Ликвидатор

Йорк Эндрю

Непревзойденный «чистильщик» Джонас Уайлд, получив очередное задание — ликвидацию московского агента-дезертира, едва не становится жертвой предательства («Ликвидатор») и служит наживкой в большой игре, от которой зависит будущее НАТО («Координатор»).

 

Эндрю Йорк

Ликвидатор

 

Часть первая

УБИЙЦА

 

Глава 1

Женщина в окошке билетной кассы скучала. Фильм шел в кинотеатре уже десять недель, и даже в дождь посетителей было совсем немного. У нее были небольшие усики, а волосы выкрашены в желтый цвет. Она читала журнал. Когда перед ней возник мужчина, она подняла голову единственно для того, чтобы пересчитать деньги. Она заметила, что он высокого роста, в дождевом плаще с поднятым воротником, в шляпе с широкими опущенными полями, надвинутой на глаза. Она не посмотрела на его лицо. Снаружи сентябрьский дождь рассеял прохожих, спешивших по магазинам, и булькал в сточных канавах. Но даже когда сияло солнце, большинство ее посетителей поднимали воротники и низко надвигали на лоб шляпы. Она отсчитала сдачу.

Человек пересек фойе. Это был маленький, уютный кинотеатр; ковер протерся, стены нуждались в покраске. Девушки на фотографиях выглядели как-то по-детски, обнаженность незрелых тел только подчеркивала их юность. В этом порнографическом раю чувствовалась атмосфера разочарования и рухнувших надежд. Мужчина толкнул крутящиеся двери и нырнул во тьму зала. Еще одна женщина разорвала его билет пополам и вернула одну половинку. Она тоже предпочла не смотреть на посетителя. «Садитесь куда понравится». Голос у нее был резкий.

В кинозале был один-единственный зритель, сидевший в ряду Д около стены. Его котелок был сдвинут на затылок, зонтик висел на спинке стоявшего впереди кресла. Вошедший прошел вдоль ряда Д и сел рядом с ним. Он закурил сигарету и стал обозревать экран; дюжина голых тел обоего пола прыгала вверх-вниз на маленькой лужайке и перекидывалась мячом. Снимали дальним планом, операторская работа была интересной. Высокий мужчина вздохнул.

— Фильм называется «Девушка, которая любила солнечный свет», — сказал сосед.

— Все они одинаковые, эти фильмы. — Высокий мужчина стряхнул пепел. — Это касается Сталина. Вы услышите о нем. Он лучший в своем деле. Месяц назад принимал участие в международной конференции в Праге и исчез. Его заполучили американцы. Сейчас он во Франции. Великое множество людей было бы не прочь перекинуться словечком со Сталицем, и на этот раз американцы, похоже, изъявляют желание поделиться. После Франции он приедет в Англию. Он путешествует втайне и выбирает неожиданные маршруты. Он поплывет из Дьепа 25 октября. Его отвезут в Дорсет, в дом сэра Реджинальда Керли. Там он проведет два дня, а потом его переправят на машине в Лондон. Двадцать восьмого, после полудня, он вылетает на «боинге» из Хитроу. Вы сами решите, что и как следует организовать, но до Америки он не должен добраться.

Мужчина в котелке смотрел на экран.

— Я всегда считал, что мы ни при каких условиях не работаем на своей территории.

— Вы сомневаетесь в способностях вашего мистера Уайлда?

— Уайлд убьет Сталица, если я отдам такое приказание, но ему будет не просто скрыться после этого здесь, в Англии. Маршрут в этом случае становится в полном смысле слова бесполезным.

— В его распоряжении будет три дня. К тому же нет никакой необходимости, чтобы он скрылся после убийства, более того, это даже нежелательно. Это должно стать его последним заданием.

В первый раз мужчина в котелке отвел глаза от обнаженных женщин на экране.

— Я вас не понял.

— Начиная с джорджтаунского дела, мое правительство удовлетворено качеством вашей работы. Однако есть ощущение, что ваша теперешняя организация заключает в себе слабое звено. Эти люди слишком близки к вам. Со временем один из них поймет, что происходит. Следовательно, они должны быть ликвидированы.

Человек в котелке медленно втянул в себя воздух.

— Эти люди — мои товарищи. Эта организация, этот маршрут, все это мое. Все это создал я.

— Что ж, на протяжении двадцати лет вы хорошо служили своей стране. Но теперь вы служите моей. Не бойтесь, мы с вами связываем великие планы. Ваши отношения с британским правительством не прервутся. Все, что должно произойти, — это лишь замена ваших теперешних оперативников нашими людьми. Вы должны понимать, что это позволит вам занять более могущественную позицию.

— Предположим, я предпочитаю, чтобы все оставалось как есть?

— Вы не можете этого сделать, — сказал высокий мужчина. — Боюсь, вы сделали свой выбор два года назад.

Человек в котелке смотрел на экран.

— За моей спиной нет надежной защиты. Эти люди — мои друзья, — они обучены убивать.

— У вас будут помощники. Мэтсис будет в контакте с вами. Кроме того, на вашей стороне преимущество сюрприза. — Высокий мужчина позволил вкрасться в свой голос нотке сарказма. — Я уверен, что ваши товарищи вам доверяют.

Человек в котелке закурил. Руки его дрожали.

— Уайлд уезжает завтра на Барбадос с заданием. Он не вернется до 20 октября. Я не могу отменить эту работу.

— Это весьма кстати. Мы предпочли бы, чтобы вы сообщили о нашем задании Уайлду неожиданно, тогда у него останется совсем мало времени для подготовки очередного безукоризненного исчезновения. — Высокий улыбнулся. — Мы во всех отношениях уверены в мистере Уайлде. Не сомневаемся, что он будет в состоянии добраться до Сталица и, что чрезвычайно желательно, отправить его на тот свет. В комнате Сталица ночуют два человека из ЦРУ. Вы когда-нибудь слышали о Люсинде? Он присматривает за Сталицем.

— Я слышал о Люсинде, — сказал человек в котелке, — и знаю, что он очень хорош. Но Уайлд лучше. Даже в Англии после убийства Сталица он сумеет скрыться, хотя едва ли подобное в человеческих силах. Уайлд это сделает. С Уайлдом практически никто не может сравниться, а я встречался со всеми. Что произойдет потом?

— Вы излишне восхищаетесь этим человеком.

— Мне слишком хорошо известны его способности.

— Вы боитесь его, в этом все дело. Советую вам успокоиться. Но даже если Уайлду каким-то невероятным чудом и удастся пройти сторожевых псов Сталица, удастся спастись от Люсинды, удастся разобраться с вами и Мэтсисом, все равно девушка его убьет.

— Я думал, она наблюдатель.

— Она смертельно опасна. И она абсолютно предана идее уничтожения Уайлда. Мы внимательно изучили этого человека. Он считает женщин всего лишь своим хобби. Это его слабость, и она его погубит.

Высокий человек поднялся.

— Вы еще свяжетесь со мной? — спросил мужчина в котелке.

— Только в том случае, если произойдут изменения в датах. С этой минуты относитесь к нашему делу как к своему собственному.

Высокий кивнул и пошел вверх по проходу. Женщина у двери не подняла головы. Она предпочитала не смотреть на посетителей.

 

Глава 2

Было двенадцать минут четвертого. Уайлд выключил зажигание, и машина остановилась. Нагромождение известняковых скал и редкой колючей травы простиралось до самого края утеса; со стороны дороги заросли зрелого тростника, вздымавшиеся в небо на семь футов, скрывали автомобиль от любопытных взоров. На расстоянии мили не было ни одной живой души. Солнце пылало посреди безоблачного неба. Тишина — и ничего более, кроме бормотания моря и шепота бриза. Бриз рассекал жару; он поднимал пыль на дороге и заставлял клониться хрупкие тростниковые заросли; это был ветер торговцев, который пропутешествовал три тысячи миль. Между Барбадосом и Африкой был только океан.

И Кобблер. Уайлд достал цейссовский бинокль, вышел из машины, оперся о крышу и навел фокус на белые барашки в четверти мили от берега. Он следил за тем, как они колышутся, поднимаясь в отдалении, и набирают скорость до тех пор, пока со всей мощью не ударяются о скалы, рассыпаясь летящими белыми брызгами. Звук, доносившийся до него, напоминал непрерывный рокот грома. Кобблер-Риф был магнитом, притягивавшим к себе море и неосторожных людей. Вблизи Кобблера была отличная рыбалка, так сказал Хартман, а Хартман прожил на Барбадосе несколько лет.

Жар, исходивший от металлической крыши машины, обжигал. Уайлд закурил «Кэмел», уронил спичку в пыль и наступил на нее. Он был осторожным человеком и не забывал о поле сухого, зрелого сахарного тростника за спиной. Он снова поднял бинокль. В рифе было два разрыва, один располагался прямо напротив того места, где он стоял.

Уайлд улыбнулся.

Улыбка чрезвычайно его красила, в то время как в состоянии покоя его лицо казалось сухим и аскетичным. Темно-каштановые волосы слегка поредели, резко очерченные скулы напоминали гранитные плиты, поднимающиеся из коричневого песка. Подбородок выдавался вперед. Глаза светло-голубые, задумчивые и обманчиво мягкие. Рот большой… Это был крупный мужчина, длинноногий и широкоплечий. На нем были мягкие тапочки, легкие серые териленовые брюки и белая спортивная рубашка, украшенная орнаментом из зеленых пальмовых деревьев. На груди поблескивала серебряная цепочка с медальоном св. Кристофера. Уайлд очень много путешествовал. Сегодня его звали Чарльз Вэйн. Он был туристом. Засунув в рот очередную сигарету, он стал слушать рычание самолетного двигателя, перекрывающее грохот прилива — Сиуэлл находился всего лишь в миле за ним. Звук напомнил, насколько остров мал. Четырнадцать на семь. В эту сотню с небольшим миль были втиснуты полмиллиона барбадосцев и все возрастающее количество туристов. Стоял октябрь, время, подходящее скорее для ураганов, чем для визитеров, но в любой момент вдоль дороги, ведущей от Крейн-Вью, могла промчаться машина, битком набитая американцами. После посещения Крейна, угнездившегося на вершине скалы, с которой открывался один из самых восхитительных видов Вест-Индии, было так естественно захотеть прокатиться вдоль берега к замку Лорда и там, потягивая ледяной дайкири и наблюдая за Кобблером, воображать себя старым разбойником, который вывешивает фонари в штормовую ночь, чтобы заманить на мель корабли.

Уайлд бросил бинокль на заднее сиденье и вытащил дорожную сумку «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн». Он шел по направлению к скалам, выбирая путь среди камней. В шестидесяти футах под ним раскинулся желтый песок — он напоминал дверные коврики, каждый от пятидесяти до ста ярдов в ширину, отделенный от соседнего черными камнями, выдававшимися в море и являвшимися основанием скалы. Хотя риф принимал на себя всю мощь волн, погасить до конца он их не мог, и они разбивались внизу о песок. Пляж был пустынен. Уайлд в последний раз изучающе посмотрел на риф. Это было препятствие, но не в большей степени, чем волны, Хильда, Хартман и время отлета самолета. Любое препятствие было изучено тщательно и беспристрастно в течение последних трех недель. Теперь они будут громоздиться одно на другое. Или же нет. То, что Уайлд не только был жив, но и сумел отпраздновать тридцать шестой день рождения, не переставало удивлять его. Следующий день рождения, через два месяца, будет конечно же самым важным, если повезет. Но сейчас совсем неподходящий момент для мыслей о дне рождения. С этой минуты он должен превратиться в машину.

Уайлд посмотрел на скалу. С того места, где он находился, ему было видно Крейн-Вью и крышу отеля. Крыша была его вехой. Он сверился с наручным компасом и пошел на восток. Ветер рвал его рубашку и трепал волосы. Во рту пересохло. Чарльз Вэйн был туристом, которому хотелось пить в самый разгар полдня.

Он остановился, когда крыша отеля разогрелась едва ли не до свечения. Под ним находилось отверстие в известняковой скале шириной три фута. Долгие века дождей и ураганов превратили окружающие скалы в подобие сот. Кое-где туристам предлагали подняться вверх по ячейкам со стороны пляжа; в некоторых местах даже были сделаны лестницы. Уайлд спрыгнул с высоты шесть футов в глубь отверстия. Он приземлился на мягкую подушку пыли и послал в темноту луч карманного фонарика. Это был сухой, удивительно прохладный мир, тишину которого нарушало лишь отдаленное эхо воды, текущей далеко внизу. Он казался бездыханным, словно пребывал в ожидании, когда какой-то новый, пряный запах пропитает пористый камень. Уайлд пополз вперед, следуя за лучом фонарика. В шести футах от входа туннель превратился в щель, просачивающуюся сквозь темноту. Уайлд соскользнул на следующую платформу. Щель по-прежнему вела вперед, но теперь была слишком узка, чтобы вместить человека. Скорее всего, Она ввинчивалась вниз, пока не выходила на поверхность в какой-нибудь пещере на уровне моря. На этой платформе Уайлд оставил дорожную сумку. Случайно обнаруженная платформа была настоящим подарком. Он исследовал десятки подобных щелей и отверстий, чтобы найти ту, которая соответствовала его цели. Мгновением позже он уже снова стоял на краю скалы, моргая от яркого солнечного света. Стряхнув пыль с брюк, он посмотрел на дорогу. Она по-прежнему оставалось пустынной.

Уайлд развернул машину на сто восемьдесят градусов и теперь вел ее, положив обе руки на руль, расслабив пальцы, откинув плечи на спинку сиденья, полуприкрыв глаза от яркого света. Он смотрел на залитую гудроном дорогу и видел жар, миражом колыхавшийся над ней. Он смотрел на тростниковые поля, маленькие каменные коттеджи и улыбнулся в ответ на улыбку двух цветных мальчишек; ноги у них были босые, рубашки грязные, но они сосали сахарные тростниковые палочки и выглядели вполне довольными. Он сделал ускользающее движение, чтобы избежать столкновения с желтым такси, затем въехал на вершину плоского холма, посмотрел вниз на город и подумал, что Бриджтаун, как большинство карибских столиц, являл собой тревожную смесь привлекательного и омерзительного. Это был город отелей. Некоторые из них, построенные до войны, были маленькими и уютными; здания более поздней постройки представляли собой дворцы из стали и бетона, вздымавшие над полосой пляжа свои розовые или желтые фасады, бесконечные квадраты окон, балконы и патио. Отели, старые и новые, говорили о процветании. Точно так же, как множество оштукатуренных бунгало. А к северу от города находился Платиновый берег, где богатые англичане и американцы основали свою частную колонию. Там жил и Хартман. Но за отелями и бунгало было слишком много хижин и слишком много босоногих мальчишек в драных рубашках. В послеполуденном солнце Бриджтаун суетился как муравейник. И как в муравейнике, большая часть этой суеты не имела никакого отношения к делу жизни. Или умирания.

Отель, где остановился Чарльз Вэйн, находился в южной части города. Здесь берег изгибался длинной, плоской дугой, предлагая желающим три мили уединенных пляжей и безопасного купания. Именно эти пляжи сделали Барбадос воплощением солнечного рая для всех людей на свете. Уайлд поставил машину на стоянку рядом с такими же «мини», сдававшимися отелем в аренду, и повесил бинокль на плечо. Было десять минут пятого.

Он прошел в бар — большую, круглую, утопленную на три ступени вниз от уровня вестибюля комнату. Сама стойка, тоже круглая, располагалась в центре, полки позади нее поднимались к люстре пирамидой сверкающих разноцветных жидкостей. Красные плюшевые стулья были расставлены по два, лицом друг к другу вдоль стены. Они создавали ощущение интимности, точно так же, как тихое гудение кондиционера. От резкого падения температуры пот на коже застыл, а дыхание превратилось в удовольствие. Губы и горло тоже жаждали комфорта и прохлады.

Уайлд облокотился о стойку из красного дерева.

— Смешайте мне «Гавану», Джимми.

— Одна «Гавана» на подходе, мистер Вэйн? Что вы делали сегодня, сэр?

Джимми был небольшого роста, светлокожий. Он умел небрежно приглядывать за своим баром и одновременно болтать, так что каждый посетитель оставался доволен. Он знал своих туристов и ожидал получить от Чарльза Вэйна на чай десять долларов. Его, однако, ожидало разочарование.

— Я ездил посмотреть на Кобблер. Мистер Хартман сегодня вечером везет меня туда на рыбалку.

Уайлд закурил сигарету и оглядел комнату. Он была пуста, если не считать мужчину и женщину в дальнем углу, склонивших головы друг к другу и потягивающих мартини. Женщина хихикнула. На руке у нее было платиновое обручальное кольцо, но ее спутник явно не был ее мужем. Ее акцент говорил о том, что она из Вест-Индии, но не с Барбадоса. У нее были худые ноги.

— Вы поймаете много рыбы там, на Кобблере, мистер Вэйн. — Джимми тщательно отмерил полторы унции бакарди. Мистер Вэйн был знатоком коктейлей.

— С нетерпением жду этого, — сказал Вэйн. — Принесите коктейль в комнату.

Бар был лицом отеля; вестибюль выглядел безликим, если не считать древние тростниковые стулья, которые годились скорее для рабочих с плантаций, чем для туристов. Отель был почти пуст, и Уайлд расположился на первом этаже. Спальня была просторной, тенистой. Он почти чувствовал, как расширяются зрачки после полуденного блеска солнца. Он посмотрел вниз на пляж при отеле. Прямо под ним загорали два бикини, белый цельный купальник и пестрые плавки. Они лежали рядком, а за ужином садились за один столик. Бикини были дочки. Младшей бикини было не совсем впору. Плохо сидящее бикини — идеальная вещь, чтобы занять мозги.

Уайлд включил радио и нашел программу с балладами. Потом разделся и принял душ. Сквозь жалюзи в ванной он наблюдал за великоватым бикини. Он задумался о Джоселин и шлепнул себя по бедру, чтобы вернуться к действительности. Размышлять об этой девочке, этой нимфетке с маленькими грудками, которые стали видны, когда она поднялась на колени и начала отряхивать песок с плоского животика, казалось неплохой идеей. Но не для того, чтобы она напоминала ему Джоселин. Мышцы на ее бердах напряглись, когда она встала на колени. У Джоселин были похожие бедра. А еще у нее были такие же прямые каштановые волосы до плеч. Только выражение лица у девочки было другое, она все время улыбалась.

Раздался стук в дверь, и вошел Джимми с коктейлем:

— Полторы унции бакарди, три четверти унции французского, три четверти унции итальянского, один лайм. — Он подождал.

Уайлд позволил холодной жидкости проскользнуть в горло и превратиться в огонь.

— Я еще сделаю из вас настоящего бармена, Джим.

— Портье просил меня передать, что вам звонила мисс Хартман, мистер Вэйн. Сразу после ленча. Она говорит, что приедет рано. В половине восьмого.

Уайлд кивнул.

— Вы отправитесь куда-то ужинать, мистер Вэйн? У нас будет черепаха.

Уайлд проглядел меню. Еще оно предлагало груши и авокадо. И кокосовое мороженое. Он не думал, что у Хартманов ему предложат что-нибудь равноценное, и вздохнул:

— Я поем в городе, Джимми.

Он выключил радио, встал у окна и начал смотреть на маленькое бикини. Девочка лежала на спине, подложив руки под голову и подняв одну ногу. Она лежала так слишком долго. На ее коричневом от солнца теле виднелась полоска обгоревшей розовой кожи. Бедняжку ждет бессонная ночь. Он допил бокал и тоже лег на спину на постели, уставившись в потолок. Потолок был белый и хорошо переносил превратности погоды.

Он думал о Хартмане. По его прикидкам Хартман весил около двухсот пятидесяти фунтов. У него была одышка, он двигался словно в задумчивости, реакции у него были тоже замедленные, но он все еще мог ударить по мячику для игры в гольф с невероятной силой. Было бы ошибкой играть в игрушки с Хартманом. Эти громадные руки могли крушить с медвежьей силой. Хартмана следовало уничтожить, быстро и тихо. Для этого требовалась только ненависть. Но не знание причины, хотя в случае с Хартманом было нетрудно догадаться.

А Хильда? Уайлд закурил и выпустил дым в потолок. Хильда осложняла дело. Она была слабым звеном в вооружении Хартмана и к тому же уступила Чарльзу Вэйну. Женщины, подобные Хильде Хартман, всегда уступали Чарльзам Вэйнам мира сего. Такова была схема — взращивание ненависти к себе, к своей работе, к стоящим над ним людям, которая на этот раз помогала ему заставить себя возненавидеть Хартмана. Возненавидеть достаточно, чтобы убить. Но ненависть больше не давалась ему легко. Возможно, потому, что это был Барбадос с его расслабляющей атмосферой. А скорее всего, просто потому, что десять лет — слишком долгий срок. Палачи должны быть очень молодыми, высокомерными и бесчувственными, осознающими только свое собственное бессмертие.

Уайлд лежал на спине абсолютно неподвижно более часа, пока не начало смеркаться. Потом встал и оделся. На нем был красный с серебром галстук и белый летний костюм. Посмотрев на себя в зеркало, он нахмурился. Чарльз Вэйн был одним из его творений, наименее достойных восхищения.

Он достал из гардероба дорожную сумку «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн» и швырнул в нее майку с длинными рукавами, шорты и туфли на резиновой подошве. Положил наручный компас в карман шорт. Закурил сигарету и оглядел комнату. Одежда, которую он носил днем, беспорядочной кучей валялась в кресле. Чарльз Вэйн был неаккуратным типом. В полуоткрытом гардеробе висело три костюма; Чарльз Вэйн любил одеться. Его портмоне лежало на туалетном столике; в нем находились сто пятьдесят фунтов в дорожных чеках, членская карточка лондонского стриптиз-клуба и письмо от сестры из Бекенхэма; Чарльз Вэйн был доверчивым человеком, который собирался непременно вернуться в свою комнату завтра утром после рыбалки.

Уайлд сидел в тростниковом кресле в вестибюле и смотрел на подходившую к нему девочку в великоватом бикини. Теперь она была в желтом сарафане. Ее плечи горели.

Она улыбнулась ему:

— Привет, мистер Вэйн.

— Вы выглядите как вареный омар, Луиза. Может быть, вы разрешите мне намазать вам спину лосьоном?

Она хихикнула и встряхнулась, как мокрый щенок:

— А вы намажете, мистер Вэйн?

— Завтра, — пообещал он.

Она села рядом с ним, внезапно посерьезнев:

— Джимми-бармен говорит, что на севере острова есть место с большой пещерой и там растут всякие странные растения. Это правда, мистер Вэйн?

— Джимми знает, что говорит. Но я слышал об этом месте. Пещера звериных цветов. Думаю, она заслуживает того, чтобы туда съездить. Конечно, при условии, что вас не смоет отливом.

— Вы возьмите нас туда с собой, мистер Вэйн? Меня и Нэнси? Па говорит, что будет сидеть на пляже и никуда не сдвинется. Он говорит, что приехал на Барбадос не для того, чтобы смотреть на растения. Но мне-то точно хотелось бы набраться здесь каких-нибудь специальных знаний, чтобы дома потрясти эту Мэйсон. Я вам рассказывала про нее, мистер Вэйн? Про нашу учительницу по биологии?

— Рассказывали.

— Ну, возьмете нас с собой, мистер Вэйн! Мы были бы вам очень признательны.

— И я тоже, Луиза. Скажу вам вот что. Сегодня вечером я собираюсь на рыбалку со своим другом. Боюсь, что не успею вернуться завтра до ленча, а вот после ленча мы предпримем поездку на север.

— Ой, здорово, мистер Вэйн… а вы не устанете?

— Нет, если поеду с вами. И с Нэнси, разумеется.

Девочка снова хихикнула и торопливо пересекла веранду.

Уайлду нравилось отождествлять женщин с разными цветами. Это был цвет меда.

Он посмотрел через пляж на бледный цвет воды над отмелями. Там, где море становилось синим, в гавань медленно входила трехмачтовая шхуна. Даже со спущенными парусами она была прекрасна. Но как множество прекрасных вещей — например, великоватое бикини, — она, вероятно, разочаровывала при ближайшем рассмотрении. На борту выяснится, что красавица нуждается в покраске, а в каюте водятся тараканы. Было половина восьмого.

Уайлд стоял в патио. Бриз утих, а луна еще не поднялась. Звезды усыпали небо, и создавалось впечатление, будто он смотрит вниз на город, а не вверх на Вселенную. Он закурил и сел в тростниковое кресло. Анонимность приморских отелей никогда не переставала поражать его. Так он сидел, окруженный пальмами, каждая из которых была с бесконечной бережностью посажена в кадку, вставленную в бетон подъездной дороги. За пределами отеля дорога была пыльной. Напротив располагалось желтое бунгало с красным «спрайтом», ожидавшим у ступеней входа. Вечер был теплым, слишком теплым для английского октября. Он гадал, решится ли хозяин хотя бы одной барбадосской гостиницы когда-нибудь посадить вдоль подъездной аллеи ряды сахарного тростника.

С дороги свернул белый «триумф»-кабриолет с откинутым верхом. Волосы Хильды Хартман развевались по ветру. У нее были необычайно густые, необычайно черные волосы, которые трудно растрепать. И она наслаждалась тем, что они растрепаны. Она напоминала кошку и приходила в восторг, когда ее ласкали ветер, рука или море.

— Я не знала, успеете ли вы собраться. Мне сказали, что днем вы уезжали.

У нее был глубокий голос. Она говорила, как ее отец. И была похожа на него. Черты лица крупные, но, тем не менее, тонкие. Он перегнулся через борт машины и поцеловал ее в губы. В Хильде Хартман не было ничего мелкого. Она была в белой нейлоновой блузке навыпуск и черных обтягивающих брюках, без бюстгальтера. Цвет Хильды был восточный красный. Она животное и скоро забудет Чарльза Вэйна. Уайлда это радовало.

Она включила двигатель, и «триумф» рванулся к дороге. Октябрьским вечером в городе было тихо. Окна витрин зашторены, ряды такси вокруг колонны Нельсона сильно поредели. Цветные люди отдыхали на тротуарах; один-два ресторанчика, как всегда, заполнены завсегдатаями. Бриз едва колыхал шхуны, стоявшие на якорях вдоль улицы. Хильда Хартман проскочила через Брод-стрит и свернула на прибрежную дорогу. Она ехала очень быстро, ее черные волосы развевались за ней, словно знамя. Она резко затормозила, съехав с дороги на первой же пустой стоянке, и повернулась к Уайлду, приоткрыв рот и закрыв глаза.

— Боже, — прошептала она. — Ты взрываешься внутри меня, как динамит.

По ней тек пот. Под блузкой кожа была липкой. Она была нетерпелива и настойчива. Она прерывисто дышала.

Фары пронесшегося мимо автомобиля осветили «триумф». Хильда Хартман села, положила обе руки на руль и уставилась прямо перед собой. Уайлд прикурил две сигареты, одну передал ей. Хильда взглянула на него, потом снова включила двигатель. Через несколько секунд она уже мчалась на бешеной скорости. Ее пальцы крепко сжимали руль.

— Ты мало говоришь. О чем думаешь?

— О женщинах, — ответил Уайлд.

— Обо всех женщинах?

— О той, с которой я сейчас.

Хильда улыбнулась:

— Так-то лучше.

Она свернула с дороги в проезд, пронеслась по аллее, обсаженной цветущим кустарником, и остановилась у дома, который выглядел настоящим посмешищем. Посмешище в мавританском стиле, каждое окно — в окрашенной белой краской арке. «СЛ-300» перед крыльцом тоже белый, с красной отделкой. К боковой веранде, выдаваясь на пятьдесят футов над белым песком и выступая в море на шесть футов, прилепился док, неподалеку молчаливо ожидала моторная лодка. Ветра не было, море отдыхало.

Хильда Хартман объехала дом вокруг, чтобы попасть в гараж на две машины. Она выключила зажигание и фары, но продолжала сидеть за рулем. В темноте Уайлду было слышно ее дыхание.

— Сейчас ты не думаешь обо мне, Чарльз. Ты думаешь о сегодняшней ночи. Кому пришла в голову идея поехать на рыбалку?

— Мне нравится попробовать все.

Она вздохнула:

— Ты думаешь, это была твоя идея. Было бы ошибкой недооценивать папу. Он очень богат.

— Могу себе представить.

— И его деньги достались ему нелегко.

— Могу в это поверить.

— Но это тебя не волнует? Он затеял расследование, чтобы узнать твою подноготную. Понимаешь, у нас уже бывали люди вроде тебя. Ты хочешь обмануть либо его, либо меня. Кого из нас, Чарльз?

— Я еще не решил.

— Я не шучу. Мне все было понятно с самого начала. В то утро, когда ты встал рядом со мной и купил мне выпить, я знала, что тебе известно, кто я, и что именно поэтому ты и познакомился со мной. Я говорила тебе, так уже случалось. Но никогда не было так, как сейчас. Эти две недели мне было так хорошо, как никогда в жизни.

Хильда прильнула к нему. Она предпочитала лежать на спине. И любила разговаривать лежа на спине. Она занималась любовью, как увядающая старлетка, надеющаяся, что ее возьмут на роль Джульетты.

Она прошептала ему на ухо:

— Я говорю тебе это, потому что у отца есть причина взять тебя с собой на рыбалку сегодня ночью. Отец может быть очень жесток.

— Вряд ли это доставит мне удовольствие, — сказал Уайлд.

— Но эти две недели были просто отличными. Чарльз, если ты хочешь меня обмануть, можешь больше этого не делать. Я отдам тебе все, что ты пожелаешь.

— Даже если твой отец прав и мне нужны только его деньги?

Ее пальцы скользнули под пиджак. Если бы у нее было время, она изорвала бы на нем рубашку.

— Я ни с кем не подружилась здесь, на Барбадосе. Думаю, потому, что мы такие, какие мы есть. То, что мы сменили фамилию и стали британскими гражданами, ничего не изменило. Люди все равно знают. Я должна получать удовольствие там, где смогу урвать. Ты мне нравишься, Чарльз. Мне нравится танцевать с тобой, мне нравится ужинать с тобой, мне нравится ездить с тобой в машине, мне нравится с тобой плавать. Мне нравится спать с тобой, Чарльз. Мне хотелось бы, чтобы все между нами оставалось именно так, как есть. Если мне следует покупать тебя, назови свою цену.

Уайлд протянул ей сигарету. Ненавидеть становилось все труднее с каждым годом. С каждой женщиной.

Хильда отсела от него подальше. Она все еще прерывисто дышала.

— Тебе нечего на это сказать?

Уайлд ответил:

— Думаю, что Чарльз Вэйн был бы глупцом, если бы не принял то, что ты предлагаешь.

Но Чарльз Вэйн был мертв. Три недели его жизни закончились, когда Уайлд закрыл дверь своего номера в отеле.

Уайлд не любил проигрывать в шахматы, даже когда делал это намеренно. Хартман был в восторге.

— Видите, вы все же не непобедимы, мистер Вэйн, — сказал он. — Вы очень слабо разыграли дебют. В защите двух коней, когда я двинул конем на королевского коня, вы были правы, пойдя ферзевой пешкой на четвертую горизонталь, потому что вы должны были выиграть время, чтобы развить свои фигуры. Но, взяв вашу пешку королевской пешкой, я вынудил вас принять гамбит. Вам следовало пойти ферзевым конем, чтобы снова взять мою пешку… ба, это было самоубийственно. Вы были чересчур уверены в себе, мистер Вэйн.

Красное лицо Хартмана блестело. Он был отцом Хильды, когда-то, должно быть, таким же красивым, как она, с копной черных волос и крупными, сильными чертами лица. Теперь волосы его поседели, под подбородком висели мешки. Он двигался нарочито медленно. Его руки напоминали громадные оковалки сырого мяса, толстые пальцы казались миниатюрными бейсбольными битами. Беря шахматную фигуру, он мечтательно поглаживал ее, как будто в действительности хотел раздавить, стереть в прах.

Уайлд взглянул на часы:

— Половина одиннадцатого, мистер Хартман. Когда вы планировали ехать?

Хартман загоготал. Уайлд представил себе, как смех прокатывается по его телу, завихряясь вокруг вен и артерий, пузырясь, как воздух, пытающийся вырваться на свободу.

— Вы просто жаждете уехать отсюда. Видишь, Хильда? Твой мистер Вэйн нетерпелив.

Женщина сидела в кресле-качалке у окна. Она потягивала портвейн и смотрела на море.

— Он не мой мистер Вэйн, отец.

— Ах да. Ну, мы скоро уедем, как вы сказали, мистер Вэйн. Вам бы лучше сменить одежду. Вы привезли с собой вещи, не так ли? Хорошо. Хорошо. Я сделаю то же самое. Хильда, сходи-ка на кухню и посмотри, закончила ли Клио делать нам сандвичи. Мы будем завтракать сандвичами с курятиной, мистер Вэйн. После успешно проведенной ночи.

Он тяжело двинулся к лестнице.

— Через полчаса отплываем, мистер Вэйн.

Уайлд закурил и взял своего побежденного короля. Красные и белые фигуры были сделаны из кости. Он прикинул, что им, вероятно, лет сто, они были очень хрупки. Он гадал, почему редко играющие люди предпочитают экзотические шахматные фигурки. Эти даже не были особенно ценными.

Хильда Хартман стояла возле него. Кончиками пальцев она провела по его волосам. Она была собственницей и любила это продемонстрировать.

— Ты подыграл ему.

— Как он сказал, я был чересчур уверен в себе.

Уайлд поднялся по лестнице. Хартман был скрягой. Он любил показуху: машина, дом, моторная лодка. Но одежда его была дешевой, дом плохо обставлен; ультрасовременная стальная трубчатая мебель была не к месту, а тростниковая явно видала лучшие времена. Даже для Барбадоса этот дом, с его голыми стенами и бесконечными коридорами без ковров и арочными проемами, был слишком холодным.

Он оставил костюм на кровати. Чарльз Вэйн именно так бы и поступил. Подумал, что с ним сделает Хильда. Она была из тех женщин, которые способны повесить его в гардероб, чтобы раз в год вынимать, чистить, смотреть и чувствовать… Интересно, что бы она почувствовала? Он встал у окна и, посмотрев на потемневший сад, нахмурился. Он классифицировал эту женщину как животное, но, может быть, именно из-за ее нелюбви диктовать свои мнения? Он решил, что Хильда Хартман, наверное, чуть ли не самое одинокое существо на свете из всех встречавшихся ему. У нее все наладится. Не завтра, даже не через месяц. Она умудрилась влюбиться в Чарльза Вэйна, в то же время, как ему казалось, действительно любила своего отца, со всем этим ее терпеливым пониманием. Но потом, когда она сможет наконец перестать быть Хильдой Хартман и станет не более чем просто Хильдой, одинокой женщиной, у нее все наладится.

Она стояла в дверном проеме спальни и смотрела, как он переодевается в шорты и футболку. Он не поворачивался к ней, пока не убедился, что компас по-прежнему в кармане шорт. Потом сел лицом к ней, чтобы завязать шнурки.

Она раздвинула ему ноги и встала между ними.

— Ты никогда раньше ему не проигрывал. Подыграй ему снова сегодня вечером, Чарльз. Обещай мне. Если мы будем держаться вместе, он не сможет причинить тебе вреда.

— Я это запомню.

Она прижала его голову к груди; инстинкт предупреждал ее о нависшей катастрофе, или, может быть, в его настроении произошла тончайшая перемена. Он откинулся назад, потянув ее на себя. Он почувствовал, как напряглись мышцы ее спины и бедер, и стал мучить ее губы, пока не ощутил вкус крови.

— О боже, — выдохнула она. — Не уезжай, Чарльз. Скажи ему, что передумал, и оставайся со мной.

Чарльз Вэйн был мертв. Уайлд высвободился из ее объятий.

— Ты говоришь так, будто боишься за меня.

— Я боюсь за тебя. Любить меня — в его глазах это преступление. Он неистовый и жестокий человек. Очень жестокий. И ты будешь там с ним один на один.

Уайлд подумал, что вся эта ситуация была бы забавной, если. бы не искреннее отчаяние женщины.

Хартман ждал у подножия лестницы.

— Все готово, мистер Вэйн. А вы готовы? — Он рассмеялся. — К посвящению в братство рыбачащих в открытом море?

— Вот только я нервничаю, как котенок, — ответил Уайлд.

— Я иду спать. — Хильда снова была сдержанна и бесстрастна. Уайлду стало интересно, неужели Хартман считает, что она такая всегда. — Когда вы вернетесь?

Хартман пожал плечами:

— К ленчу, моя дорогая.

Октябрьский ветер стих. Луна еще не показалась, но звезды сверкали, и видимость была почти превосходной. Уайлд вспомнил о ночи неподалеку от Порто-Санто. Тогда условия тоже были превосходными. А все повернулось совсем нехорошо. Порто-Санто легко могло закончиться неудачей. Его первой неудачей. Которая оказалась бы и последней. Воспоминание о Порто-Санто преследовало его, когда он выполнял работу в Джорджтауне, мешая его объективности. Сегодня оно вернулось снова. Он посмотрел на огоньки проплывающего мимо берега и огромное сияние там, где на портовой дуге колыхался Бриджтаун.

Хартман управлялся со своей лодкой довольно неуклюже. Она называлась «Хильда», впрочем, вполне предсказуемо, и на ней стоял мотор в пятнадцать лошадиных сил. Она была узкой, восемнадцати футов в длину. Уайлд подумал, что в море с ней намучаешься.

— Вы когда-нибудь управляли моторной лодкой, мистер Вэйн?

— На Бродсе.

— На Бродсе? А, в Англии. Восточное побережье. Никогда там не бывал. Вы обнаружите, что здесь все несколько по-другому. Когда мы выйдем из гавани, вам нужно будет попробовать встать за руль. А пока можете познакомиться со снастями.

Уайлд присел на корточки и осмотрел лески и крючки. Он снял крышку с ведерка, в котором были кровь и кишки, и снова торопливо закрыл.

Хартман расхохотался:

— Воняет, а, мистер Вэйн? Но это именно то, что нужно. Мы запачкаем воду кровью. Мы привлечем внимание каждого морского стервятника. Сегодня ночью мы рыбачим из спортивного интереса. Я поймаю вам барракуду, которая стоит того, чтобы из нее сделали чучело, мистер Вэйн. Вам это понравится.

— Никогда нельзя знать наперед, — ответил Уайлд.

Стук винта под ним на мгновение усилился, потом снова стал ровным. Он улыбнулся, осознав, что, несмотря на всю свою тщательность и предусмотрительность, не учел того, что движок может заглохнуть.

— Это не должно пугать вас, мистер Вэйн. Встреча с барракудой доставит вам массу удовольствия, я убежден в этом. Это хищное чудовище.

Уайлд наблюдал за громадными плечами, сгорбившимися над рулем. Хартман в молодости, должно быть, был исключительно неприятным типом. То, что теперь рядом не было Хильды с ее страстным желанием, сильно меняло дело. Он совершенно определенно постарел. Когда-то достаточно было сказать: «Этот человек должен умереть, поскольку оскорбил правительство моей страны». Теперь стало необходимо вдаваться в детали, рассматривать отдельные человеческие особи. Сегодня вечером он жалел, что не получил это задание лет семь-восемь назад. Но семь или восемь лет назад Хартмана не было на Барбадосе. Семь или восемь лет назад Хартман был всего лишь досье в кабинете у правительственного чиновника.

— Понимаете, к чему я клоню, мистер Вэйн?

— Боюсь, что нет, мистер Хартман. Сегодня ночью у Кобблера будет много рыбачьих лодок?

— Не сегодня, мистер Вэйн. Мы будем пребывать там в одиночестве. Большинство рыбачит, чтобы заработать на жизнь, а сейчас далеко не лучший сезон. Но мы отправляемся туда ради спортивного интереса. Разве это не правильно?

— Надеюсь, что да.

— О, и мы сможем удовлетворить наш спортивный интерес, мистер Вэйн. Я вам это обещаю. А сейчас, поскольку у нас впереди еще несколько часов ходу, почему бы нам не выпить? Впрочем, забыл, вы предпочитаете коктейли. Женский напиток, мистер Вэйн. Если спуститесь вниз, то найдете там холодильник, а в нем пиво в бутылках.

Уайлд спустился по двойной лестнице, включил свет. У Хартмана была грязная лодка. Обе койки доверху завалены всевозможными канатами, спасательными жакетами, сигнальными ракетами и прочим хламом. Спертый воздух пропитан запахами дизельного топлива и рыбы. Уайлд решил, что переборки мыли последний раз за день до того, как Хартман приобрел лодку. Он покопался на койке у правого борта и, отыскав манильский канат в три четверти дюйма, отмерил двенадцать футов и отрезал нужный кусок перочинным ножом.

— Не стоит тратить на это всю ночь, мистер Вэйн.

— Иду. — Уайлд бросил отрезанный канат за койку, открыл холодильник и достал оттуда две бутылки «Лагера».

— Холодное бутылочное пиво. — Хартман прислонился к рулю и шумно отхлебнул. — Выпейте, мистер Вэйн. Вон та неподвижная точка света за городом — это Нидхэм-Пойнт. — Он показал бутылкой. — Мы должны не пропустить его, потому что вскоре течение повернет к Кобблеру.

Уайлд допил пиво.

— Возьмите еще, мистер Вэйн.

— Одной вполне достаточно, спасибо.

Хартман рассмеялся:

— Вас мутит. Так бывает, пока не привыкнешь к морю. Я не предложу вам встать за руль, пока мы не обойдем Саут-Пойнт. Почему бы вам не прилечь на некоторое время.

— Со мной все в порядке.

— Хорошо, хорошо. Ну, в таком случае не хотите ли встать за руль сейчас? Мы довольно далеко отошли от глубоководной гавани. Держитесь в свете луча, и через некоторое время перед вами откроется Саут-Пойнт. Там мигающий маяк, он светится красным один раз в минуту.

Уайлд ухватился за руль. «Хильда» была удивительно податлива в управлении. Но пока море было спокойным. Около Саут-Пойнта все будет по-другому. На линии поблескивал Бриджтаун, а на горизонте поднималось сияние, там, где вставала луна.

— Мы говорили о барракудах, мистер Вэйн. — Хартман появился из каюты со следующей бутылкой пива. Он уселся, широко расставив ступни ног. — Это гадкие рыбы. Стервятники. Есть люди, которые напоминают мне барракуду, мистер Вэйн. Вы, например.

Бриджтаун остался в стороне, и Уайлд увидел маяк Саут-Пойнта. Высоко, в глубине, виднелись взлетно-посадочные огни аэропорта Сиуэлл. Было восемнадцать минут первого, и они находились прямо напротив гостиничного пляжа. В трех милях отсюда свободное бикини сбрасывает свой свободный сарафан и проскальзывает в свободную ночную рубашку. Или, может быть, поскольку она сильно обгорела, она предпочитает спать голой. Лежит на кровати на животе, а сестра смазывает ей ноги и спину успокаивающей мазью. Они обе с нетерпением ждут завтрашней экспедиции с мистером Вэйном. Завтра будет увлекательный день. Он подумал, что когда-нибудь он должен вернуться на Барбадос как Джонас Уайлд, чтобы съездить в пещеру звериных цветов с Джоселин. И натирать спину Джоселин маслом для загара. Он позволил себе расслабиться. Потому что уже почти решил, что это задание последнее. Но думать об этом до наступления завтрашнего дня наверняка означало, что оно действительно окажется последним.

— Вы приезжаете в Бриджтаун и плаваете вокруг, наблюдая, выжидая, а когда видите что-то, что вам нравится с виду, неподвижно лежите, пока оно не приблизится к вам, и тогда делаете бросок и хватаете. Разве я не прав, мистер Вэйн?

Уайлд вздохнул.

— Но моя Хильда не для вас, мистер Вэйн. Она глупая молодая женщина. Слишком впечатлительная. Ее прельстили ваши белые костюмы и ваши коктейли. Ха. Но если вы барракуда, мистер Вэйн, то я большой морской окунь. Окунь весом в четыреста фунтов, который следит за каждым вашим движением и, если надо будет, судьбу вашу решит. Вам лучше выпустить облюбованный лакомый кусочек, чем ссориться со мной, мистер Вэйн. Я хочу, чтобы вы покинули Барбадос. Вы провели здесь весьма приятные три недели, как я понимаю. Теперь вы должны уехать. Понимаете, я все о вас знаю. Похоже, у вас достаточно денег. Похоже, вы знаете такие места, как Нассау, Майами-Бич и Акапулько. Но когда вы заявляете, что работаете чиновником в компании «Бритиш петролеум ойл», мне тут же приходит в голову выяснить, правду вы говорите или нет. В «Бритиш петролеум» о вас слыхом не слыхивали, мистер Вэйн. Более того, они хотели бы узнать о вас побольше. Но я не жестокий человек. Пусть они ведут свое собственное расследование. Я хочу только, чтобы вы убрались подальше от моей Хильды. Чтобы вы исчезли, как вор в ночи. Завтра вы отправитесь в ту самую дыру, из которой появились.

— Как скажете, мистер Хартман.

Хартман расхохотался:

— Так просто? Вы меня разочаровываете, мистер Вэйн. Я ожидал некоторого сопротивления. Какого-нибудь проявления мужественности.

Вэйн сказал:

— Меня тошнит.

— Тогда присядьте. Устраивайтесь поудобнее. Мы больше не будем это обсуждать. Поскольку вы готовы к сотрудничеству, мы сосредоточимся на том, чтобы получить удовольствие. А завтра вы купите себе билет.

Хартман булькал от довольного изумления. Уайлд уступил ему руль. Он смотрел, как Нидхэм-Пойнт проплывал мимо, пока его свет не слился с сиянием Бриджтауна. «Хильда» уже начала подпрыгивать на усилившейся волне. Было без семи минут час. Чуть больше чем через одиннадцать часов в Сиуэлле объявят рейс на Лондон.

— Когда вы уедете, — сказал Хартман, — я расскажу Хильде о том, кто вы есть на самом деле. Были. Она расстроится. Но вскоре забудет вас.

Ступни Уайлда выскользнули из ботинок и ощупали палубу. Он был осторожным человеком, а «Хильда» теперь двигалась рывками. Пальцы ноги ухватили сосновую смолу.

— Так что мы тоже забудем об этом, — продолжал Хартман. — И как только обогнем Саут-Пойнт, станем разматывать лески. Если, конечно, вы чувствуете себя лучше, мистер Вэйн.

— Я сделаю это прямо сейчас, — ответил Уайлд.

Хартман оперся о руль и стал всматриваться в ветровое

стекло.

— Мне очень жаль, что вы не оказались настоящим мужчиной. У вас такое великолепное тело, мистер Вэйн. Я наблюдал, как вы плавали с моей Хильдой. Смотреть на вас — настоящее удовольствие, у вас крепкие мышцы. Разумеется, мне следовало догадаться еще тогда. Когда-то, очень-очень давно, больше двадцати пяти лет назад, мистер Вэйн, я учил молодых людей сражаться. Я учил их быть крепкими, уметь противостоять трудностям. Мы начинали каждый день с холодного обливания на улице. Вам следует знать, что это было не на Барбадосе. Была зима. Я заставлял их ложиться на землю голыми и шел по их спинам, ожидая, когда кто-нибудь начнет жаловаться. Тогда он снова должен был облиться. Удивительно, но самым лучшим материалом у меня всегда были хрупкие ребята. Им было чего добиваться. Такие, как вы, которые занимались поднятием тяжестей и делали упражнения, больше любили восхищаться собой, чем пользоваться тем, чем наградил их Господь. Но я сентиментальный старый дурак. Вы были такой великолепной парой, вы и моя Хильда. Я даже думал про себя, как было бы славно, если бы в «Бритиш петролеум» этого человека признали своим. У него есть недостатки. Это слабый человек. Но он может дать моей Хильде красивых детей. И даже когда они ответили и я узнал, кто вы есть на самом деле, я все еще был настолько глуп, что надеялся, что вы пошлете меня к черту. Вот почему мы здесь, мистер Вэйн. Вы и я, один на один. Вы — чтобы послать меня к черту, я — чтобы вышибить из вас дух. Не только из-за Хильды. Много времени прошло с тех пор, когда я мог отделать кого-то на вполне законном основании. Когда-то у меня было более чем достаточно таких оснований, и у меня это здорово получалось.

Он гортанно хмыкнул:

— Представляю, что вам в это верится с трудом. Вы глядите на меня и видите жирного старого человека, который потакает своей страсти к хорошей жизни. Не стоит обманываться. Когда-то я был экспертом, и у меня хорошая память. А вам я с удовольствием сделаю больно, мистер Вэйн. Потому что понимаю, как глубоко ошибся в вас. Вы не барракуда. Барракуда опасна. Я уважаю опасные вещи. Но вы, мистер Вэйн, вы напоминаете мне рыбу-прилипалу, маленькую и незначительную, прильнувшую к брюху акулы.

Уайлд встал. Он сделал один-единственный шаг вперед, прочно упершись босыми ногами в колышущуюся палубу. Хартман увидел его отражение в ветровом стекле и повернулся.

— Что вам угодно? — спросил он и засмеялся. Он размахнулся своими мощными кулачищами-молотками. Уайлд увернулся и сделал ложный выпад, как бы целясь в живот. Хартман опустил руки, и его тело подалось вперед. Уайлд отступил в сторону и замахнулся. Жесткое и твердое, как кусок железной трубы, ребро ладони, сконцентрировав все сто восемьдесят фунтов его костей и мускулов, врезалось в основание черепа Хартмана, дюймом ниже правого уха. Хартман, казалось, удивился, но не издал ни звука. Его кулаки расслабились, колени подогнулись, и он мешком свалился на палубу. Моторная лодка вздрогнула, винт на мгновение потерял ритм. Уайлд помахал рукой и встал на колени. Он перекатил мертвеца на спину и засунул руку ему под рубашку. Через минуту он окончательно удовлетворился. Затем поднялся, посмотрел на маяк Саут-Пойнта и, осторожно подвинув тело Хартмана, ухватился за руль. Луна вышла из-за облака, и ночь заблистала. Было двадцать три минуты второго.

 

Глава 3

Качка усилилась. С южной стороны лодку стало захлестывать. Суденышко крутилось и вертелось под Уайлдом. Как он и подозревал, оно совсем не годилось для неспокойного моря.

В два часа он увидел огни Крейн-Вью. До самого порта буруны сливались в непрерывную белую линию. Уайлд закрепил руль и ушел из кабины. Брызги летели через борт и разлетались по палубе, делая ее скользкой. Он прополз вперед и сел на крышу каюты, вытащил якорный конец, потом спустился и достал из-за койки отрезанный кусок каната. Он привязал якорь к животу Хартмана, закрепив канат вокруг плеч и под бедрами. Перетащил мертвеца к кабине и подумал, что двести пятьдесят фунтов было, вероятно, слишком осторожной оценкой. Пот катился по его спине, рубашка промокла насквозь. Еще один рывок, и Хартман оказался на палубе, толчок — и он полетел за борт. Уайлд вернулся к светящемуся компасу, посмотрел карту; под килем было восемьдесят футов.

Буруны находились прямо перед ним. Ближе «Хильда» уже не могла подойти. Уайлд, сумевший выжить в течение десяти лет своей опасной работы только потому, что никогда не делал ошибок, подумал, что произойдет, если он ошибется сейчас, и поежился. Если «Хильда» перевернется и кровь и кишки из ведра окажутся в воде. Тогда Хартману просто повезло. Он отвязал руль, опустил румпель, и моторная лодка двинулась подальше от угрожающей белой линии. Он посмотрел на берег в бинокль. Там на фоне залитого лунным светом неба громоздилась темная масса скал. Он внимательно изучил риф и наконец нашел быстро приближавшийся к нему разрыв в прибое. Через десять минут он окажется прямо напротив. Разрыв примерно в сотню ярдов шириной.

Уайлд привязал ботинки на шею и закрепил компас на запястье. Затем, отключив навигационные приборы и подсветку, развернул «Хильду» на северо-восток и снова закрепил руль. Никем не потревоженная, она добралась бы до берегов Африки. Но меньше чем через двенадцать часов у нее кончится топливо, и течение снесет ее обратно к Кобблеру. Двенадцати часов более чем достаточно. Уайлд вышел на палубу и нырнул.

Море напоминало тарелку чуть теплого супа в трясущихся руках. Он не стал нырять глубоко, но спланировал над поверхностью и ушел под воду в пятидесяти футах от лодки. Стук двигателя разносился в ночи. Уайлд помотал головой, чтобы прочистить глаза, и почувствовал, как волна поднимает его вверх. Он вгляделся в темноту, но в первое мгновение ничего не увидел. Зато услышал. Прибой гудел как пожар. Он плыл, мощными гребками рассекая воду. Море понималось высоко, но волны здесь не разбивались, поэтому плыть было легко.

В сотне ярдов лунный свет бросал на воду широкую дорожку серебра, но там, где плыл Уайлд, было темно. Под ним плыли друзья Хартмана, барракуды. В отличие от акул они не боялись приближаться к рифам. И все же они были меньшим препятствием, чем скалы впереди. Уайлд работал на процентах — шансы столкнуться с агрессивной рыбой были примерно один к двадцати, и между ним и гибелью был только один узкий проем. Он вглядывался в темноту, напрягая глаза, и наконец увидел крутящийся, гремящий прибой слева и справа и черноту проема прямо перед собой.

Теперь он оказался в волнах. Он чувствовал, как вода влекла его, пока не подняла ввысь, и он оказался в пятнадцати футах над рифом, несясь к нему со все возрастающей скоростью. Он находился почти в центре проема и большего сделать не мог. Он напряг все тело, уподобившись доске. Но море не расступилось, а продолжало, кружась, приближаться к берегу. Оно ударилось о риф с невероятным грохотом, каскадом рассыпая брызги в глаза Уайлда, швыряя камни с обеих сторон от него с силой, которая могла бы сломать его ребра, словно спички. Но он уже оседлал гребень волны и катился на ней, как доска. Ему стал виден желтый песок пляжа. Теперь опасность представляли морские стены да песчаные ямы, куда вливалась вода, иногда утаскивая за собой слабых пловцов. Он почувствовал толчок в щиколотку и снова поплыл. Волна ударила в берег, рассыпалась пеной. И в этот миг Уайлд утратил плавучесть, беспомощно ткнувшись в песок. Он подтянул колени и попытался собраться. Любой тщательно составленный и рассчитанный план мог теперь разрушиться от одного-единственного обнажившегося куска известняка. Но напротив разрыва в рифе берег был совершенно чист. Он покатился по отмели, поднимая клубы песка. Поднялся на ноги и упал.

Изнеможение было полным и абсолютным. Напряжение предшествующих двенадцати часов растворилось в физическом усилии, потребовавшемся, чтобы плыть через прибой, и его мышцы обессилели, ум отупел. Он лежал на спине и слушал грохот прибоя. Волна добежала до него, толкая и таща его неподвижное тело. Было без десяти три. Он сел, дождался, когда к нему прихлынет следующая волна, и умыл лицо. Затем прополз еще несколько футов в глубину пляжа и уснул.

Он проснулся в двадцать минут шестого. Темнота стала серой, а горизонт заалел. Одежда задубела, в нее набился песок. Он спустился к морю и зашел в воду по бедра, чтобы как следует ею пропитаться. Было достаточно светло. На вершине скалы, далеко слева, стоял спящий отель. Было воскресное утро 17 октября.

Уайлд брел по берегу у подножия скалы, пока не нашел свою пещеру. Он сверил местонахождение отеля с компасом, надел ботинки и пошел по неровной почве, держа перед собой компас, разыскивая углубление.

В шесть пятнадцать он снова стоял на скалах. На нем был голубой костюм и вязаный черный галстук, черные ботинки, мягкая шляпа и темные очки. Он побрился электробритвой и почистил зубы. На руке у него висел плащ цвета хаки. Он был Роджером Майлдмэем, туристом. В кармане лежали паспорт и бумажник с дорожными чеками на сотню фунтов и билет на самолет. Он закурил «Ротманс» и стал наблюдать рассвет. Алый цвет постепенно выцвел до нежно-розового, и лучи золотого света перетекли в бледно-голубое небо. Волны все еще разбивались о Кобблер, неслись по отмелям на песок. За рифом океан являл собой бирюзовую пустоту. «Хильда» все еще тащилась в сторону Африки.

Одинокий крик лесного голубя напомнил ему о том, где он находится. Он перекинул через плечо дорожную сумку и стал выбираться по скале на дорогу. Турист, идущий по направлению к аэропорту Сиуэлл в шесть тридцать утра, был необычным зрелищем, а, в отличие от Чарльза Вэйна, Роджер Майлдмэй желал остаться незаметным. Но в шесть тридцать утра в воскресенье дороги были пусты.

Уайлд позавтракал половинкой грейпфрута, жареной летучей рыбой и кофе. Девушка принесла ему поджаренный хлебец с мармеладом, но аппетит еще не совсем вернулся к нему. Он зарегистрировался, и ему поставили штамп в паспорт.

— Надеемся, вы хорошо провели здесь время, мистер Майлдмэй, — с формальной любезностью проговорил иммиграционный офицер. — Вы должны непременно снова приехать сюда.

— Я собираюсь это сделать.

Уайлд закурил сигарету и, расположившись в верхнем холле, принялся читать газету. Он наблюдал, как на длинную посадочную полосу, словно муха, приземлился «бичкрафт». Он прилетел из Сент-Винсента или Доминики, и шестеро его пассажиров приехали побродить по магазинам; подобные прыжки с острова на остров на этих веселеньких маленьких самолетиках стали входить в моду у среднего класса Вест-Индии точно так же, как прыжки с континента на континент уже давно были приняты на вооружение великосветской тусовкой мира. Вскоре «боинг», прилетевший из Южной Америки, с воем промчался к пятачку стоянки. Его пассажиры ринулись в здание, все в солнечных очках вплоть до самого маленького ребенка, с тем озабоченно-деловым видом отдыхающих, который присущ исключительно американцам. В течение получаса аэропорт гудел как улей, а потом снова впал в спячку. Октябрь не был «загруженным» месяцем. Вскоре огромное здание стало откликаться эхом на каждый шаг по плиточному полу. Уайлд, которому пришлось провести немало часов в залах ожидания аэропортов, подумал, что они, как и отели на курортах, носили стойкий отпечаток безликости.

— Еще кофе?

Официантка была миловидной цветной девушкой.

— Я бы предпочел «Дайкири», — сказал Уайлд. — Охлажденный.

Две маленькие соломинки будут хорошо сочетаться с обликом Майлдмэя.

— Теперь следующий самолет только в одиннадцать.

— Именно он-то мне и нужен

— А сейчас всего лишь десять? Должно быть, вам нравятся самолеты, а?

Уайлд сложил газету и скосил глаза на сияние, колыхавшееся в стороне от взлетно-посадочных полос. «Хильда» все еще по-прежнему стремится на восток, ее двигатели стучат, разбивая волну за волной Атлантики. Пока что она никому не интересна: ни самолетам, ни проходящим судам; многие шкиперы уходят так далеко в море в поисках интересной рыбалки. А другая Хильда все еще в постели. Она спала так же экстравагантно, как и жила. Простыни смяты и сползли, подушки на полу, а она лежит на животе, раскинув в стороны руки и ноги. Тело

у нее такое же теплое, как поджаренный хлебец, а кровь пропитана жарой. Но в это утро она будет одна. И каждое следующее утро тоже, по крайней мере некоторое время.

Для Уайлда женщины всегда были только способом добраться до мужчин. Эта женщина, при всей ее банальности и докучливости, тревожила его. Поэтому хоть какая-то реакция была неизбежна. Его руки слегка задрожали, а желудок показался переполненным. Он ненавидел себя, Рэйвенспура, Кэннинга, Стерна и даже Джона Балвера. Все они были частью паутины. Котелки и закрытые зонтики дергали за веревочки, встряхивали паутину, и они начинали танцевать. Но Уайлду приходилось танцевать больше других. Остальные просто его поддерживали. Ну ничего. К завтрашнему дню все растворится в ощущении выполненного задания. То была одна из граней работы, в которой Уайлд оставался непревзойденным. Когда-то он гордился этим.

Ровно в пять минут первого реактивный лайнер «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн» прогрохотал по посадочной полосе и резко взвился в пустое небо. Это был по преимуществу туристический рейс; большинство пассажиров, тринидадцев, направлялось в Англию. Уайлд сидел в середине, в трех сиденьях от окна. Он взял на ленч жареную баранину, картошку и горох, потом запил все «Лагером» и подумал о том, как Англии удается самым замечательным образом переносить себя на расстояние в тридцать пять тысяч миль в лице двух стюардов и одной стюардессы. У этой девушки хорошие ноги. Казалось, у нее слишком много зубов, и все же она оставалась привлекательной. Уайлд решил, что очень многим женщинам есть чему поучиться у стюардесс.

Там, внизу, «Хильда» всасывает последние капли со дна бака, уже чувствуя силу течения, тянущую ее к Кобблеру. А другая Хильда сидит на веранде в черном цельном купальнике, покрикивает на горничную и размышляет, задумчиво глядя на море и гадая, почему они так запаздывают. Она тревожится. За него.

В четыре они низко спланировали над Бермудами. Уайлд никогда не «отдыхал» здесь. Он улыбнулся. Он всегда использовал этот эвфемизм. В этот день он отверг его. Да, он никогда не убивал на Бермудах. И не сделает этого никогда. Решимость нарастала. Возможно, это было частью реакции. Но она месяцами давала себя знать, стучала в мозгу. С тех пор как появилась Джоселин. Сначала всего лишь смутное желание, теперь превратившееся в решимость. Его концентрация была уже не та, что прежде. Следовательно, он больше не был абсолютно надежен. Такую линию рассуждений должен был воспринять даже Кэннинг.

Женщина, сидевшая рядом, улыбалась ему на всем пути из Сиуэлла. Женщины, оказывавшиеся рядом, всегда улыбались ‘Уайлду. Они надеялись, а Уайлд обычно представлял собой наилучшую перспективу. У этой женщины были бледно-оливковые черты лица и тщательно уложенные черные волосы. Рот большой, кружевную белую блузку заполняла грудь, бедра выглядели щедро. Под розовым костюмом располагались хорошее тело и хорошие ноги. На руках — золотое обручальное кольцо и большой бриллиант. Вид счастливый. Цвет — приятный розово-бежевый.

Уайлд улыбнулся в ответ и предложил «Ротманс».

Женщина поколебалась:

— Я обычно курю «Честерфилд». — В ее голосе слышалась восхитительная певучесть.

— Не могу сказать, что питаю слабость к американским сигаретам. Позвольте представиться — Роджер Майлдмэй.

— А я Кэрол Беннет.

Они поели цыпленка, и он заказал бутылку «Клико».

— Как это мило с вашей стороны, — сказала Кэрол. — Вы сели на Барбадосе, мистер Майлдмэй. Но говорите вы не как местный житель.

— Я там отдыхал.

— А я сейчас собираюсь отдохнуть. У своей сестры. Она, знаете, замужем за англичанином. — Когда она улыбалась, на лице появлялось множество ямочек, как будто волна опадает после всплеска. — Мой муж работает в нефтяной промышленности. Он, понимаете, бурильщик. Он собирается присоединиться ко мне в следующем месяце. Мы нигде не были уже шесть лет. Вы знаете Тринидад, мистер Майлдмэй? Сан-Фернандо?

— Проезжал через него, когда рыбачил у пляжей.

— Как интересно. А мы когда-то жили в Пенале. Я уверена, моя сестра с удовольствием познакомилась бы с вами. Она живет в Эпсоме. Там, где скачки.

— Слышал об этом месте, — сказал Уайлд. И мысленно провел диагональ по карте страны. — К сожалению, я живу на острове Мэн.

— Ах, какая жалость. — Казалось, Кэрол искренне огорчилась.

Уайлд спал крепко. Его успокаивало то, что он один из шестидесяти человек, лежащих в комфортабельных креслах, в затемненном салоне, подавленных шумом и огромностью корабля, висящего в двадцати тысячах футов над землей, и каждый их следующий вздох — в руках двоих молодых людей. Ему снилась Джоселин. Проснулся он в четыре. Рядом сверкало светлое, искрящееся небо. Кэрол Беннет повернулась во сне так, что ее волосы касались его плеча. Рот был открыт, и она скинула туфли. Во сне она казалась менее привлекательной. Время от времени она улыбалась. Ей снился отдых. Он думал, что она немногое сможет вспомнить о Роджере Майлдмэе, помимо шампанского.

Он посмотрел на потолок. Завтра в полдень все пляжное побережье будет гудеть как улей, а сейчас полиция с нетерпением ждет наступления дня,- чтобы они смогли возобновить прочесывание отмелей в поисках тел, которые никогда не найдут. Хильда убита горем. Интересно, что она рассказала. Трагедия останется необъяснимой, если только она не намекнет, что двое мужчин ненавидели друг друга и вполне могли подраться и упасть за борт. Может быть, так и будут считать. У барбадосской полиции не было никаких оснований тревожиться из-за того, что они не смогли найти паспорт Чарльза Вэйна в его номере; он вполне мог взять его с собой на яхту. Они найдут бумажник и письмо и напишут сестре Чарльза Вэйна, и письмо пойдет по своим каналам, пока не достигнет Кэннинга, а Кэннинг ответит на него, благодаря за сочувствие и умоляя переслать оставшиеся вещи дорогого покойного брата.

Если это станет концом истории, дело Хартмана можно будет считать самым успешным заданием. Но существует опасность появления непредусмотренной заранее детали, к примеру, кто-то мог видеть, как вчера утром он материализовался на вершине скалы. Или просто барбадосская полиция окажется слишком подозрительной. Уайлд с величайшим уважением относился к полицейским. Он ожидал от них проявления самых лучших качеств и всегда должным образом принимал это в расчет. Он предполагал, что они расследуют действия и поведение Чарльза Вэйна с момента его прибытия на Барбадос и, соответственно, обнаружат, что он вообще не приезжал на остров, по крайней мере, в качестве официально зарегистрированного пассажира какой-либо известной компании.

Без сомнения, тогда они обратятся за помощью на соседние острова, чтобы проследить нелегальный въезд. Им также может прийти в голову проверить всех тех, кто вчера официальным образом покинул остров, и сверить этот список со списком прибывших в тот день, когда Чарльз Вэйн зарегистрировался в отеле. Если ему повезет, думал Уайлд, единственным совпадением в этих списках окажется Роджер Майлдмэй. Но Уайлд не верил в везение.

К тому времени, однако, пройдет по меньшей мере неделя с тех пор, как «Хильду» обнаружат разбившейся о скалы Кобблера. Барбадосская полиция, несомненно, узнает, что Роджер Майлдмэй покинул их остров, чтобы оказаться на еще более маленьком острове Гернси в проливе Ла-Манш, откуда он отбыл за три недели до этого. Но к сожалению, никто на Гернси никогда ничего не слышал о Роджере Майлдмэе, поэтому след потеряется. А Хильда? Барбадосская полиция не станет оповещать об этом Хильду Хартман, доказать связь Чарльза Вэйна, Роджера Майлдмэя и Гюнтера Хартмана она никогда не сможет. Дело так и останется открытым. Дело номер 23.

В Хитроу было облачно. Девушка из наземной службы спросила: «Пожалуйста, кто на пересадку?» — и Уайлда, помахавшего на прощание рукой миссис Беннет, оттеснили. Таможенная и иммиграционная службы больше интересовались его сертификатом о состоянии здоровья, чем им самим или его скудным багажом. Роджер Майлдмэй путешествовал с британским паспортом, и его не останавливали. Зал вылета, как всегда, был переполнен. Английское лето закончилось, и все эти нервные люди двинулись за солнцем в Испанию, на Мадейру и Канарские острова. Они обсуждали погоду, вероятность туманов и где сейчас находятся их жены, а если это были жены, то они обсуждали, где сейчас находятся их дети. Уайлд прошел в бар.

— Вы умеете делать «Фриско»? — обратился он к бармену.

— Нет.

Существует разница между средним барбадосским владельцем бара и средним британским барменом. Уайлд выпил виски со льдом и отправился в мужской туалет. Он повесил шляпу и плащ на крючок у двери, снял солнечные очки, вымыл руки, потом вернулся к двери и, проигнорировав шляпу, надел плащ наизнанку. Новый плащ был темно-синего цвета. Он вернулся в зал. По билету он все еще оставался Роджером Майлдмэем, но слова «высокий человек в плаще цвета хаки, мягкой шляпе и солнечных очках» больше не вызвали бы его образ в памяти спутников-пассажиров, в особенности через неделю.

На Гернси было ясно. В октябре остров неизменно наслаждается коротким бабьим летом, которое в честь доброго святого называли «летом святого Мартина». Остров был так мал, что с борта заходившего на посадку «вискаунта» его можно было обозреть во всей целостности, как рельефную модель. Было четырнадцать минут двенадцатого, и солнце сверкало на крышах тысячи и одной оранжереи. Гернси представлял собой один огромный сад-рынок и все же сохранял при этом странную привлекательность. На юге гранитные скалы поднимались над морем примерно на триста футов; с севера остров спускался к морю серией обрывистых долин и песчаных бухточек, которым придавали зрелищности гранитные камни, серые и цвета ржавчины, выступавшие из земли и воды. Характер у жителей был чисто островной — независимый. Уайлд подумал, что Питеру Рэйвенспуру повезло во многих отношениях.

Солнце было на удивление теплым. Уайлд сошел с самолета последним, одинокий приезжий в толпе местных жителей, возвращавшихся домой после окончания отпусков. Он прошел в слишком маленький зал ожидания, где гудела полоса конвейера и постукивали выползавшие на ней чемоданы. Кружились люди, дети с визгом носились взад-вперед. Уайлд перекинул через плечо дорожную сумку и прошел вниз по проезду мимо таксистов. Ветер трепал его волосы и скользил между зданиями. Самолетов было мало. Аэропорт Ла-Вилльяз готовился к долгой зимней спячке.

Он закурил и стал ждать автобуса. Если бы солнце было чуть горячее, а ветер не такой резкий, он мог бы снова почувствовать себя на Барбадосе, на расстоянии целой жизни и трех тысяч миль. Он смотрел, как машины потоком выезжали со стоянки. Загорелые и обветренные люди внутри них были спокойными и счастливыми. Их лица выражали нечто большее, чем обычное приподнятое настроение после полета, они словно бы сообщали, что их существование продолжается, что они побывали во внешнем мире, заправились впечатлениями, а теперь вернулись домой, в мир, где промышленные споры отсутствовали, армия также отсутствовала, а полиция проводила время, гоняясь за нарушителями правил дорожного движения. Им не нужны были документы, чтобы уехать и чтобы вернуться; при всей своей независимости для иммиграционных служб они были частью Соединенного Королевства. И для них это означало всего лишь экономию времени и удобство. В то время как для Уайлда было вопросом жизни и смерти, потому что при возвращении на Гернси после отдыха под парусами никому в голову бы не пришло попросить его показать паспорт. Что и говорить, Кэннинг раскопал превосходный черный ход для того, чтобы он мог безбоязненно приезжать и уезжать с Британских островов.

Автобус доставил его в город. Сент-Питер-Порт смотрел на восток, прильнув к одной стороне обрывистого небольшого холма. Он креп и разрастался веками без всяких осложнений. Даже пять лет нацистской оккупации оставили на нем не слишком много шрамов. Многие дома выглядели старыми и на самом деле таковыми и были. Большинство из них занимало совсем мало места — земля под строительство стоила на Гернси целое состояние. Сент-Питер-Порт успокаивал, тогда как Бриджтаун тревожил. Если здесь не бросалось в глаза поразительное богатство, то и следов откровенной бедности тоже не было.

Гавань простиралась в стороне от широкой эспланады. Она была целиком произведением человеческих рук, и черные скалы все еще стояли кучками возле бетонных волнорезов. Прилив вошел в силу, так что сейчас даже во внутренней гавани моторные лодки гарцевали у причалов. Дальше стояли на якорях полдюжины морских яхт. Тоненькая струйка людей в дождевиках удалялась от причала почтового корабля, а далеко в море виднелся крохотный красно-бело-синий игрушечный кораблик, который шел под парами мимо маленьких островов Херм, Сарк и Джету, направляясь к Кэскетс, а потом в Веймут. Современные обтекаемые линии кораблей казались неуместными в этих местах, где время остановилось. И как бы в доказательство этого доминировал надо всем замок Корнет, возвышавшийся огромным, ржаво-гранитным четырехсотлетним массивом над южным волнорезом гавани.

Сойдя с автобуса, Уайлд направился вдоль дока. В конце его он оперся о перила и закурил сигарету. Он наблюдал, как к ступенькам под ним осторожно подходит лодка.

Стерн ступил на берег с фалинем. Он был удивительно маленьким человеком, его тело было словно составлено из спичек; от этого его голова с крупным носом и толстыми губами казалась чересчур большой. Его зеленые глаза были такими же безжизненными, как седые редеющие волосы. Сейчас ему было за пятьдесят, но в свое время его обманчивая худоба и кажущаяся беспечность стали фатальными для очень многих людей. Это было во время войны, когда он и Питер Рэйвенспур работали вместе. Работа их продолжалась до того дня, как пуля в бедро превратила Рэйвенспура из оперативника в связного. Должно быть, они были отличной парой, подумал Уайлд. Мелкий и смертоносный, парочка пираний. Разумеется, во время войны это было относительно просто. Вопросы законности не принимались во внимание. Уайлд, начавший заниматься этой работой в результате необычного инцидента в Корее, часто жалел, что не родился лет на пять раньше.

Стерн оперся о перила рядом с ним.

— Первый приличный день за последние две недели. Большую часть времени дул ветер в шесть баллов. Некоторым все время везет.

Он выговаривал слова тщательно, сознательно убирая любые следы акцента. Его родители добрались до лондонского Ист-Энда из Богемии в начале века, и он был младшим из тринадцати детей. Он считал Уайлда своим самым близким другом в организации, потому что Рэйвенспур и Балвер были выпускниками Сандхерста . Но в отличие от Уайлда Стерна в шестнадцать лет в регулярную армию отправил его собственный безработный отец. Удивительно, но он добился успеха. Уайлд подумал, что Стерн, вероятно, не смог бы подняться так высоко, если бы не объединил силы с Рэйвенспуром.

Уайлд сел на весла. Поработать физически было самым быстрым способом переориентироваться. Роджер Майлдмэй и Чарльз Вэйн исчезли из его крови, а Хильда Хартман медленно уходила из памяти. Они подошли к борту «Реджины А». Это был тридцатифутовый бермудский шлюп с осадкой восемь тонн, построенный до войны для гонок. От изогнутого носа до кормы, напоминающей по форме каноэ, ее кремовые борта были исполнены энергии. Даже на якоре она выглядела быстроходной.

Джон Балвер ждал их в каюте с замороженным коктейльным шейкером; он знал о пристрастии Уайлда к коктейлям и с этой целью установил холодильник. Балвер был среднего роста и среднего сложения. Волосы песочно-коричневые, глаза серые. Черты лица невзрачные. Он не мог похвастаться даже шрамами, не курил и пил только в обществе и очень умеренно. В свое время он был смертельно опасен именно потому, что выглядел так безобидно. Некое отсутствие индивидуальности в его чертах, ненормально хрупкие запястья и деликатные белые пальцы могли ассоциироваться разве что с клерком из восемнадцатого столетия, никогда не видевшего дневного света. Но никто лучше него не обращался с ножом. Он принял эстафету у Рэйвенспура и Стерна в суровые дни атомных секретов и берлинской воздушной дороги, когда люди впервые осознали, какая тонкая линия отделяет настоящую войну от «холодной». Он работал один. Со временем ему потребовался преемник, и он отыскал Уайлда. В профессии не было ничего, чему бы Уайлд не научился у Балвера — хотя и не без помощи Стерна.

Балвер наполнил два бокала для шампанского пенящимся коричневым «александером». Стерн налил себе бледного эля. Они подняли бокалы за Уайлда.

— Никаких накладок, — сказал Балвер. Это был не вопрос, а утверждение.

Уайлд уселся на койку по правому борту и почувствовал, как его мышцы расслабились, словно он погрузился в теплую ванну. Эта маленькая, покрытая темным лаком каюта, с приборной доской, с радиопередатчиком, с хронометром и барометром на верхней полке, тихими звуками плескавшейся воды и звенящими шкотами, воплощала собой конец напряжения, завершение его миссии.

— Никаких накладок, — сказал он.

Еще один автобус, еще одна поездка в глубь острова. На Уайлде были голубой гернсийский свитер, джинсы и ботинки на резиновой подошве. Он выглядел как обыкновенный яхтсмен, обветренный и бесконечно уверенный в том, что завтрашние проблемы будут не сложнее сегодняшних.

Было двадцать одна минута третьего, и утренний намек на барбадосское солнце прошел. К юго-востоку собирались тяжелые облака. Будет гром и сильный ветер, прикинул Уайлд. Он сошел с автобуса ш спустился вниз по узкому проулку в одну из нескольких долин, удивительным образом притаившихся в центре острова. Двое маленьких мальчишек появились с поля рядом и пронеслись мимо, за ними с лаем мчался терьер.

Он подошел к полудюжине бунгало, которых спасали от однообразия чудесные садики. Весна — лучшее время для гернсийских садов, когда повсюду раскрываются люпины и азалии, а властвуют надо всем нарциссы. К октябрю уже чувствовалась некоторая усталость, ощущение второй половины жизни, предощущение грядущего упадка. Но садоводство — самое популярное времяпрепровождение на Гернси, и лужайки все еще сверкали зеленью, а гортензии обещали аромат своих влажных белых и розовато-лиловых цветущих шапок. Уайлд подумал, станет ли он тоже любителем-садоводом, когда отойдет от дел. У него не было особого дара выращивать цветы, и все же он считал, что создавать, а не разрушать могло бы быть очень приятно.

Он толкнул скрипучие белые ворота и захрустел по покрытой гравием дорожке. Питер Рэйвенспур реконструировал фермерский дом шестнадцатого века. Глядя на зеленые поля и оранжереи, невозможно было представить, что море окружало дом на расстоянии менее двух миль. Уайлд стоял под норманнской аркой, которая вела в цветник, и разглядывал огромные гранитные блоки и красную черепичную крышу. Каждый раз, приезжая сюда, он думал, как, должно быть, был прекрасен этот дом, когда стоял в одиночестве, царя надо всем, что охватывал взгляд, до того, как бунгало начали пробивать себе место вдоль дороги, наподобие разрастающейся грибницы. Но таких домов на Гернси было много. Как и для Уайлда, для Питера Рэйвенспура основным занятием в жизни было не привлекать к себе внимания. Гараж был пуст. Питер, как и подобает армейскому офицеру в отставке, делил свое время между выращиванием роз и игрой в гольф.

Уайлд вытащил ключ из внутреннего отделения бумажника, открыл входную дверь и вступил в зал с низким потолком; источенные бревна обещали, что в один прекрасный день дом рухнет и превратится в кучу изъеденной червями древесины. Пол, застеленный ковром, и включенное центральное отопление делали, однако, его уютным.

Лестница заскрипела, когда Уайлд стал подниматься наверх. На лестничной площадке он небрежно и рассеянно отворил первую дверь справа. Свет ослепил его — белый, яркий, ударил прямо в глаза.

— Не шевелитесь, — проговорила женщина. — И поднимите руки.

Уайлд подождал, пока зрение восстановится. Пахло гвоздиками. «Беллоджиа», подумал он, вместе с запахом масла для загара. Голос был очень тихий. Чуточку иностранный, чуточку гнусавый. Вероятно, венгерка, учившаяся в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса.

Женщина была обнажена. Она сидела на одеяле на полу, прямо под лампой для загара. Уайлд сначала увидел автоматический пистолет 25-го калибра, но тут же забыл об этом. Позади пистолета сверкала коричневая кожа полных тугих грудей и широких бедер. Живот у женщины был плоский и быстро двигался в такт ее частому дыханию; Уайлд напугал ее точно так же, как она напугала его. Женщина встала, продемонстрировав длинные и стройные ноги. Она вся блестела от масла и пота. Ее лицо тоже не разочаровало; оно имело совершенную форму сердечка и было прекрасным даже под круглыми черными очками. Нос греческий, рот большой, подбородок вздернут. Волнистые темно-рыжие волосы достаточно длинные, чтобы прикрыть уши. Уайлд подумал, что она — лучшее, что ему доводилось видеть за многие годы.

Женщина наклонилась, не отводя пистолета от его живота:

— Ложитесь.

— Вы серьезно?

— Лицом на пол. Руки и ноги в стороны. Двигайтесь помедленнее.

— Я думаю, нам следует немного поболтать.

— Вы будете говорить с моим дядей. Ложитесь.

Уайлд вздохнул и встал на четвереньки. Ему больше не было ее видно, но запах приблизился. Она встала около него на колени, и ее левая рука скользнула по гернсийскому свитеру и по брючине. Он гадал, не стоит ли ее сейчас разоружить. Это могло оказаться фатальным. К тому же любопытство было сильнее.

Женщина отодвинулась.

— Как вы вошли в дом?

— У меня есть ключ. — Он слышал, как звякнула «молния». — Знаете, — сказал он, — это вам следует объясниться. Я знаю Питера Рэйвенспура много лет, и вот чего у него никогда не было, так это племянницы.

Со двора донеслось рычание двигателя. Лампу для загара выключили. Уайлд повернул лицо к двери. По лестнице поднимались — с трудом, одну из ног скорее тащили.

— Питер, — произнесла женщина.

Дверь отворилась. Питер Рэйвенспур был не выше Стерна, но гораздо шире, не будучи при этом тучным. Размах плеч не в меньшей степени, чем ширина груди, указывал на необычайную физическую силу. В черных волосах виднелись седые пряди, коротко подстриженная борода была совершенно белой. На нем были дубленая куртка и вельветовые брюки, он опирался на палку, чтобы ослабить нагрузку на искалеченную ногу.

— Боже милостивый! — Рэйвенспур не мог поверить своим глазам.

— Добрый день, — сказал Уайлд.

— Думаю, тебе лучше позволить ему встать, — обратился Рэйвенспур к женщине. — Это человек, которого мы ждали.

— Вы Уайлд? — Она посмотрела на крохотный пистолет. — Джонас Уайлд?

— Джонас никогда не нападает на женщин, пока его не представили, — пояснил Рэйвенспур. — Ее зовут Марита, но ей нравится, когда ее называют Мари.

Женщина вдруг засмеялась:

— Мне следует принести вам извинения, мистер Уайлд.

Она убрала пистолет в ящик прикроватной тумбочки и прикурила «Балканское собрание». Затем надела зеленые обтягивающие брючки, свитер под цвет брюк и сунула ноги в золотые пляжные сандалии. У нее были довольно симпатичные ступни. Уайлд сначала не заметил их.

— Ах… да. Думаю, вы можете сделать нам чай, моя дорогая. Но не для Джонаса. Как я понимаю, он предпочтет что-нибудь выпить.

— Что-нибудь длинное, — сказал Уайлд. — Бакарди с содовой и много льда.

— Как необыкновенно, — проговорила женщина. — Англичанин, который не пьет чай, но зато кладет лед в коктейли.

— Не думаю, что ты можешь назвать Джонаса образцовым англичанином. У него мать американка.

Рэйвенспур провел Уайлда в гостиную, двойное матовое окно которой выходило в розовый сад.

— Должно быть, поездка удалась. Ты выглядишь лучше, чем когда-либо.

Уайлд сел и закурил сигару «Бельфлер».

— Жаль, что не могу сказать этого о тебе.

— Это все чертова нога. Сплошное месиво артритных болей. Неудивительно поэтому, что Мари здесь.

— Ты никогда не рассказывал мне о ней.

— Я и сам не знал, добрый мой приятель. Она появилась две недели назад, ты уже отбыл к солнечному Карибскому морю. Оказалось, что ее отец, мой давно утраченный брат, полгода назад умер в Калифорнии, и теперь я ее единственный оставшийся родственник. Очень хорошо, что я выгляжу такой же развалиной, какой себя чувствую. Ее появление вызвало определенное оживление. Это очень маленький остров.

— Я уже заметил. Я бы сказал, что Кэннинг довольно хорошо обошелся с тобой.

— Ты так считаешь? Ты не находишь, что она чересчур властная? В сущности, не совсем в моем вкусе. Она смертельно опасна с этой своей игрушкой и, помимо того, умеет кое-что еще. Будем надеяться, что здесь ей это не пригодится.

— Если Кэннинг решил завести в твоем холостяцком хозяйстве прекрасную телохранительницу, старина, то вовсе не потому, что он хочет, чтобы ты провел в постели последние годы жизни.

— Маршрут работал без единого сбоя на протяжении десяти лет, — задумчиво проговорил Рэйвенспур. — И если сбой произойдет, то, как мне представляется, он будет слишком велик, чтобы даже Мари могла с ним справиться.

— Мари может справиться с чем угодно.

Женщина вошла в комнату с подносом.

После чая они целый час подбирали новую личину для Уайлда. Рэйвенспур занимался паспортами и соответствующими легендами. Джеймсом Уитмэном Уайлд может стать в любой момент, как только Кэннинг решит, что ему следует снова отправиться в путешествие. Мари сидела, свернувшись калачиком на кушетке в дальней стороне комнаты, читая «Толкование сновидений» Фрейда. Она курила одну за одной турецкие сигареты, запах которых умудрился перебить даже аромат сигар Уайлда. Она казалась ему настолько же чарующей, насколько тревожащей. У нее были широко расставленные ореховые глаза. Губы даже в минуты отдыха были плотно сжаты. В этот день она была спокойной и собранной. И все же в чем был смысл ее присутствия здесь? Возможно, она была следующей на очереди на подобную работу, но даже для такого бесцветного воображения, каким обладал Кэннинг, это был неудачный выбор. Как заметил Питер, остров слишком маленький. В кругу более успешных цветоводов и отставных госслужащих, вернувшихся из Восточной Африки, Мари Рэйвенспур будет выделяться как четырехмачтовая барка среди нефтяных танкеров. Кэннинг определенно не мог стремиться к такому эффекту.

— Ну, похоже, теперь все выправили, — наконец проговорил Рэйвенспур. — Через час я играю в бридж у себя в клубе. Могу подвезти тебя до доков.

— Сяду на автобус, — ответил Уайлд. — Прилив не начнется раньше восьми. Я подумал, что нам с Мари было бы неплохо узнать друг друга поближе.

— Так и думал, что тебе этого захочется. — Рэйвенспур протянул руку. — Ну, Джонас, едва ли мы с тобой еще увидимся до Рождества.

— Кто знает. Не слишком переутомляйся семейными развлечениями, старина.

Мари закрыла входную дверь.

— Я рада, что вы решили остаться, мистер Уайлд. Мистер Кэннинг предполагал, что нам следует познакомиться. Вам принести что-нибудь?

— Не сейчас, — ответил Уайлд.

Мари пересекла комнату и подошла к подножию лестницы.

— Хорошо, если вы дадите мне несколько минут, я приму душ. После загара я чувствую себя липкой.

Уайлд докурил сигару. Через десять минут он поднялся по лестнице и открыл дверь. Сидя перед туалетным столиком, Мари расчесывала влажные волосы. На ней был бледно-голубой халат. Она положила расческу, оперлась руками о подбородок и стала наблюдать за ним в зеркало.

— Не думаю, что нравлюсь вам, мистер Уайлд.

— Я пока что отложу решение. — Он вставил ей в губы сигарету. — Вы возбуждаете мое любопытство.

Она отошла от туалетного столика и легла на кровать.

— Мне всегда говорили, что любопытство — единственная роскошь, которую мы можем себе позволить. — Она села. — Например, мистер Уайлд, вы восхитительно загорелый. Слишком загорелый для октября в этой части света. Я бы сказала, что вы побывали в Вест-Индии. Можно мне говорить такие вещи?

— Нет.

Он сел рядом с ней и поцеловал в губы. Она распустила пояс на халате и снова легла. Ему пришло в голову, что она уже некоторое время предвкушала этот момент. Она была настойчивой, не будучи страстной, скорее хотела одержать победу, чем утолить желание. Когда она расслабилась, сделала это неохотно, словно все еще не была уверена в своем успехе.

Она села, задумчиво вытащила из-под себя халат.

— Палач правительства ее величества. Ты не находишь, что это величайшая ответственность?

— Нахожу, — ответил Уайлд.

Мари пересекла комнату. Двигалась она восхитительно. Среди вещей, которые он запомнит о ней, будет прохлада ее плоти и кошачья грация движений. Она села у туалетного столика и помазала кремом следы от его зубов. Затем, нахмурившись, сказала:

— Когда начинаешь заниматься этим делом, ты так невинна. И постепенно до тебя начинает доходить. Печатаешь на машинке в правительственном управлении, имеешь дело с совершенно секретной информацией и знаешь, что за тобой следят, и думаешь, что в действительности представляют собой люди из МИ-5 и кто из коллег, которые бродят по офису, следит за тобой и чем он отличается от тебя. А потом тебе дают особое задание, и уже работаешь именно с ними, и обнаруживаешь, что они обычные люди, такие же, как ты, у которых язва желудка, и дом в рассрочку, и свои проблемы, и расслабляешься, пока не начинаешь понимать, что они — не последняя инстанция, что за МИ-5 и их заботами о пассивной безопасности существует маленькое ядро, занимающееся активной безопасностью, и снова начинаешь гадать, уже с большими основаниями, потому что чувствуешь, что в конце концов именно эти парни всю жизнь бродят по арабским базарам, как Лоуренс, или нацеливают мощные фотокамеры на третье окно слева на четвертом этаже Кремля. Ты думаешь, вот они должны быть другими. От одной мысли о них захватывает дух.

А потом тебе снова дают особое задание, и снова обнаруживаешь, что они тоже всего лишь люди. О, они обходительны и могущественны, как лучшие американские консультанты по бизнесу или агенты по недвижимости, но все равно всего лишь люди. И снова расслабляешься, а потом совершенно неожиданно начинаешь понимать, что и это не последняя инстанция. Тебе все известно об обычных службах безопасности. И о службе чрезвычайной безопасности, которая одновременно придает нам силы и разрушает безопасность того парня. Но что происходит, каким образом чрезвычайная безопасность рушится? Когда в игру вступают Джеймсы Бонды мира сего? Когда кто-то отказывается от всего, что мы предлагаем, и идет к другим? Когда кому-то из наших мальчиков промыли мозги? Когда его перспективному будущему угрожает полная катастрофа? Такие вещи, как ты знаешь, случаются, и довольно часто, потому что много доказательств вокруг. Так кто же расчищает эту грязь? И тогда начинаешь думать и гадать о нем, только на этот раз это действительно догадки, потому что все держится в таком секрете, что никто не смеет даже намекнуть на это. Ты знаешь, как они тебя называют?

— Ликвидатор, — сказал Уайлд. Он смотрел, как она закуривает сигарету, возвращается к нему, подкладывает подушки на другом конце постели и садится там, выдыхая дым сквозь расширившиеся ноздри.

— Потому что на самом деле ты не существуешь, не так ли?

— Я плод воображения Кэннинга. Когда я уйду, об этом не будет даже записи в отчетах.

Мари с силой откинулась назад, на подушку, ее растрепанные волосы казались красным пятном на белом. Лицо — безупречно вырезанной маской из слоновой кости. На коже блестел пот. Она выдохнула сладкий ароматизированный дым вверх, прямо над собой. Снаружи по крыше ударили первые капли дождя.

Мари вздохнула и продолжила:

— И вот наконец получаешь последнее задание и оказываешься здесь. Теперь ты принадлежишь крохотному ядру внутри ядра, которое находится внутри коробочки, которая находится внутри чемодана, который лежит в огромном запертом особняке. Ты часть сети, которая дает возможность действовать Джонасу Уайлду. И в один прекрасный день ты оказываешься с ним в постели и… ну, чувствуешь себя несколько странно.

— Неужто ты пытаешься сказать, что оказала бы человечеству огромную услугу, если бы сегодня спустила курок?

— А, это! — Смех Мари был нервным. — Я полагаю, что ты мог бы отнять его у меня в любой момент, как только тебе этого захотелось бы.

— Не в любой момент. Но ты сделала ошибку, когда стала обыскивать меня.

— Конечно. Ты ведь никогда не носишь оружие, не так ли, мистер Уайлд? Это все каратэ.

— Каратэ — это спорт, — ответил Уайлд. — Когда я хочу расслабиться, то занимаюсь парусным спортом или играю в шахматы. Ты знаешь, выслушав только что историю твоего недавнего прошлого, я уверен, что ты не очень-то много узнала о безопасности.

— Может быть. Но мне хотелось бы сказать тебе кое-что?

— Не стоит?

Мари встала. Подошла к туалетному столику, чтобы затушить сигарету.

— Ты должен доверять Кэннингу.

— К сожалению.

— Хорошо, меня сюда прислал Кэннинг. — Она села рядом с ним. — Я могу это доказать. Ты приехал сюда с Джоном Балвером, Балвер — это твой партнер по лодочной мастерской в Лаймингтоне. Дважды, а иногда трижды в год ты отправляешься в поездку на яхте по Ла-Маншу, во время которой останавливаешься здесь. Так делают почти все яхтсмены. И опять-таки, как все яхтсмены, ты сходишь на берег, чтобы выпить в пабе, только ты не возвращаешься на борт. Ты приезжаешь к Питеру, забираешь документы, билет, садишься на самолет и отправляешься туда, куда тебе следует ехать, чтобы сделать то, что ты должен сделать. Тем временем Джон Балвер возвращается в море и появляется на Гернси только через три недели, по пути домой, а ты уже здесь, чтобы снова подняться на борт и снова стать Джонасом Уайлдом, джентльменом и яхтсменом. Вы называете это маршрут. Понимаешь? Разве это работает не так? Разве это не доказывает, что ты можешь мне доверять?

Уайлд обнял ее за плечи и притянул к себе. Ее кожа была словно бархат.

— Это доказывает, — задумчиво проговорил он, — что ты знаешь чертовски много.

 

Глава 4

Днем, в двадцать минут четвертого во вторник 19 октября, «Реджина А» была на своей стоянке на реке Лаймингтон. Уайлд выпил мартини с Балвером, сошел на берег и вывел из гаража «Остин-Хили-300». Это была британская гоночная машина зеленого цвета, с черной отделкой. Он гнал на ней что было мочи, казалось, она готова была взлететь. Обычно по дороге домой он окончательно расслаблялся. Он думал о Джоселин и об ужине, который она ему приготовит: коктейль из креветок, поджаренная на гриле свинина с кукурузой и замороженные кусочки манго. Только коктейль будет сюрпризом. Она много трудилась, чтобы изобрести что-то новенькое. «Для твоего нефритового нёба», — говорила она полушепотом с характерным придыханием.

В этот день привычные мысли перемежались другими. Аррас красный. Он улыбнулся. Ему пришло в голову, что в ней было что-то пугающее. И все-таки слишком много воды утекло с тех пор, как он перестал бояться мужчин. А уж женщин он никогда не боялся. Так что в этом страхе не было ничего личного. Он происходил от того, что ей удалось достичь. Она поместила себя в центр его частного мира. Чтобы сохранить этот мир, необходимо было выяснить, как и зачем ей удалось это сделать.

Он остановился на Принтйнг-Хаус-сквер и дал объявление, которое большими печатными буквами гласило: «МОЛИСЬ ЗА МЕНЯ, ПИТЕР; ПИТЕР, МОЛИСЬ ЗА МЕНЯ».

— Вы хотите, чтобы слово «Питер» повторялось? — спросила девушка.

— Да, — ответил Уайлд.

Он подъехал к своему гаражу, располагавшемуся вблизи квартиры в Бэйсуотере. Она занимала верхний этаж викторианского здания, поделенного на три секции. Боковая улица была очень тихой, дом — бескомпромиссно безобразным. Лифта не было. Обе соседние квартиры занимали женатые пары, воспринимавшие Уайлда как распутного повесу. За десять лет они не перемолвились ни словом, если не считать «доброго утра».

Он отпер входную дверь и остановился в маленьком холле, слушая стереопроигрыватель, игравший очень старую аранжировку Шоу «Ревность». Вдохнул знакомый запах талька. Открыл дверь спальни. Ключ Джоселин лежал на туалетном столике. Туфли стояли в изножье кровати, одежда валялась поверх нее. Он разделся, положил свои вещи рядом с ее одеждой и вошел в гостиную. Здание перестроили, руководствуясь соображениями скорее экономии, чем удобства, и ванная располагалась рядом с кухней на другом конце этажа. Он остановился, чтобы поставить новую стопку пластинок и насладиться чувством возвращения в свою башню из слоновой кости, к своей собственной личности. Он обставил эту комнату несколько лет назад, когда впервые понял, что в его профессии можно выжить. Ковер цвета маренго, стены — цвета грибов, мебель от Пола Маккобба и стереосистема «хай-фай» составляли обстановку его гнезда; плюс набор шахмат в коробке из красного дерева на кофейном столике, книжный шкаф с основательно зачитанным и глубоко личным подбором книг: текущий «Уитейкер» и последнее издание «Современных шахматных дебютов» соседствовали с двумя Кинси, трехтомником Гибсона, «Энциклопедией мировой истории» Лангера, пятью томами Огдена Нэша и старым и довольно ценным иллюстрированным изданием Брантома.

Он прошел в ванную комнату. Вода плескалась у самых краев ванны. Джоселин нравилось утопать в ней. В одежде она выглядела четырнадцатилетней; обнаженной казалась на год-два старше; отмокая в ванне, прибавляла себе еще несколько лет. Ей было двадцать два. Она была словно дыхание ветерка, и иногда Уайлду хотелось, чтобы на ней было написано: «Обращаться с осторожностью». Одинокий человек уже по природе своего призвания, мужчина, профессионально использовавший женщин, не сильно заботясь, причиняет ли он им боль, он познал некоторые волнующие моменты в первые дни их дружбы. Он не сомневался, что безразличная ласка все равно обожжет ее руки или проникнет сквозь ее ребра, как сквозь заросли камыша.

Он никогда не уставал изумляться тому, что мог серьезно предполагать, будто влюблен в нее. Она была хорошенькой, миниатюрной и по-своему чувствительной. У нее были коричневые, абсолютно прямые волосы до плеч; они походили на нитки. Ее компактная фигурка была в высшей степени чувственной. Ее цвет был голубовато-розовый. Она принадлежала к тем женщинам, которым на улице Уайлд не стал бы смотреть вслед. Они познакомились, потому что ее отец попросил Джона Балвера построить для него лодку. Гарольд Кирби был человеком из Сити, заседал в нескольких советах директоров и не вполне одобрял плебейские интересы своей дочери. Она постоянно болталась в Лаймингтоне, пока закладывали киль, и Балвер решил, что Уайлд — подходящая фигура, чтобы заставить ее изменить интересы. Уайлд пригласил ее на ужин.

Это было полгода назад, вскоре после того джорджтаунского дела, когда он впервые почувствовал неуверенность в себе. Джоселин заворожила его с самого начала, потому что была совершенно безразлична к нему как к Уайлду. Она жила своей собственной жизнью, и он случайно оказался рядом. Когда потом он привез ее сюда, она, пока он смешивал коктейли, разделась и легла в постель без всякого намека на кокетство. Она считала, что если мужчина ей симпатичен, то самым лучшим проявлением дружелюбия будет переспать с ним. Но он думал, что с той ночи она больше не спала ни с кем другим.

Джоселин надула губки, и он поцеловал их, а потом вставил в них сигарету и зажег ее.

— Вода еще горячая?

Джоселин кивнула и передала ему мыло. Он сел напротив нее, вода ласкала ему плечи. Она была угрозой для безопасности, в том смысле, в каком любая женщина или любой мужчина, с которыми Уайлд позволял себе слишком сблизиться, были угрозой для безопасности. И все же за полгода его сомнения рассеялись. Он был другом, с которым ей нравилось спать, есть, разговаривать, гулять, кататься на машине и вместе пить коктейли. Они никогда не говорили о чем-то, имеющем более глубокий смысл.

Джоселин встала, расплескивая воду. Уайлд прошел за ней в холл. Она стояла перед коктейль-баром, отмеряя водку, а вода стекала у нее по бедрам. С проигрывателя доносилась «Нитка жемчуга». Она включила смеситель и нырнула в объятия Уайлда. Положила голову ему на грудь. Он потянулся через нее, чтобы выключить смеситель и наполнить два ледяных коктейльных бокала. Она поежилась, отпив напиток.

— Ты голоден?

— Уже нет.

Шторы были закрыты, и в комнате царил полумрак. Зазвенел будильник. Уайлд протянул руку, хлопнул по столу, но ничего не обнаружил. Часы стояли с другой стороны.

Звонки прекратились Он перекатился и нашел Джоселин. Она уже проснулась, одновременно расслабленная и настороженная. Она мало говорила и постоянно хотела его; он думал, что большего просить от женщины невозможно. Ее сила удивляла и радовала. Зубки у нее были острые, а ноготки длинные. Она была комком сконцентрированной страсти, восхитительно сконструированной живой проволокой.

Джоселин откинула одеяло, потянулась и подошла к окну. Раздвинула шторы, и на долгое мгновение ее силуэт застыл на фоне внезапно яркого света. Уайлд вздохнул. Снова было утро. Среда, 20 октября. Он наблюдал, как Джоселин пересекала комнату и открывала дверь в холл. Пока она примет душ, кофе будет готов; он будет черным и очень сладким. Возможно, настоящая причина, почему Джоселин стала так важна для него, заключалась в том, что она потрудилась узнать, что именно ему нравится и что не нравится, и заботилась о том, чтобы он получал то, что любит, при первой возможности.

Уайлд положил руки под голову и задремал, а потом проснулся и увидел, как она идет к нему, бесшумно ступая босыми ногами по ковру. Солнечный свет заливал комнату, подчеркивая тени на ее теле, на шее, на груди и в паху. Она поставила чашки на столик около кровати, и он обвил рукой ее талию и потянул на себя. Она была еще теплой от горячего душа.

— У меня только полчаса, — сказала она. — Будильник звонил целую вечность.

— Когда-нибудь я разберу его на части.

— Почему ты так его ненавидишь? — Она отодвинула его руки и села.

— Отслужив в армии, я устроился в Сити. Нашел работу в офисе. Это самая низкая форма человеческого существования. Мою жизнь определяли звонки. Почти как сейчас твою.

Джоселин села за туалетный столик и начала расчесывать волосы. Ей нравилось это занятие, и она каждое утро с удовольствием сто раз проводила щеткой по волосам.

— Как тебе удалось спастись?

— Благодаря дружественным северным корейцам. Я снова надел форму, не успев даже сказать «сэр».

— Теперь не модно служить в армии с удовольствием. — Джоселин оделась быстро и собранно. Она была стенографисткой, и Уайлд думал, что должно быть очень хорошей стенографисткой. Она никогда не возилась с крючками или «молниями», потому что первым же движением ставила пальцы куда следует.

— Я не считаю себя модным человеком. Кроме того, в армии хорошо служить только во время войны. Хотя после Кореи я так и не смог заставить себя вернуться в офис.

— Мудрый человек. — Джоселин села рядом с ним, чтобы надеть туфли. Вытянула ногу и поправила чулок.

— Так расскажи мне, как ты провела эти три недели?

— М -м… Я бродила по магазинам. Знала, что тебе это будет неинтересно. И нашла, что тебе купить на день рождения.

— Что?

— Разве ты не любишь сюрпризы?

— Нет, — сказал Уайлд.

— Ну, это «ню». У нее длинные рыжие волосы, и она лежит на постели…

— Покажи.

Она растянулась на кровати, одна рука откинута в сторону, одна нога поднята.

— Вот так. Только обнаженная, понимаешь.

— Я предпочитаю, чтобы мои «ню» умели двигаться.

— Ну, ты можешь повесить ее над окном, чтобы рассматривать, когда лежишь в постели.

— Неплохая мысль. Похоже, ты была действительно очень занята.

— А еще я ходила в прошлую субботу на коктейли к Пенвиллам. Ее ты помнишь?

— Маленького роста, ноги хорошие, груди нет.

— Да. Может быть, пригласим их сюда как-нибудь выпить.

— Когда?

Джоселин встала и оправила юбку.

— Как насчет понедельника? Двадцать пятого. Мы есть сегодня не будем?

Уайлд пошел за ней в кухню. Ему пришло в голову, что он готов свалять такого дурака, что любой бы присвистнул, а не только Кэннинг. Да и сам он был едва ли не в шоке. Но продолжать, когда работа занимала мысли лишь наполовину, было бессмысленно. Питер Рэйвенспур совсем недолго мешкал, не говоря уж о том, что своей жизнью он обязан Стерну. Джон Балвер тоже ушел, как только осознал, что утрачивает остроту. Понять, что начинаешь утрачивать мастерство, и отнестись к происходящему разумно — это существенная часть искусства выжить в их профессии. Он задумался, стал ли терять остроту из-за появления Джоселин, или же все началось еще до нее, а она была не больше чем поводом.

Он отломил кусочек круассана и окунул его в кофе.

— Безотносительно к чему-то конкретному, предположим, тебе выпал тройной шанс?

— Отличный способ отослать меня в офис. — Джоселин посмотрела на него поверх краешка чашки. — Я бы купила замок в Италии и родила десятерых детей.

— Боже милостивый. Мне не приходило в голову, что у тебя может быть так развит материнский инстинкт. Предположим, папочка не захочет или, возможно, не будет способен на такой подвиг?

— Папочка не имеет значения.

— Ты веришь в искусственное осеменение?

— Я верю в то, что живу только один раз. Я хотела бы, чтобы у детей были десять разных папочек.

— Теперь мне легче. Для самого первого Испания подойдет?

Впервые на его памяти Джоселин Кирби удивилась:

— Разве ты не самый убежденный холостяк в мире?

— Если ты имеешь в виду, что мне не хочется получать от общества лицензию на отцовство, то да. Но мне уже порядком надоел этот будильник. Если бы ты плюнула на свою работу, у нас было бы больше времени для себя.

Джоселин оглядела комнату.

— Ты что-то сказал об Испании.

— Я ухожу в отставку. Я думал, что могу подыскать какое-нибудь место, где солнце светит достаточно часто, а по-английски говорят только официанты. Я подумал, может, ты захочешь поехать вместе со мной.

Она закурила сигарету. Казалось, ей необходимо чем-то занять руки.

— Ты сказал об этом своим партнерам?

— Я сказал это тебе первой.

— Почему?

— Множество женщин могут сварить хорошую чашку кофе. Множество женщин делают хорошие коктейли. Ты — первая из всех, кого я знаю, у кого получается и то и другое.

Джоселин открыла входную дверь, принесла газеты и молоко, уселась в холле на кресло, скрестив ноги, и стала курить, углубившись в раздел деловой информации. Ей нравилось следить за акциями отца, смотреть, поднялись они в цене или упали. «Таким образом я узнаю, безопасно или нет зайти к нему в гости», — говорила она.

— На что мы будем жить? — спросила она.

— Справимся.

— Вот твоя газета. — Она перегнулась и поцеловала его в макушку. — Ты сводишь меня поужинать?

— Я думал пойти в «Вирасвами». В семь.

— В семь.

Входная дверь закрылась.

Уайлд побрился и принял душ. Он не мог не дивиться собственному приподнятому настроению. Наконец-то сделан первый шаг, чтобы отойти от Чарльза Вэйна, Роджера Майлдмэя и остальных сорока с лишком неясных фигур, которые оставили за собой смертельный след во имя мира, процветания и Западного альянса. А также и от Джона Балвера, и Питера Рэйвенспура, и Брайана Стерна. Но разумеется, лишь в профессиональном смысле. Теперь было необходимо встретиться с Кэннингом.

Он принялся читать «Таймс». Кэннинг сейчас делает то же самое и чертыхается, увидев просьбу Уайлда о встрече. Объявление Кэннинга находилось в самом низу страницы. «Для тех, кто нуждается. Грейт-Портленд-стрит». Уайлд сложил газету и оставил ее на столике.

Он надел бледно-голубую рубашку, вязаный черный галстук и серый костюм. Потом еще плащ; по всем приметам день обещал быть солнечным, но ветер дул холодный. На пути к Грейт-Портленд-стрит он прислонился к стенке вагона и стал думать о Джоселин, чувствуя себя при этом невероятно довольным. И по этой самой причине — виноватым. У убийц не должно быть ни причин, ни права испытывать счастье. Его проблема заключалась в том, что он чересчур быстро размяк, более того, размяк его мозг. Он больше не мог вызывать в себе ненависть по желанию. Даже к таким, как Хартман.

Он спустился вниз к почте и подумал, что, если повезет, позже станет теплее. Ему пришлось напомнить себе, что он не верит в везение и никогда не верил. И только поэтому уцелел.

Он прошел к отделу доставки.

— Пакет для мистера Кардвелла, — сказал служащий. Он наклонился под стойку. — Печатная продукция. Книги, должно быть?

Уайлд расписался и сунул под мышку тяжелую посылку, упакованную в коричневую бумагу.

— Греческие. Моя работа переводить их, — ответил он и отправился к светофору ловить такси.

Расплатившись с таксистом на Кенсингтон-Черч-роуд, он прошел пешком остаток пути, держа посылку под мышкой. Он отпер входную дверь квартиры и положил посылку на кофейный столик. Запах талька Джоселин все еще витал в воздухе, и он широко распахнул окно; он не хотел, чтобы что-то напоминало о ней, когда он работает. Включил на стерео ноктюрн Шопена, закурил сигару и сел перед посылкой. Он подумал, что поздним утром лондонская квартира — самое очаровательное и самое пустынное место на свете. Затем развязал шпагат и развернул помятую картонную обертку. Внутри находилось шесть книг исключительно скучного вида, каждая из которых была предположительно написана на греческом. Он подумал, что греческий — это язык, который следовало бы выучить; буквы интриговали его. Однако книг было шесть вместо трех; ему показалось, что определенно похолодало.

Каждую книгу обхватывала широкая резинка. Уайлд снял одну, открыл книгу и вытащил сто пятифунтовых купюр из выемки, оттуда, где середина страниц была аккуратно вырезана. Купюры были тоже перехвачены резинкой. Он сделал то же самое с остальными книгами и выложил перед собой шесть пачек. Он не стал пересчитывать деньги. Его гонорар составлял тысячу пятьсот фунтов в качестве аванса и тысячу пятьсот фунтов по завершении работы, и Кэннинг никогда не ошибался. Поэтому он с отвращением рассматривал лежавшие перед ним три тысячи. То, что у Кэннинга через день после его возвращения появилось новое задание, само по себе предполагало наличие некоей чрезвычайной ситуации, а он пребывал в настроении, совсем не подходящем для чрезвычайных ситуаций. Он вздохнул и аккуратно подбросил первую пачку так, чтобы каждая купюра падала ему на руку. В четвертой пачке был листок бумаги, соединенный каплей клея с шестьдесят третьей купюрой. «Я увижу твою машину сегодня в шесть вечера», — гласил отпечатанный на машинке текст.

Уайлд чиркнул спичкой и стал смотреть, как записка становится коричневой, а потом сворачивается, превращаясь в ничто. Он подумал, что желание Кэннинга встретиться с ним, впервые за три года, именно в тот день, когда он сам впервые в жизни захотел с ним повидаться, было уж слишком большим совпадением. Но не таким, в котором он мог разобраться до наступления шести вечера. Он не видел никаких причин менять свои планы, а потому взял листок бумаги, написал короткое письмо и, свернув, положил в длинный конверт, затем засунул одну пачку пятифунтовых купюр в задний карман брюк, по одной в брючные карманы и по одной — в карманы пиджака. Шестую пачку он вскрыл и положил двадцать купюр в бумажник вместе с конвертом, оставив остальные восемьдесят в нагрудном кармане.

— Доброе утро, мистер Уайлд, — сказал клерк «Трасти-Сэйвингс-банк». — Хорошо выглядите. Вернулись из поездки?

— Острова Пролива, как обычно. В это время года там просто великолепно. — Уайлд передал ему восемьдесят купюр.

Еще через полмили он зашел в банк «Нэшнл провиншэл».

— Доброе утро, мистер Кларк, — поприветствовала его кассирша.

Уайлд дал ей сто пятифунтовых купюр.

— Прекрасный день для октября, не так ли? — сказала кассирша.

— Да, — ответил Уайлд.

По северной линии он доехал до Бейкер-стрит и прошел пешком до конторы Мартина.

— Доброе утро, мистер Уолтерс, — сказал кассир. — Все готово к новому сезону?

Уайлд дал ему сто пятифунтовых купюр.

— Мы уже на пути.

Клерк пересчитал деньги:

— Все на одну скачку, мистер Уолтерс?

— Да, — ответил Уайлд. — Фаворит упал у последнего препятствия.

— Вас послушать, так самому сыграть захочется, мистер Уолтерс. Неужели вы никогда не проигрываете?

— Если бы я проигрывал, то незачем было сюда приходить.

Было двенадцать минут первого.

Уайлд поел в «Парамаунт-грил». Углубившись в стейк на косточке, он вдруг понял, что чувствует себя напряженно. Поездка к Кэннингу напоминала о томительной дороге, ведущей в кабинет директора школы. Кэннинг не только руководил организацией, он воплощал собой предельную авторитарность викторианского истеблишмента: то, что было хорошо для страны Кэннинга, непременно должно было быть хорошо и для всего остального мира. Чтобы Энтони Хогарт Кэннинг когда-либо усомнился в ценности того или иного мотива или решения, было попросту невообразимо.

Уайлду пришла в голову мысль, что он вызывает в себе ненависть, почти так же, как делал это на задании. Он допил вино и пошел в «Мидланд» со своей последней тысячей. Молодая женщина улыбнулась ему, но ничего не сказала. Судя по размеру текущего счета, мистер Уайлд был очень важным человеком, который редко вступал в праздные разговоры.

Было половина третьего. Теперь Уайлд пошел к Бутчеру. По средам днем спортивный зал был закрыт для всех, кроме него. Он поработал час, потом переключил внимание на деревянный манекен в рост человека. На грубо вырезанной фигуре свободно болтался костюм из мешковины. Уайлд ударил правой рукой, целя туда, где шея соединялась с плечом.

— Ты никак не сосредоточишься, Джонас, — сказал Бутчер. — Ты должен ударить его не только мышцами, но и мыслью.

Уайлд снова размахнулся и зарычал. Бутчер снял мешковину. От плеча вниз до середины груди цельное дерево треснуло.

— Так-то лучше, — сказал он.

Уайлд вернулся в квартиру, принял душ, переоделся во фланелевые брюки свободного покроя и спортивную куртку, подумав, добавил старый плащ-накидку, взял трубку и табак и пошел к гаражу. Ехал он медленно.

Дом Кэннинга находился в Пимлико и представлял собой высокое, узкое здание георгианской эпохи, имевшее в среднем по две комнаты на этаже. Кэннинг купил его по дешевке четыре года назад, сразу же после женитьбы. Оно требовало основательного ремонта, и новый хозяин потратил небольшое состояние, избавляясь от сухой и мокрой плесени, а также от жуков-древоточцев. Еще он посчитал необходимым обновить крышу и провести центральное отопление. На деньги, которые он потратил, можно было купить особняк за городом, но теперь он, очевидно, владел тем, что хотел иметь, — городским домом «с особым выражением лица». Уайлд предполагал, что Кэннинг, будучи государственным служащим и обладая абсолютной уверенностью в будущем, представлял себе уход на пенсию не столько в терминах снижающейся работоспособности, сколько в терминах возрастных перемен, которых следует достичь. Но до шестидесяти пяти ему еще было далеко, и к тому времени эта вавилонская башня сильно вздорожает, если район будет по-прежнему развиваться.

Теперь эстафету траты денег перехватила миссис Кэннинг. Она увлекалась антиквариатом. Уайлд тщательно изучил дверной молоток, который мог оказаться очень старым. Молоток, однако, не был старым, и Уайлд без опаски постучал им в дверь трижды.

Дверь отворилась. Уайлда вновь охватило чувство принадлежности к огромному, безликому пролетариату. Шестиклассник и жена директора школы. Барбара Кэннинг была наполовину младше своего мужа, высокая и стройная, с мягкими золотистыми волосами, с холодными чертами лица и еще более холодным акцентом. Она была продуктом привилегированных школ и нашла Кэннинга на швейцарских или лондонских сезонах. Когда Уайлд встречал ее прежде, три года назад, она все еще была склонна вставлять в каждое предложение словечко «супер», а когда умолкала, культивировала умение демонстрировать ледяное достоинство. При виде ее ему вспоминались невероятно хладнокровные молодые матроны, перелезающие через борт тонущего «Титаника» в прозрачных ночных рубашках. Как и все остальные женщины, Барбара Кэннинг навела Уайлда на мысль о возможности сломать ее ледяное спокойствие, если когда-нибудь представится случай. Он гадал, что бы сказал или сделал тогда Кэннинг, и решил, что реакция его жены оказалась бы гораздо более интересной. На ней была роскошная нефритово-зеленая блуза и висячие серьги. Он решил, что ее цвет — вереск.

— Должно быть, вы мистер Уайлд? — Барбара Кэннинг не могла решить, насколько гость ей не нравится. Сам-то он ей нравится, подумал Уайлд, но не нравятся его плащ-накидка и мешковатые брюки. — Муж сказал мне ожидать вашего приезда. — Она взглянула на «остин-хили». — Это ваш автомобиль? Он довольно привлекателен, не так ли?

— Она.

— Прошу прощения?

— Машины неизбежно женского пола, — сказал Уайлд. — А эта — в большей степени, чем другие.

Взгляд Барбары Кэннинг вернулся к его лицу.

— Вам лучше подняться наверх, — сказала она и направилась вверх по лестнице. У нее были очень красивые икры. — Я видела вас раньше.

— Около трех лет назад.

— Так давно? — Барбара Кэннинг провела Уайлда в узкую гостиную. Он подумал, что находившаяся там кушетка, возможно, относится ко времени Людовика XV, зато стулья более поздние. Ни кушетка, ни стулья не производили впечатления комфортабельных. Паркетный пол был отполирован до блеска. — Не хотите ли выпить, мистер Уайлд?

— Вы смогли бы дать мне «Американскую красотку»?

Барбара Кэннинг обернулась:

— Я не держу этого в доме.

— Это коктейль.

Уайлд прошел следом за ней в кабинет Кэннинга. С письменным столом из орехового дерева, угловым диваном из черной кожи и шкафом для напитков из красного дерева. Он встал у нее за плечом. Она пользовалась духами «Балмейн».

— Сейчас соображу… Нам понадобится «крем-де-мант», «гренадин», сухой вермут, апельсиновый сок и бренди.

Они остановились одновременно. Их колени соприкоснулись.

— Мне надо выжать апельсин.

— И не один. И можно еще лед?

— Думаю, лучше принести ингредиенты к смесителю.

Барбара Кэннинг преодолела еще один пролет лестницы до

кухни. Уайлд загрузил поднос и последовал за ней. Она, в свою очередь, взяла соковыжималку, чтобы выжать сок из нескольких апельсинов.

— Лед в холодильнике, — сказала она. — Очень надеюсь, что вкус напитка будет соизмерим с затраченными усилиями.

— Одно лишь «Нефритовое небо» сможет устоять перед «Американской красоткой». — Уайлд отмерил две унции «гренадина», две унции вермута и две унции «Курвуазье», добавил две унции апельсинового сока и щедро плеснул «крем-де-мант».

Барбара Кэннинг включила смеситель, закурила сигарету и, опершись о холодильник, принялась разглядывать гостя, скрестив руки на груди, словно он слегка забавлял ее. Только слегка. Уайлд решил, что теперь он скорее интересен, чем забавен.

— Разумеется, чтобы все было абсолютно правильно, напиток следовало бы охладить. — Он разлил коктейль в бокалы.

— Если бы я знала заранее о ваших вкусах, мистер Уайлд… — Барбара Кэннинг взяла бокал и осторожно понюхала содержимое.

— На самом деле это только пожелание, — сказал Уайлд. — Но пить пока рано. Можно немного портвейна?

— Я думаю, в кабинете Энтони есть портвейн. — Барбара Кэннинг сошла вниз.

Уайлд последовал за ней с бокалами, добавил в них по вкусу вина и поднял свой:

— Вот теперь за ваше самое доброе здоровье, миссис Кэннинг.

— И ваше, мистер Уайлд. — Отхлебнув, женщина задержала дыхание. — Полагаю, что вкус довольно приятный. Однако не тот, о котором мечталось бы с самого утра. — Она вернулась в гостиную. — Пожалуйста, садитесь, мистер Уайлд. О, не туда. Мне так жаль. Ножка не очень устойчива.

Уайлд сел на кушетку и вынул трубку и банку табака:

— Вы не возражаете?

Барбара Кэннинг вздохнула:

— Пожалуйста, курите, мистер Уайлд. Но может быть, вы предпочитаете сигареты?

— В жизни к ним не притрагивался.

Она пошире открыла окно и села напротив. Скрестила ноги. Она отлично знала, какое впечатление производят ее икры даже на такого человека, как Джонас Уайлд.

— Это было связано с яхтами, — сказала она.

— Совершенно верно, миссис Кэннинг. Я пытался продать вашему мужу кат.

— Прошу прощения?

— Одну из таких штуковин с двумя носами. При правильно выбранных условиях они способны лететь как из пушки.

— Катамаран. Мы с Энтони видели такой, когда были в Кембридже в прошлом году. Но насколько мне известно, мистер Уайлд, у нас нет катамарана.

— К сожалению, нет. — Уайлд огляделся в поисках пепельницы, и Барбара Кэннинг наклонилась вперед, чтобы поста-

вить ее перед ним. Он выбил трубку, наблюдая, как скривилось ее лицо, когда полетел пепел.

— Дорогостоящее развлечение машины и яхты, — проговорила она задумчиво. — А чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Уайлд?

— Я совладелец лодки. Возможно, вы слышали о нас? «Балвер и Уайлд» в Лаймингтоне?

— Боюсь, что нет. Я мало что знаю о лодках. Но вам следовало бы познакомиться с моим братом. У него… — Она нахмурилась. — Все время забываю это слово. Когда две мачты — ил, что ли?

— Ял, — поправил Уайлд.

— Вы правы, мистер Уайлд. Он участвует в гонках. В прошлом году он ездил в Фастнет. Вы часто там бываете?

Уайлд вдруг почувствовал себя так, словно оказался на ринге с чемпионом.

— Каждый год, — пробормотал он. — В летний отпуск. Может быть, вы дадите мою визитную карточку вашему брату. Мы занимаемся всеми типами мелких судов и отлично знаем, что происходит в этой сфере. Очень часто те, кто хочет разгрузить яхту, предпочитают обращаться к нам, а не связываться с агентством. У нас также всегда наготове покупатели.

— Но вам не повезло с моим мужем. — Барбара Кэннинг изучала Уайлда, полуприкрыв глаза. — А машина? Она тоже для клиентов?

— Машина личная.

— Никогда бы не подумала, что вы могли бы… мне так жаль, могли бы отдать ее.

— Не стану притворяться, будто не привязан к ней. Но она съедает довольно много бензина, а дорожные налоги все растут, и все такое…

— Это, конечно, ужасно.

Она взяла бокал, который Уайлд поставил рядом с кушеткой.

— Будем допивать оставшуюся половину?

— Не думаю, что стоит. Ваш муж сказал, в шесть. — Уайлд взглянул на часы.

— А сейчас одна минута седьмого. Вот и дверь стукнула. Энтони очень пунктуальный человек.

Энтони Хогарт Кэннинг сменил котелок на плотно обтягивающую кепочку, а зонтик — на куртку-дубленку, натянул водительские перчатки и подхватил атташе-кейс. Он был крупным мужчиной, почти таким же высоким, как Уайлд, но начал отращивать брюшко. Его усы напоминали зубную щетку, а большие голубые глаза имели сонное выражение. Все еще черные волосы были коротко подстрижены. Он каждый день завтракал в клубе и курил «Бенсон-энд-Хеджес». В юности колдстримский гвардеец, он получил Военный крест и шесть шрапнельных ранений на берегу у Дюнкерка. У него был очень низкий голос.

— Машину поведу я, хорошо, мистер… э-э-э… Уайлд?

— Пожалуйста, будь осторожен, Энтони, — сказала Барбара Кэннинг.

— Вернусь через час. — Кэннинг положил атташе-кейс на пол и сморщился при виде инструментов. — Здесь не так уж много места, не правда ли?

— Вы не пристегнули ремень безопасности. — Уайлд улыбнулся Барбаре Кэннинг и сел рядом с ее мужем. — Начнем с самого начала, не так ли? Здесь у нас четырехскоростная коробка передач. Вы переключаете скорость, двигая рычаг…

Кэннинг запустил двигатель и отъехал от тротуара. Барбара Кэннинг помахала им рукой и закрыла дверь. Они двинулись к набережной.

— У меня только час времени.

— Удачное совпадение, — кивнул Уайлд. — Потому что у меня тоже только час.

— Надеюсь, то, что вы хотите мне сказать, действительно важно. Вы единственный из всех людей, мой дорогой Уайлд, кто должен бы знать правила игры до мелочей. Однако так случилось, что я тоже желал увидеться с вами.

Час пик уже прошел, и они проехали через Воксхолл-Бридж без задержек.

— Что это за запах?

— Дисковые тормоза должны рассматриваться как ценное достижение механики, — объяснил Уайлд. — Вы не за рулем трактора.

— Я часто гадал, используете ли вы ваши довольно безумные остроты, когда подходите к завершению… э-э-э… завершению задания. Я читал о несчастном случае с Хартманом.

Насколько можно было понять из газет, барбадосская полиция вовсе не ликует по этому поводу.

— Полицейским ликовать не свойственно.

— Особенно если учесть, что Хартман был довольно важной персоной в той части света. Деньги говорят сами за себя, как сказали бы наши американские кузены. Хартман нашел свое золото в зубах. Или вы, возможно, знали об этом.

— Никак не могу понять, почему, если дело было открыто и закрыто, вы не сделали Эйхмана.

— Мой дорогой приятель, такие дела не очень хорошо отражаются на репутации правительства, имеющего к ним отношение. Кроме того, боюсь, что Хартман не совсем отошел от дел. В действительности мы гораздо больше заинтересованы в будущем, чем в прошлом, знаете ли. — Он нахмурился. — Где здесь клаксон?

Уайлд показал.

— Итак, я жду.

— Мне казалось, что вам захочется попробовать ее на шоссе, — предложил Уайлд.

— Никогда не езжу по шоссе, — сказал Кэннинг. — И уж совсем не намерен делать это на реактивной чепухе. Итак?

— Есть два мелких вопроса, — сказал Уайлд. — Один из них носит имя Марита, хотя, возможно, она знакома вам как Мари.

— Боюсь, что не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

Уайлд склонился головой к панели, чтобы прикурить трубку.

— Мне кажется, что мы вчетвером до сих пор неплохо справлялись с нашими делами.

— Вы достаточно эффективны, да.

— Она может ехать значительно быстрее, — заметил Уайлд. — Разумеется, ей это тяжеловато, но она справится. То, что мы действовали достаточно эффективно при выполнении тех заданий, которые вы давали нам, Тони, связано одновременно с нашей осторожностью и с нашим взаимным доверием. Этой женщине недостает первого, и она не внушает второго. Все мы, как вы могли бы подтвердить, обучились своему ремеслу нелегким способом. Она человек со стороны. Пытается что-то узнать. Она любопытна. И кажется совершенно излишней.

Кэннинг убрал руку с руля и погладил подбородок.

— Расскажите мне о ней.

— Я бы предпочел, чтобы рассказали вы. Мне известно только, что она исключительно интересная женщина — внешне, которая появилась из ниоткуда две недели назад и утверждает, что является племянницей Питера Рэйвенспура.

— А это не так?

— Вы, должно быть, шутите, Тони.

Кэннинг позволил себе холодно улыбнуться:

— И вы думаете, что она связана со мной?

— Она считает вас великим белым вождем, о, повелитель!

— Хм. А что говорит об этом Рэйвенспур?

— Он так же несчастлив в связи с этим, как и я.

— А Балвер и Стерн?

— Я не говорил об этой молодой женщине ни Балверу, ни Стерну. Зачем их тревожить?

— В самом деле. Иногда ваша предусмотрительность просто изумляет. А если бы я сказал, что все еще не имею представления, о чем вы говорите, вы бы мне поверили?

— Нет, — сказал Уайлд. — Потому что, если это оказалось бы правдой, значит, что-то нехорошее случилось с маршрутом. Мне не хотелось бы так думать.

— Совершенно верно. Я рад, что вы подняли этот вопрос, Уайлд. Я займусь проблемой, можете быть уверены. Вы сказали, что есть что-то еще. Надеюсь, это не является столь же важным?

Теперь они были за городом, и Кэннинг прибавил скорость.

— Для меня — да. — Уайлд вынул длинный конверт из портмоне. — Это для вас.

— Что там внутри?

— Моя отставка.

Кэннинг повернул голову:

— Из-за этой женщины?

— Разумеется, нет. Я подумываю об отставке уже довольно долгое время. Свернуть все. Я старею.

— Хотите сказать, что вам пришлось ударить Хартмана дважды?

— Я ударил его один раз. Но мне было трудно заставить себя захотеть его ударить. Мне было трудно сосредоточиться. Я поймал себя на том, что мне жаль дочь Хартмана. Я обнаружил, что с большим удовольствием показал бы шестнадцатилетней девочке, как растут колонии грибов.

— Говорят, Барбадос может так действовать на людей. Мне нужно как-нибудь свозить туда Барбару отдохнуть.

— Меня начинают тревожить всякие мелочи. Эта Марита, например. Возможно, я теряю присутствие духа.

— И вы думаете, что можете уйти, когда захотите? Как будто вы просто какой-то клерк?

— Рэйвенспур отошел от дел. Стерн отошел от дел. Балвер отошел от дел.

— Только от поездок.

— Я не возражаю оказывать моему преемнику посильную помощь.

Стрелка спидометра упала до сорока.

— Полагаю, теперь вы вполне состоятельный человек, — сказал Кэннинг. — Дайте сообразить, вы получаете три тысячи за каждое задание, а за последние десять лет у вас их было двадцать три. Сколько вы тратите на жизнь за год?

— Округляя грубо, две. Но поездка обходится еще в тысячу.

— И все же у вас остается около тридцати свободных тысяч, даже если вы позволили себе такую экстравагантность, как эта штука. Не облагаемых налогом, заметьте. Полагаю, деньги у вас не просто лежат?

— Деньги вложены в два многоквартирных дома.

— Где же?

— Где сияет солнце. И в одном из них имеется свободный пентхаус.

— Просто идиллия, — задумчиво проговорил Кэннинг. — И насколько я понимаю, для девицы Кирби в ней предусмотрено место?

Уайлд улыбнулся:

— Вы установили в моей квартире скрытые телекамеры?

— Моя работа — знать ваших друзей, мой дорогой приятель. Особенно тех, с которыми вы спите. Должен сказать, она кажется достаточно чистой. Как я понимаю, у вас такое же ощущение?

— Никогда об этом не думал. Бога ради, Тони, я познакомился с ней на яхтенном дворе.

Кэннинг нахмурился. Скорость машины совсем упала.

— Никогда бы не подумал, что она в вашем вкусе.

— У меня нет особых склонностей. В смысле физического типа. Мне нравятся те, кому нравлюсь я.

— Я это заметил. В некоторых отношениях, Уайлд, вы ошеломляюще наивны. Полагаю, это связано с жизнью, которую вы ведете. Но думаю, вы делаете ошибку. Совершенно очевидно, что эта женщина является для вас символом матери-сестры-домоправительницы.

— К тому же она делает хорошие коктейли. Но мне казалось, что ее таланты — это мое личное дело.

— Так и есть. Так и есть. В особенности когда вы подумываете о том, чтобы уйти. Я передам этот документ через соответствующие каналы. Разумеется, все это очень неудобно. Это потребует полной реорганизации. У нас была масса неприятностей, когда уходил Балвер.

— Мне нужен ответ, — сказал Уайлд. — Сейчас.

— Я всего-навсего спица в колеснице, мой дорогой приятель. Как и вы. Только мне, по какой-то случайности, еще и сильно недоплачивают.

— Если вы подведете меня, Тони, я пойду к министру через вашу голову. Или продам свою историю в воскресную газету.

— Какая восхитительная мысль. Никто вам не поверит, даже воскресная газета. Что касается министра, мой дорогой мальчик, надеюсь, вы не воображаете, что кто-либо из членов кабинета осведомлен о вашем существовании? Кабинеты составляют из любителей, и никто никогда не допустит, чтобы компания любителей знала, что происходит на самом деле. Кроме того, как вы могли понять, читая газеты в течение последних нескольких лет, военная разведка — это что-то такое, во что даже самые лучшие министры стараются особенно не вникать. Я передам по инстанциям ваше заявление об отставке и сообщу.

Они подъехали к разрыву в стене кустарника, окаймлявшего дорогу, и Кэннинг свернул туда. «Остин-хили» запрыгал по полю и остановился. Вечерело, они были совсем одни, не считая полудюжины черных с белым коров, подозрительно глядевших на них с дальнего конца пастбища. Кэннинг потянулся и снял водительские перчатки.

— Ну, Уайлд, теперь, когда мы покончили с вашими проблемами, можем заняться моими. Насколько я понимаю, вы готовы продолжать работать на организацию, пока ваша отставка не будет принята и замена вам не будет найдена?

— Я разумный человек.

— Приятно слышать. Так случилось, что у меня есть для вас одно щекотливое дело.

— Что не совсем соответствует нашим правилам!

— Знаю, знаю. При получении денег вы должны получить имя и адрес, а остальное полностью остается на ваше усмотрение. Но здесь все не так просто.

Кэннинг открыл дверь и обошел машину. Он поднял капот и стал вглядываться в двигатель.

— Вы когда-нибудь слышали о Сталице?

 

Глава 5

Уайлд снова закурил трубку.

— Имя. Я бы сказал… биохимия.

— Почти угадали. Я бы сказал, довольно впечатляющая коллекция машинерии.

— За железным занавесом?

— Это было бы сравнительно просто. Здесь.

— Мы не работаем в Соединенном Королевстве.

— У меня была абсолютно такая же реакция, но, похоже, сейчас кризис. Официальная версия состоит в том, что Сталиц перебежал на Запад. Наши люди придерживаются совершенно противоположной точки зрения, кроме того, они считают, что если он пересечет Атлантику, то окажется в состоянии причинить просто неописуемый вред. К сожалению, убедить в этом Вашингтон не представляется возможным. Они считают, что он закрутил с ними роман, и рассматривают его как самое крупное приобретение десятилетия. Лучшее, что можно было бы сделать, — это устроить так, чтобы привезти его сюда для переговоров на высшем уровне с нашими научными специалистами.

Уайлд выбил трубку.

— Это было бы легче сделать в Германии.

— Они так не считают. Вашингтон выделил ему эскорт, как у президента. Они убеждены, что им удалось отбить уже не одно покушение на его жизнь. В дополнение к чисто физической защите они никогда не позволяют ему провести в одном и том же месте больше двадцати четырех часов. Таскают по всей Западной Европе, не сообщая, где он окажется завтра. Не думаю, что вам удастся хотя бы угнаться за ним, не говоря уже о том, чтобы достать.

Кэннинг с шумом закрыл крышку.

— Все эти телеграммы только смущают меня. Во всяком случае, у нас нет времени. Сейчас он во Франции, а двадцать пятого сядет на паром в Ньюхейвене. У них стало привычкой использовать самые невероятные маршруты. Из Ньюхейвена его перевезут в дом сэра Реджинальда Керли. Надеюсь, вы знаете, где это. На трассе А351. Его и прежде использовали для подобного рода тайных международных встреч министров за чашечкой кофе. Сталиц проведет там две ночи и поедет в город утром двадцать восьмого. А в полдень уже улетит из Хитроу.

Уайлд прислонился к машине, скрестив руки. Его трубка так и осталась нераскуренной.

— И все это произойдет в нынешнем октябре?

— Я же сказал, это чрезвычайное обстоятельство.

— Которое нарушает мои личные планы. В понедельник вечером я думал пригласить гостей.

— Вот как? Боже милостивый. Уверен, вина целиком моя, но, знаете ли, я совершенно не способен представить вас в роли хозяина вечеринки. Это вызывает у меня точно такую же реакцию, как если я читаю, что Аль Капоне был преданным семьянином, который проводил воскресенья, копаясь в собственном садике.

— Кстати, я ем с тарелки, — ответил Уайлд. — И сплю в постели. Предположим, со Сталицем действительно произойдет несчастный случай. Что скажет Вашингтон?

— Вашингтон начнет кричать о грязном убийстве. Но при этом обвинит Уайтхолл разве что в халатности, по которой подобная вещь могла случиться в Англии. Они решат, что его соотечественники в конце концов добрались до него.

— А что произойдет, если убийцу возьмут?

Кэннинг улыбнулся. Зашевелились только губы.

— Вот почему они пришли к нам, знаете ли. Вас никогда не берут. — Он снова сел в машину и отпер портфель. — Вот этот, в центре.

Уайлд тщательно изучил фотографию:

— Он удивительно похож на вас, Тони. Усы и все такое.

— Надеюсь, вы нас не перепутаете, старина.

— А другие парни?

— ЦРУ. Этого человека окружает такое количество людей оттуда, что сколько их — один или два — не имеет особого значения/

— Поверю на слово. — Уайлд постучал по фотографии. — Вот этого я видел раньше.

— А, Люсинда. Думаю, вы слышали о нем.

— Получается, что да. — Уайлд вернул фотографию. — Как насчет прислуги?

— Беспокоиться не о чем, кроме, пожалуй, дворецкого. Его зовут Парсонс. Он работает там давно и, возможно, кое-что знает. Остальные слуги чисты и невинны. Они знают, что Керли время от времени принимает важных персон, и не более того. Важные персоны путешествуют со своей собственной охраной.

— А Сталиц путешествует с Люсиндой, — с огорчением заметил Уайлд.

— Я предупреждал, что это пакостное дело. Вам это понадобится.

Уайлд с отвращением оглядел «смит-и-вессон».

— Принципиально не прикасаюсь к подобным штукам. А если и прикоснусь, все равно не стану пользоваться.

— Извините, Уайлд. Приказ есть приказ. И автоматика дает сбои. Это обязательно. В течение двух дней вы можете использовать свои собственные разнообразные… э-э… так сказать, приобретенные навыки, но, если Сталиц доберется до Хитроу, боюсь, вам придется выступить в открытую и… э-э… действовать как наемный убийца. Он не должен покинуть остров.

Уайлд взял револьвер; он весил меньше фунта и был без рукоятки, чтобы можно было быстро выхватить из кармана или заплечной кобуры. Выстрел из него будет точен даже на значительном расстоянии, а каждая из пуль способна остановить и убить любого. Он положил револьвер в карман пиджака.

— Ну, — сказал Кэннинг, — подробности, разумеется, ваши.

— Разумеется, — ответил Уайлд.

Кэннинг со щелчком захлопнул портфель.

— Очень жаль, Джонас, хочу, чтобы вы это знали. Мне жаль, что я вынужден давать вам это задание. Особенно сейчас. И мне жаль, что я не мог предупредить заранее и дать больше времени. — Кэннинг протянул руку. — Удачи.

Уайлду вдруг пришло в голову, что Кэннинг раньше никогда не называл его Джонас. Или предлагал пожать руку. Он улыбнулся.

— Я не верю в удачу. А теперь, думаю, пора возвращаться. И если вы не возражаете, старый мой приятель, за руль сяду я. Примерно через три секунды у меня свидание.

Джоселин не обрадовалась:

— Ну, в самом деле, Джонас. Ты только во вторник вернулся.

— Мы объяснили этому типу, что нам неудобно, но тогда он удвоил предложение. Он женится в пятницу через неделю и, похоже, желает провести медовый месяц на борту новой моторной яхты. Мы должны взять ее в субботу на Джерси и доставить в Канн к вечеру следующего четверга. Просто конфетка, в сущности. Мы пройдем через все проливы.

— Я уже пригласила Джоан Пенвилл.

— Обратно мы прилетим. Отложи вечеринку на неделю.

Джоселин раздавила в пыль круглый индийский хлебец.

— Я начинаю проникаться мыслью о твоей отставке.

На следующее утро Уайлд отправился в библиотеку и провел там два часа, читая газеты и научные журналы. Он познакомился с Ефимом Сталицем и решил, что тот ему не нравится. В одиннадцать тридцать он вывел из гаража «остин-хили» и поехал по трассе А21 в направлении Тонбриджа. Ехал медленно. Был четверг, 21 октября. Погода переменилась в соответствии с его настроением. Не было даже намека на солнце, и ветер, холодный и влажный, гнал с юго-запада дождевые тучи.

Он считал, что Кэннинг достаточно глупо повел себя в истории с Мари. Конечно, Кэннинг верил в древнюю мудрость о том, что правая рука никогда не должна знать, что делает левая, но эта нелепая загадка была рассчитана на то, чтобы не дать Уайлду сконцентрироваться именно в тот момент, когда он больше всего нуждался в этом. Чем больше он думал, почему получил подобный приказ, — и эти мысли продолжали преследовать его всю ночь, что было особенно неприятно, — тем меньше ему все это нравилось.

Он занялся профессией, будучи молодым человеком, с равнодушной беспечностью относившимся к своей личной безопасности, после нескольких лет работы в Сити, поглощенный навязчивой идеей, едва ли не желанием умереть. То, что ему удалось выжить после первого задания, поразило его. Он всегда отдавал себе отчет в вероятности того, что раз его работа заключается в том, чтобы совершать убийства во благо родной страны, то раньше или позже родная страна может потребовать умереть за нее. Но девять успешных лет притупили ясность видения. Он потерял связь с реальностью, позволил себе привязаться к образу Уайлда — джентльмена-яхтсмена, потасканного плейбоя, заставил течь мысли в направлении ленивого полеживания на солнышке, взрастил в себе стремление использовать свои несомненные таланты для того, чтобы извлечь максимум из жизни, а не из смерти.

Интерлюдии реальности, когда он был вынужден превращаться в Уайлда-убийцу, агента, получившего специальное задание, как выразился бы Кэннинг, или Ликвидатора, как называли его коллеги, все больше и больше воспринимались им не более чем кошмар, редкие моменты трезвости в жизни законченного алкоголика. И поскольку каждый год каждое новое задание с успехом выполнялось, он все больше и больше проникался уверенностью, что способен проснуться, когда пожелает. Он предполагал, что стал высокомерным. Без всякой на то причины. В прошлом все обстоятельства всегда складывались в его пользу. Он всегда сам выбирал время и, с некоторыми ограничениями, место. Время всегда было его оружием. Время для того, чтобы составить план — подход, действия, способ скрыться. Теперь ему было приказано убить при первой же возможности, ни тонкости, ни виртуозности от него не требовали. И если не удастся убить Сталица и скрыться, самому придется умереть. Учитывая, что о здоровье и жизни Сталица заботился лучший секретный агент Америки, шансы склонялись к гибели. Совершенно безотносительно к внезапной перемене, которая напрямую внедрилась в его собственные планы на будущее, предстоящая операция казалась колоссальной бессмысленной тратой столь тщательно подготовленного таланта. Подобную работу можно было доверить любому сумасшедшему с высококачественным ружьем.

Помимо неудобств для него лично, в этом деле было много такого, что Уайлду трудно было понять. Недостаток понимания заставлял чувствовать неуверенность. Он подумал, что неуверенность, в сущности, сродни болезни. Она прокрадывается в самое нутро. Внезапно ему показалось, что он уже очень давно испытывает неуверенность. Дело Порто-Санто пробило первую брешь в его доспехах, оставив ощущение, будто он сомневается в самом себе. В тот момент он посчитал, что это хороший признак. Он осознал, что самой большой ошибкой была бы чрезмерная самоуверенность. Он возился со смертью, как человек, разводящий змей, возится с ядами, и рано или поздно без должной осторожности катастрофа окажется неизбежной.

Уайлд продолжал испытывать неуверенность на протяжении всего джорджтаунского дела. Гайана — страна неприкрытых, откровенных, сильных страстей. На чьей бы стороне ни находился человек, он не мог не ненавидеть другого, любого, чья вера была столь фанатична. В Гайане впервые в жизни он почувствовал, что, возможно, стоит не за правое дело. Совершенно необычайное ощущение, когда известно, как было известно ему, что у противоположной стороны тоже есть свои ликвидаторы и что их используют гораздо менее щепетильно. Именно это чувство заставило его еще раз взглянуть на Джоселин, вызвало внезапное и отчаянное желание покончить с привычным порядком вещей. Кэннинг был, разумеется, прав в отношении ее. Она была не в его вкусе, если смотреть на нее всего лишь как на кусок плоти, бессмысленное соединение губ, грудей, живота, бедер и ног. Но с ней он мог расслабиться. Несмотря на их взаимную страсть, между ними были чуть ли не гомосексуальные отношения. Прежде это не приходило ему в голову. Страсть была, но всегда ограничивалась только постелью. Вне ее Джоселин легко могла бы быть мужчиной. За прошедшие полгода она ни разу не проявила ни ревности, ни женской непоследовательности. Это было странно, нереально. Но именно этого он искал в женщине.

Теперь Хартман. Хартман был совершенно обычным заданием, которое он выполнил со всем своим прежним умением и педантичной точностью. Чувство неуверенности, не покидавшее его во время пребывания на Барбадосе, было не более чем похмельем после двух предыдущих дел. Но Хартман закончился с появлением Мари, а после этого неуверенность стала переполнять подсознание, пронизывала весь организм. Уайлда тревожило, что он не может вспомнить ни одной подробности об обнаженной женщине на одеяле, ни того, что случилось после. Он помнил только, что все в ней было прекрасно до невероятности, что она намеренно действовала так, чтобы привлечь и озадачить его, что ею можно было не просто восхищаться, но и задуматься о ее влиянии. О том, что в центр Маршрута ее поставил Кэннинг, потому что Кэннинг тоже чувствовал неуверенность. Не только в самой организации, но и в деле Сталица, о чем Уайлд слышал собственными ушами.

Если какой-то человек и заслуживал смерти, это был Сталиц, ведущий специалист в мире по бактериологическому оружию. Но для неуверенности существовала и дополнительная причина. Сталиц постоянно менял местонахождение и делал это всегда. Его можно было достать и в прошлом. Но несомненно, считалось, что время еще не наступило. И коль скоро Сталицу позволили жить и продолжать свои эксперименты по меньшей мере последние десять лет, было трудно понять, почему так внезапно потребовалось его устранить. Уайлд не мог поверить в сказочку о том, что Сталиц способен разрушить американские программы, просто оказавшись в Вашингтоне.

Но именно понимания всегда настойчиво пытался избежать Кэннинг. «Не ваше дело — кто и каким образом, — повторял не единожды он в самом начале их работы. — Вы должны считать себя тем, кто вы и есть на самом деле, — английским солдатом-„томми“ на передовой, лицом к лицу с врагом. Если вы когда-нибудь начнете пытаться понять что к чему, нам от вас уже не будет никакого толку». Очень справедливо. Но размышления о Сталине выходили за границы простого «почему». Он должен быть убит в Англии. Исключительный случай. Уайлду задан определенный лимит времени для выполнения миссии. Исключительный случай. И он получил задание через три недели после предыдущего. Исключительный случай.

От Тонбриджа Уайлд поехал по трассе А26, которая вела в Нью-Хейвен. Он остановил машину на холмах, обращенных к маленькому порту, и около получаса изучал его в бинокль. Затем выкурил сигару, задумчиво стряхивая пепел. Хотелось бы, чтобы видимость была получше, но такое случалось и прежде. Обе стороны длинной и узкой гавани, бывшей, по сути дела, устьем реки, покрывали три или даже четыре слоя мелких судов. Паром из Дьепа подходил очень медленно, а пассажиры спускались на берег еще медленнее. Так что исполнить трюк, который Джон Балвер обыкновенно называл «Сараево», в Нью-хейвене не удалось бы. На западе лежал Брайтон, на севере — Льюис. Только дорога на Истборн, с несколькими ответвлениями трасс, позволяла надеяться на возможность быстрого отхода. Но там находился железнодорожный переезд. Сейчас он был закрыт, чтобы пропустить один-единственный пыхтящий паровозик, который медленно тащился вдаль. Кроме того, это было бы не в стиле Уайлда.

Уайлд пообедал в Брайтоне и добрался до Лаймингтона к чаю. К этому времени начался дождь. Небо представляло собой гигантское серое облако, и поверхность водоема своей торфяно-коричневой неподвижностью напоминала шотландское озеро. Вокруг мастерской никого не было видно. Уайлд поставил «Остин-хили» в гараж и пошел играть в шахматы со Стерном. Стерну нравились закрытые дебюты, которые он мог развивать в бешеные атаки. В этот день он играл черными и выбрал вариант Смыслова для ферзевого гамбита, пойдя королевским слоном и направив его на ферзевый фланг. Уайлд такого раньше не встречал — он редко, играя белыми, ходил ферзевой пешкой на поле е4, — но верно рассчитал, что это будет воспринято как защита Грюнфелда, и вскоре перехватил инициативу.

Балвер сидел возле них и читал газету.

— Будь я проклят, если понимаю, отчего ты такой жизнерадостный, Джонас. Мы всегда полагались на темп, тщательно просчитанное время и, прежде всего, пространство для маневра. Кэннинг оставил тебе только темп.

— И потом, в это время года всегда есть угроза тумана, — сказал Стерн. — Если идти на Гернси в эти выходные, можно не успеть вернуться к понедельнику.

— Я не буду использовать Маршрут, — ответил Уайлд. — По крайней мере, для входа. В этом нет смысла, не говоря уже о риске, как ты сказал. С другой стороны, алиби будет необходимо мне, как никогда. Значит, я выеду обычным способом. Думаю, мы втроем должны выйти в море завтра утром, потихоньку двигаясь в направлении Джерси. Я бы предложил пройти вниз по побережью до Пула и пересечь пролив в субботу днем.

— А что с документами? — спросил Балвер.

— Нет никаких. Питер еще не закончил готовить комплект Уитмэна. Только водительская лицензия на имя Гарри Хоупа, этого должно хватить.

— Не слишком-то здорово. Если полиция умудрится учуять хотя бы твой запах, она все равно начнет вести расследование чересчур близко к дому. Даже если ты будешь уже на пути к Средиземноморью, чтобы провести там зиму.

— Согласен. Но, честно говоря, не думаю, что полиция будет заниматься такими делами. — Уайлд задумался, не стоит ли взять конем слона. Ферзевая атака Стерна была немного преждевременной. Слабость Стерна как шахматного игрока заключалась в переусложнении. Ему нравилось собирать массы пешек в центре доски, открыв каждую фигуру. — Тот факт, что Сталиц весь обвешан агентами безопасности, возможно, несколько усложняет задачу, но и компенсируется определенными преимуществами. Насколько я понимаю, то, что он стал перебежчиком, до сих держится под большим секретом, не говоря уже о его приезде в Англию. Если с ним что-нибудь случится, не думаю, что Люсинда начнет срочно набирать телефон 999. Он постарается разобраться с этим самостоятельно.

— Возможно, он в контакте с нашим МИ. — Стерн взглянул на коня Уайлда, словно это был кусок лежалого сыра, и начал угрожающе двигать слона. — Ну и смеху же будет, если они не поймают тебя. А что транспорт? После того как ты достанешь Сталица и тебе удастся скрыться? Ты в Дорсете. Какой там ближайший транспортный пункт до Гернси? Эксетер? Туда еще надо добраться, когда Люсинда начнет наступать тебе на пятки. А именно это он и сделает. На этот раз тебе не удастся представить все несчастным случаем.

— Есть еще Истли, — сказал Балвер. — Но даже если сумеешь взлететь в целости и сохранности, Джонас, они будут следовать за тобой так плотно, что вместо вопроса: «Узнаете ли вы этого парня, возможно, он был на вашем рейсе неделю назад» — скорее станут спрашивать: «Узнаете ли вы этого типа, вчера вы вместе летели».

— Я не полечу, — ответил Уайлд. — Вы оба рассуждаете вполне разумно. Но почтовые суда островов пролива перешли на зимнее расписание. Вместо дневных часов они теперь уходят из Веймута почти сразу после полуночи. Дом Керли в двадцати с чем-то милях от Веймута. Я закончу работу ночью в понедельник или в среду, избавлюсь от возможных «хвостов», прыгну на пароход и буду в Сент-Питер-Порте к шести часам на следующее утро. Я бы хотел, чтобы вы пересекли пролив в среду вечером. Если приеду во вторник, сразу же отправлюсь к Питеру и залягу там. В шесть утра никто ничем не интересуется. Если же вернусь в четверг, сразу взойду на борт, и посмотрим, сможет ли кто-нибудь доказать, что меня там не было все остальное время.

— Боюсь, мы вынуждены будем снова взять «Реджину А», — сказал Балвер. — У меня ничего больше нет под рукой при такой срочности.

— Значит, придется удивить начальника гавани в Сент-Питер-Порте своим внезапным возвращением. Скажем ему, что у нас кончились сигареты.

— В общем, дело за малым — добраться до Сталица, — подытожил Стерн. — Обойдя Люсинду и его веселых ребят.

— Рассчитываю оказаться там первым, — ответил Уайлд и взял в вилку сразу ладью и слона.

Балвер дал необходимые инструкции своему мастеру, и они снялись с якоря на рассвете следующего утра. Ветер изменился на северный, и они с полным комфортом добрались до Пула. Пару часов они провели, наводя на борту порядок, под аккомпанемент комментариев со стороны докеров и прохожих; вдоль южного побережья хорошо знали «Реджину А».

В шесть они сошли на берег, чтобы выпить. Обсудили возможности плохой погоды в проливе с владельцем бара и в семь вернулись на яхту. К этому времени было уже совсем темно и начал накрапывать дождь. Спустившись вниз, Уайлд переоделся в темный костюм с галстуком и стал ждать в обществе чемодана. В двадцать три минуты девятого Стерн просигналил, что фронт временно опустел, Уайлд сошел на берег и, направившись к автобусной станции, как раз успел на поздний рейс до Борнмута. Сезон закончился, и он без труда отыскал отель, где можно было остановиться на ночь. Теперь он был Гарри Хоуп, коммивояжер.

На следующее утро Уайлд взял напрокат «триумф»-кабриолет, голубой с белым салоном, и поехал вниз к Сэндбэнксу. Дождь на некоторое время прекратился, но ветер все еще был сильным, и. на небе по-прежнему клубились облака. Был отлив, и гавань Пула раскинулась во все стороны, словно нескончаемое поле грязи. В проливах были видны буруны. Балвер и Стерн должны были выйти в море на рассвете и теперь находились в середине пролива, рыская по южному горизонту с помощью биноклей, чтобы не пропустить, когда появится Кэскетс.

Уайлд подумал, что Сэндбэнкс зимой представляет собой еще более пустынное зрелище, чем большинство приморских городков, потому что является только курортным местечком. Магазинов мало. Летние домики заколочены, дорога пуста. На пароме его машина оказалась единственной. Уайлд залез под капот, чтобы открыть кран на радиаторе и слить воду на дорогу так, чтобы он оказался почти пустым. Сев за руль, Уайлд медленно поехал через Сэндбэнкс. К тому времени, когда он проезжал мимо тощих, пустых башен замка Корф, из-под капота уже слышались специфические звуки.

Уайлд без всяких затруднений нашел дорогу. Здесь были леса, уже сбросившие листву, но все еще представлявшие укрытие. Сам дом не был виден с дороги, к нему можно было добраться по дубовой аллее. Уайлд нажал на тормоза и увидел, как от двигателя пошел пар. Когда он вышел из машины, упала первая капля дождя.

Он глубоко засунул руки в карманы, ссутулился и пошел вниз по дороге. С обеих стороны его окружали безмолвные леса. Между деревьями толпились влажные кустарники. Он положительно оценил окружающий пейзаж. По крайней мере, здесь было место для маневра.

Интересно, участвует ли в мероприятии сэр Реджинальд собственной персоной, думал Уайлд. Несмотря на то что баронет не занимал никакого официального поста, он был хорошо известен в международных кругах, считался желанным гостем в Москве и Пекине, но в равной степени чувствовал себя как дома на техасском ранчо. Он был превосходным посредником, и его деревенское поместье, расположенное на расстоянии двух миль от многих доступных пунктов, было идеальным местом для проведения встреч или конференций, требовавших безусловной секретности.

Уайлд свернул и увидел замок. Он принадлежал временам Тюдоров (за исключением центрального отопления и одной или двух ванных комнат) и славился репутацией «настоящего», так как пребывал точно в том же состоянии, как и четыреста лет назад. Уайлд сморщился, отшвырнул промокшую сигарету. Путешествие по коридорам кроличьей норы шестнадцатого века вовсе не гарантирует ему наличие лестницы в конце пути.

Он прошел мимо конюшен и гаражей. Дом стоял на высокой террасе и выглядел невероятно квадратным из-за двух больших окон и чердаков, прячущихся под крутыми скатами крыши. Он казался бы опустевшим, если бы не струйка дыма, поднимающаяся из центральной трубы. Но что точно — он был безмолвен. Справа от подъездной аллеи леса редели, превращаясь в унылый сад с купами фигурно подстриженных тисов, в центре которых находился маленький фонтан.

Уайлд поднялся по широким ступеням и пересек террасу. Его шаги по каменным плитам отдавались эхом. Подняв глаза и посмотрев на герб Керли, он подумал, что вряд ли является первым, кто пришел сюда с мыслью об убийстве. Он пожалел, что у дома нет крыльца; дождь становился все сильнее. Он постучал в дверь молоточком и позвонил в звонок. Дверь медленно отворилась внутрь. Холл, открывшийся за ней, был так же мрачен, как и утро. Но в молодом человеке с округлым лицом и плохими зубами, стоявшем на пороге, не было ничего жуткого. На нем была рубашка с короткими рукавами и грязным воротничком. Уайлд вздохнул. Если исключить наличие горничной наверху, этот кролик мог оказаться его единственной надеждой.

— Послушайте, мне ужасно неловко вот так возникать из тьмы, — сказал Уайлд, — но моя машина высохла.

— Боюсь, мы не сможем одолжить вам бензин, сэр, — ответил молодой человек.

— У меня полным-полно бензина, дорогой мой приятель. Я имею в виду воду. Из старушки валит пар, как из паровоза. Я знал, что к этому идет, понимаете ли, потому что она у меня довольно древняя. Но думал, что все же сумею добраться до Дорчестера.

Молодой человек почесал ухо.

— Вода-то ведь у вас здесь есть?

— Да, сэр. Но видите ли…

— Снаружи, во всяком случае, воды более чем достаточно, — сказал Уайлд и прошел мимо парня в дом. — Послушайте, а это что за крендель?

Молодой человек закрыл дверь.

— Это прадедушка сэра Реджинальда, сэр. Это все портреты предков сэра Реджинальда. Коллекция живописи находится в Длинной галерее.

— Рад это слышать, — сказал Уайлд. — Значит, сэр Реджинальд в резиденции?

— Нет, сэр, мы ожидаем его только на следующей неделе.

— Холлиуэл! Кто этот джентльмен?

Уайлд обернулся. Из маленькой двери в конце холла вышел дворецкий.

— Меня зовут Хоуп, — объяснил Уайлд. — Гарри Хоуп. Я коммивояжер, знаете ли. Я просто проезжал мимо и…

— В радиаторе джентльмена кончилась вода, мистер Парсонс.

— И где же находится… э-э-э… машина, мистер Хоуп?

— На дороге.

— Да. Хорошо, Холлиуэл, полагаю, мы можем одолжить джентльмену немного воды. Проводите мистера Хоупа в большой зал.

Большой зал был действительно большой комнатой, но с низким потолком, в которой властвовал колоссальный обеденный стол. В дальнем конце холла находился подиум, где располагался стол меньшего размера. Уайлд сделал вывод, что комната должна была иллюстрировать собой жилые стандарты тюдоровского столетия. Стол и буфеты, сделанные из цельного дуба, были вполне в состоянии накормить буйную компанию сторонников Ланкастеров; стулья были тоже старинными, но стенные панели, изысканно украшенные арабесками из переплетавшихся средиземноморских листьев, служили подтверждением, что какой-то из елизаветинских Керли добрался-таки до теплой Европы, а потолок, украшенный лепниной, и громадный кирпичный камин доказывали, что семья шла в ногу с меняющимися вкусами. К сожалению, стенные панели по большей части скрывали картины с изображением оленей.

— Большой зал, сэр, — произнес Холлиуэл почтительным шепотом. — Здесь в ночь на 16 февраля 1556 года, в разгар бушевавшей вьюги, когда озеро покрылось толстым слоем льда, сэр Арчибальд Керли предложил королеве Марии Кровавой стать его женой, сэр. Сэр Арчибальд впоследствии был казнен.

— Это меня ничуть не удивляет. Мне кажется, что леди уже была замужем.

— В самом деле, сэр? Если позволите, я принесу вам воду.

Уайлд уже успел удостовериться, что от главной лестницы его

отделяла только ширма. Он дал Холлиуэлу время дойти до кухни и направился к лестнице. Дом не был совершенно безмолвен. Пол над его головой скрипел. Он рассчитал, что у него есть по крайней мере пятнадцать минут; либо Холлиуэл, либо Парсонс сейчас уже на пути к дороге, чтобы убедиться, действительно ли там стоит машина и кончилась ли вода в радиаторе.

В шесть скачков он преодолел лестницу и оказался в зале, который наверняка носил название главного и до сих пор оставался таковым. Мебель здесь была из орехового дерева, и Уайлд заподозрил, что нынешний владелец дома мальчиком мог наблюдать, как ткались гобелены, украшавшие древние стены. Но одинокие маленькие клавикорды выглядели и в самом деле старинными. Он нажал на клавишу и не услышал ничего; взглянув под крышку, он убедился, что большинство перышек отсутствовало.

— А вы наглец! — В арочном проеме над лестницей стояла женщина. Она была невысока, ее строгое черное платье спускалось от плеч до колен чередой горных цепей. Волосы у нее были алые, но краску следовало обновить. Голова имела абсолютно круглую форму, как футбольный мяч, а цвет лица представлял собой смешение белого с розовым. Голос звучал резко. Уайлд подумал, что жизнь становится все труднее с каждым днем, но она была несравненно лучшим вариантом, чем Холлиуэл. Глаза у женщины были зеленые и счастливые, а губы привыкли к улыбке.

— Старинные вещи завораживают меня, — сказал он. — Вы, должно быть, леди Керли.

— Ну вы и штучка. — Женщина, вздрогнув, захихикала и стала смотреть, как он приближается. — Сэр Реджинальд не женат.

— Глупец. Меня зовут Хоуп. Гарри Хоуп. Миссис?..

— Наглец!

Уайлд протянул руку:

— Подождите. Дайте подумать… Нет, не говорите. Беатрис? Мэри? Нет, не говорите. Максин? Не Тэда?

Женщина хихикнула:

— Рода. Рода Гудерич. Ну, вы штучка. Вас здесь вовсе не должно быть. А уж трогать пианино…

— Рода. Я должен был догадаться. В вашем лице есть то особенное качество, которое неизбежно означает особенное имя.

— Ах вы чертовский наглец. Я могла бы сказать это, когда вы еще только шли по аллее. У нас бывает немного посетителей, совсем немного. И в дождь тоже.

— Мне нужна вода для машины. По крайней мере, так я сказал. Договорился внизу со старым хрычом. Напомните, как его зовут?

— Мистер Парсонс, вы имеете в виду? О, он что-то отдельное, это точно. За ним стоит понаблюдать.

Уайлд сжал ее руку.

— Воспользовался случаем. Я коммивояжер, знаете ли. Впервые на этом участке южного побережья. И малый, от которого он мне достался, сказал, что здесь поместье сэра Реджинальда, стоит попасть внутрь… ну, знаете.

— Ну вы и штучка.

— Но думаю, что мог бы осмотреть…

— Я не пойду туда ни с одним мужчиной.

— Даже со мной? — Он подтолкнул ее по коридору к голубым бархатным занавесям. Его рука обвилась вокруг ее талии, и она снова вздрогнула. Под вздымающейся плотью не было даже намека на кости.

— Уф, — выдохнула Рода. — Что скажет мистер Парсонс…

— Он наливает воду.

Уайлд раздвинул занавеси. Длинная галерея занимала всю западную половину первого этажа. Ее пол, покрытый темно-синим ковром, поглощал звук шагов. Столы были из дуба. Он прошел в центр галереи, плотно увешанной картинами, переводя глаза с одной на другую. Коллекция «ню» Керли была всемирно известна. Но очень мало ее экспонатов были подлинными.

— Ого! — воскликнул Уайлд. — Старый дьявол. Но вкус у него есть, а? Вот было времечко. Должен сказать, люблю, когда у женщин есть за что подержаться. А странно, как меняются вкусы. Пару сотен лет назад, Рода, вы считались бы Мисс Вселенной. Я просто вижу вас вон в той позе.

Рода рискнула взглянуть:

— Уф, мистер Хоуп, я хочу сказать, когда ноги у них сдвинуты вместе, они не так плохи, но…

— Неудивительно, что у молодого Холлиуэла испуганный вид. — Уайлд ущипнул Роду. — Меня зовут Гарри, знаете ли. Скажите, милая, в добавление к тому, что он старый развратник, у вашего сэра Реджа, похоже, имеются и рабовладельческие замашки. Вас только трое на всю эту громадину и земли вокруг?

— Да это просто преступно! Видели бы вы, как отчаянно мне приходится бороться с одной только пылью! Конечно, сэр Реджинальд приезжает сюда раза два или три в год — это у него вроде как коттедж для отдыха в выходные, — но он всегда привозит гостей. На следующей неделе привезет каких-то американских джентльменов. Деловая конференция, понимаете, и они хотят, чтобы все было в секретности.

— Могу себе представить.

Они услышали, как снизу зовет Холлиуэл.

— Уф, — сказала Рода. — Теперь вам уж точно надо идти. На самом деле я не должна была вас пускать. Сэр Редж разрешает сюда заходить только своим лучшим друзьям.

— И американцам, — подмигнул ей Уайлд. — А как насчет взломщиков, а? Готов поспорить, каждый любитель чужих домов на юге пробовал сюда забраться.

— Их приняли бы с радостью, — сказала Рода. — Он стыдится их, сэр Реджинальд. Они принадлежали его папаше, знаете ли. Его папаша, он же весь дом устроил как чертов музей, а в завещании написал, чтобы ничего тут не трогали и не меняли. Говорят, сэр Реджинальд был в бешенстве.

— И стало быть, решил, что пусть все тут и сгниет, — задумчиво проговорил Уайлд. — Вы хотите сказать, что в доме охранной сигнализации нет?

— Ну, вообще-то она у нас есть. Для страховки, понимаете. Но шесть дней из семи ее не включают. Сэр Генри установил ее еще в 1921-м. Когда канализацию с водопроводом делали. Ох, это что-то отдельное. Проволочки есть даже на дверях главной спальни.

— Могу представить, какая это морока, — сказал Уайлд. — Для прислуги, я имею в виду. Я бы чокнулся, сидя здесь взаперти. Вам нужно чаще выходить куда-нибудь развлечься. Я вам вот что скажу. На выходные я буду в Дорчестере. Не хотите сегодня вечерком составить мне компанию и выпить?

— Говорите.

— Вообще-то довольно одиноко здесь болтаться. Я не овод. Полпинты мирного горького пивка, и вечер удался. Но в субботний вечер я бы очень оценил приятное общество.

— Ну вы даете. — Рода снова задрожала. — Собственно говоря, я как раз подумывала сегодня вечером съездить в город на автобусе.

— В автобусах всегда сквозняки. Я подъеду за вами на машине. Около семи, а?

— Ну… Думаю, большой беды не будет. Только не надо сюда заходить, Гарри. Я сама к вам выйду.

— Отлично. Не забудьте.

Он сбежал вниз по лестнице.

— Великолепные картины, Холлиуэл. Если бы я здесь жил, то совершенно спятил бы, глядя на них целыми днями.

— Думаю, они ужасны, — ответил лакей.

Уайлд поехал в Веймут и купил билет на понедельник на вечерний почтовый пароход до Гернси, потом нашел комнату в отеле и лег спать. В семь его машина стояла у поворота к подъездной аллее. Было уже очень темно, на дороге никого не было. Завывал ветер, раскачивая деревья. Уайлд выкурил сигарету и решил, что погода идеальная. Лишь бы она продержалась подольше.

Он наблюдал, как к нему идет Рода Гудерич. Ее вид напомнил ему довольно древний океанский лайнер, плывущий на всех парах. Ветер трепал ее твидовое пальто и раздувал шерстяную юбку над тугими нейлоновыми чулками. Лицо, видневшееся из-под платка, словно полная луна из-под облака, блестело. Она двигалась очень уверенно. Он открыл дверцу, и она села, заполнив собой машину.

— Здесь мило. — Рода приняла от него сигарету.

— Давайте проскочим Дорчестер. Я знаю одно славное маленькое местечко в Веймуте. — Он хотел попробовать дорогу ночью; за двадцать четыре минуты он покрыл расстояние в двадцать миль. Рода повизгивала, словно девчонка. Он купил ей большой бокал джина с лаймом, усадил в уголке и начал слушать.

— Этот Гудерич был сущий ублюдок. Вообще-то, наверное, мне не стоит так говорить. Вы не поверите, Гарри, но, когда мы поженились в самом конце сорок четвертого, я была тоненькая как тростиночка. Семнадцать лет, а не весила и восьми фунтов. Но какого черта. Девушке надо есть.

— Где он сейчас? Гудерич?

— В Австралии. Он всегда хотел туда попасть. Овцы, вот до чего ему на самом-то деле хотелось добраться. Один раз он ко мне приходит, а я как раз ела конфеты, и говорит: «Рода, или я, или эти шоколадки. Выбирай». Ну, может быть, не совсем слово в слово так. Но сказать он хотел именно это. Ну, я прямо удивилась. Не то чтобы я разозлилась на него. Знаете, Гарри, пока он не бросил меня, я ни разу даже не взглянула на другого мужчину. Но после ужина я люблю съесть шоколадку. И до сих пор люблю. Ну и я никакому мужчине не позволила бы так со мной разговаривать, а уж тем более собственному мужу. Заметьте, я очень удивилась, когда он ушел.

— И теперь он разводит овец?

Рода захихикала:

— Только не он. Он хотел бы их разводить. А сейчас он уборщик. Я возьму еще кусочек.

Он привел ее поужинать в тихий ресторанчик и взял для нее четыре бокала джина с лаймом и бутылку дешевого «сотерна». Они выпили на брудершафт. Ее цвет, решил он, увядающая лаванда. Еще он купил для нее коробку шоколадных конфет с ликером и очень медленно отвез домой. В «триумфе», к сожалению, не самые удобные сиденья, но, когда он наклонился и сжал ее руку, она ответила.

— Все было очень мило, — сказала она.

Он затормозил на повороте, вынул изо рта сигарету и вложил ей в губы.

— Ох, Гарри, — сказала она. — У вас и в самом деле вест-эндские замашки.

Он поцеловал ее в ухо.

— И к тому же вы наглец.

— Как насчет завтра? Я целый день свободен по воскресеньям.

— Ох, Гарри, ну вы и штучка. Когда вы такой интересный мужчина, а вокруг столько молодых девушек…

— Они меня пугают, — признался Уайлд. — Все в кожаных куртках и коротких юбочках.

— Ну…. если вы так хотите. Я освобожусь около двенадцати.

— Мы устроим пикник.

Она подала ему руку, и Уайлд поднес ее к губам. Рода задрожала.

На следующее утро он поехал с ней в Портленд-Билл. Они взяли с собой пиво, сандвичи, яйца вкрутую и шоколадные конфеты и любовались зрелищем волн Атлантики, набегавших из тумана, чтобы разбиться о гранитные скалы.

— У меня от них прямо мороз по коже, ей-богу, — сказала Рода.

— Ходили когда-нибудь под парусом?

— Ни за что в жизни. Меня бы все время тошнило.

— Я сыт.

Уайлд смял салфетку в шарик. Взял лицо Роды обеими руками и поцеловал. Ее губы были жадными. От нее пахло пивом, горчицей и застоявшимся табаком. Она сбросила туфли и прижалась к нему, юбка задралась до самых бедер. Он гладил ее нейлоновые ноги, но, услышав, как она тяжело задышала, остановился.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, продолжай, Гарри.

— Там какой-то мужик. Вон там.

Она поправила юбку.

— Я никого не вижу.

— Он был там. Смотрел на нас.

— Что тебе стоило бы сделать, так это пойти и треснуть ему как следует, — предложила Рода. — Чертов любитель подсматривать.

— С виду он крупнее меня, — сказал Уайлд. — Эх, а я как раз собирался…

— Да! — выдохнула она. — Но Гарри… Мы могли бы вернуться в дом.

— Э-э-э?

— Старый хрыч у нас дьяконом служит. Он будет в часовне до половины восьмого. А Холлиуэл уехал навестить мамочку. — Она толкнула его в ребро массивным локтем. — Сможешь еще раз полюбоваться этими красотками.

— Я бы с удовольствием. Только как быть с моими отчетами?

— С чем?

— Я по воскресеньям должен отсылать отчеты. По почте. До вечера воскресенья, а то придется чертовски много платить.

Рода отодвинулась:

— Ну хорошо, если ты предпочитаешь возиться со своей бухгалтерией и всякое такое, отвези меня домой прямо сейчас. Тогда у тебя будет больше времени.

Он поймал ее руку.

— Это только сегодня, глупышка. Я не уеду отсюда до среды. Как насчет завтра?

— Ты что, тупой? Когда приедут эти янки? Я буду крутиться с утра до ночи как белка в колесе, приносить да подавать.

— Боже милостивый, — уныло протянул Уайлд.

Рода хихикнула:

— На самом-то деле я не против. Хоть какое-то развлечение, когда в доме гости. Он такой большой, что все время мороз по коже продирает, когда никого нет.

— Ох, черт побери, — вздохнул Уайлд. — А ты мне на самом деле так понравилась, Рода. Слушай. Я просто должен сделать эти отчеты, но я постараюсь закончить часам к девяти или около того. Что ты скажешь, если я подъеду?

— Должно быть, ты шутишь. Они оба уже вернутся.

— Они пойдут спать.

— Хорошо.

— Я оставлю машину в каком-нибудь безопасном месте и прокрадусь по подъездной аллее в полночь. А ты откроешь мне входную дверь. И не забудь отключить сигнализацию.

— Черт, нахальства тебе не занимать. А когда ты войдешь, кто тебя выведет обратно?

Уайлд подмигнул:

— Иди, иди. Кому это будет нужно?

 

Глава 6

В двух милях от въезда на дорогу к замку Корф Уайлд нашел колею. Он проехал по ней четверть мили, развернул «триумф» к дороге и выключил зажигание. Было без двенадцати минут семь.

Погода опять испортилась. Ветер выл в деревьях справа от него, ударяя по маленькому автомобилю; через каждые несколько минут шквал дождя обрушивался на окна и плескал по брезентовой крыше. Уайлд пожалел, что буря так яростна; она изживет себя задолго до наступления завтрашней ночи.

Он достал из внутреннего нагрудного кармана жестяную коробочку, включил электрический фонарик-карандаш и вытряхнул на ладонь пять таблеток. Каждая из них представляла собой лекарство, изготовленное Балвером, и содержала двадцать миллиграммов фосфата кодеина. Из-под панели он вытащил термос и отвернул крышку. Фляжку с пробкой он хранил в кармане пальто. Он растворил пять таблеток в чашке, тщательно размяв каждую в мельчайший порошок, потом поместил чашку в нагрудный карман пиджака; плотно схваченная растянувшейся тканью, она не сможет опрокинуться.

Он откинулся на сиденье, закурил сигарету и закрыл глаза. Он думал о том, как ему не хочется делать Роде больно. То, что началось как неприятная обязанность, превратилось в забавный и интересный эпизод. Он не сомневался, что, выпив или пребывая в дурном настроении, она могла быть злобной и агрессивной, но за прошедшие сорок восемь часов ее энергия и постоянное искрящееся хорошее настроение приводили его в восхищение. Он подумал, что десять или пятнадцать лет назад она, должно быть, была совершенно потрясающей девчонкой. Гудерич был глупцом. Но ему придется причинить ей боль. В самом лучшем случае из-за него она лишится работы. Он подумал, что это нехорошее дело. Но может быть, тогда она решит эмигрировать и воссоединится с мужем. Ему казалось, что в глубине души именно этого она и хочет. Он затушил сигарету и задремал.

Было без десяти девять. Уайлд выпрямился, достал из бокового кармана пиджака револьвер и прокрутил барабан. Он откладывал это решение. С оружием всегда можно убить, даже с расстояния. Но в нем была и определенная слабость. Оно искушало воспользоваться им. Застрелить Сталица было бы признанием поражения, оно подписало бы его собственный смертный приговор. Застрелить одного из телохранителей Сталица, пытаясь ускользнуть, было бы преступлением. Уайлд положил револьвер в сумку с инструментами и спрятал ее под сиденье.

Он снова расслабился, на этот раз его мысли были о Марите. Собственное оружие напомнило ему, как он глядел в дуло пистолета в последний раз, и о том, кто стоял за ним на коленях. Теперь с его памятью все было в полном порядке. Он изумился, почувствовав приятное возбуждение оттого, что через тридцать шесть часов снова окажется на Гернси. В течение уже нескольких лет ни одна женщина не вызывала у него чувства приятного предвкушения. Даже с Джоселин путь в постель был скорее привычкой, поддержанием симпатии и техники, к которым эта девочка относилась как к неотъемлемой части своего вооружения. Потом появилось чувство принадлежности. Марита вернула его на много лет назад, к воспоминаниям об очень многих опытах. Он предполагал, что это происходит в основном из-за их соперничества, из-за того, что она лучше информирована. Он решил, что узнать о Марите больше во всех смыслах будет увлекательным занятием.

Было половина двенадцатого. На короткое время дождь прекратился. Уайлд закрыл дверцу машины, но не запер ее; когда он вернется, ему будет некогда возиться с ключами. Он поднял воротник пальто, защищаясь от октябрьского ветра, прошел по полю и углубился в лес. Земля была мокрой, вода забрызгивала ботинки и носки. Она лилась ему на голову и плечи с раскачивавшихся ветвей. Ветер наполнил лес звуками, и все же хлюпанье собственных ног казалось неестественно громким. Ухнула сова и, захлопав крыльями, полетела в ночь. Луны не было видно, и под деревьями было совершенно темно. Светящийся циферблат наручного компаса сиял впереди, словно указующий знак. Понадобилось двадцать минут, чтобы пересечь лес, и Уайлд прикинул, что расстояние составляет примерно милю и три четверти. При необходимости он покроет его за десять минут.

Уайлд стоял под последним деревом и смотрел на мрачный сад перед домом. Светились только чердачные окна. Парсонс, Холлиуэл и Рода готовились ко сну. Ему было интересно, какой она будет в постели, если это окажется необходимо. Он вспомнил ее жадные губы.

Он потопал, чтобы согреться, и стал думать о завтрашней ночи. Кэннинг всегда особенно тщательно заботился о том, чтобы держать его подальше от Центрального разведывательного управления. Но он видел достаточно доказательств мастерства и эффективности американцев. Как все их соотечественники, они все делали по-крупному, не полагаясь на тонкость расчета, но встречая противника мощной силой, на которую нечем ответить. Он подумал, что за Сталицем присматривали по меньшей мере восемь человек. И двое из них находились снаружи с собакой. Возможно, с двумя собаками.

Полночь, и у двери появился лучик света. Уайлд низко наклонился и перебежал через аллею к ступенькам. Рода была в бледно-голубом халате с нейлоновой оборкой у шеи и на рукавах и в тапочках с громадными помпонами. Ее кожа на ветру покрылась пупырышками.

— Скорее давай, — задохнувшись, прошептала она.

Он обнял ее и поцеловал. Нейлон зашуршал. На ней не было ночной рубашки. Входная дверь вырвалась из их рук, и они вместе схватили ее, а потом закрыли с бесконечной осторожностью, и Рода закрыла задвижку.

— Должно быть, я рехнулась, — выдохнула она.

Гарри Хоуп все еще обнимал ее. Он был нетерпелив, и ему нужно было немедленно уложить пышнотелую красотку в постель.

— Пошли наверх, — прошептал он.

— Ну ты наглец. Всем вам, коммивояжерам, только одно и нужно. Я это с самого начала знала.

Рода шлепнула Уайлда по руке и повела к маленькой лестнице сбоку от двери в зимнюю гостиную.

— Полсекунды, — прошептала она. — Мне нужно опять включить охрану.

— А где она расположена?

— Вот здесь. Здесь раньше была маслобойня.

Он наблюдал за ней. Система на самом деле была старая.

— Знаешь, тебе не обязательно это делать. Ты все равно всю ночь глаз не сомкнешь.

— Ах, ты! — Рода стояла около него, но на этот раз он не стал распускать руки. — Я думала, ты захочешь выпить?

— Я принес с собой. — Он похлопал по карману. — Что-то особенное. — Он обнял ее за талию и легко поставил на ступеньку.

— Ш-ш-ш, — прошипела она, когда они поднялись на первый этаж.

Уайлд открыл дверь справа от себя, зазвенел колокольчик.

— Бога ради, — захлебнулась Рода. — Это комната сэра Реджинальда.

— Кто там? — раздался сверху голос Парсонса.

Уайлд прижался к стене. Рода сделал глубокий вдох.

— Всего лишь я, Билл. Дверь его сиятельства была открыта. — Говорила она уверенно. Чувство облегчения поползло по телу Уайлда от щиколоток вверх. Она делала это не впервые.

— Постарайся поменьше шуметь. Завтра у нас трудный день.

Рода провела Уайлда по лестнице на чердачный этаж и втолкнула в комнату. Он прижался и поцеловал ее, одновременно поворачивая ключ в замке. Маленькая комната казалась еще меньше из-за ската крыши. Никаких старинных вещей здесь не было; кровать выглядела вполне удобной, а в углу за дверью стоял большой гардероб.

— Не шевелись. — Уайлд внимательно посмотрел на Роду и отвернулся.

Она сложила руки перед собой.

— Когда ты так смотришь на меня, по мне мурашки пробегают, — прошептала она.

— Пытаюсь навеки сохранить твой образ в памяти.

— У-у-уф. Зачем такие слова?! Просто какой-то настоящий вест-эндский шик.

Она взглянула на кровать; одеяло было откинуто.

— Тост! — Уайлд резко развернулся и взмахнул фляжкой. — Бренди.

— У-у-уф, сто лет такого не пила. Вон там есть бокал.

— Мы воспользуемся моей чашкой. — Уайлд осторожно вынул чашку из кармана, заполнил до половины и подержал в руках, легонько встряхивая. — В совершенстве раскрывает букет. — Затем протянул чашку Роде. — Выпей это, милая моя, и мы с тобой вместе исполним музыку.

— У-у-уф, ты просто что-то. — Она поднесла чашку к губам. — Крепкое.

— До самой последней капли, — настаивал Уайлд. — Тогда наша любовь никогда не умрет.

Шея у горничной побагровела, но она вернула чашку пустой. Уайлд взглянул внутрь; порошка не было видно. Он снова налил и выпил.

— За тебя, моя милая. А теперь, если ты расположишься в центре этой кровати…

— Тогда поцелуй еще раз. — Рода с жадностью накинулась на него; от нее пахло бренди, пальцы вцепились в его одежду. Потом она оттолкнула его, бросила халат на кресло и легла поперек кровати. — Не заставляй меня ждать, Гарри. Иди ко мне.

Уайлд медленно разделся. Одна нога Роды была поднята. Ему пришло в голову, что выбранный Джоселин подарок на день рождения, вероятно, выглядел примерно так и вряд ли подойдет для спальни.

Рода зевнула:

— У-упс. Должно быть, бренди. Знаешь, когда я последний раз пила бренди? В ту ночь, когда Томми уехал в Австралию. Я познакомилась с тем малым…

Уайлд сел рядом с ней.

— А теперь, самая дорогая…

Но она уже спала.

Уайлд проснулся в шесть. Не шевелясь, лежал на спине с краю узкой постели и слушал. Огромный дом спал. Ветер тоже стих, не было слышно ни звука. Какая жалость, подумал он. Рода лежала рядом с ним, губы слегка приоткрыты, щеки раскраснелись. Если ее не трогать, она проспит до полудня.

Он задремал, отдыхая телом и душой. Его беспокойство ушло. Он был внутри дома и намеревался провести здесь следующие пятнадцать часов. Чтобы сделать это, ему потребуется неприятная личность Гарри Хоупа. Время старта пока не определено и будет зависеть от того, какие представятся возможности. Завтра.

На лестнице послышались торопливые шаги. Семь пятьдесят. Стук в дверь. И еще раз.

— Рода! — Это был Холлиуэл.

Уайлд склонился над горничной и немножко подул ей на веки.

— Рода? Что с тобой стряслось?

Рода открыла глаза, потом рот. Она узнала Уайлда, и он, прижав палец к губам, указал на дверь.

— Рода!

Она глубоко вздохнула:

— У-у-уф. Ты испугал меня, Берт. В чем дело?

— Девятый час, вот в чем дело. Мистер Парсонс только что понял, что ты еще не вставала. Пошевеливайся. — Холлиуэл поспешно сбежал вниз.

Рода выбралась из кровати, раскидав простыни. Оперлась о туалетный столик. Казалось, ее переполняло тепло, тело было розовым от жара.

— Что случилось? — задыхаясь, спросила она.

Уайлд на цыпочках пересек комнату и обнял ее.

— Должно быть, мы проспали.

— Но… ох, боже мой…

Он взял ее за плечи и нежно встрянул. Она все еще была так расслаблена, что каждая конечность, каждая мышца, казалось, двигались сами по себе, независимо от остальных.

— Никакой истерики, милая моя. Первым делом надо одеться. Пока — ни слова. Просто одевайся.

Она не сводила с него глаз.

— Думаю, такое с тобой и раньше случалось. — Уайлд улыбнулся. — Быть может, тут тебе повезло.

Рода вздохнула.

— Я какая-то окосевшая. Комната перед глазами ходит кругами. Должно быть, это бренди. Я не пила ничего подобного целую вечность. — Она потерла глаза. — Знаешь… Ничего не могу вспомнить, кроме того, что мы пришли сюда.

— Может быть, это и неплохо.

— Гарри… ты не… не тогда, когда я спала?

Он поцеловал ее в кончик носа.

— По тебе было совсем не похоже, что ты спишь, милая моя. Сопротивляться тебе было невозможно.

Рода уставилась на него, открыв рот. Потом пожала плечами. Она была в высшей степени довольна.

— Ну ты и штучка!

На подъездной аллее послышалось рычание мотора. Уайлд стоял у окна. Комната Роды выходила на север с видом на лес, но ему были видны ступеньки, на которых с елейным видом стоял Парсонс. Двое прибывших были в дождевиках и мягких шляпах. Один из них вел на поводке немецкую овчарку, черную, с рыжеватым отливом. Уайлд подумал, что ее, вероятно, не кормили неделю.

— Кто это? — Рода в отчаянии пыталась застегнуть чулок.

Уайлд встал на колени у постели, чтобы помочь ей.

— Бог его знает. Два типа с чертовски огромной собакой.

— О господи. Гарри…

Он поцеловал ее колени.

— В чем, собственно, дело?

— Ох… ну… на самом деле это не совсем конференция, понимаешь? Малый, который должен приехать сюда, какая-то иностранная шишка. Эти типы внизу — его телохранители. Они никого не впустят и не выпустят из дома, пока он будет здесь.

— Черт, — сказал Уайлд. — Вот это номер. Ты могла бы предупредить меня.

— Но я. не думала, что мы проспим, Гарри. О господи! Что же нам теперь делать?

— Одеваться.

Он обогнал ее и уже повязывал галстук, когда она только достала из гардероба черное платье. В коридоре послышались шаги.

— На этом этаже расположены комнаты прислуги. — Парсонс говорил словно гид, ведущий экскурсию.

— Но на дежурстве вас всего трое?

Уайлд распознал нью-йоркский выговор.

— Совершенно верно, мистер Беннет. Я, мужчина по фамилии Холлиуэл, вы видели его внизу, и женщина по фамилии Гудерич.

— И она сейчас здесь, вы говорите?

— Ах да, мистер Беннет. Но боюсь, что… э-э-э… похоже, молодая женщина сегодня проспала. — Парсонс постучал. — Рода?

Рода уставилась на дверь с открытым ртом, держа впереди себя платье, словно щит. Уайлд махнул ей, взял фляжку и плащ, оглядел комнату и зашел внутрь гардероба. Рода заперла его на ключ, и он укрылся за кучей платьев. Ноги запутались в горе дешевых журналов. Застоявшийся запах духов «Вечер в Париже» обволакивал, словно облако. Он прислушался.

— Рода? Откройте. Этот джентльмен желает познакомиться с вами.

— Одну минуту.

Дверь открылась.

— Вы, значит, миссис Гудерич? — спросил Беннет.

— Да. — Рода шумно вздохнула. — Извините, Билл, за сегодняшнее утро. Я… я проспала.

— Обсудим это позже.

Было слышно, как ноги Беннета тяжело ступали по линолеуму.

— Вы работаете здесь семь лет, миссис Гудерич?

— Да, сэр.

Бутылочки зазвенели, когда визитер осматривал туалетный столик.

— Гоняете девочек, а?

— Каких девочек? — кисло спросила Рода.

— Думаю, вы чисты. — Голос был теперь очень близко. — А здесь одежда? — Рука хлопнула по гардеробу, в нескольких дюймах от головы Уайлда.

— О да, сэр, — пискнула Рода.

— Рода, э? Теперь послушай меня внимательно, Рода. Я и мои друзья собираемся пару дней погостить здесь. Ты остаешься дома, э? Мои друзья ненавидят посетителей. Они их так сильно ненавидят, что мой напарник собирается проводить время в саду вместе с собакой, и на этом свете есть только два человека, на которых эта собака не станет бросаться, — это я и мой напарник.

— Да, сэр. — Голос Роды снова задрожал.

— Хорошая девочка.

— Буду вам очень обязан, Рода, если вы поскорее спуститесь вниз, — сказал Парсонс.

— Ох да, Билл. Сейчас же. Как только причешусь.

— Сразу видно женщину с большими достоинствами, — сказал Беннет. — У вас их тут делают основательно. А значит, Парсонс, старина, мне просто необходимо глянуть на эту вашу Длинную галерею.

96

Рода никак не могла вставить ключ в замочную скважину, наконец ей удалось его повернуть. Уайлд выбрался из-под платьев.

— Что нам теперь делать? — Она смотрела ему в лицо, прижавшись спиной к стене.

— Мне не нравится голос этой собаки. И ее хозяина тоже. Похоже, что мне лучше остаться у тебя, пока перспектива не прояснится.

— Ты не можешь этого сделать.

— Тогда позови обратно мистера Парсонса.

— О господи… Он… Я не знаю, что он сделает. Для начала даст хорошего пинка.

— А на меня спустит этого проклятого пса.

— Но ты слышал, что он сказал. На пару дней. Ох, боже всемогущий. Надо же было случиться именно такому.

Уайлд обнял Роду за плечи.

— Послушай. Спать-то они так и так лягут, правильно? Я уйду, как пришел, пусть только к ночи все успокоится.

— Ты собираешься просидеть здесь целый день?

— Можешь принести мне книжку.

— А еда?

— Принеси хлеба и сыра. Когда удастся улучить момент.

— А в туалет и…

— У тебя есть ночной горшок. — Уайлд погладил себя по подбородку. — Сегодня к вечеру я стану похож на дикаря с острова Борнео, но тут уж ничего не поделаешь.

Руки у Роды тряслись, губная помада размазалась.

— Мне не надо было разрешать тебе подниматься наверх. Когда мы ждали всех этих важных людей и всякое такое. — Она встала у двери. — Предположим, кто-нибудь войдет?

— А что, кто-то может?

— Ты крутой, — задумчиво проговорила она. — Думаю, тебе действительно нечего терять, кроме разве что брюк. — Она закрыла за собой дверь.

Уайлд простоял у окна полчаса, сожалея, что ему так плохо видна аллея. Один раз мимо прошла собака, которую инструктор вел на коротком поводке. О том, чтобы пробежать две мили по лесу, когда тебя преследует по пятам подобная зверюга, не стоило и думать. Он вздохнул. Это был очень красивый пес.

Уайлд лег, подложив руки под голову. Он задремал, мысленно расслабившись, но тело оставалось настороженным. Услышав звук шагов по коридору, он немедленно укрылся в гардеробе. Это была Рода с бумажным пакетом. Она заперла за собой дверь и с отвращением прошептала:

— Вот уж влипла так влипла. Придется подавать им треклятый ленч. Как будто я чертова официантка. «Для меня их слишком много, — говорит Парсонс, — а Берт будет занят на кухне». Только богу известно, когда я снова смогу подняться сюда. — Она выгрузила половину буханки хлеба, большой кусок чеддера, бутылку имбирного эля и иллюстрированное сокращенное издание «Ароматного сада». — Я нашла это на книжной полке ихнего сиятельства. Подумала, что если ты добавишь немного этого твоего бренди в эль, то сможешь устроить себе тихую оргию.

— Масла нет?

— Тебе повезло, что хоть это есть. Как подумаю, на что приходится идти ради тебя…

Он обхватил ее за талию.

— А ты даже не помнишь, стоит ли оно того.

— Ох, Гарри, перестань, пожалуйста. — И она снова ушла.

Уайлд поел хлеба с сыром и запил скромную трапезу имбирным элем. Во рту было гадко, но о том, чтобы почистить зубы, и мечтать не приходилось. Тогда он позволил себе помечтать о бутылке «Шато Марго», а потом лег и вскоре заснул.

Рода поднялась наверх через час после ленча. Она принесла четыре куска хлеба с маслом, немного холодного окорока и бутылку теплого «Лагера». Вздохнув, села на кровать, свесила руки между коленями.

— Не знаю, что со мной такое, — пожаловалась она. — Разбила тарелку, только что. Стояла, держала ее в руках, и на тебе, бамс. Просто выскользнула на пол. Парсонс был в бешенстве.

Уайлд сел рядом с ней и поцеловал в ухо. Он обхватил ее плечи рукой и потянул на постель.

Она оттолкнула его:

— Не могу, Гарри. Не сейчас. Я так чертовски расстроена. Он вычтет у меня из зарплаты, знаешь. Он уже так делал. К тому же ты колешься.

Уайлд подумал, что все идет очень хорошо. Когда она спустилась вниз, чтобы приготовить чай, он снова заснул. Очень скоро ему понадобится каждая унция имеющейся у него энергии.

Машина приехала в пять. К этому времени снова набежали дождевые тучи, свет быстро меркнул. Уайлд стоял у окна и наблюдал, как по ступенькам поднимались четыре человека. В середине Сталиц. Во плоти он не так походил на Кэннинга. Был гораздо ниже, и в усах виднелась седина. В каждом его движении чувствовалась напряженность. Он выглядел старым, усталым и подавленным. Сталиц здесь, Сталиц мертв. Уайлда больше не интересовал громадный человек, шедший рядом с ним. Крупный нос и подбородок, выдвинутый вперед, словно скала. Бескомпромиссно тонкий рот. Руки Люсинды были глубоко засунуты в карманы дождевика, шляпа сдвинута на затылок, узел галстука ослаблен. Он имел тот самый обманчиво расслабленный вид, который бывает у американских солдат и полицейских в штатском — когда они в действии. Впервые в своей жизни Уайлд почувствовал себя одиноким.

Он снова лег. Теперь каждая мышца его тела взывала к действию, взрываясь от подавленной мощи, которая, если понадобится, понесет его сквозь ночь, как волна прилива. Он рассчитал — и правильно, — что это будет необходимо. Он прислушался, но до его комнаты не доносилось ни звука. Тем временем стемнело, по подоконнику застучали капли дождя.

Снова появилась Рода, на ходу стягивавшая платье.

— Мне придется им и треклятый ужин подавать. Слышал, как другие типы приехали?

— Видел.

Она сменила платье, пробежала расческой по волосам и стала краситься.

— Один — настоящий иностранец. Говорит мало, но так смотрит. Уф. Русский или что-то в этом роде.

— Значит, у них парадный ужин? — спросил Уайлд.

Она подмигнула:

— Чертовски парадный. Садятся в восемь. Суп, рыба, орехи, всякое такое. И вдогонку «Шато д’Икем». Парсонс говорит, сэр Реджинальд велел ему подать все самое лучшее. Этим треклятым янки.

99

— Сэр Реджинальд уже здесь?

— Он приедет только завтра, с коротким визитом.

— А где этот иностранный тип спит?

Рода остановилась, склонив голову набок и держа губную помаду, которая в ее руках выглядела как фаллический символ.

— Тебе-то зачем знать?

— Если я хочу выбраться отсюда, мне надо будет схорониться от сторожевых псов и их хозяев, которые облепят его комнату как мухи.

— Об этом я не подумала. Его поместили у сэра Реджинальда. Ихнее сиятельство редко когда там спит. Приедет утром, уедет вечером, это у него так. Спит в этом своем «роллсе».

— Значит, в передней спальне?

— Точно. — Рода остановилась у двери. — Это все самые высшие сферы, Гарри. Под большим секретом, всякое такое, понимаешь? Ты ни словечка никому не должен рассказывать, ладно?

— Поверь мне, детка, как только я отсюда выберусь, немедленно обо всем забуду. Кроме тебя, конечно.

Ее лицо расслабилось.

— Знаешь что? Я рада, что ты здесь немного побудешь. Это было здорово. В некотором роде. Видеть тебя.

Уайлд сел на постель. Они едят в восемь. Следовательно, вряд ли отправятся спать до одиннадцати. Он прикинул, что, если сумеет пробраться к машине раньше одиннадцати сорока пяти, все будет в порядке. Почтовый пароход уходит из Веймута задолго до двух.

На улице дождь стал сильнее, и ветер возобновился.

Рода вернулась в половине одиннадцатого. Заперла дверь, выключила свет и растянулась на животе поперек кровати, свесив руки и ноги. Она напоминала выброшенного на песок кита.

— Если у меня будет еще один такой денек, как этот… и голова целый день кружилась.

— Как прошел ужин?

— Ты бы решил, что они целый год не ели. И эта треклятая овчарка тоже ничем не лучше.

— А что они сейчас делают?

— Курят сигары, пьют кофе. И портвейн. — Она перекатилась на спину. — Не думаю, что после такого кто-нибудь из них рано проснется.

Уайлд перешел к окну и посмотрел в ночь.

— Ну? — требовательно спросила она. — Какие планы?

— Собираюсь прогуляться под дождем вместе с чертовым псом, совсем скоро. Такие вот планы.

— Боишься, да? Так расслабься. Он сидит на цепи в переднем холле. Что тебе без надобности дергаться?

— Тогда будем надеяться, что дождь не кончится. А что с сигнализацией?

— Парсонс включает ее, как только становится темно.

Уайлд сел около Роды.

— Это было самое настоящее приключение, правда? — Он обнял ее за талию.

— Даже чересчур.

— Но ты захочешь со мной встретиться, когда я снова окажусь на юге?

— Хочешь сказать, что собираешься вернуться? Черт. Наглости у тебя хватает. Даже не думай, что снова сюда попадешь. Ни за какие коврижки.

— Судя по всему, ты права. Но если даже я все-таки соберусь это сделать, для начала мне хорошо бы выбраться на волю. Ты должна мне помочь.

— Что еще? — подозрительно поинтересовалась Рода.

— Две вещи. Ты спустишься вниз и отключишь сигнализацию. А потом, просто на всякий случай, если кто-то заметит, как я крадусь, или этот чертов пес залает, минут через пять после того, как я покину комнату, выйди на лестницу и изо всех сил завизжи.

— Должно быть, ты свихнулся.

— Они прибегут, и ты скажешь, что видела мужчину. Услышала шаги в коридоре, открыла дверь, а там человек.

— Но разве это не заставит их еще больше встревожиться?

— Для начала это задержит их минут на десять. А в такой дождь именно столько времени мне хватит. Я оставил машину на противоположной стороне леса. Мне только бы успеть добраться до нее — и дело в шляпе.

— А ты эксперт, черт подери. И что, по-твоему, этот человек мог здесь делать?

Уайлд пожал плечами:

— Грабить. Впрочем, это не имеет никакого значения. Ты всего лишь заметила его.

— А если они тебя поймают?

— Придерживайся этой истории. Ну, ходили мы с тобой куда-то пару раз. Понятно, что присматривался к месту. Но ты распрощалась со мной вчера вечером в половине седьмого и больше не видела. Клянись в этом, даже на суде.

Рода глядела на Уайлда во все глаза.

— Ты попадешь в каталажку, великий дурень.

— Без предварительного приговора? Выкручусь. Я здесь ничего не украл.

— Работа твоя накроется.

— О какой работе ты говоришь? — спросил Уайлд. — Если не сделаешь, как я говорю, работу потеряешь ты. А где ты еще найдешь такое тепленькое местечко? Все закончится тем, что тебе придется рыскать в поисках твоего старичка по всей Австралии.

— Я лучше пойду на улицу. Но знаешь что? Ведь на самом деле я приняла тебя за настоящего коммивояжера с пятнадцатью ребятишками и грязными подштанниками. Мне стыдно, что я так подумала, Гарри. То есть ты хочешь сказать, что и вправду готов потерять из-за меня работу?

Уайлд поцеловал кончик ее носа.

— Я не филантроп. Теперь вперед, отключай сигнализацию. И пока будешь внизу, посмотри, как продвигается дело с сигарами.

Рода встала, все еще сомневаясь. Уж слишком жестко он стелил.

— А может, ты действительно грабитель, Гарри?

Уайлд подмигнул:

— Я краду только сердца, киска. Поторопись.

Было без десяти одиннадцать. Пальцы у него повлажнели.

Рода вернулась через пять минут.

— Они попросили еще одну бутылку. Берт чертыхается на чем свет стоит. И угадай с трех раз? Старина Парсонс забыл включить сигнализацию.

— А? — Уайлд встрепенулся.

— Да не переживай? Если они увлеклись выпивкой, ты их опередишь. Почему бы нам не забыть обо всем на пару часиков? Я могу визжать так же громко и в два часа ночи.

Уайлд принял решение. Какие бы меры предосторожности ни предусмотрел Люсинда, они наверняка пойдут в ход вне дома и не сейчас, когда свет еще не погасили, а оперативники не спят. Кроме того, если задержаться, для отхода останется только лондонский аэропорт.

— Нет, нельзя медлить. Уйду сейчас. Пока все складывается удачно.

— Ты спятил. Парсонс бродит по всему дому, на кухне Берт.

Уайлд вздрогнул:

— Рискну. Это надо делать сейчас, киска.

— Да ты боишься до смерти, — с недоверием протянула Рода. — А я думала, ты такой крутой.

— Прости, киска. Это от мысли о распроклятом псе.

— Я подумала, что мы могли бы… но у тебя все равно ничего не получится в таком состоянии. — Она села на кровать, плечи ее были напряжены, руки сложены на коленях.

— Но ты все равно мне поможешь? Дай хоть пять минут, чтобы я мог спуститься, и начинай кричать. Это заставит их прибежать наверх.

— Не знаю, зачем мне это надо.

— Не подводи меня, киска. Где они веселятся?

— В зимней гостиной. У подножия маленькой лестницы. Где собака привязана.

Уайлд мысленно чертыхнулся. И подмигнул Роде:

— В таком случае все хорошо. Я воспользуюсь другой лестницей и выйду через главный вход. Ты мне поможешь?

— Ну… ладно, хорошо.

— Умница. Я упомяну тебя в своем завещании. — Он поцеловал ее в лоб.

— Счастливо, — слабо проговорила она.

Уайлд кивнул и закрыл за собой дверь. Он напомнил себе, что надо предельно сосредоточиться, иначе ступор не позволит эффективно балансировать на краю пропасти.

Он двинулся по коридору. Пол скрипел. Сэру Реджинальду следовало бы заняться чердаком. Или он просто дожидается, когда здание рухнет само по себе. Уайлд спустился по лестнице на один этаж. Двери спален ждали за его спиной, как череда стражей; слева маленькая лестница вела на нижний этаж и к двери в зимнюю гостиную. Дверь рядом с гостиной вела в маслобойню. Она была его первой целью, как только Рода закричит. Если американцы действительно ждут неприятностей, беспокойство заставит их помчаться наверх бегом, надеялся он. Со Сталицем останется кто-нибудь один. Впервые за свою карьеру Уайлд полагался на удачу. Иного судьба ему не предлагала.

Он повернул к лестнице. Пол позади него заскрипел.

— Застынь, приятель. И потянись. Медленно.

Уайлд повиновался. Человек на постоянном дежурстве на верхнем этаже. Но самообвинение вряд ли ему поможет. Он почувствовал запах «Принца Гурелли». Человек стоял вплотную к нему. Рука провела по пиджаку сбоку, под левой рукой. Уайлд подумал, что проблема профессионалов заключалась в том, что они, обученные механически выполнять определенные вещи определенным образом и делавшие это лучше, чем кто бы то ни было, были полностью предсказуемыми.

Дуло пистолета скользнуло по правому боку. Уайлд повернулся влево, одновременно ударив стоявшего за спиной левым локтем и левой пяткой. Пистолет выстрелил с оглушающим грохотом, и вдоль ребер разлилась боль. Она распространялась как взрывная волна; но ужасающий грохот о стену впереди сказал ему, что это не конец. Он ударил еще раз, и человек задохнулся от удара локтем в живот. Он не стремился попасть ни в сонную артерию, ни в яремную вену. Человек стал оседать, и Уайлд схватил его за лацканы пиджака до того, как тот ударился об пол. Одним движением он поднял свою жертву и отнес в главную спальню. Уложил на ковер. Пистолет все еще болтался в бесчувственных пальцах, отвисший подбородок начал синеть. Уайлд закатил охранника под низко свисавшее покрывало огромной кровати и встал около двери. Кровь стекала по костяшкам пальцев, он вытер кулак о брюки; рубашка тоже была испачкана кровью.

Внизу упал стул, и кто-то закричал. Немецкая овчарка залаяла. По лестнице загрохотали ноги. Уайлд ждал. Он окажется в западне, если кто-нибудь войдет в спальню. Все теперь зависело от Роды. И она завизжала — не поддающимся описанию фальцетом.

Мужчины остановились на лестничной площадке.

— Выстрел донесся отсюда, — сказал один из них. — Чувствуется по запаху.

— Девушка кричит наверху, — ответил другой. — Должно быть, он там.

— Одно с другим не вяжется, — сказал первый мужчина. — Где Бегли в таком случае?

— Должно быть, побежал наверх.

Ступени лестницы, ведущей на чердак, заскрипели. Уайлд выскочил из спальни и помчался вниз. Немецкая овчарка, сидевшая в холле на короткой цепи, оскалила зубы. Уайлд щелкнул пальцами и распахнул дверь в зимнюю гостиную. Здесь не чувствовалось попыток воссоздать прошлое; камин с дровами пылал, помогая центральному отоплению; кушетка и кресла были слишком плотно набиты; на столе стояли графин и несколько бокалов. В центре комнаты лицом к лицу Уайлд столкнулся с охранником. Это не был Люсинда, в руках его поблескивал «смит-и-вессон магнум».

— Стой, где стоишь! — повелел он.

Уайлд уже был в воздухе. Подавленная энергия, копившаяся внутри него в течение целого дня, разрядилась как пуля. От изумления мужчина не выстрелил. Он принял Уайлда на грудь, и они вместе упали на стол. Красное дерево и хрусталь раскололись. Липкое вино растеклось по столешнице. Они покатились по битому стеклу, вцепившись друг в друга, но у Уайлда были свободны ноги. Его колени поднялись, и противник зарычал и слегка обмяк. Уайлду этого было достаточно, чтобы высвободить левую руку и дважды ударить его в подбородок. Мужчина упал навзничь, но все еще не потерял сознания; он поднял револьвер. Уайлд оттолкнул оружие молниеносным движением руки, и оно выстрелило позади него, разнеся в кусочки очередную панель шестнадцатого века. Правая рука Уайлда уже стала жесткой и теперь раскачивалась, инстинктивно, яростно, с концентрированным бешенством метя в шею мужчины. Американец увидел, что она приближается, и поднял руки в жесте защиты. Ребро ладони Уайлда ударило как топор. Мужчина застонал, глаза его остекленели. Уайлд уже собрался замахнуться снова, но в мозгу сверкнула искра здравомыслия. Он кинулся вперед, через неподвижное тело, в сторону Сталица.

Сталиц, сидевший в одном из кресел, когда появился Уайлд, поднялся и стоял теперь перед камином совершенно неподвижно, держа руки в карманах темно-бордового смокинга, пока Уайлд расправлялся с его телохранителем. Уайлду пришло в голову, что для Сталица, который убивал ради удовлетворения своего научного любопытства и создавал смертоносные средства в массовых масштабах тайно, без разбору — его специальностью были микробы, поражавшие внутренности, — его собственная смерть тоже должна была бы быть предметом научного любопытства.

Сталиц открыл рот, словно собирался заговорить, и умер, не сказав ни слова. Он лежал на полу у камина, позади него потрескивали и шипели дрова. Уайлд подобрал кресло и швырнул его в окно эркера. Стекло раскололось, и в теплоту комнаты ворвался ночной воздух.

На лестнице снова послышался топот ног. Уайлд перешагнул через Сталица и добрался до окна. Он сел на подоконник, перекинул наружу Ноги, в пять прыжков пересек террасу, перескочил через низкую стену и спрыгнул на подъездную аллею. Унылый сад находился справа от него; перед ним расстилался лес. Позади коротко залаяла собака.

Ветер утих. Дождь бесшумно падал, окропляя волосы и плечи Уайлда. Правая сторона горела, но он не предполагал ничего особенно серьезного, ведь он отлично слышал, что пуля ударила в стену. К сожалению, рана кровила. Собака легко почует кровь.

Он побежал, внимательно глядя на землю перед собой, сосредоточившись на том, куда ставить ноги, чтобы не споткнуться об упавшую ветку или не зацепиться за траву. Мокрые колючие кусты хлестали его без всякой жалости. Раскачивающиеся ветви деревьев отливали водой. Позади снова залаяла овчарка, теперь уже снаружи. Они спустили ее с цепи, рассчитывая, что собака сможет догнать и схватить его.

Уайлд не покрыл и половины мили. Овчарка нагонит его прежде, чем он сможет добежать до машины. А вскоре подоспеют и люди. Уайлд на несколько секунд остановился, глубоко вдыхая воздух носом и выдыхая через рот, подняв лицо навстречу дождю. Пот струился по шее, облепленной и без того уже мокрым воротником. Он ослабил узел галстука. Верхняя пуговица рубашки оторвалась. Его дыхание возвратилось к норме. Было двенадцать минут двенадцатого.

Он снял пиджак, обернул им левую руку, затем шагнул за большое дерево и стал ждать. Время внезапно остановилось, хотя ждать оставалось лишь несколько секунд. Сторожевые собаки, идущие по следу, — пример целеустремленности, чего нельзя сказать о людях, даже таких, которые охраняли Сталица. Кровь капала, стекая по ноге. Это создаст дополнительные сложности, когда придется подниматься на борт почтового парохода. Но сначала следовало разобраться с собакой.

Гигантские лапы мяли кустарники. Уайлд вышел из-за дерева и пробежал несколько шагов. Немецкая овчарка издала короткий лай, выражавший триумф. Уайлд остановился и повернулся, подняв вверх левую руку. Собака кинулась на него, как на мешок, опрокинула, впилась клыками в толстый материал, пронзая подкладку, стремясь ухватить тело под ней. Уайлд перекатился на спину и замахнулся правой рукой. Собака вцепилась в его плоть. Уайлд замахнулся еще и еще раз. Он почувствовал, как под его ударами, похожими на удары топора, тело животного поддалось. Собака издала визгливый стон, но все еще продолжала сжимать челюсти. Это был великолепный экземпляр, прекрасно обученный. Уайлд ударил в четвертый раз, и челюсти разжались.

Стряхнув с руки изорванный пиджак, он вскочил и снова побежал. Позади слышались крики запыхавшихся растерянных людей, но он не обращал на них никакого внимания. Вытянув вперед правую руку со светящимся в темноте компасом, он бежал и бежал вперед, пока наконец, прорвавшись сквозь последние деревья, не увидел влажно поблескивавшую машину.

Он сделал прыжок, одновременно вынимая из кармана ключ зажигания, и почувствовал, как в нем поднимается возбуждение, заглушающее даже боль от раны. Он открыл дверцу машины, проскользнул за руль, включил зажигание, и двигатель вернулся к жизни. Но тут услышал приглушенный звук и полуобернулся. Тысячи огней взорвались у него в голове. И в этот момент он понял, что недооценил своих противников.

 

Часть вторая

МСТИТЕЛЬ

 

Глава 7

Не было ничего, кроме боли. В голове Уайлда стучало, правая сторона горела, словно в огне. Он открыл глаза и поспешно закрыл их снова; лампочка без абажура мощностью двести пятьдесят ватт висела прямо над ним. Теперь, когда он знал, что она там, ему казалось, что свет проникает даже сквозь закрытые веки; ее жар обволакивал.

Тело затекло. Он слишком долго пролежал на спине на тонком, бугристом матрасе. Уайлд попытался повернуться и понял, что лежит в наручниках, которые прикованы к железным столбикам кровати. Он пошевелился, и это вызвало острую боль.

Кровать тряхнуло. Крепкие пальцы ухватили Уайлда за подбородок и повернули голову, потом потянули вверх правое веко, после чего их хватка ослабла и они превратились в руку, которая хлестнула его по щеке. Уайлд открыл глаза.

— Я решил, что тебе пора просыпаться.

Владелец руки был маленьким человеком с усталыми глазами и злым морщинистым лицом. Его губы кривились, когда он разглядывал Уайлда. Тот понял, что попал в исключительно неприятную ситуацию. Он лежал совершенно голый. С него сняли даже наручные часы. Правда, на правом боку, там, где пуля обожгла ребра, была приклеена полоска пластыря, а на левом предплечье следы собачьих зубов покрывала мазь. Интересно, сделали ли они заодно прививку от бешенства?

Он повернул голову, чтобы посмотреть в окно. Оттуда падал дневной свет, почти серый. Должно быть, шел дождь. Он прикинул, что с рассвета прошло немало времени, значит, наступило утро вторника и почтовый пароход прошел между пирсами Сент-Питер-Порта два часа назад. В это время он должен был бы завтракать с Питером Рэйвенспуром и Маритой.

— Рад видеть, что ты так хорошо себя чувствуешь, — сказал маленький.

— Давай выключим лампочку, дружище, — сказал Уайлд.

Маленький улыбнулся:

— Привыкай к ней. Там, куда ты попадешь, сынок, будет очень много света. И жара.

Уайлд вздохнул:

— Приведи сюда старшего, будь любезен.

Пальцы маленького свернулись в кулак, он стал медленно вытягивать правую руку, пока кулак не достиг подбородка Уайлда.

— Что касается тебя, то сейчас ты смотришь на старшего. — Мужчина невесело хмыкнул. — Я так думаю, нам с тобой стоило бы немного поболтать.

— Отвали, малыш.

Маленький ударил его — дважды в лицо и один раз в живот. От ударов в лицо в голове закружились облака боли. От удара в живот, казалось, в ребра вонзились тысячи кинжалов. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы не поджать колени.

— Давай не умничать, — сказал маленький. — Это ты получил за Бегли и Шульце. И за меня. Благодаря тебе все мы выглядели довольно жалко.

— Я не стал бы об этом беспокоиться, — сказал Уайлд. — Вырубили-то вы меня отлично.

Маленький кивнул:

— Это старик Кул собственной персоной. И знаешь что, сынок. Я работал с ним впервые и могу сказать, идея эта мне не сильно нравилась. Может, у него и есть репутация, но когда человека зовут Кулидж Люсинда… к тому же я был в этом бизнесе, когда он пацаном в школу ходил. Но должен отдать ему должное. Думаю, у него от природы злобный ум. Знаешь, когда я приехал сюда вчера утром первым и осмотрел место, то мог бы поклясться, что здесь все чисто, чище не бывает. Но не Кул. Днем он настоял, чтобы снова все обойти и проверить, и когда увидел ту машину, то как будто стал нюхать воздух, как боевой пес.

«Что это, черт побери?» — сказал он. «Она была здесь весь день, — ответил я. — И она не на территории поместья Керли. Это Соединенное Королевство, — сказал я ему. — Наши дела сюда не распространяются. Я считаю, пока дом у нас прикрыт как надо, с работой мы справляемся». И знаешь ли ты, что он сказал, сынок? Он сказал: «Мы прикрываем дом, Сэм. Но если завтра вечером эта телега все еще будет здесь, мне захочется немного поболтать с ее хозяином». Как я тебе говорил, надо отдать ему должное.

— Значит, тебя зовут Беннет? — спросил Уайлд.

— Верно, сынок. Получается, ты уже был здесь, когда я приехал. Неглупо. Расскажи мне об этом. — Он улыбнулся. — Может, я должен тебе сказать, что воевал в особых частях во время войны с фрицами? — Его глаза скользили по телу Уайлда вверх и вниз.

— Она кончилась, — напомнил ему Уайлд.

— Не думаю, что здесь есть какая-то, к черту, разница. Красные для меня по-прежнему такого же цвета, и для Кула тоже. И ты достал Сталица. Это пятно на его стопроцентной репутации. Я прикидываю, что только одна вещь на свете сможет заставить Кула улыбнуться снова. — Его кулак вонзился в ребра Уайлда. Тот сделал резкий вдох и почувствовал, как по боку потекла кровь. — Ты заговоришь как фонограф. И для тебя же лучше, если это будет хорошая история.

— О, я заговорю. Попробуй потом меня остановить. Приведи сюда Люсинду, и твои проблемы закончатся.

— Люсинда в госпитале, навещает Бегли. Ты должен постараться сначала рассказать все мне, сынок.

— Я буду говорить с большим человеком или не буду говорить вовсе.

Сжатый кулак ударил в подбородок. Голова Уайлда дернулась, боль каскадом хлынула из разбитой головы, как двойное шотландское виски, разведенное бренди и подогретое на медленном огне. Он закрыл глаза, судорожно пытаясь вдохнуть, потом очень осторожно расслабился, и боль начала утихать.

— Продолжай в том же духе, — прошептал он, — и говорить будет невозможно.

Беннет приблизил к нему лицо:

— Я мог бы ударить тебя еще кое-куда, сынок. Тебе следует забыть о том, что для меня ты — человеческое существо. Если бы я наступил на тебя на улице, то помыл бы ботинки. Ну, я тебя слушаю.

— Записывай, — сказал Уайлд. — Я хочу дать показания.

— Верно.

Уайлд испытал облегчение, когда Беннет отошел от кровати и уселся на стул у окна. Он положил ногу на ногу и закурил сигарету. Достал блокнот, щелкнул шариковой ручкой. У Уайлда впервые появилась возможность осмотреть комнату. Он все еще находился в доме Керли, на чердаке, судя по скату потолка, но не в жилой его части. Единственной мебелью были дешевая железная кровать и стул, деревянный пол ничем не застелен.

— Я хотел бы знать, что случилось с миссис Гудерич.

— Хотел бы, да? Всю ночь она распевала, словно канарейка. Про то, что ты коммивояжер, который появился пару дней назад и кормил и поил ее. Она говорит, что прошлой ночью ты всего лишь пытался выбраться из дома.

— И вы ей не поверили?

Беннет улыбнулся:

— Ты убил одного человека и отправил двоих в больницу. Что бы ты наделал, если бы пытался попасть в дом?

— Она говорила правду, знаешь. Я использовал ее, чтобы оказаться в доме, но ни в чем другом она не виновата.

— Можешь вставить это в свои показания.

— Что ж, очень хорошо. Меня зовут Гарольд Джордж Эдвард Сент-Винсент Хоуп. Я родился в Лондоне 23 августа 1930 года.

Беннет энергично строчил, опустив голову, дым окутывал его голову, словно дрейфующее облако.

— Я коммивояжер, — продолжил Уайлд. — Торгую шерстяным нижним женским бельем ручной вязки. Зарабатываю хорошие деньги. К сожалению, люблю играть на скачках. Три года назад мне намекнули на победителя в Дерби. В минуту безумия я собрал все деньги, которые сумел наскрести, три тысячи шестьсот девять фунтов четыре шиллинга и три с половиной пенса, заложил часы и пару запонок, доставшихся мне от бабушки по матери, и все поставил на эту лошадь. Когда скачки начались, чертова скотина развернулась и побежала в другую сторону. Я оказался в очень неприятном положении, потому что все еще должен был шесть с половиной пенсов за молоко.

Я пребывал в отчаянии и подумывал о преступлении. Но прежде чем я успел совершить свое первое крупномасштабное ограбление, меня начал вербовать агент НКВД, откомандированный ЧК, обучавшийся в шпионской школе ОГПУ в Севастополе. Он сначала соблазнил меня в мужском туалете, а потом предложил работу. Его звали Леон Троцкий, но он предпочитал, чтобы его называли Сталин. Я же звал его Джо. С моими контактами в будуарах лучших семейств страны — вы бы удивились, какие женщины носят шерстяное нижнее белье ручной работы, к тому же надевать его надо тоже вручную, — я был в состоянии добывать секретную информацию, никогда не выходившую за стены этих прославленных домов. В течение трех лет я играл важную роль в славном походе моих товарищей к полной и окончательной победе шерстяного нижнего белья ручной вязки и обеспечению им всех поголовно. А потом пришел приказ найти доступ к дому сэра Реджинальда в Дорсете и выкрасть его знаменитую коллекцию «ню» для секретного полуночного просмотра в Кремле.

Беннет закрыл записную книжку, подошел к кровати и склонился над Уайлдом:

— Терпеть не могу говорить неприятные вещи, но парни такого сорта, как ты, мне просто никогда не нравились. У тебя был шанс, сынок. — Он с силой натянул серебряную цепочку с медальоном святого Кристофера.

— Мне казалось, мы договорились о том, что насилие не используется.

— Ты сам это выбрал.

Уайлд понимал, что Беннет может с легкостью нанести ему непоправимую травму, а потому гаркнул во всю глотку:

— Алло! Есть здесь кто?!

Дверь распахнулась, вошел мужчина. Крупный человек с рыжей бородой и рыжими волосами. Со своей пушкой он обращался артистично.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Просто хотел убедиться, что парнишка проснулся. — Беннет отпустил цепочку.

— Что-нибудь сказал? — спросил рыжебородый.

Беннет снова наклонился над кроватью:

— Хочешь еще что-нибудь сказать?

— Сэмми, старый дружище, если ты быстренько не отведешь меня в туалет, произойдет весьма большая неприятность.

Рыжебородый встал над кроватью, держа пушку в шести дюймах от живота Уайлда.

— О’кей.

Беннет вытащил ключ и открыл наручники.

— Думаю, у тебя хватит ума не выкидывать фокусов, сынок.

Уайлд потер запястья и сел. Пушка отодвинулась на несколько дюймов, описала полукруг и оказалась за его спиной. Уайлд встал. Голый пол был холодным, а сам он держался на ногах не очень устойчиво. Он не предполагал, что позже ситуация изменится в лучшую сторону, но попытка прорваться сейчас не имела даже тени надежды на успех. Беннет открыл дверь, и они сопроводили его в туалет.

— Я могу умыть лицо?

Беннет взглянул на рыжебородого, тот кивнул.

Уайлд умылся холодной водой и почувствовал себя чуть лучше. Выглядел он погано: его не украшали ни двухдневная щетина, ни распухший от удара рот.

— Что тут, к черту, происходит? — Голос Люсинды оказался неожиданно мягким для его габаритов; произношение выдавало в нем уроженца Йейля. С руками в карманах он заполнял собой коридор.

— Мужику приспичило отлить, — объяснил рыжебородый.

— Повернитесь, — сказал Люсинда.

— Доброе утро, — ответил Уайлд.

Люсинда подошел ближе.

— Кто тут из вас был экспертом по применению грубой силы? Ты, Сэм?

— Он пытался острить.

— Может быть, ты не в курсе, но этот парень способен разорвать тебя на части одной рукой, Сэм. Ты бы лучше пошел и позавтракал. Пришли сюда Пытакловски.

Беннет сказал:

— Ты дал мне полчаса…

ИЗ

— На завтрак, Сэм. — Люсинда ткнул громадным согнутым указательным пальцем в Уайлда: — Давайте-ка отправимся обратно в постель. Разве не видите, что вы ранены?

Уайлд шел по коридору впереди них.

— Клэгер, будешь стоять здесь, пока тебя не сменит Пытакловски. И если этот джентльмен выйдет из двери прежде меня, убей его. — Люсинда закрыл дверь. — Прилягте, Уайлд.

От неожиданности Уайлд слегка повернул голову.

Люсинда улыбнулся:

— Я игрок, но на этот раз я был уверен, как никогда. Вы не том состоянии, чтобы что-нибудь сделать, мистер Уайлд.

Мысли потекли в голове Уайлда, словно вода на мельничное колесо. Он лег на кровать, и Люсинда защелкнул наручники у него на запястьях.

— Может быть, мне следовало разобраться раньше. Вчера я исследовал вашу машину и нашел револьвер в сумке с инструментами. Выглядело это крайне странным, если считать, что вы собирались совершить убийство. Это казалось мне бессмысленным, пока я не прочитал медицинские заключения по Бегли и Шульце.

Уайлд испытал нечто вроде прилива радости.

— Надеюсь, с ними все в порядке?

— Скажем так, сегодня из больницы их не выпишут. У Бегли сломана челюсть, у Шульце — ключица. Мне кажется, вы не собирались причинить им сильные увечья. Во всяком случае, вы обошлись с ними не так, как со Сталицем. — Его губы сжались, потом расслабились. — Я и раньше видел шею, сломанную подобным образом.

Уайлду пришло в голову, что он многому мог бы поучиться у Люсинды, как и Люсинда у него.

— Потом еще пес. Мне нравился этот пес. У меня есть собака. Доберман. Мне очень хотелось разбудить вас, когда я увидел этого пса. — Люсинда подобрал блокнот Беннета. Невесело улыбнулся. — Вы в самом деле напрашиваетесь на это. Сэмми считает, что вы обычный наемный убийца красных. Он не любил красных даже в лучшие времена. Могу себе представить, насколько действовал бы ему на нервы красный, строящий из себя коммивояжера. Возможно, у него были основания ударить вас. Может быть, я даже наказывать его не стану.

— Что заставляет вас усомниться в правдивости этих показаний?

Люсинда подвинул стул к кровати. Он достал маленький шарик смятой бумаги и зажал его между большим и средним пальцами.

— Я нашел это вместе с револьвером в вашей сумке с инструментами. Это билет до Гернси. Итак, мне интересно, откуда он взялся. Знаете ли, мистер Уайлд, на свете существует громадное количество людей, которые никогда слыхом не слыхивали о Гернси и тем не менее умудряются прожить счастливые и в чем-то даже полезные жизни. Но случилось так, что я о нем слышал. И я не верю в совпадения.

Из внутреннего нагрудного кармана Люсинда вытащил пачку машинописных листов.

— Поправьте меня, когда я буду ошибаться. Вас зовут Джонас Уайлд. Вы родились в Сантьяго, Чили, 11 декабря 1929 года. Ваш отец был служащим британского банка. Мать, упокой, Господи, ее несчастную душу, родилась и выросла в Манчестере, Нью-Гэмпшир. Они вместе с вашим отцом погибли в авиакатастрофе в 1953-м. В это время вы в составе «коммандос» были в Корее. Три раза становились сержантом, но слабость к вину и женщинам мешала вам. У вас была подмоченная репутация. Но вы были эффективны. Однажды вы оказались в лисьей норе с тремя красными, но вернулись оттуда. Есть люди, которые высматривают таланты подобного сорта. Ваш желтый личный листок, или как там это называют в вашей армии, исчез так же, как исчезли вы сами. Насколько я понимаю, вас не искали.

У Уайлда появилось такое чувство, будто кто-то дал ему под дых. Он покачал головой:

— Вы все не так поняли, старый дружище. Гарольд Джордж Эдвард Сент-Винсент Хоуп, женское шерстяное нижнее белье ручной вязки, вот кто я. Посмотрите в моем номере в отеле в Дорчестере. Вы там найдете мои документы и полный чемодан образцов. Возьмите один домой для миссис Люсинды.

Люсинда закурил «Честерфилд», а потом, словно вспомнив, сунул сигарету в рот Уайлду. Потом закурил еще одну для себя.

— Мне не хочется, чтобы у вас складывалось неправильное мнение о Сэме Беннете. Проблема в том, что он все еще сражается на последней войне. Однажды они его взяли и прошлись по полной программе с «крокодилами» и динамо-машиной. Естественно, это его сильно впечатлило. Электроды, говорит он, сломают любого. Возможно, он прав. Но могу представить, на вас понадобится потратить больше времени. Потом есть Пытакловски. Он служил в полиции Лас-Вегаса и знает кое-какие приемы. Возможно, это решение, если имеешь дело с бандитами. Но вы не бандит, Уайлд. Я думаю, вы должны быть весьма сообразительным парнем. Эти мясорубки, которые у вас вместо рук, сами по себе не смогли бы дать вам возможность продержаться десять лет. Я принимаю как данность, что вы весьма разумное человеческое существо, и расскажу вам историю, с тем чтобы вы хорошенько подумали о ней на досуге.

Он поднялся и выключил свет. Уайлд вздохнул с облегчением.

— Как вам, возможно, известно, мы имеем оперативников в каждой стране мира. В частности, в каждой из тех стран, которые политики именуют «свободным миром». Просто для того, чтобы быть уверенными, что они в этом мире и останутся. Некоторые страны имеют большую важность, чем другие. В Карибском бассейне есть несколько важных точек. Одна из них называется Гайана. Я полагаю, вы слышали об этом месте.

Беспокойство, дремавшее в Уайлде почти неделю, залило организм целиком, будто он вдохнул аммиака. Пепел с сигареты упал ему на грудь. Люсинда наклонился и сбросил пепел.

— Ситуация там в последнее время стала более спокойной. Но это не значит, чтобы красные забыли об этом месте. Их работа в том, чтобы заготавливать сено, где только получится. Так что нам пришлось послать туда хорошего человека. Цветной парень по имени Бертрам. Возможно, вы слышали о нем.

Голова Уайлда шевельнулась. Непроизвольно. Свет, гораздо более яркий, чем от лампочки, начал заливать его мозг. Он поднимался не только от ярости, но и от страха, не от того, что произойдет, но от того, что уже случилось.

— Он был с Ямайки, — продолжал Люсинда. — Во время «горячей» войны стал гражданином Соединенных Штатов. Он был хорошим. Надевал серебряную звезду за мужество, когда у него было такое желание. И он был просто создан для этого задания, потому что бывал в Джорджтауне ребенком и у него там были друзья. Бертрам должен был вести шумные красные речи, чтобы его приняли в местную организацию. Для него это оказалось несложно. Вскоре он уже сообщал домой множество имен, адресов, идей. Но местная организация со временем раскрыла его. Может быть, мы оставили его слишком надолго. Какой-то любитель попытался расправиться с ним. Думаю, он по сей день лежит в больнице. Как я говорил, Бертрам был весьма неплох. К сожалению, он знал об этом. И даже не позаботился, чтобы сообщить о покушении на его жизнь; он думал, что сможет справиться со всем, что бы ни произошло. Он не знал, что организация попросила о помощи. По всей видимости, им прислали самого лучшего специалиста. И Бертрам выпал из окна и сломал себе шею. Я вам еще не надоел?

Уайлд лежал неподвижно. Кулаки его туго сжались.

— Местной полиции хотелось, чтобы это было несчастным случаем. Ничего себе, несчастный случай. Возможно, вы знаете, что Джорджтаун построен на прославленной равнине из грязи и самое высокое здание там имеет два этажа. Бертрам упал с высоты не более чем двадцать пять футов. Полиция упорно настаивала, что никто не стал бы выкидывать человека из окна первого этажа и рассчитывать на то, что он после этого умрет. Но вскрытие их встревожило. Шея Бертрама была действительно сломана, но, кроме этого, у него была еще сломана левая лодыжка. Так что, возможно, он подпрыгнул.

Люсинда наклонился и, вытащив изо рта Уайлда окурок, заменил его новой сигаретой.

— Короче говоря, это была не местная работа. Там они обычно увлекаются ножами, ружьями и бомбами. Персонажи, способные ломать шеи одним ударом, должны были этому где-то обучиться, а в тамошних местах такого сорта школ не имеется. Так что мы проверили списки прилетов и отлетов и наткнулись на некоего Стивенса, который вылетел из местного аэропорта на следующее утро после «несчастного» случая и которого несколько раз видели в обществе Бертрама в течение пары недель до убийства. Это казалось слишком простым решением. Мы проследили Стивенса до лондонского аэропорта. Но он там не остался. У него был билет на один из этих маленьких островов в проливе. Гернси. Как я говорил вам, именно тогда я и услышал о нем впервые. Вы знаете, что это как бы часть Соединенного Королевства и как бы нет. Чисто британская затея. Ну, мы по-прежнему продолжали считать, что дело открыто и закрыто. Это очень маленький остров. Любой убийца, пытающийся укрыться там, покупает себе билет в одну сторону — до газовой камеры, как нам казалось. Но мы ошибались. Стивенс прошел британский иммиграционный контроль в Хитроу всего за сорок восемь часов до нас. «Бритиш юропиан эруэйз» были вполне уверены, что он сел на рейс до Гернси тем же утром. Но потом — ничего. И вот тогда мы обнаружили, что при поездках на острова пролива практически не существует никакого контроля. Они все британские с точки зрения иммиграционной службы. Сойдя с самолета в аэропорту Гернси, Стивенс мог вернуться в Соединенное Королевство любым способом и в любое удобное для него время.

Ну, здесь примерно мы и расстались с гайанской полицией. Они связались с полицией Гернси и Скотленд-Ярдом, послали людей с фотографиями для опознания, а Гернси — туристическое местечко, заметьте. Мы пошли другим путем. Стивенс был нам нужен. Он убил Бертрама. Но для нас было гораздо важнее, что вся эта операция казалась слишком гладенькой для просто убийства. Мы решили, что, вероятно, столкнулись с чем-то гораздо более опасным, чтобы нам это понравилось. Какой-то человек действовал настолько тихо и незаметно, что никто не видел, как он появился, и никто не видел, как он исчез. Известно было только то, что он был. Кто-то, кто может убивать голыми руками. Кто-то, кто убил одного из наших лучших оперативников. В конце концов они пришли ко мне и приказали поймать его. Именно это я и сделал.

Люсинда закурил следующую сигарету, протянул пачку Уайлду, но тот покачал головой.

— Как я вам говорил, мы не стали терять время даром на Гернси. Скотленд-Ярд топтался на месте. О, они нашли пару свидетелей, которые думали, что видели кого-то, похожего на фоторобот, но не знали его имени. Мы стали работать над версией, что нужный нам человек использовал Гернси только для смены личности. Значит, у него там должен иметься прочный постоянный контакт. Но это нас не сильно продвинуло вперед, если не считать вывода, что он выбрал Гернси из всех прочих территорий Британских островов, потому что Гернси годился для любого его алиби. Насколько я понимал, нашей единственной надеждой было продолжать придерживаться предположения, что убийство Бертрама не было обычным преступлением. Но и только.

К счастью для меня, я работаю на большую организацию. Я начал как можно ближе к дому. Запросил и получил список всех нераскрытых убийств и всех смертей от несчастного случая, в которых имелись какие-нибудь подозрительные обстоятельства, случившиеся в Западном полушарии за последние пять лет. Вы не поверите, но мне пришлось снять для этих файлов целое здание, и я ничего не получил с Кубы. Мне неприятно это говорить, но некоторые из наших латиноамериканских кузенов, похоже, совершенно не стремятся раскрывать убийства. Я передал все эти документы компьютерщикам, и машина выбрала добрую дюжину дел, заслуживающих дальнейшего расследования. Поверьте, компания оказалась пренеприятнейшая. Я говорю о жертвах. Они покрывали весь диапазон, начиная от все еще активных нацистов до агентов, перебежавших на другую сторону. Само по себе это уже представляло некий шаблон. И компьютер продемонстрировал, что по крайней мере восемь из них были уничтожены одним и тем же персонажем и только пять случаев можно было определенно назвать убийством. Всякий раз местная полиция могла проследить подозреваемого до аэропорта Гернси и потом теряла его.

Но у меня, как я уже сказал, был шаблон. Мой человек для каждого дела менял личину и после этого открыто отправлялся на преступление и открыто возвращался после преступления; ему было плевать, кто идет по его следам, при условии, что у него есть фора во времени, потому что он был уверен, что сможет немедленно исчезнуть, как только доберется до Гернси; если за пять лет на его счету восемь заданий по нашу сторону Атлантики, он, должно быть, в среднем работал почти три раза в году. Это был трудолюбивый убийца-профессионал. Что снова привело меня к проблеме алиби. Мой человек должен был быть в состоянии приезжать и уезжать с Гернси когда ему угодно на законных основаниях, и при этом самым важным было то, чтобы, оказавшись на Гернси, он мог исчезать на срок до трех недель, но никто не знал, где он находится.

Люсинда остановился, чтобы стряхнуть пепел. Уайлд смотрел в одну точку. На какой-то момент ему было слишком интересно, чтобы он мог почувствовать глухую тревогу от осознания того факта, что, судя по его собственным специфическим стандартам, он убил Бертрама и что его в этой ситуации предали. Он также не мог предположить, как именно случилось или как давно началось, что сам он, не желая того, стал предателем. Постепенно он приходил к пониманию, что вчера ночью, должно быть, снова совершил нечто предательское.

— А после этого надо было действовать методом исключения, — продолжал Люсинда. — Коммивояжер? Такого слишком легко проследить, и для него невозможно исчезать на три недели. То же самое относилось и к любому другому нормальному занятию. Теперь я задам простой вопрос — имеете ли вы представление, сколько английских яхт находится в проливе каждый год? Ответ тоже простой — легче легкого отправиться в трехнедельный круиз по портам пролива с доверенным помощником, сойти на берег в Сент-Питер-Порте и три недели спустя снова подняться на борт так, чтобы никто, кроме ближайших людей, не знал бы, что все это время вас не было на борту.

Загвоздка была только в одном. Человек, который был мне нужен, совершал свои поездки круглый год, а обычно яхтсмены ходят под парусом только летом. Я стал размышлять о лодочной станции, где, кроме того, еще немного занимаются доставками. Запросил списки каждой такой станции, всех работающих там, хотя и не думал, что мне удастся найти своего человека среди них. Это заняло немало времени, но у нас имелись девять периодов времени, с которыми можно было работать. И наконец, нам удалось отыскать двух персонажей по имени Балвер и Уайлд, которые владели лодочным двором и отправлялись летом отдохнуть, а вне сезона доставляли грузы и при этом находились вне Англии во время всех интересовавших нас девяти периодов. Тогда я присмотрелся внимательнее и выяснил эти интересные факты из вашего прошлого. Я не тревожился по этому поводу. На свете нет другой организации, у которой достаточно ресурсов, чтобы расколоть вас. Прошло больше года, как был убит Бертрам, и знаете ли, когда я наконец решил, что вычислил вас? Шесть недель назад.

Говорю вам, я чувствовал себя подростком, впервые испытавшим возбуждение. Я пошел к своему боссу и сказал: «Я вычислил нашего человека, но мы никогда не сможем этого доказать. Предлагаю утопить их яхту, как только она выйдет в море». Он велел мне забыть об этом. По всей видимости, Вашингтон переслал мой файл в Уайтхолл, чтобы выяснить, знают ли они что-либо о вас, и Уайтхолл сообщил, что знают. Уайтхолл сказал, что вы их человек. Такая проблема с вами, с англичанами. Вы доверяете друг другу.

— Я начинаю с вами соглашаться, — заметил Уайлд.

— Постарайтесь представить, как я себя при этом чувствовал. Уайтхолл сказал: «Должно быть, произошла ошибка». Такая проблема с правительствами. Они так много времени проводят, стараясь выразить свои мысли на дипломатическом языке, что забывают, как разговаривают между собой человеческие существа. Ошибка, господи. Я вам скажу кое-что, Уайлд. Бертрам был моим другом. Я намерен устроить его убийце тяжелую жизнь.

— И вы думаете, что это именно я.

— Я думаю, что это вы сломали ему шею.

— Ваши любезности мне не по чину.

Люсинда невесело улыбнулся:

— Кто-то в вашей организации прогнил. Разумеется, это могли быть вы. Но не думаю, что это вероятно. Я сам был бойцом передней линии фронта. Когда мне говорили, что надо взорвать склад с лекарствами, я не спрашивал, кто находится внутри. Я его взрывал. Поверьте, мне хотелось бы быть в этом уверенным. Мысль о том, что кто-то вроде вас работает на красных, меня бы очень нервировала.

— Меня зовут Гарри Хоуп. Я занимаюсь шерстяным женским нижним бельем ручной вязки. Вы даже представить не можете, какой восторг испытывают милашки, когда чувствуют прикосновение нежной шерсти к их коже.

Люсинда вздохнул:

— Хотелось бы мне быть терпеливым. Послушайте, Уайлд. Вы застряли на конце цепочки команд, и в вашем случае это такая чертовски длинная цепь, что она петляет. Каждый оперативник знает свой контакт, и больше никого. Уайтхоллу не нравится знать о вашем существовании. Особенно о вашем. Содержать отдел для ликвидации людей, которых нельзя устранить на законных основаниях, не совсем игра в крикет, не так ли? Так что, когда они решают, что будет лучше, если кто-то умрет, и ненароком роняют намек в этом направлении, а через несколько месяцев этот малый попадает под автобус или тонет во время рыбалки с приятелем, они говорят себе, что это было делом рук Божьих. Но понимаете, поскольку Джорджтаун находится под британским контролем, так сказать, нам нужно было согласовать  кандидатуру Бертрама с Уайтхоллом. И Уайтхолл пообещал не вмешиваться. И все же наемный убийца Уайтхолла достал его. Где-то между вами и верхушкой вашей цепи есть звено, красное от ржавчины, Уайлд. Мне казалось, что вам было бы интересно выяснить, что это за звено.

Уайлд смотрел в потолок. Он слушал, не думая. Думать он будет потом в течение нескольких часов. Когда его руки будут свободны.

Люсинда закурил очередную сигарету.

— Итак, тут я застрял. Мне приказали отдыхать. «Британцы, — сказали мне, — сами постирают свое грязное белье». Они даже запросили у меня копию файла и одолжили одного из моих лучших оперативников. Ну что ж, так — значит, так. Но я не делал вид, что очень счастлив от этого. И мне пришло в голову, что, раз вы и я работаем в одной и той же сфере, возможно, что я случайно столкнусь с вами. Поэтому я держал файл под рукой.

Он свернул документы, положил их в карман и, помолчав немного, продолжал:

— Однако я не ожидал так скоро встретиться с вами. И не по этому конкретному поводу. Я не знаю, как вы работаете, Уайлд, но предполагаю, что приказы поступают из Уайтхолла. Что ж, позвольте открыть вам маленький секрет. Вашим людям неизвестно, что Сталиц находился в этой стране. Они не знали, что он у нас. А если бы даже и знали, то вряд ли сильно этим заинтересовались. Наши правительства между собой раскололи маленькое особое блюдо Сталица три года назад. Но поскольку он самый лучший из тех, кто имеется у Москвы, они могли бы огорчиться из-за его дезертирства. Именно поэтому мы держали его здесь на протяжении последних месяцев. Не могу сказать, что нам было нужно, чтобы его убили. Но мы, разумеется, были не против, если кто-то попытается это сделать. Как я уже сказал, мы не ожидали, что это будете вы. Мы только знали, что это будет оперативник высшего класса. И мы знали, кто его пошлет. Так что, мне кажется, последние несколько лет вы выполняли и их, и наши задания. К тому же на свете не существует оперативника, который может так работать достаточно продолжительное время. По моему мнению, Уайлд, если вы не определитесь, и как можно быстрее, на кого вы, в конце концов, работаете, то очень скоро будете иметь крупные неприятности.

— Судя по всему, вы не считаете, что я уже имею крупные неприятности!

— А это как хотите. Потому-то я вам все это и рассказал. Теперь ваша очередь. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, кто конкретно навел вас на Сталица.

— У меня росинки маковой во рту не было со вчерашнего дня, — сказал Уайлд. — А теперь, кажется, уже снова ленч.

— Я кормлю только своих друзей, — ответил Люсинда. — Докажите мне это.

— Меня зовут Гарольд Джордж Эдвард Сент-Винсент Хоуп, я коммивояжер и занимаюсь женским шерстяным нижним бельем ручной вязки. Вы человек с полным объемом информации и докажите, что это не так.

Люсинда поднялся.

— Я считал вас сообразительным человеком. И по-прежнему считаю. Следовательно, вывод один — вы ведете себя недружелюбно.

— Я требую, чтобы мне предъявили обвинение, — сказал Уайлд. — Обвинение в убийстве, как я полагаю? Я хотел бы позвонить своему адвокату.

— Именно недружелюбно. Мы играем так же, как играете вы. Мы придумываем правила по ходу дела и, когда будем уверены, что больше ничего из вас не вытянуть, похороним вас на заднем дворе.

— Надеюсь, на сытый желудок.

— Я знаю, что у вас крепкие нервы. И думаю, что они здорово пригодятся. — Люсинда открыл дверь. — Что-нибудь обнаружили?

Вошел очень молодой человек с кучей одежды.

— Ничего.

— Я так и предполагал. Что ж, осмотрите его рану. Не хочу, чтобы он отошел у меня на глазах. Потом ненадолго оставьте его в покое.

Молодой человек наклонился над Уайлдом и одним движением снял пластырь и повязку под ним. Уайлд резко втянул воздух.

— Ага, — сказал молодой человек. — Вам и вправду повезло с этой рукой. Парой дюймов левее, и от вас больше не было бы никаких проблем. И никакой пользы. — Его руки были быстрыми и умелыми. И мазь, которую он накладывал, приносила облегчающую прохладу измученной плоти. Он продолжал стоять к Уайлду спиной.

— Вы медработник команды? — поинтересовался Уайлд. — Намерены поддерживать мой моральный дух? В этом могла бы помочь парочка стейков.

Молодой человек встал. Свежая перевязка была толще и шире, чем предыдущая. Уайлду не понравился ее вид; она предназначалась, чтобы выдержать грубое обращение.

Молодой человек ухмыльнулся:

— Что вам нужно, так это как следует отдохнуть.

Дверь захлопнулась. Уайлд вздохнул и закрыл глаза. Теперь ему просто необходимо было подумать. Его сердце стучало, от расширившихся артерий бок пульсировал еще сильнее. В Джорджтауне он впервые почувствовал неловкость. Но было ли это в Джорджтауне впервые? Как давно, как много раз он был подсадной уткой? А Сталиц? Люсинда не сказал ему ничего такого, что нельзя было связать с инструкцией Кэннинга. Кэннинг был ключевой фигурой более чем в одном отношении. Но прежде чем отдаться бешенству, всепоглощающей ярости и желанию использовать свои таланты впервые с подлинной ненавистью в сердце, он должен выбраться из этого кошмарного дома. И этого можно было достичь только с помощью терпения.

А пока что он был голоден. Он подумал о еде, и от мыслей о ней плавно перешел к мыслям о Джоселин. А потом и о Балвере со Стерном. Сейчас они уже должны были быть на Джерси, а завтра днем поплывут в Сент-Питер-Порт, чтобы встретиться с ним, как он обещал, в четверг утром. Он все еще мог успеть. У него были все основания, чтобы продолжить действовать так, как было задумано, и посетить Гернси. Он хотел навестить Рэйвенспура и поговорить с Маритой. Ее поместил в самый центр маршрута Кэннинг. Человек, получавший указания сверху и иногда отдававший свои собственные приказы. Кэннинг, у которого новая дорогостоящая жена. И Марита, женщина слишком красивая. Он подумал, что в Гернси ему предстоит много работы, когда (и если) ему удастся подняться с этой кровати, конечно.

Рев машины вывел его из задумчивости, он открыл глаза и понял, что заснул. Серый цвет за окном усилился. Уже почти смеркалось. Комната, к его удивлению, была пуста. На нем по-прежнему были наручники; руки затекли и отяжелели.

Парсонс открыл дверь. Уайлду он напомнил сотрудника похоронного бюро, не уверенного, что клиент мертв.

— Добрый вечер, сэр.

— Уже вечер?

Парсонс включил свет и подошел к кровати.

— Американские джентльмены уже отбыли, сэр. Они объяснили мне, что прошлая ночь была… э-э… своего рода шуткой. Но они предполагали, что вы можете немного расстроиться, и попросили дать им несколько минут, прежде чем освобождать вас. — Парсонс достал ключи.

— Вам не о чем беспокоиться, мистер Парсонс, я ничуть не расстроился. Как они сказали, ошибки бывают у всех.

— Да, конечно, сэр. Очень рад видеть вас в таком бодром расположении духа, сэр.

Парсонс отпер наручники, и Уайлд сел. Он размял кисти рук и обхватил себя несколько раз; кровь опять прилила к рукам; было ощущение, что в него вкололи тысячу булавок.

— Могу быть вам чем-нибудь полезен, сэр?

— Поджарьте мне яичницу из дюжины яиц. Хлеб, только не поджаренный. И галлон кофе.

— Очень хорошо, сэр.

Парсонс удалился.

Уайлд встал и подождал, пока комната не перестанет вращаться. У него страшно болели ребра, а в голове по-прежнему был туман. Он подошел к окну. Опять моросил неспешный, унылый дождик. Ветра уже не было. Часы и компас лежали рядом, на стуле. Он надел их и подобрал одежду. Она была тщательнейшим образом обыскана; каждый шов разрезан вплоть до трусов. Но они оставили пуговицы и не тронули «молнию». Он оделся и почувствовал себя словно в сценических лохмотьях. Подобрал обрывки пальто и бросил их опять на пол. Потом открыл дверь и пошел в ванную. Даже каблуки на ботинках были оторваны.

Он три раза промыл лицо. Прорезавшаяся черная щетина дополняла облик бродяги. Затем спустился вниз, открыл переднюю дверь. Во дворе его дожидался синий «ровер» с ключами зажигания. Люсинда мог себе это позволить, чтобы все было уж совершенно понятно. Уайлд решил, что это машина принимающей стороны. Теперь он мог бы поехать на восток, в Шотландию, или же на запад, в Уорхем. Что же касается других видов транспорта — он достал из нагрудного кармана свой растерзанный бумажник и тут же выронил его. Они забрали даже визитные карточки на имя Г. Д. Э. С.-В. Хоупа. И конечно же, если он решит идти пешком, обязательно окажется, что за домом все еще наблюдают.

Он показал молчаливому мокрому дереву кулак и вернулся в дом. Запах жареного масла привел его на кухню.

— Прошу вас, сэр.

Парсонс поставил перед ним внушительных размеров тарелку и удалился на почтительное расстояние.

— Выглядит вкусно. Знаете, никогда не думал, что дворецкие умеют готовить.

— Нужно уметь делать все, сэр.

— Я с вами абсолютно согласен. Скажите, Парсонс, что за человек этот сэр Реджинальд? Я имею в виду внешность.

— Боюсь, что он… э-э… маленький и толстый, сэр.

— Я примерно так и представлял. Где Холлиуэл?

— Я разрешил ему поехать домой на пару дней, сэр. Боюсь, что события прошлой ночи могли подействовать на него слегка возбуждающе. Здесь он вел в высшей степени замкнутую жизнь. Но не стоит волноваться. Он абсолютно надежный молодой человек и понимает, когда следует проявить благоразумие. Если это вас успокоит, мы не в первый раз принимаем у себя… э-э… горячих молодых джентльменов.

— О, конечно, конечно. Парсонс, боюсь, что мне придется реквизировать у вас плащ. Бог с ней, с погодой, но я в любом случае не могу показаться на улице в одном белье.

— Всецело понимаю вас, сэр.

— И еще я хочу побриться и почистить зубы.

— Очень хорошо, сэр.

Уайлд откинулся в кресле и позволил себе небольшую отрыжку. Даже яичницу трудно переваривать после двадцатичетырехчасового поста.

— Скажите, Парсонс, а что случилось с миссис Гудерич?

— Ну, сэр, я вынужден был попросить ее уйти; вы, конечно, можете возразить, что ничего страшного не произошло, все-таки вы близкий друг мистера Люсинды, и, разумеется, гостям сэра Реджинальда позволительно совершать даже самые неблагоразумные поступки, если они того пожелают, но вы могли оказаться взломщиком, сэр, и миссис Гудерич выказала удивительную безответственность. И потом, сэр, она всю ночь принимала вас у себя в комнате. Боюсь, что я не могу позволить прислуге подобные вольности. Я выплатил ей месячное жалованье и велел собирать вещи.

— Но она тоже будет молчать?

— Полагаю, что да, сэр. В том, что касается получения ею нового места, она всецело зависит от меня.

— Хорошо.

Уайлд нахмурился, уткнувшись в свой кофе:

— Вы не видели, что сталось с мистером Сталицем? Иностранным джентльменом?

— О, сэр! Боюсь, что мистеру Сталицу пришлось поспешно уехать вчера ночью. Сам я не видел, но мистер Люсинда сообщил мне, что его чрезвычайно разгневала стрельба американских джентльменов по стенам. Вы знаете этих иностранцев, сэр. Им не хватает чувства юмора.

— Вы совершенно правы, Парсонс. И вы прояснили мне ситуацию. Должен сказать, что мистер Люсинда представляется мне прирожденным организатором.

Он встал.

— Что касается стен, мистер Парсонс, я бы конечно же хотел компенсировать их ремонт, но боюсь, что я не при деньгах. Даже чековой книжки нет.

— Я бы не волновался так об этом, сэр. Мистер Люсинда велел прислать счет за ремонт ему. И он просил меня передать вам, что у тачки топлива — полный бак. Он имел в виду автомобиль, сэр.

— Я в этом не сомневаюсь. Но я все еще чувствую себя не в своей тарелке: у меня нет ни пенни. Неловко просить вас об этом, но не могли бы вы одолжить мне фунт?

— О, сэр, боюсь, что мистер Люсинда испытывал те же затруднения и одолжил мой последний шиллинг.

— Да, — сказал Уайлд. — Видимо, он действительно в этом нуждался.

Уайлд медленно проехал через Уорхем и последовал по трассе А351 в Пул. «Дворники» монотонно жужжали, фары блестели, отражаясь в мокрой дороге. Было половина восьмого, и машин было еще довольно много, но он не обращал на это внимания. Его преследователи могли находиться на расстоянии мили от него, впереди, или позади, или там и там.

Получалось, что теперь он волей-неволей работал на правительство Соединенных Штатов. Люсинда, уверившись в том, что Уайлд не тот человек, который ему действительно нужен, воспользовался им чрезвычайно мастерски..Ему, раздираемому гневом, дали обрушить свою месть на того, кто предал его, и все это под необходимым присмотром американцев. Черта с два, подумал он, британцы действительно сами постирают свое грязное белье. Его пальцы барабанили по рулю, когда он свернул налево, на трассу А31. Они, видимо, ожидают, что он заедет домой, чтобы переодеться и взять немного денег. Но тогда ему придется втянуть в эту историю Джоселин. С другой стороны, они вправе ожидать, что он поедет в Лаймингтон за «остином-хили»: зная о верфи, Люсинда должен знать и о том, где его машина. Возможно, ее уже заблокировали. Еще он мог бросить «ровер» и использовать другой вид транспорта. В лохмотьях и без денег он, несомненно, будет вызывать подозрения у полицейских, что довольно сильно усложнит его передвижение. Но вряд ли Люсинда станет привлекать полицию для слежки за ним.

Уайлд затормозил возле Ньюфореста, отъехал на обочину и выключил фары. Мимо него тут же проехали несколько машин; две из них вопросительно притормозили и потом вновь прибавили скорость. Он запомнил их номера. Другие машины ехали в противоположном направлении. Ни одна не проезжала больше двух раз. Конечно, была очень маленькая вероятность, что он бросит «ровер» здесь, где на несколько миль вокруг ни одной живой души, и пойдет пешком. Но с Люсиндой все обстояло не так просто. На мгновение Уайлд задумался, потом снял часы, компас, с сожалением прибавил к ним медальон и положил все вместе в бардачок. Поразмыслив еще немного, сунул туда же ремень, заменив его галстуком. Больше ничего металлического у него не было.

В десять часов Уайлд продолжил путь и ехал теперь очень быстро. Несся на огромном «ровере» по пустынным дорогам, мимо Саутгемптона и Винчестера. Миновав Гилдфорд, свернул на трассу АЗ на Эшер. Он предполагал оторваться от преследователей к югу от реки. Остановившись на окраине пустыря и выскочив из машины прежде, чем заглох двигатель, он поспешил прочь от городских фонарей в темноту, сначала бегом, потом перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание. Дождь все еще моросил; трава была мягкой, и под ногами булькала вода. Без каблуков его ботинки стали неудобными и натирали ногу. Он остановился у края открытого участка земли. От дождя его защищал куст рододендрона, и под ним он прождал пятнадцать минут, пока не увидел, что вдалеке движется человек — осторожно, медленно, обеспокоенный постоянным усилением сигнала. Уайлд выругался. Удар по голове подействовал на нетто больше, чем он думал. Люсинда, может, и не садист, но ведь и не бойскаут.

Уайлд расстегнул плащ, пиджак и рубашку и сорвал повязку с раны. Он не стал тратить время на разглядывание передатчика, а скатал все в комок и бросил на землю. Потекла кровь, он свернул носовой платок, прижал его к ране, застегнул позаимствованный плащ и побежал через пустырь к дороге.

 

Глава 8

— Да ты, котик, порядком набрался, как я погляжу! — сказала женщина. — Вот приедут фараоны да заметут в кутузку, ты для них подходящий кадр. Почему ты не хочешь, чтобы я отвела тебя до дому?

Уайлд осознал, что она говорила с ним уже несколько минут. Значит, все это время он простоял, держась за фонарный столб. Но теперь вопрос времени уже был не актуален. Он вспомнил про мост и посмотрел вниз, на быструю темную реку. Он вспомнил полисмена, направлявшегося к нему, и свое бегство по улице. Это отняло у него уйму времени. А вскоре после полисмена он наткнулся на этот столб.

— Где я?

— Сассекс-Гарденс, котик.

На женщине были плащ и красно-зеленый платок. Она выглядела встревоженной.

Уайлд потер лоб:

— Я устал, милая. Слишком устал, от меня тебе никакой пользы не будет. Просто иди своей дорогой.

Женщина сердито фыркнула:

— Устал! Так это теперь называется! Да я просто помочь тебе хотела.

Она исчезла в темноте.

Уайлд оторвался от столба и встал прямо. Дождь кончился, но, видимо, недавно; одежда его насквозь промокла, и ему было холодно. Он попытался поправить галстук, но вспомнил, что тот завязан у него на поясе. От ребер до паха его тело жило собственной жизнью.

Было уже недалеко. Он сосредоточился, отказываясь признавать, что у него кружится голова, и пошел быстро и уверенно, как будто спешил домой. Его лишившиеся каблуков ботинки шаркали по тротуару. Он подумал о Кэннинге.

В доме было темно, как и во всех остальных домах. Должно быть, было уже очень поздно. Полусонный Кэннинг откроет дверь и очень удивится. Нужно будет действовать предельно быстро, едва откроется дверь. Уайлд позвонил в колокольчик и пошевелил пальцами правой руки, чтобы размять их. Позвонил еще раз и еще. В любой момент мог появиться полисмен, которого безусловно заинтересует одинокий оборванный субъект. Он снова позвонил и услышал шорох за дверью.

— Кто там? — спросила Барбара Кэннинг.

Уайлд нахмурился:

— Джонас Уайлд, миссис Кэннинг.

Замок повернулся, и дверь на несколько дюймов приоткрылась.

— Мистер Уайлд? В чем дело?

Она смотрела на его одежду со смесью удивления и отвращения. Уайлд решил, что шансов на то, что она его впустит, очень мало, а потому схватил ее за шею и толкнул внутрь. Крик застрял в ее горле, когда она подалась назад. Она перелетела через низенький стул, словно куль, состоящий из зеленого шелкового халата, красной ночной рубашки, тапочек на низком каблуке и длинных белых ног, и тяжело упала на паркет.

Уайлд вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

— Лучше, чтобы вы не кричали.

Она уставилась на него широко открытыми глазами. Выглядела она сердито, но не испуганно, потому что была облачена в непробиваемую уверенность женщины, допускающей физический контакт только при своем личном позволении; иное положение дел она себе и не представляла. Она запахнула халат и оправила рубашку; пять изящных пальчиков вновь завладели утерянной тапкой. Наконец, что было довольно нелепо, она потерла затылок, то место, которым ударилась, и пригладила бледно-желтые волосы.

— Вы пьяны, мистер Уайлд?

— Скажем так, я попал в аварию.

Барбара Кэннинг отодвинулась назад, подальше от него, затем встала.

— Не на той красивой машине?

— Насколько я знаю, с ней по-прежнему все в порядке.

— Очень рада.

Она схватилась за перила и следила, чтобы он не подошел ближе.

— Вы из-за этого меня ударили?

— Мне нужно было войти. Я должен видеть вашего мужа, срочно.

— Очень жаль, но его нет дома.

— Где он?

— А вас это касается?

— О да, поверьте.

— Мистер Уайлд, сейчас полчетвертого. По-моему, вам следует пойти домой и хорошенько выспаться, утро вечера мудренее, а завтра утром позвоните мужу на работу и назначьте с ним встречу. Он не любит, когда работу смешивают с частной жизнью, и…

Она окинула взглядом его одежду, и на переносице у нее появилась морщинка.

— У вас кровь.

— Я очень извиняюсь.

— Я не знала, что вы ранены.

Барбара Кэннинг закусила губу.

— Вы не хотите пройти наверх и присесть?

— Вы так любезны.

Уайлд обнял ее за талию, вдохнув аромат «Балмейна».

Через гостиную второго этажа они прошли в кабинет Кэннинга. Он неохотно отпустил ее и упал на кушетку возле окна. Она встала перед ним и смахнула с глаз прядь волос. Кончики ее ушей были розовыми.

— Не хотите бренди?

— Спасибо, с удовольствием.

Уайлд смотрел, как Барбара нагнулась над баром. Если Кэннинг действительно уехал, как он, интересно, поступит с ней завтра утром? А с самим собой? Ему пришло в голову, что из-за своего слепого, полубезумного нетерпения увидеть Кэннинга он мог оказаться в ловушке.

Барбара подошла к нему и поставила на стол бутылку «Бисквита». Затем наполнила стакан наполовину и подержала в руках, прежде чем отдать ему.

— А вы не выпьете со мной?

— Я редко пью до одиннадцати, мистер Уайлд.

Она обошла стол и взяла телефон.

— Не надо, — сказал он.

Она набрала девятку:

— Боюсь, придется вызвать «скорую». У вас серьезная рана.

Уайлд встал с кушетки и, перегнувшись через стол, выбил

из ее руки трубку. Стакан с бренди упал на пол и разбился. Барбара Кэннинг открыла рот, но звука так и не последовало, потому что его пальцы сомкнулись вокруг ее горла.

В трубке раздавались короткие гудки. Барбара Кэннинг медленно оседала. Руки Уайлда по-прежнему были у нее на шее. Он ослабил хватку, и она положила трубку на место.

Уайлд отпустил ее.

— Не хочу, чтобы кто-либо знал, что я здесь.

Она массировала горло.

— Это вполне очевидно, мистер Уайлд. Но к несчастью, вы здесь. И как я должна реагировать на то, что меня сбили с ног и чуть не задушили?

— Думаю, вам лучше всего считать меня крайне неприятным субъектом, которого нужно всячески ублажать.

Она снова встала на колени, чтобы подобрать осколки стакана.

— Мой свадебный подарок.

— Я вам возмещу утрату. Теперь вы, наконец, скажете, где ваш муж? Я не уйду, пока не узнаю, куда мне идти.

— Но это же ужасно! Я не могу сообщить вам его местонахождение. Он не делится со мной своими служебными секретами. Ему позвонили в понедельник вечером, и звонок, видимо, его расстроил. Он сложил чемодан и уехал.

— Не сказав, куда направляется? Прошли сутки. Когда он должен вернуться?

— Не имею ни малейшего представления. Он сказал, что, может, его не будет несколько дней.

— Но он с вами связывался?

— Нет, мистер Уайлд.

— И вас такое положение вещей не беспокоит?

— У него часто бывают внезапные поездки. Это по работе. У вас опять идет кровь. Если вы не даете мне вызвать «скорую помощь», позвольте, по крайней мере, помочь вам.

— А вы сможете?

— Думаю, да. Девочкой я ухаживала за пони. Вы не могли бы еще раз подняться по ступенькам? Уверена, вы справитесь.

Она провела его через гостиную, держась на расстоянии, затем вверх по лестнице.

— Еще один пролет и в дверь налево. Я скоро приду.

— Я бы остался с вами, если вы не возражаете.

— Я не собираюсь визжать в окно. Это очень тихое место.

Она открыла большой шкаф в ванной и достала вату, пластырь, антисептик и бинты. Уайлд сидел на краю ванны, отделанной бирюзовой плиткой. Стены были тоже бирюзовыми. Ему показалось, что он на дне моря; голова у него кружилась, и волны двигались.

— Накиньте это, пожалуйста.

Барбара наполнила кувшин горячей водой, набросила ему на плечи непромокаемую простыню и отвела в спальню для гостей. Занавески в ней были довольно некрасивого сливового оттенка, ковер синий. Уайлду понравились корнуоллское покрывало и большая голливудская кровать, напомнившая его собственную. Она будто качнулась к нему навстречу. Он вынужден был прислониться к двери, чтобы не упасть.

— Одну минуту.

Барбара положила покрывало на стул, а непромокаемую простыню на одеяло. Мягко отвела его руку. От двери. Он резко шагнул вперед и упал на кровать. Барбара перевернула его на спину.

— Что вам действительно необходимо, так это горячая ванна, но сначала надо остановить кровотечение.

Она расстегнула плащ, пиджак и рубашку и, сморщив нос, вытащила намокший, испачканный кровью платок.

— У вас скрытые таланты, — сказал Уайлд. — Вы себе халат кровью испачкали.

Она посмотрела на свои руки:

— По-моему, у меня везде кровь. Я бы хотела пойти переодеться. Но полагаю, вы не перестанете сторожить меня.

— Боюсь, что нет.

Барбара вздохнула.

— Тогда пропал халат.

Она развязала галстук, мягко спустила его брюки и сосредоточилась, морщинки между бровей углубились. Кончики ее ушей пылали, но, похоже, она знала, что делать.

— Я бы хотела, чтобы вы лежали абсолютно неподвижно.

Она вылила лекарство в теплую воду, обмакнула туда большой кусок ваты и села рядом с ним.

— Прошу вас, мистер Уайлд.

Он закрыл глаза. Ее пальцы были необычайно нежными. Она перебинтовала его талию аккуратно, но туго, завязала узел, а потом бантик. И улыбнулась:

— Вот и все. Довольно странное ранение. Вы что, упали на пластину гофрированного железа?

— В меня стреляли.

— Да, действительно. В любом случае, думаю, вы будете чувствовать себя гораздо лучше, когда отдохнете несколько часов. Поэтому…

Уайлд сел на постели.

— Что ж, хорошо. Но двигаться вам нужно очень медленно. И раз уж вы не хотите лежать и не хотите, чтобы я вызвала «скорую», могу я вызвать вам такси?

— Нет, спасибо.

Барбара скрестила руки на груди и прислонилась к двери.

— Что ж, тогда вперед, мистер Уайлд, не стесняйтесь. Дом в вашем распоряжении. Можете провести остаток ночи, бродя по нему. Я собираюсь лечь спать.

— Мне будет слишком одиноко. Думаю, мы должны вернуться в гостиную, и вы сделаете мне коктейль. Я скажу из чего.

Барбара выбежала на лестницу. Уайлд бросился за ней. Тяжелый мокрый плащ, все еще висевший у него на плечах, обвился вокр