По мере приближения к Колумбийскому университету общий вид Верхнего Вест-Сайда слегка улучшился, хотя все еще был довольно неприглядным. Перевернутые мусорные баки, старые машины вдоль улиц, некоторые в полуразобранном состоянии. Дома стояли кучно, облезлые, с осыпающейся штукатуркой. Казалось, они стоят еще только потому, что поддерживают друг друга. Спустившись вниз по короткой лестнице, Тара наконец наткнулась на надпись: «Галерея «А есть А». И здесь выставлены картины Ники и Дорины? Она нахмурилась и толкнула дверь.

В течение всех четырех дней после возвращения из Палм-Бич ее не покидали тяжелые, мрачные мысли. Она беспокоилась о Леоне: сможет он вернуться к самому себе самостоятельно? И волновалась по поводу брата: неужели он станет теперь делать только то, что можно легко продать? Она знала, вмешиваться в дела ни того, ни другого она не имеет права: Ники уже стал мужчиной. Единственное отрадное событие: ей удалось уговорить администрацию музея «Метрополитен» не только выделить им место для отдельной экспозиции их находок, но и договориться о помещении их в музей на постоянной основе. К выходным основная работа была закончена, и Тара смогла позволить себе поближе познакомиться с современным искусством Нью-Йорка, посетив несколько галерей как в центре города, так и на окраине. К большинству из них ее интерес угасал после первого быстрого взгляда. Даже если работы были выполнены в реалистичной манере, они явно делались с коммерческим уклоном и были очень низкого качества.

В нескольких галереях картины и скульптуры были вполне профессиональны, хотя и без души. Но даже лучшие работы были заимствованы и банальны. Или слащавые, как точно называл их Леон — «хорошенькие картинки». Практически всем этим картинам не хватало приверженности красоте и высокого духа — отражения положительных сторон современной жизни в искренней, без всякой иронии манере. Тара рассчитывала, что найдет все это здесь. Ведь с этой галереей Ники и Дорина поддерживали дружбу?

Ее настроение поднялось сразу же, стоило ей спуститься по лестнице в огромный подвал жилого дома. В конце его поднимались несколько ступенек вверх — платформа, которая выходила во двор такого же размера. Все картины и скульптуры, настолько великолепные и яркие, что она не знала, с чего начать. «Это место — настоящий глоток свежего воздуха», — подумала Тара.

Она подошла к одной картине, занимавшей всю стену небольшой галереи, посмотрела на подпись: Ричард Самсон, называется «Спящая любовь». Радом с полотном в рамке висело стихотворение с тем же названием. Что это? Поэма, посвященная картине? Или картина, которую вдохновила поэма? Она решила начать с чтения стихов:

СПЯЩАЯ ЛЮБОВЬ Его обнаженное плечо, ее яркие волосы Цвета вечерней зари Разбросаны по его груди, чтобы согреть его там, Где тихо бьется жизнь, все еще в покое, ничего не ведая, Но все же ощущая ее и заботясь, Особенно в эти умиротворенные часы, Чтобы никто не потревожил ее, Чтобы никто не посмел Нарушить ее сладкий сон. Переплетясь, они разделяют Ночь, ночь, уязвимую и светлую. Небо — их покрывало, мягкое, Темное и глубокое, оно хранит покой, А когда налетает ветерок, они никогда не улетают Полностью от этих хрупких часов, Когда ничто не беспокоит И никто не видит Их сладкого объятия во сне. Переплетясь, они сейчас ловят Свое право на мечты и воспоминания.

Как невероятно романтично! Анахронизм? Или сознательное желание использовать лексику и синтекс другой эпохи, чтобы сосредоточиться на прошлых, более невинных чувствах и перенести их в жесткое «сегодня»? Тара повернулась к картине, изображающей плывущих в небе мужчину и женщину, — нет, спящих, лежащих обнаженными в объятиях друг друга. Голова женщины покоится на плече мужчины, а фоном является какое-то цветовое пространство, которое невозможно описать. Нет тут никакого анахронизма. Безвременность, если можно так выразиться. Страсть и покой. Сила и уязвимость. В этом месяце она спала в объятиях двух разных мужчин. С кем из них она хочет спать всегда? Она была уверена, что любит Димитриоса. Но если Леон действительно глубоко изменился?

К ней подошел молодой продавец.

— Сначала все обращают внимание на стихотворение, — сказал он. — Художник, он из Нью-Гемпшира, прочитал это стихотворение в каком-то журнале, публикуемом владельцами этой галереи, и решил воплотить эту идею своими средствами. Стихотворение написала женщина, а мужчина нарисовал картину.

Тара заинтересовалась.

— У этого журнала много подписчиков?

— Ну, сейчас около тысячи девятисот. Его популярность растет. — Молодой человек протянул ей брошюру.

«Так мало людей, которых интересует это искусство», — печально подумала она, поворачиваясь к другому полотну. И это маленькое заведение единственное, где мог бы выставляться Ники? Пусть тут все очень скромно, но качество работ очень высокое. Ей нигде не доводилось видеть ничего подобного. «Приглашение к танцу» — подпись на табличке. Обнаженная женщина выгнулась на лисьем мехе, брошенном на маленькую кушетку… Ту самую, что она видела в студии Дорины! Женщина смотрит на зрителя в упор. В одной руке она держит светло-сиреневую розу и протягивает ее… кому? Вся картина — своего рода приглашение: обнаженная женщина, предлагающая цветок, бутылка шампанского, сверкающая в хрустальном ведерке со льдом, два бокала на полу, покрытом восточным ковром. Потрясающая картина! Дорина на самом деле великолепный художник. Она соединила обнаженную натуру и натюрморт, роскошь и любовь — одна из самых великих традиций западного изобразительного наследства. Взгляд Тары снова и снова возвращался к лицу женщины: слабый намек на улыбку, гордый, но чисто женский поворот головы, глаза настолько умные, что никто не усомнится в ее способности правильно оценить свои прелести, а самое главное — себя саму. У ее ног лежит собака (символ верности) и раскрытая книга (интеллект).

Тара копалась в памяти, припоминая изображения обнаженных женщин в западном искусстве. Эта картина не была похожа ни на одну из тех, что ей довелось видеть. Не «Венера небесная» и не «Венера земная» — просто женщина, сегодняшняя, живущая здесь, на земле, наша современница, настоящая женщина, но одновременно романтическая и идеальная. И она была тем, что, по мнению Леона, не могло быть сказано о ее работах, — она была «уместной». Тара вспомнила о других обнаженных фигурах, тех, что ей довелось увидеть пару дней назад в роскошной галерее на Мэдисон-авеню, — грубые, реалистические изображения: выпуклости, раздутые животы, локти, колени, мужская щетина и женские лобковые волосы в деталях. Обнаженная Дорины была не только телом, но разумом и душой. Совсем как на рисунках, которые так понравились Димитриосу. И ведь Дорина, эта необыкновенная женщина, была в него влюблена. Мысль — мучительная для Тары. Она двинулась дальше.

На выставке были представлены всего несколько скульптур. Все они отличались великолепным мастерством, каждая работа была по-своему захватывающей, и Тара невольно задумалась, какую же силу способен вложить в свою взрослую работу скульптор, создавший «Весенний цветок», если он решит ее создать. Сможет ли Леон снова поверить в чистый идеал? Способен ли Леон обрести тот же взгляд, что и в юности? Захочет ли? И учитывая все, что она знает теперь о нем, изменит ли это ее отношение к нему, если он действительно изменится? Почему ей так не хочется от него отказаться?

Тара полистала рукописи, лежащие на столе в центре комнаты, и подозвала молодого человека.

— Это все неопубликованные работы, — объяснил он. — Мы представляем двух драматургов и трех романистов, которые пишут в стиле римской школы романтического реализма, но пока нам не удалось продать их издателям.

— Романтического реализма?

— Ну, это не то чтобы модный или даже широко известный термин, — нерешительно пояснил продавец, — но так мы называем это направление — романтизм в духе девятнадцатого века, повествование, основанное на серьезных идеях, вытекающих из страстной приверженности к определенным ценностям. Но это реализм, потому что герои не какие-нибудь экзотические, исторические или фантастические персонажи — они реальны и современны, и действие также происходит в современном мире. — Он вздохнул. — Это трудно объяснять, потому что люди часто путают романтизм с романсами. — Он взял в руки ноты. — Наши композиторы сочиняют музыку тоже в стиле романтизма, мелодичную и гармоничную, и ее тоже сегодня трудно продать. В основном ее покупают у нас небольшие концертные группы, кочующие по стране, которые ищут современные произведения, расширяющие традиционные формы.

— Неоромантизм? — засмеялась Тара. Этот парень говорил так серьезно. — Художники, которые родились слишком поздно?

Продавец удивленно дернул головой.

— Ни в коем случае! Мы считаем, что это искусство будущего.

Тара заглянула через дверь в сад за домом.

— Летом мы даем там концерты, — пояснил юноша.

— Похоже, здесь у вас есть всего понемногу, — сказала Тара с мягкой улыбкой.

— Ну, так уж получается. В искусстве в данный момент преобладают другие… точки зрения, поэтому пресса нами мало интересуется, как и покупатели, которых не привлекает искусство, изображающее реальность прекрасной, а человека благородным. Владельцы этой галереи хотят дать людям, изголодавшимся по позитивному и бодрящему искусству, возможность выбрать, показать им другую часть искусства, какой бы маленькой она ни была.

Выйдя из галереи, Тара пошла по неприглядным улицам, уже не видя вокруг себя мусора и грязи. Надо же, какой сюрприз! Не только живописцы и скульпторы, но и писатели, поэты и композиторы! Что-то происходит, и возможно это, только если есть соответствующие идеи. Неужели есть флюгер, указывающий путь? Владельцы галереи уверены в своем направлении, а для этого требуются преданность и мужество.

Обидно, что все это превращено в некое подпольное движение (в подвале), никому не известное, хотя и уверенное в себе и не обращающее внимания на равнодушие общественности. Если Леон вернется в такое искусство, одно его имя поможет и другим выйти на свет. Может ли она в этот трудный период протянуть ему руку помощи, при этом не отдавая себя целиком?