чувству боли, захлестнувшей его. Она навалилась на него сразу, как будто его ударили.

Он старался взять себя в руки, сохранить безразличное выражение лица. В чем дело?

Он заставил себя ходить от картины к картине, и его внутреннее смятение нарастало: пульс учащался, виски сжимало болью. Но именно эта боль, как ни странно, помогала не развалиться на части окончательно.

Почему? Почему эти работы так на него действуют? Он смотрел и смотрел, никак не мог оторваться.

Пейзажи Ники — противопоставление вечного и временного. Какая композиция! Какие краски! Какая выразительность! Горные пейзажи Дорины — громкий гимн торжеству физического мира. Глаз у нее зоркий, рука твердая. Свет такой смелый, он держит горную гряду как бы в прожекторе красоты, настолько захватывающей, что смотрящий уверенно знает, — нет, уверенно чувствует, — что и вся вселенная гармонична… Да, пейзажи Дорины далеко ушли от великолепной красоты и спокойствия Гудзонской речной школы — они наполнены движением, полны энергии и, казалось, праздновали земное, а не духовное великолепие. Эта женщина была сумасшедшим романтиком.

Достаточно! Леон мужественно просмотрел рисунки, надеясь, что его внутреннее смятение и пот под рубашкой не будут никем замечены. Рисунки Дорины были выполнены карандашом, требующим четкого представления о задаче. Он не мог долго смотреть на них. Формы были очень близки к скульптурным формам. Против воли его руки — черт бы побрал эти руки! — начали ощущать их в твердой форме. Он медленно вернулся к картинам Ники, все еще пытаясь загнать поглубже свои эмоции.

— Вам это не продать, вы ведь знаете? — сказал он Дорине голосом столь же холодным, как льдинки его зеленых глаз. Он снова стоял перед пейзажами, на этот раз справившись со своими чувствами, заморозив их. — Они слишком красивы на современный вкус. Они не получат хорошей прессы, и вы это знаете, — добавил он.

Таре казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Как может что-то в жизни быть «слишком красивым»? Леон за последнее время несколько раз говорил о красоте, но в его словах не чувствовалось последовательности.

— Ники уже продал одну свою работу, — спокойно возразила Дорина.

Ники показал Леону слайд со своими птицами.

— Я получил за это восемьсот долларов. Разумеется, это не очень много, — нерешительно добавил он.

Теперь Леон испытал шок другого свойства — автоматический шок возмущения.

Впрочем, почему он должен возмущаться тем, как обошлись с мальчишкой? Он же его почти не знает. И почему он испытывает такую душевную боль от пребывания в этой студии? Это была боль беспомощности, именно она заставила его заплакать после того, как он в первый раз любил Тару. Боль пронзительная и глубокая.

Он уставился на Дорину холодным взглядом.

— Так вы хотите, чтобы он продавал свои работы за восемьсот долларов? Или даже за восемь тысяч? Если учесть, сколько времени требуется на такие работы, ясно, что Ники никогда не сможет прокормить себя своим искусством. И вы это знаете, — повторил он.

Дорина коснулась алебастровой скульптуры.

— Вы хотите, чтобы он делал такое?

Леон пожал плечами.

— Не я устанавливаю правила. Я просто играю по правилам. Мы с вами оба знаем, что реализм не умер окончательно, что за последние годы он в какой-то степени вернулся, но большинство этих работ не продаются за настоящие деньги, как продавались когда-то картины мастеров прошлых веков, потому что картины, написанные в реалистической манере сегодня, неуместны в нынешнем вывихнутом мире. Такие картины, даже отлично выполненные, в своем большинстве банальны. Хорошенькие картинки. Вот и все.

Дорина старалась сохранить спокойствие.

— Неуместны — для кого?

Ники разносил чашки по комнате. В голове у него все перепуталось. Леон не сказал ни единого конкретного слова про его работы, только заметил, что их нельзя продать, что они неуместны. Он с трудом проглотил глоток чая.

— А что, по-вашему, уместно, Леон? — спросил он, крепко сжимая в руках чашку. — Кроме продажи, разумеется.

— Правильно! — Дорина положила большой альбом на свой мольберт. — Давайте разложим все по полочкам. — Она схватила мелок и приготовилась писать. — Начнем с вас, Леон. Что главное сегодня в искусстве? Давайте по порядку.

— Ой, да будет вам! — простонал Леон, поворачиваясь к Таре.

— Это же ради Ники, — шепнула Тара.

— Я сделаю это для тебя, — прошептал он в ответ. Он подошел в мольберту, взял у Дорины мелок и написал: «ЭСТЕТИКА». — Это главное почти целый век, то есть процесс искусства как искусства. Это общепринято, банально и признано. Любой, не понимающий этого, просто невежда, потерявший связь с двадцатым веком и современным искусством. Даже в изобразительном искусстве те, кто добился успеха, используют тему только в абстрактной форме. И если в ней есть содержание, оно касается политики, или окружающей среды, или какой-то формы общественного сознания. Это не личный праздник жизни, как здесь у Ники, — он встретился взглядом с Дориной, — как у вас. Искусство предназначено для того, чтобы изменить взгляд других людей на мир.

Димитриос подошел к рисункам Дорины.

— И все же я отдаю свой голос за эти великолепные обнаженные натуры, — заявил он.

Тара повернулась к Леону.

— Подожди минутку! Насчет обнаженной натуры. Разве то, чем ты занимаешься сегодня, отличается от того, что ты делал в юности? Твой «Весенний цветок», изображающий обнаженную девушку, куда больше, чем просто эстетика. Та скульптура глубоко человечна.

— «Весенний цветок»? — удивилась Дорина. — Обнаженная фигура? Неужели Леон грешил реализмом?

— Она просто замечательная. — Тара не удержалась и улыбнулась Леону. Возможно, его теперешние работы более модерновые, но не могут же они так сильно отличаться от того, что он делал раньше? — И, честно говоря, она выполнена в духе твоих рисунков, Дорина. Это фигура молодой девушки, поднимающейся из цветов, как будто она сама является бутоном…

Леон перебил ее.

— Эта работа очень незрелая и чересчур буквальная, — сказал он, надеясь покончить с этой темой.

Дорина смотрела на Леона с неподдельным интересом.

— Вы хотите сказать, что когда-то делали не только реалистические вещи, но и идеализированные?

— Я был тогда очень молод.

— Как любопытно, — тихо проговорила Дорина и одарила Леона долгим, оценивающим взглядом. Затем направилась к плитке, чтобы заняться чаем.

Тара потрогала пальцем алебастровую скульптуру.

— Как тебе вообще пришло в голову сделать такое, Ники? Она так отличается от всех твоих других, серьезных работ.

— Прежде всего, — Ники положил на хлеб кусок сыра и откусил, — многим, в том числе большинству моих учителей, эта алебастровая скульптура не кажется несерьезной. И вообще, разве ты забыла, как отец возился с деревом и делал для дома всякие симпатичные штучки? Мне нравится их форма и поверхность. Потом некоторые ребята в школе начали экспериментировать с алебастром, и я обнаружил, что мне тоже нравится с ним работать. Так вот, я наблюдал за папой и за ними, и мне захотелось сделать нечто подобное. Теперь мне хочется сделать что-нибудь из дерева.

Дорина пододвинула стул и подула на свой чай.

— Ладно, Леон, давайте поговорим об этом ради Ники. Потому что единственная причина, почему я готова говорить об абстракции, так это то, что она интересует Ники. Хорошо. Абстрактное искусство — это эстетика. Согласимся с этим. Я не утверждаю, что абстрактное искусство не имеет цены, в своих лучших вариантах оно может быть хорошо выполнено и даже красиво. Только этого недостаточно для талантливого художника с развитыми техническими навыками, потому что форма сама по себе очень ограничена. Она мало требует от художника. Вот почему западная художественная техника утратила достижения двух с половиной тысячелетий. Этой технике на протяжении жизни трех или четырех последних поколений практически не обучают. Вот и выходит, что многие современные художники, как абстракционисты, так и реалисты, к примеру, не умеют рисовать.

Леон перевернул лист в альбоме и начал быстро что-то рисовать.

— Иногда невероятно важно сконцентрироваться на одном элементе, чтобы выделить его, — сказал он. — Как скульптор, я имею дело с формой. Объемом. И пространством. Темой работы является ее форма, и игра света, и пространство вокруг этой формы. Таким образом, искусство действует на чувства, не на разум. — Он поднял глаза на Тару и снова вернулся к альбому. — Ну и что? — Затем взглянул на Ники и сосредоточенно принялся рисовать.

Дорина завороженно наблюдала за ним.

— А то, что это равносильно предложению — всю оставшуюся жизнь водить машину со скоростью миля в час, вот что. Потому что искусство способно радовать чувства, стимулировать эмоции и бросать вызов разуму. Если мы концентрируемся только на частях, как вы предлагаете, то что вы делаете с целым? Даже если это помогает — в чем я сильно сомневаюсь — разобрать целое на части и разложить вокруг, подобно ребенку, разбирающему часы, остается главный вопрос: кто сейчас способен собрать все детали вместе, чтобы часы снова смогли функционировать и показывать время?

Леон положил альбом на пустой мольберт.

— Вот! Это должно разбить в прах вашу теорию насчет неумения рисовать! — Его зеленые глаза на мгновение остановились на наброске головы Тары и затем с насмешкой оглядели присутствующих.

Дорина с удивлением смотрела на образец великолепной техники, дивясь поразительной способности Леона передать настроение. Потрясенная тем, что Леон Скиллмен, как выяснилось, обладает такими способностями, она вдруг вспомнила, как Тара описывала «Весенний цветок». И ее охватила огромная печаль: среди всех предательств, которые можно совершить в отношении этого мира, Леон Скиллмен совершил самое страшное. Она не знала, что сказать.

Ники смотрел на рисунок, на арабеску линии, на чувственный ритм, поражался удивительному сходству с сестрой и припоминал огромные бесформенные глыбы, которые корячились то здесь, то там по всей стране. Он с трудом сдерживался, чтобы не высказаться. Непонятно, почему ему хотелось крикнуть: «НЕТ!»

Димитриос смотрел на рисунок издалека, страстно желая, чтобы то, что он видит, не существовало. В нем было все, чего можно ожидать от быстрого наброска, сделанного рукой мастера, но даже в самых мрачных своих кошмарах он не предполагал, что у Леона — рука мастера. Кроме того, рисунок был закончен в таких деталях, какие трудно ожидать от наброска. Хуже того, он точно уловил сходство с Тарой. С помощью нескольких линий он изобразил ее душу, ее прямоту, ее открытость. Теперь на передний план выступила мысль, которую он настойчиво отодвигал вглубь: что, если Тара сразу разглядела настоящего Леона? Потому что этот мужчина, если это и был настоящий Леон, представлял для него куда более серьезную опасность.

Тара подбежала к наброску.

— Как похоже! — воскликнула она и тут же с облегчением подумала: «Слава Богу».

— Я здорово заржавел, — усмехнулся Леон и, взглянув на Дорину, подмигнул. Дорина продолжала рассматривать рисунок.

Молчание смущало всех, кроме Леона.

Он наконец громко рассмеялся.

— Видите, Дорина, я делаю свои работы потому, что мне это нравится.

— Да, — тихо сказала она, — теперь вижу. Вот только удивляюсь, почему вам это нравится.

— Очень мило, — сухо заметил Димитриос, понимая, что следует сменить тему. — Но, кстати, о рисунках, Дорина. Мне немного хотелось бы поговорить о ваших, если вы не возражаете.

Дорина пододвинула стул и села рядом с ним.

— А как насчет нашего спора? — озабоченно спросил Ники. — Мы ведь только начали.

Дорина через плечо улыбнулась ему. Улыбка, к ее собственному удивлению, включала и Леона. Теперь было просто невозможно относиться к этому человеку резко отрицательно.

— Не волнуйся, мы с Леоном никуда не денемся. Обсудим все в другое время, а Димитриос скоро уезжает, так что позволь мне на некоторое время сосредоточиться на себе и послушать, что он скажет.

— А скажу я вот что: мне думается, вы блестяще изобразили квинтэссенцию обнаженной натуры двадцать первого века. В этих работах реальное сливается с идеализированным, так же, как делали греки, но ваши работы абсолютно современны, они наполнены своей собственной независимостью. Особенно женские фигуры. Такие современные и одновременно вне времени. Очень здорово, Дорина. У вас есть рисунки парных обнаженных натур?

Дорина благодарно кивнула и подвинула свой стул поближе к нему.

— Нет. Поместив в одном рисунке мужчину и женщину, я автоматически привнесу в тему секс. В своих рисунках я исследую человеческую индивидуальность. Это проще выразить в скульптуре, но… — она пожала плечами и бросила быстрый взгляд на Леона, — я не умею ваять.

Леон, теперь полностью ощущающий себя в своей тарелке, с горящими глазами, довольный, поглядывал в окно, вытирая чашки, которые мыл Ники. Он знал, что своим наброском положил всех на лопатки.

Тара сидела перед картинами Ники и думала о море и о том, увидит ли она снова Грецию. Я нужна своему брату. Леон говорит, что любит меня. И хотя он все еще для меня загадка, меня тянет к нему, как магнитом, с первого момента, как я его увидела. Безусловно, я люблю Нью-Йорк. Будущее мира и, соответственно, будущее искусства находится здесь, в Америке. Даже Димитриос так говорит. Она взглянула на Дорину и нахмурилась. «Как открыто она с ним флиртует», — подумала Тара, почему-то испытывая раздражение. Димитриос казался полностью очарованным.

— Вы не разрешите мне купить два рисунка? — спросил он, его темные глаза горели страстью. — Вы сделали невероятную вещь. Мне трудно будет жить, не видя их в своем доме.

Дорина сидела не шевелясь.

— Спасибо, Димитриос. Разумеется, вы можете купить все, что хотите. — Как бы мне хотелось иметь возможность подарить тебе хотя бы один рисунок, подумала она.

— Тара! — окликнул Димитриос. — Иди сюда, взгляни на эти рисунки. Тебе наверняка понравятся эти обнаженные мужские фигуры.

Дорина оцепенела.

Но Тара показала на женские фигуры.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Когда я увидела их впервые, то не смогла сразу определиться. Однако женские фигуры кажутся мне более сильными. Они такие американские. И более того: на них изображена женщина по-настоящему свободная. Гордая, умная и… независимая! Именно так! И не только физически, юридически или морально независимая, она независима по-человечески!

Тара взяла Димитриоса под руку и склонила голову к его плечу.

— Знаешь, здесь так много всего, включая эти рисунки и проблемы Ники, что я невольно задумалась, а не слишком ли мы с тобой утонули в античности? Здесь и сейчас существует столько всякого и разного.

— Всякое и разное есть в обеих цивилизациях, — улыбнулся Димитриос, радостно ощущая ее близость, но огорчаясь тому, что она сказала. У него была тайная надежда, что она попросит его остаться, пойти с ней завтра в музей и разобраться с экспонатами. Но если он так поступит, то нарушит всю идею своей поездки, предпринятую только ради того, чтобы отпраздновать ее день рождения с ней вместе. Но как же ему хотелось остаться! И все-таки, чтобы его путешествие осталось романтически эффективным, следует распрощаться с ней сегодня. Он, к примеру, отвезет ее домой и по дороге скажет, что проблемы с музеем они обсудят по телефону, если ей действительно нужна его помощь. Сейчас он прилетел, только чтобы побыть с ней. И оставит ее в недоумении у дверей. Поцеловать ее на прощание или не поцеловать? Нет, это будет чересчур. Вот что он сделает: быстро распрощается, никаких поцелуев, Ну, может быть… Нет, никаких поцелуев.

Леон напряженно наблюдал за ними. Ему было неприятно смотреть на Тару, положившую голову на плечо Димитриоса. Хотя какого черта? Они ведь близкие друзья. И если Димитриос не интересовал Тару раньше, не заинтересует и сейчас. Он уже забыл свою первую, болезненную реакцию на работы в этой студии. Он достиг своей цели, его набросок помог ему победить Дорину. Он снял альбом с мольберта и протянул его Ники.

— Хочешь оставить это себе? Мы можем закончить наш спор в другое время. — Он понизил голос так, чтобы его мог слышать Ники. — Думаю, если мы будем работать вместе, то убедим твою сестру остаться здесь, с нами. Как ты думаешь?

Ники с отвисшей челюстью переводил взгляд с Димитриоса и Тары, обсуждающих рисунки, на Дорину, убирающую грязную посуду.

— Мне кажется, я ничего не понял из того, что сегодня здесь произошло, — медленно проговорил он.

 

Глава двадцатая

Тонированное стекло лимузина холодило лоб прислонившейся к нему Блэр, лениво разглядывающей людей, спешащих по Парк-авеню. Она могла их видеть, а они не могли видеть ее. Почему они так торопятся? Что такое важное происходит в их жизни? Она всегда была занята, но никогда не торопилась. Блэр потрогала пальцем широкий воротник в драгоценных камнях, лежащий у нее на коленях. Он получился точно таким, как она и задумала. Состоящий из сотен золотистых топазов, подобно солнечным лучам, отходившим от ожерелья, воротник почти дойдет ей до плеч. Потайные застежки скрыты под платиновой основой. С их помощью воротник можно будет прикреплять к многим ее бальным платьям самого разного цвета. Она сшила семь платьев, каждое цветом одного из цветов радуги, и с каждым из них, если ей захочется, она сможет носить этот воротник. Это остроумное решение гарантирует ей семь фотографий в «Нью-Йорк Пост», «Таун энд Кантри», «Вэнити Фэйр» и «Нью-Йорк Мэгазин», это по меньшей мере. Вечеринка в Палм-Бич в честь открытия нового крыла музея в Палм-Бич состоится почти накануне Рождества, поэтому она решила надеть белое платье. Топазы прекрасно гармонировали с ее светлыми волосами и, она знала, отражались золотистыми искорками в ее карих глазах. Никаких других драгоценностей, кроме простого обручального кольца. Но ногти она покрасит в золотистый цвет, а на безымянный палец наденет искусственный ноготь из золота в восемнадцать каратов с бриллиантами, образующими букву Б. Она также прикажет инкрустировать топазами каблуки белых шелковых босоножек.

В выходные снова выпал легкий снежок, но машины уже превратили его в грязную слякоть. Совсем не таким будет снежок на ее лужайке в Палм-Бич на время вечеринки. Ей пообещали завезти сорок пять грузовиков искусственного снега из Вермонта, потому что снег, по замыслу, должен лежать толстым слоем, чтобы продержаться три часа. Блэр собиралась начать вечеринку пока еще светло, чтобы тележурналисты и фотографы из газет смогли сфотографировать снег под сверкающим солнцем и сани, запряженные лошадьми, которые будут подвозить знаменитостей к дверям. После этого уже без разницы, растает снег или нет. Когда гости включатся в вихрь вечеринки, они начисто забудут о белом снеге снаружи ради белого снежка внутри.

Блэр перебирала в уме список гостей. Большинство людей приедут из Лос-Анджелеса, Далласа и Вашингтона. Но и Нью-Йорк будет представлен. Тара тоже была приглашена (среди блестящих знаменитостей забавно иметь археолога) и, разумеется, Леон. Тара, похоже, полностью завладела этим парнем. Леон после Греции ни разу не спал с Блэр. Они с Перри так и не смогли затащить его лечь третьим в свою постель. Еще приедет Эйдриа и Дениз Соммерс. Да поможет нам Господь! Мать будет ужасно злиться — вся эта артистическая публика навалится на нее, потому что она, вполне предсказуемо, является джокером в большой колоде. Привезет ее Вэн. Мэгги не пригласили. Зачем заставлять ее любоваться всякими закидонами своего мужа? Разумеется, приедет Фло. Руководить шоу будет Кронан, а сотни из бизнеса, общества и искусства будут исполнять свои маленькие роли. Блэр даже подумывала, не пригласить ли родителей Тары, просто ради смеха, но ее частный реактивный самолет был уже заполнен, а самому Костасу покупать авиабилеты себе и жене, скорее всего, не по карману. Она понимала, он слишком горд и не примет оплаченные ею билеты. Она пригласила их на новогоднее открытие нового крыла музея в Нью-Йорке. Разумеется, приедет Фло.

Блэр неожиданно сверкнула глазами и наклонилась вперед, к шоферу:

— Уильям, отвези меня в «Шпалы», это небольшое поселение художников в Бруклине, где-то рядом с мостом в Манхэттен.

Блестящая мысль! Она покажет малютке Фло, что вовсе в ней не нуждается, особенно после ее наглой лекции по поводу звезд-художников. Она может организовать свой собственный «диалог» без посторонней помощи. Если бывшая владелица магазина одежды ухитрилась «создать» Леона и Эйдрию, а теперь еще обнаружить и новую, неизвестную художницу, тогда владелица Музея изобразительных искусств наверняка сможет найти что-нибудь интересное в этом знаменитом районе художников и скульпторов!

Блэр хмыкнула, удивляясь своей собственной импульсивности, а машина тем временем свернула на Ист-Ривер-драйв. Забавно, когда появляется вдруг какая-нибудь дикая идея. Как, например, пригласить дочь Терона Соммерса в Палм-Бич. Конечно, стоит Перри ее увидеть, как к концу вечеринки он затащит ее в постель. Впрочем, она тоже вполне может оказаться с кем-нибудь в постели. Ну, не так уж важно, кто приедет в Палм-Бич, важно, сколько они дадут на новое крыло.

— Высади меня здесь, но следуй за мной, — велела она Уильяму. Как интересно! И до чего тут грязно. В первой галерее, куда она зашла, были выставлены огромные картины, напоминающие комиксы, которые свисали на цепях с потолка. Каждая картина вопила неоновыми красками и изображала огромные гениталии мужчин и женщин, причем знаменитых киноактеров и актрис. Блэр знала некоторых из них лично. Она удивленно покачала головой. Например, там висел Тиффани Тейт с огромным эрегированным членом. Выглядело это отвратительно. Разумеется, это покупать не надо. А может, надо? Возможно, друзья словят кайф при виде самих себя с гигантскими гениталиями или же гениталиями, принадлежащими другому полу. И она создаст звезду из художника, который рисует звезд кино. Хотя… пожалуй, не стоит.

Блэр взяла путеводитель по другим галереям, извиняюще улыбнулась дежурному и ушла.

В следующей галерее были представлены работы молодой женщины, которая, по словам владельца, уже завоевала несколько призов. Она специализировалась на пятнах акварельных красок, размазанных по обрывкам обоев, которые вначале были смяты, а затем расправлены. Затем снова смяты. Блэр оказалась по колено в смятых клочках обоев, разбросанных по полу. Чтобы разглядеть какую-нибудь работу, требовалось расправить кусок обоев на большом столе в центре зала. Так же придется демонстрировать их и у себя дома, вздумай она их приобрести. Блэр одолели сомнения.

Она переходила из одной комнаты в другую, в ней росло беспокойство, усиливающееся с каждой галереей, в которой она оказывалась. Наверное, разыскать что-то новое в искусстве сложнее, чем ей представлялось. Все идеи были довольно оригинальны, некоторые даже забавны, как, например, картины с гениталиями. Но способны ли они привлечь внимание сторонников коммерческого искусства? Ведь искусство не только развлечение, но и капиталовложение. Перри на этом настаивал. Из тех сексуальных штук могло что-то выйти. Пользуется же успехом на Бродвее пьеса под названием «Пусси и Питер. Диалог». Это такой хит, что до сих пор билеты можно достать только через знакомых. А здесь то же самое, еще один диалог. Если у них получается, может получиться и у нее.

В следующей галерее были выставлены нарисованные «найденные вещи», которые показались Блэр глупыми: разрисованные футляры из-под кассет, старые пакетики из-под презервативов, треснутые зеркала. Хотя кто его знает? Многие музеи имеют «найденные вещи» в своих коллекциях. Возможно, у каждого предмета есть свой социальный смысл. Фло здорово бы все объяснила. Она это умеет.

Беспокойство сменилось настоящим волнением, когда она зашла в последнюю галерею, указанную на своей карте. Стены были покрыты «Двадцатью тысячами» (так гласила надпись) по отдельности нарисованных спичек. Каждая спичка сверкала неоновой краской, нанесенной — чем — зубочисткой? Головки спичек были в целости и сохранности. «Вот бы чиркнуть одной из них», — подумала Блэр. Одной будет достаточно, чтобы все запылало. Господи, помилуй нас и спаси! Потрясающее впечатление! Нигилизм ради нигилизма имеет свою привлекательность. В этом чувствуется определенная творческая нотка, разве не так?

Блэр нервно взглянула в окно. Ее лимузин был припаркован у тротуара. Борясь с желанием зажечь спичку, она рванулась из галереи с такой скоростью, что Уильям не успел вылезти из машины и открыть ей дверцу. Оказавшись в машине, она вынула воротник с топазами из бархатного футляра и принялась перебирать камни, чтобы найти занятие для дрожащих пальцев. Она с радостью отметила, что машина поворачивает в сторону Манхэттена.

— Вот где мое место, — думала Блэр, опять прижавшись лбом к холодному стеклу. Здесь она в безопасности, защищена от требований мира. И от ее собственного дикого воображения, которое заставляло ее твердить как молитву: «Забудь искусство, забудь Фло». Но в душе Блэр чувствовала, что ее уважение к Фло выросло, ее потребность в ней увеличилась. Каким образом эта женщина выбирает предметы искусства, которые собирается представлять? Совершенно непонятно.

Как всегда, Уильям любовался своей хозяйкой в зеркало заднего обзора. На ней было его любимое манто, то самое, которое окружает ее лицо белым пушистым мехом, когда она надевает на голову капюшон. Она вроде бы спешила, когда вернулась в машину, но ему и в голову не пришло спросить у нее, куда ехать. Она сама скажет, когда придумает, где в следующий раз остановиться. А пока он просто ехал к центру города, понимая, что где бы ни была следующая остановка, она будет недалеко.

Блэр же вспоминала о телефонном разговоре с Тарой вчера вечером. Для Тары ее археология была всем. Но в то же время она стремилась познакомиться со всем новым. Когда она попросила Блэр устроить ей визит в новое крыло до официального открытия, она казалась искренне заинтересованной в искусстве двадцатого века, которое там представлено. Ее совершенно не смущало, что она не знает практически ничего о современном искусстве.

«Что же, меня это тоже не смущает», — подумала Блэр, выбросив из памяти воспоминание о своей растерянности при посещении галерей. На самом деле эти вещи вызывают во мне скуку. Отсюда и беспокойство. Если бы в жизни было больше настоящих сюрпризов, а не одни эти смятые клочки обоев.

Блэр вспомнила, как она скучала, будучи еще ребенком, боялась немного, как бы что-то не прошло мимо, хотя каждое ее желание немедленно выполнялось. Ей все всегда виделось одинаково скучным. Жизнь казалась предначертанной заранее.

Все, кроме, разумеется, верховой езды. Верховую езду она любила всегда. Потому что лошади не были полностью предсказуемы. Лошадь может быть отлично выезжена, но никогда нельзя быть уверенной, что она идеально прореагирует на твою команду и перепрыгнет через стену или сделает поворот и не поскользнется. Верхом на лошади Блэр испытывала ощущение риска, вызова и контроля — ощущение власти, которое ей не приходилось испытывать в других областях своей жизни.

Позднее, когда она повзрослела, даже секс с самыми странными типами в сравнении с верховой ездой казался скучным. Она покачала головой, улыбаясь самой себе и что-то напевая себе под нос.

Однажды, во время летних каникул в Ньюпорте, она переспала даже с ловцом омаров. Она ныряла за водорослями и решила стащить парочку омаров из горшков, подпрыгивающих на волнах, просто так, забавы ради. Когда рыбак заметил ее и рассерженно направил к ней свой большой катер, она швырнула ему его омаров вместе со своим купальником. Даже сейчас, двадцать пять лет спустя, она, можно сказать, чувствует, как его грубые пальцы сжимают ее соски. Перри обожает слушать ее рассказы об этом рыбаке.

Она встретилась с Перри в то же лето, на приеме, когда в первый раз выводили в свет ее сестру. Он был на два года старше Блэр, учился в школе в Швейцарии и сразу же сообщил ей, что его не интересует ничего, кроме катания на лыжах, даже секс. Блэр это показалось любопытным. Банни Харрингтон Крейн (Блэр некоторые ее друзья называли Банни) еще не доводилось встретить человека, любого возраста, который бы не интересовался сексом, особенно когда дело касалось ее. Ее имя, внешность и деньги всегда гарантировали ей внимание. Она познала секс в четырнадцать лет. Что еще могла она сделать на зло матери, пусть и втайне? По-настоящему доброй и любящей матери, которая полагала, что богатство накладывает определенные обязанности, что даже унаследованное богатство следует заслужить примерной жизнью и высокоморальным поведением. Наркотики и алкоголь казались Блэр формами протеста, годными для среднего класса, тем более что кроме этого ей разрешалось делать все. Поэтому дикие сексуальные выходки стали единственным диссонансом (что самое приятное, родители об этих выходках даже не подозревали) в ее упорядоченном в остальном существовании. Еще задолго до колледжа она попробовала секс (помимо всего прочего) с гомосексуалистом, африканским дипломатом, сыном мусульманского воина, принцем и сыном бывшего президента, не говоря уже о паре женщин постарше ее.

К концу вечеринки Блэр заинтересовала Перри настолько, что он возжелал переспать с ней. В ту ночь ей и в голову не могло прийти, что они поженятся. Он был всего лишь еще одной импровизацией, еще одной непредсказуемостью, с которой ей хотелось справиться. В конечном итоге контролировать Перри оказалось довольно легко. После того как она, к своему удовольствию, выяснила, что заявление Перри насчет незаинтересованности в сексе было всего лишь уловкой, чтобы затащить ее в постель, она взяла их взаимоотношения под свой контроль. Но тогда на нее произвело впечатление то, что у него хватило изобретательности удивить ее.

Блэр взглянула на руки Уильяма на руле лимузина: большие и немного красные. Наверное, как и ловец омаров, Уильям был большим во всех местах. «Наверное, к нему не придется пририсовывать увеличенный член», — подумала она.

Блэр беспокойно поерзала по сиденью и снова потрогала пальцами топазы. Затем улыбнулась и закусила нижнюю губу, как ребенок, готовящийся к новой выходке. Забудь половые органы в искусстве. Забудь двадцать тысяч спичек как предмет искусства. Есть идея получше. Она зажжет реальный огонь в реальном человеке. Блэр взглянула на часы. Похоже, на встречу с Тарой у музея придется немного опоздать.

Она велела Уильяму отвезти ее в Куинз, на Пятьдесят девятую стрит.

— Мне кажется, там есть крытый рынок под мостом, — сказала она и нажала на кнопку, закрывающую шторку, которая отделяет салон от шофера.

Уильям повернул за следующим углом, стараясь сделать это плавно, чтобы не качнуть пассажирку, и направился на восток. Сначала в Бруклин, а теперь в Куинс? Под двумя разными мостами? Какой странный маршрут. Что же, скоро станет ясно, куда ее везти. Он сунул в прорезь диск с концертом Моцарта и отрегулировал звук. Чистый звук флейты плыл сквозь основную тему, исполняемую арфой, песня флейты поднималась и падала, как бы кружась вокруг мелодии. Не слишком громко, но и не слишком тихо. Миссис Готард давала на этот счет четкие указания. Он подъехал к въезду на нижний уровень моста.

Блэр почувствовала подъем, вызов. Ее голос четко прозвучал по интеркому:

— На другой стороне поверни направо и вниз, под мост. — Она выглянула в окно, ее внутренний ритм звучал в унисон с колесами машины, крутящимися по железной решетке.

Когда они проехали Квинс и повернули в аллею, находящуюся в стороне от основного потока машин, она заговорила снова:

— Ладно, Уильям. Теперь выключи двигатель и, пожалуйста, иди сюда. Ты мне кое для чего нужен.

Уильям не разглядел никакого крытого рынка, но послушно выключил двигатель, вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

Его рука сжала ручку.

Он медленно вернулся к передней дверце, вытащил диск с концертом Моцарта и заменил его диском из коллекции мистера Готарда. Через стереосистему разнеслись громкие, странные, рваные звуки. Затем он вернулся к задней дверце.

Уильям почувствовал, как ослабело его тело, но тут же налилось новой силой.

Блэр Готард сидела в углу, положив одну ногу в красном сапоге на бар. Кроме сапог на ней ничего не было. Разве что воротник из топазов, отбрасывающих лучи на обнаженную грудь, и распахнутое белое меховое манто с капюшоном, доходящим до горящих лихорадочным блеском глаз.

Он влез в машину.

 

Глава двадцать первая

«Холодный, живительный и ясный день, как будто специально созданный для того, чтобы узнать правду», — думала Тара, стоя вместе с Кронаном на закрытом мосту, ведущем в новое крыло музея Харрингтонов. Когда шофер Готардов позвонил из машины и сказал, что Блэр опоздает, Кронан с нескрываемой гордостью предложил самостоятельно провести Тару по старому крылу. «Очень приятный человек», — решила Тара.

Для Тары Блэр была существом из какого-то романа. Просто уму непостижимо, как некоторые люди могут родиться с таким изобилием возможностей. Со стальным магнатом, прапрадедушкой Блэр, явно стоило познакомиться. Кронан рассказал, что, по слухам, Лиленд Холмс Харрингтон тратил в год около десяти миллионов на искусство. Обилие сокровищ в старом особняке служило доказательством правильности этих подсчетов. В его время это были очень большие деньги. Кроме того, Тара никак не ожидала увидеть такого разнообразия значительных работ в одной частной коллекции. Помимо прекрасных картин и скульптур, Харрингтон собрал самую большую частную коллекцию бронзы, а также поразительные образцы портретных миниатюр и драгоценностей. Это было его последним увлечением, пояснил Кронан, ему он обязан своей репутацией эксцентричного человека. У него была навязчивая привычка держать левую руку в кармане, и многие считали, что у него что-то с рукой. На самом же деле старик постоянно перебирал в пальцах какую-нибудь драгоценность — маленькую брошь или древний ограненный камень. Эта привычка и послужила толчком к образованию уникальной коллекции драгоценностей. Пятьсот экспонатов представляли пять веков развития ювелирного искусства — от египетских амулетов через Грецию к эпохе Возрождения и дальше.

Тара уже заметила особое пристрастие Блэр к драгоценностям. Теперь она поняла причину этого. Как можно не заиметь такого пристрастия, если растешь среди таких чудесных вещей? Сын Харрингтона, отец Блэр, специализировался на оружии. Он внес свой вклад в обустройство особняка, превратив центральный солнечный двор в отдел музея: множество извивающихся дорожек давали возможность совершать пешеходные экскурсии для осмотра экспонатов, которые представляли собой выдающиеся работы великолепных мастеров.

Благодаря этому саду, по словам Кронана, мать Блэр потянуло к садоводству, и именно она приподняла и огородила внутренний двор, превратив его в четырехъярусное сооружение, где были представлены различные экзотические деревья, растения и редкие виды птиц. Итак, Блэр (поколение, которое не занималось собиранием предметов искусства) могла идти своим путем без чьего-то влияния. Интересно посмотреть, как она проявила себя в новом крыле. Но целью визита Тары было увидеть только несколько экспонатов, а именно — работы Леона.

Сквозь застекленную стену моста она видела неподалеку Центральный парк. Сегодня у нее будет возможность взглянуть на то, что теперь «продается» в искусстве. Ей вспомнились слова Димитриоса: «Нам безразлично, в чем заключается правда, мы всего лишь хотим знать ее». Почему же у нее такое ощущение, что ей понадобится мужество, чтобы узнать эту правду? Потому что ей небезразлично, в чем эта правда заключается, призналась она себе. В глубине души ей хотелось, чтобы правда оказалась такой, какой хочется ей.

В том месте, где Пятая авеню соприкасается с парком, Тара разглядела какой-то массивный объект и, указав на него Кронану, сказала:

— Эта абстрактная скульптура поставлена в том месте, где когда-то была скамейка, не так ли? Я помню, на ней всегда сидел старый бомж.

— О, да, — кивнул Кронан. — Самое смешное, что эта «скульптура», за которую город заплатил четыреста тысяч долларов, по-прежнему служит той же цели. — В конце произведения искусства действительно скорчилась безмолвная фигура.

— Четыреста тысяч? Вы, наверное, шутите? Это такое искусство представлено в новом крыле?

— Увидите сами. Блэр должна вот-вот появиться, — сказал Кронан. — Не знаю, что ее задерживает, она всегда очень пунктуальна. Новое крыло — ее детище, не мое, но мы могли бы начать экскурсию и без нее. У нас там представлены самые разные вещи. — Он произнес там таким тоном, будто это был другой континент, а не улица через дорогу.

Кронан был прав насчет дизайна. Тара почувствовала лихорадочное возбуждение, когда они приблизились к входу в «детище» Блэр. Дизайн просто потрясал. Мост, соединяющий оба крыла, незаметно переходил в винтовую лестницу, по которой человек не столько спускался, сколько скользил к нижнему уровню, где находился вход в музей. В отличие от старого крыла, где предметы искусства разных периодов располагались произвольно, здесь модернистское, абстрактное и современное искусство было представлено в хронологическом порядке. Так решил Кронан. Поэтому все посетители начинали обзор в одном и том же месте, неважно, шли они в музей по мосту или просто перешли через улицу.

Прямо перед лестницей, по которой они только что спустились, и до входной двери в вестибюль лежали внушительного вида плоские, корявые листы ржавого металла, заменяющие «кафель»; можно идти либо по ним, либо с большим трудом пробираться по узким, растрескавшимся (или изъеденным коррозией) асфальтовым полоскам по краям. Тара в сомнении остановилась.

— Вы можете на это наступать, — предложил Кронан.

— Это предмет искусства? — спросила она.

— Так говорят. Это пожертвование корпорации. Полагаю, они просто не знали, как от этого избавиться. Это творение произвело настоящий фурор в их штабе на Шестой авеню, даже попало во все газеты. Художник положил эти листы прямо у главного входа в здание, как здесь. Все знали, что это произведение искусства, и никому не нравилось шагать по нему, хотя художник предупредил, что он не возражает. Но и попадать на работу каждый день кружным путем служащим тоже не нравилось. Некоторые из них все же привыкли шагать по этим листам, но каждый раз у них портилось настроение. Другие пользовались запасным входом, чтобы вообще этого не видеть. А кто-то даже отправился в мэрию с протестом, потому что это сооружение было установлено на общественном тротуаре. Теперь оно здесь, у нас. Кто знает, как прореагируют посетители музея? Это шутка, не обращайте на нее внимания.

Тара осторожно двинулась через центр… чего? Как может нравиться художнику, чтобы люди топтали его работу? Тара вспомнила скульптуру Ники и спор в студии Дорины по поводу абстрактного искусства.

Главная лестница была выполнена из светлого гранита, стекла и сверкающей стали. Она раскрывалась, подобно гигантским крыльям, с другой стороны вестибюля, маня посетителя подняться на первый этаж и взглянуть на… какие художественные ценности?

Кронан объяснил, что лифтов в здании нет. Архитектор задумала внутреннюю часть так, чтобы создать ощущение предвкушения, она считала: искусство — личное дело каждого, и само здание должно эмоционально подготавливать посетителя к необыкновенному зрелищу и помогать ему следовать определенными путями, но в своем темпе.

Треньканье заставило Тару поднять глаза к потолку. Что-то большое, под влиянием вентиляции музея, вращалось ленивыми кругами под призмой неба. Его многочисленные висящие части, выкрашенные в яркие цвета, показались Таре игрушками из детского сада для малышей-гигантов. «Довольно занимательно, — подумала она, — но какое это имеет отношение к изобразительному искусству? Разве это не просто предмет для развлечения?»

Их звала крылатая лестница, и они с Кронаном начали подниматься к залу с основной коллекцией. Снова у Тары появилась надежда — уж больно хороша была лестница. Тут архитектор преуспела, на какое-то мгновение Тара даже забыла, для чего пришла, и ей захотелось увидеть всю коллекцию. Мир, в который она попала, не был отражением настоящего, не представлял он собой взгляда в будущее. Скорее, это была странная реинкарнация прошлого. Тара почувствовала, как тает ее возбуждение. Она велела себе не торопиться, смотреть на все как можно объективнее.

— Первая секция содержит работы первых «мастеров» раннего модернизма, — сообщил ей Кронан. — Здесь мы можем проследить рождение искусства двадцатого века после импрессионизма.

— Но все это напоминает африканских примитивистов, — возразила Тара, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. Она вспомнила племенные маски, которые таращились на нее со стен яхты Готардов. «А может, я что-то упустила?» — задумалась Тара. Где в этом искусстве оригинальность? Настоящее примитивистское искусство выполняется настоящими примитивными художниками, поэтому оно обладает такой силой, такой целостностью. Все, что здесь, — вторично.

— Вы не могли бы мне пояснить, почему это искусство так важно? — спросила она Кронана. — Когда я училась в средней школе, я посещала подобные выставки, но — увы — большая часть этих предметов искусства ни о чем мне не говорит. Я и раньше никогда к нему серьезно не относилась. А сейчас просто не знаю, что и думать.

Кронан провел ее к одной из секций зала.

— Боюсь, я и сам все это не слишком хорошо понимаю. Они говорят, что вот эти картины, — он показал на стену, — наиболее значимы в двадцатом веке, потому что они создали новую манеру смотреть — одновременно с нескольких точек зрения. Они говорят, что кубизм отразился впоследствии на всем искусстве.

— Возможно, но ведь египтяне выразили ту же идею в своих рельефных рисунках еще несколько тысячелетий назад. И делали они это, чтобы помочь пониманию предмета, а не дробить его. Так же поступали и этруски. — Она подошла к фантастической картине с очаровательными сказочными персонажами, как бы парящими в воздухе. — А это похоже на рисунки на керамике с острова Скирос, которым около четырехсот лет. Темы, разумеется, разные, но стиль тот же самый. А, теперь припоминаю, это тот самый художник, который нарисовал эти огромные висящие штуки перед оперным театром «Метрополитен».

Заметив в коридоре часть огромной скульптуры, Тара вспомнила, зачем пришла, и решительно направилась к ней. Поскольку ей было невдомек, что следует искать, приходилось рассматривать каждую скульптуру, чтобы найти те, что принадлежат Леону. Нет, только не эта. В этой смешались и переплелись африканские и восточные образы, образуя существо-гибрид, призванное внешними признаками изобразить внутреннюю боль. Впечатление скульптура производила сильное, но она была поразительно злобной. Тара прочитала табличку и с облегчением вздохнула. На этот раз пронесло, имя было незнакомым.

Стоящий за ее спиной Кронан тихонько хмыкнул, коснулся ее локтя и повел дальше, в конец зала.

— У вас на удивление свежее восприятие, — сказал он, недоверчиво качая головой. — Я никогда еще не встречал человека, который так ясно может высказать свое мнение, утверждая при этом, будто не знает, что и думать.

Тара улыбнулась. Он был самым «гуманным» директором музея, какого ей только приходилось встречать. Без всякого гонора. Поразительно откровенен насчет своего собственного невежества в определенных вопросах, будь оно реальным или мнимым. Работать с такими людьми — одно удовольствие. Перед тем как войти в дверь, которую он открыл для нее, Тара задержалась, разглядывая каменную маску, установленную на пикообразном стержне, который, казалось, был слишком хрупким, чтобы выдержать ее. Половина маски — лицо человека, другая половина — морда зверя. Та, что была лицом, представляла собой мужчину с усами и бородой, вторая — рыло животного с бакенбардами и единственным торчащим вперед зубом. Плотоядный зверь. Поверхность и линии скульптуры были гладкими, угловатыми и современными, но и здесь содержание являлось всего лишь повторением старой избитой темы. Имя художника было ей неизвестно.

— Мужчина, получеловек, полузверь, — пробормотала Тара с облегчением, снова обретя способность дышать. Она повернулась к Кронану. — Это модернизированная версия скульптуры из каменного века, найденной в Испании, в Эль-Джуфе, — сказала она. — Как вы думаете, кем мы сегодня стали — человеком или зверем? — Она улыбнулась ему через плечо.

Кронан так удивился, что не нашелся с ответом, и вежливым жестом пригласил ее в следующую комнату. Он чувствовал, как учащается пульс, и все же сумел пошутить:

— Диким или укрощенным? Цивилизованным и рациональным или жестоким и действующим по воле инстинктов? Религия называет это дихотомией: «Бог и дьявол». — «А я называю это мной», — подумал он. — Не знаю, — сказал Кронан вслух, — возможно, и есть люди, которые полностью человеки. Если судить по насилию, которое бушует в мире, то многие хуже, чем звери, но этот мотив человек многие века обходил без всякой на то причины. Большинство из нас, я уверен, прокляты и несут качества и того и другого. Ведь, если разобраться, это проклятие — быть человеком, не правда ли? Человеком, который вечно разрывается между служением Богу и служением дьяволу? — «Но сильные не поддаются животным страстям. Только слабые среди нас не выдерживают», — пронеслось у него в голове, и он почувствовал себя обессиленным: такая тяжелая волна вины на него накатила.

Тара не ответила. Она молча вошла в комнату.

— Ой! — Она остановилась на пороге. — Этот зал еще не закончен. Что здесь будет?

Кронан растерянно сел на одно из деревянных сидений, находящихся в комнате, и пожалел, что Блэр опаздывает. Это искусство чуждо ему, а эта молодая женщина проявляет такую заинтересованность, что заслуживает лучшего гида.

— Да нет, комната в основном закончена, — сказал он, стараясь отделаться от наваливающейся на него депрессии. — Пока еще не установлены визуальная и звуковая системы. Они будут способствовать прохождению солнца и облаков по полотнам, а также воспроизводить звук, который мы слышим, когда подносим к уху раковину. Так мне сказали. Не знаю, каким образом можно передать этот звук, но… — Он замолчал, потом продолжил: — Это комната для медитации. Религиозная комната, так мне сказали. Идея была взята у небольшого современного музея в Хьюстоне, где выставлены все эти черные полотна. Я не помню, кто художник. Все это снабжено различными современными приспособлениями и приближено к Средневековью с помощью церковных скамей, так мне сказали… — Его голос потонул в зловещей тишине.

Тара оглядывала восьмиугольное помещение, в котором находилась. Теперь она разглядела, что восемь стен были не покрашены, а завешаны огромными вертикальными прямоугольниками. Все полотна казались абсолютно одинаковыми, но при ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что цвета несколько отличаются. Общее впечатление — что цвет черный, но, если смотреть подольше, можно было разглядеть намек на зеленое и пурпурное. В комнате больше ничего не было, за исключением чего-то, напоминающего деревянные скамьи в церкви, разрисованные стершимися надписями. Или это граффити? Перед каждым полотном стояли стулья. Кроме того, поперек комнаты лежал кусок чего-то железного, нечто вроде прямого бруса, который, казалось, остался после недавних строительных работ. Тара попыталась себе представить, как выглядела бы комната после завершения отделки — вместе с шумом раковины, солнечными лучами и бегущими облаками и ликвидированными остатками строительных работ. Неужели комната для медитации?

Кронан тихо сидел в одном из рядов. Он казался потерянным. Что-то в его согбенной позе вызывало сочувствие. Он сказал, что не понимает такое искусство. Тогда ему приходится тяжело, ведь он вынужден руководить всем музеем. Таре захотелось, чтобы поскорее пришла Блэр и просветила ее насчет этих темных полотен. Она села рядом с Кронаном. Пожалуй, им стоит отдохнуть — он уже пожилой человек, а ходит с ней битый час.

— Просто не знаю, что обо всем этом думать, — призналась Тара. — И вообще, зачем в музее комната для медитации?

— Когда-то я бы задал тот же вопрос, но сегодня меня уже ничто не удивляет. Более того, мне это представляется логическим продолжением того направления, каким уже некоторое время следуют музеи, — боюсь, они вмешиваются в традиционную роль религии. Как будто люди могут думать, что, глядя на предметы этого искусства, они впитывают в себя заключенную в них религиозную составляющую. В последние годы сильно увеличилось число посетителей музеев, но это не значит, что большее количество людей осознали важность искусства. Лично я не думаю, что они приходят, чтобы посмотреть на искусство, — они приходят найти Бога. Раз так, то комната для медитации в музее вполне в порядке вещей, не находите?

Тара сидела и молча смотрела на Кронана. Он поставил локти на колени, пристроил подбородок на сложенных ладонях и был явно погружен в собственные мысли. «Возможно, эта комната и в самом деле выполняет свою функцию», — подумала она.

При всплеске красного и белого в дверях они оба вздрогнули: красные сапоги, белое манто из рыси, красная шляпа, очень красные щеки и красные губы. Блэр весело рассмеялась.

— Поймала вас на медитации, верно? — Она остановилась на пороге. На лице широкая улыбка, в руке небольшой пакет. Запыхавшаяся, сияющая, Блэр обняла Тару, а пакет протянула Кронану.

— Сигнальный экземпляр «Уорлд Арт». Мы открываем журнал. — Затем ее глаза несколько потускнели. Почему она теперь так быстро теряет душевный подъем после секса? Обычно его хватало на несколько часов. Она снова обратила внимание на то, насколько Кронан похож на Уильяма.

— Простите, простите, простите, — пробормотала она. — Но мне не слишком жаль, что я пропустила ваш тур до этого места. — Блэр снова заставила себя воодушевиться. — Самые ценные экспонаты — в конце, там только те художники, которые попадают в новости. Пойдемте, — она повернулась, не входя в комнату. — Здесь мне трудно дышать. Давайте же развлечемся. А потом я приглашаю вас обоих на обед!

Кронан сразу запросил пощады.

— Заходите ко мне в офис, когда закончите осмотр, — сказал он. — Ваше «развлекательное» искусство испортит мне аппетит. Вы же знаете, что я думаю о последней части вашей экспозиции. Ведь, помещая в музей работы художников, которые попадают в новости, вы пропагандируете их творчество раньше, чем пройдет достаточно времени, чтобы можно было оценить их творчество. С моей точки зрения, им место в галереях, но не в музее.

— Ладно, идите в свое убежище. Мы с Тарой побродим одни.

Блэр начала рассказывать о том, что они увид