15 декабря 1960 года майор Дронов Виктор Никифорович, оперативный офицер резидентуры ГРУ в Стокгольме, задержался в советском посольстве на Виллагатан, 17 дольше обычного. Все уже давно разъехались на обед, а Виктор все сидел, склонившись над пишущей машинкой «Оптима» и, как шутили сослуживцы, «давил клопов» — печатал двумя пальцами годовой отчет о проделанной работе. Дело продвигалась очень медленно не только из-за скудости информации, которую приходилось собирать по крохам, а то и высасывать из пальца, но и из-за недостаточной практики работы на пишущей машинке. То у Виктора лента вылетала из бобины, скручиваясь в черный, пачкающий пальцы комок; то палец бил не по тому клавишу и вместо литеры «а» вылетала буква «п». Приходилось снимать бобину, расправлять и перематывать ленту, заправлять ее по-новому, подчищать бритвой букву или слово, вновь исправлять, а время неумолимо летело.

За соседним столом до обеда работал оперативный офицер Иван Бобров. Его машинка строчила как пулемет, каретка, словно бешеная, летала справа налево. Пальцы Ивана вслепую, как у пианиста, находили нужный клавиш. Он посидел полчаса за машинкой, собрал документы в папку и, бросив по-шведски «Хей по дей!» («До свидания!»), улетел из резидентуры, оставив у Виктора неприятное чувство собственной беспомощности. Тут, по всей видимости, примешивалось и нечто сугубо личное. Виктор недолюбливал Ивана, этого «партайгеноссе», как его называли сослуживцы, бывшего комсомольского работника, говоруна и скользкого человека, напоминавшего ему одного партийного работника, с которым пришлось столкнуться на фронте.

Разведгруппа его взвода попала под минометный огонь противника, Виктор прибежал на узел связи, чтобы срочно связаться с командным пунктом полка. На узле радист и замполит роты Федорчук слушали какое-то выступление Сталина. Виктор приказал радисту срочно соединить его с командным пунктом полка, но замполит стал возражать, ссылаясь на то, что надо дослушать до конца важную речь вождя. Виктор передал целеуказания и спас от верной гибели людей, но с замполитом пришлось подраться. И неизвестно, как бы повернулась судьба Дронова, если бы не вмешался в это дело умный командир роты старший лейтенант Фисун, который замял этот инцидент и откомандировал замполита при первой возможности в другую часть.

Виктор уже битых два часа не мог осилить две страницы, торопился и делал еще больше ошибок. Отчаяние охватило его, но он, стиснув зубы, вновь и вновь бросался в атаку на машинку. На следующий день уходила почта в Центр, и надо было кровь из носа успеть представить отчет на подпись резиденту. Писанина отнимала много времени, а Центр придумывал все новые и новые бюрократические штучки.

Майор Дронов работал в Швеции под прикрытием должности инженера торгпредства и писал свой первый оперативный годовой отчет. Окончив Военно-дипломатическую академию Советской Армии с золотой медалью, он как перспективный разведчик — так во всяком случае ему записали в служебной характеристике — был направлен в американское направление ГРУ и готовился поехать работать в Соединенные Штаты под «крышу» Амторга против главного противника. Он просидел там около месяца, но вдруг его неожиданно вызвали к начальству и сообщили: обстановка резко изменилась и ему срочно надлежит выехать в Швецию. На подготовку отводилось очень мало времени.

Позже Дронов узнал, что выезд по тревоге был вызван тем, что из Стокгольма за бездеятельность был отозван оперативник ГРУ и надо было срочно, чтобы не потерять место в торгпредстве, заполнить вакуум. Такое случалось в управлении нередко, но чаще подобная необходимость вызывалась тем, что надо было устроить какого-нибудь важного сынка на высокооплачиваемую и, главное, не опасную должность. Обычно в кадры звонили из инстанции — так на тогдашнем партийно-командном жаргоне именовали ЦК КПСС — и сообщали: есть мнение направить имярек вместо Анголы во Францию. «Блатные» — это из того же жаргона, — как правило, направлялись в аппараты военных атташе или под дипломатическое прикрытие. Советские представительства во Франции, Швейцарии, Италии, США, Австрии, ФРГ, Англии, Швеции кишмя кишели «блатными».

Виктор не знал шведского языка, но на выездной комиссии ему объяснили, что в Швеции хорошо работать и с английским, а в стране он легко овладеет и местным языком, поскольку владеет немецким. Член комиссии, седой, грузный полковник в летной форме, авторитетно заявил, что разница между шведским и немецким незначительная, как между русским и украинским. Правда, Дронову было не совсем понятно, откуда взяли, что он владел немецким. На фронте, будучи командиром разведвзвода, он знал только «Хальт! Хенде хох!» («Стой! Руки вверх!»). Затем его словарный запас пополнился еще несколькими выражениями в основном от общения с немками и посещения курсов немецкого языка при Доме офицеров во время службы в ГДР, но не настолько, чтобы говорить о знании языка. Вот так Виктор без всякой подготовки сразу попал с корабля на бал, не зная толком ни регион, ни условия работы по прикрытию…

Наконец-то Дронов поставил последнюю точку в отчете, вынул лист из машинки, снял ленту, собрал документы, положил их в папку, набросил суровую нитку на пластилиновый кружок, вынул личную печать, которая на цепочке была прикреплена к шлевке брюк, поплевал на нее и с силой вдавил в мягкий пластилин. Позвонив по внутреннему телефону шифровальщику, Виктор с облегчением откинулся на спинку стула, вытянул ноги, вынул сигарету и закурил. Пришел шифровальщик. Виктор сдал ему папку, набросил пальто и двинулся к выходу.

В посольстве кроме дежурных никого не было. Выйдя на улицу, Дронов поднял воротник пальто, втянул голову в плечи, свернул налево и, перепрыгивая через лужи, направился к автомобилю, который он всегда парковал в начале улицы подальше от посольства, так чтобы он не просматривался из окон дома напротив, где на втором этаже располагался пост наблюдения местной контрразведки. Виктор считал, что его машина «Вольво-244» находилась вне сектора наблюдения поста.

Погода была мерзкая, шел дождь со снегом, с моря дул промозглый ветер, обещая бесснежное Рождество. Виктор подошел к машине, открыл дверь, запустил двигатель, а сам, взяв щетку, стал смахивать снег с лобового стекла. Улица была безлюдна. Он уже сел в машину и собирался тронуться с места, но бросив машинально взгляд в зеркало заднего вида, увидел вышедшего из-за угла со стороны бульвара мужчину, подававшего ему знак подождать. Виктор поставил рычаг включения скорости в нейтральное положение, потянул на себя рукоятку ручного тормоза и приоткрыл дверь, поджидая незнакомца.

Мужчина был выше среднего роста, в коротком сером пальто, без головного убора. Снежинки опускались на короткостриженую седеющую голову и таяли, стекая тонкими струйками по высокому лбу на лицо. Он выглядел лет на пятьдесят, был по-спортивному строен, в руке держал черный портфель с массивными металлическими замками.

— Простите, вы из русского посольства? — спросил мужчина по-английски.

— Да, — ответил Виктор, заметив по характерному аканью, что перед ним американец.

Бросив быстрый взгляд в сторону посольства, мужчина наклонился к Дронову и проговорил:

— Я американец, ученый, у меня есть очень важное дело для вас, русских. Не могли бы вы мне помочь связаться с вашими официальными лицами?

— Сейчас в посольстве никого нет, перерыв на обед, — ответил Виктор. — Заходите через часок.

— О нет, нет, — торопливо заговорил американец. — У меня очень важное конфиденциальное дело, я не могу в посольство.

— Тогда что же вы стоите под дождем, садитесь в машину, и обсудим вашу проблему, — мгновенно принял решение Виктор.

Когда пассажир уселся рядом, Дронов включил скорость и тронулся в направлении бульвара.

— Я предлагаю обсудить вашу проблему за чашкой кофе, а не на улице, да еще в такую собачью погоду… — начал Виктор.

— Да, да, согласен, я буду вам очень благодарен, — не задумываясь ответил американец.

Дронов: выехал на бульвар и двинулся своим проверочным маршрутом, стараясь убедиться, что за ними нет хвоста. Обычно разведчики всех стран для обнаружения за собой слежки на машине используют один и тот же прием: нарушают правила уличного движения, чтобы вынудить машины контрразведки, если ведется слежка, тоже пойти на нарушение. Этот прием очень эффективен в странах с законопослушным населением. Дронов об этом хорошо знал. Выехав на бульвар, он развернулся на запрещающий дорожный знак, чем вызвал неподдельное удивление у сидящего рядом американца.

У разведчика перед контрразведчиком есть определенные преимущества: второй не знает намерений первого, не знает, какой следующий ход тот, находясь под наблюдением, предпримет. Контрразведчик может только предполагать ходы разведчика. В этом противоборстве и проявляется профессионализм разведчика.

Сделав еще несколько контрольных проверок и убедившись, что за ним нет «хвоста», Виктор припарковал машину около небольшого кафе. Посетителей в нем не было, у стойки скучала молодая хозяйка. В кафе было пять или шесть столиков, в углу стояла наряженная рождественская елка, у стенки мигали два игральных автомата. Повесив пальто на вешалку, Виктор подошел к стойке, заказал две чашки кофе и сел за столик у окна так, чтобы можно было просматривать вход в кафе. Американец расположился напротив, спиной к входной двери. Хозяйка принесла две чашки и поставила два стаканчика с холодной водой.

Усевшись поудобнее и стараясь быть как можно спокойнее, Дронов равнодушно спросил:

— Так что у вас за проблема, мистер… Простите, мы даже не познакомились. Меня зовут Виктор Дронов, я работаю в советском торгпредстве инженером.

— Доктор Адамс, Джеймс Адамс, — представился американец, протягивая Виктору через стол руку. — Я приехал в Стокгольм на научную конференцию по трансурановым элементам, восемнадцатого декабря мой доклад в СИПРИ. Испытываю затруднения в деньгах и хотел бы предложить русским очень важный секретный материал.

Именно это или что-то подобное хотел услышать Виктор от американца. Еще в машине, а может быть и раньше, какое-то седьмое чувство подсказало ему, что перед ним настоящий доброжелатель, а не проходимец и не подстава контрразведки. Дронов был теоретически готов к такому повороту дела. В разведке на подобные случаи существует апробированная, многократно проверенная на практике схема поведения оперативника: сразу не спускать доброжелателя с поводка, постараться изучить и понять его истинные цели и намерения, мотивы его поступка и, если эти цели и намерения совпадают с нашими, предложить посредническую помощь. Подобные вводные Виктор неоднократна решал в академии на занятиях по специальной подготовке. Но одно дело решать такие задачки в аудитории, в своей стране, где «моя милиция меня бережет», и совсем другое дело на практике, в «поле», без дипломатического иммунитета, где каждый шаг контролируется службой контршпионажа.

Конечно, самое простое не ввязываться в такие скользкие дела. И по этому беспроигрышному, но бесславному пути идут иногда разведчики. И попробуй их обвини в трусости. А где грань между трусостью и осторожностью, безрассудством и оправданным риском? И кто возьмется вынести справедливый приговор действиям разведчика в таких экстремальных ситуациях? Чем руководствуется в таких случаях разведчик, что он думает, что переживает, — может по-настоящему понять только тот, кто однажды сам испытал подобное.

Виктор начал именно так, как учили.

— Мистер Адамс, — благожелательно спросил он, — а почему бы вам не посетить наше посольство и не предложить материалы советнику по науке и технике? И вообще, я не понимаю, почему вы не сделали этого в Штатах, там же есть советское посольство?

Адамс криво улыбнулся и ответил:

— Надеюсь, господин Дронов знает, что такое ФБР и что сейчас в Америке идет «охота за ведьмами». Вы, вероятно, слышали о деле супругов Розенберг. Я специально хочу продать документы в нейтральной стране и уже два дня изучаю, как войти в контакт с русскими дипломатами.

При этих словах у Виктора мелькнула мысль: «Нет, друг, ты не знаешь СЕПО, которая действует не хуже ФБР».

— Но почему вы выбрали именно меня? — допытывался Виктор.

— Совершенно случайно, господин Дронов, я заметил, что у вас дипломатический номер на машине, и увидел, что вы вышли из русского посольства.

— Да, — протянул Дронов, — даже не знаю, как вам помочь, я ведь такими делами не занимаюсь. А кстати, что за документы вы собираетесь предложить, господин Адамс? Почему вы считаете, что они представляют для нас интерес?

Оглянувшись по сторонам, американец взял свой портфель, который стоял у него между ног под столом, вынул из него объемистый документ и положил его на стол.

— Вот, — сказал он. — Это секретное исследование трансурановых элементов для получения малогабаритных боеприпасов в лаборатории Бёркли в штате Невада. Вы, наверное, знаете, там находится секретный атомный полигон США?

— Да нет, я далек от этих вопросов. Правда, о Бёркли что-то вроде читал в газетах, — неуверенно сказал Виктор.

Американец заметил, что он абсолютно уверен: для русских этот материал представит чрезвычайный интерес, так как знает, что русские ученые ведут аналогичные исследования и отстают в этой области.

Огромная радость от редкой удачи охватила Виктора, ведь он так мечтал о подобной встрече. Ему пришлось напрячь всю волю, чтобы сдержать свои чувства и не показать американцу заинтересованность в документе. Он знал, что нередко большие успехи в разведке достигались, когда доброжелатели сами предлагали свои услуги. Прежде всего надо было убедиться, по крайней мере убедить себя, что перед тобой не подстава. «Ну зачем шведам подсовывать мне провокатора, да еще американца? Чтобы выгнать с треском из страны? — думал Виктор. — Нет, нет, не похоже. Надо как-то по-умному с ним договориться». Продолжая разыгрывать роль незнайки и всем своим видом показывая, что пора заканчивать разговор, Виктор, обращаясь к американцу, спросил:

— Вы сколько времени будете в Стокгольме?

— Двадцатого декабря я улетаю в Штаты, — ответил Адамс.

— Тогда, мистер Адамс, я могу только сообщить в посольство о вашей проблеме компетентным в этих вопросах людям, и, может быть, вы как-то с ними договоритесь.

— О-о-о, — протянул американец, — был бы очень вам признателен.

— Но тогда мне надо более подробно ознакомиться с вашими условиями, что вы предлагаете, сколько это стоит. И вы должны коротко сообщить о себе. Я коммерсант, господин Адамс, надо знать товар и продавца.

— Хорошо, я понимаю, господин Дронов, нет проблем. Вот моя визитная карточка, вот программа научной конференции, в которой я принимаю участие и где значится мой доклад. За документ я хочу получить двадцать пять тысяч долларов наличными.

— Но, позвольте, мистер Адамс, по-русски это называется покупать кота в мешке. Как смогут заинтересованные люди оценить ваш документ, зная только название? Можете передать документ на ознакомление? — прикидываясь наивным, спросил Виктор.

— Нет, хотя это ксерокопия документа. Но я могу дать вам оглавление и вот эти графики. Уверен, специалисты все по ним поймут и по достоинству оценят. Вы, надеюсь, понимаете, господин Дронов, что я не могу вам передать весь документ.

— Хорошо, мистер Адамс, — начал Виктор, — вы где остановились?

— В гостинице «Фламинго», номер 635.

У Виктора в голове созрел план действий, и он продолжил:

— Давайте договоримся так: девятнадцатого декабря в час дня я зайду в гостиницу. Вы должны быть в номере и ждать меня. Хорошо?

— О’кей, — ответил Адамс, — договорились.

Виктор высадил Адамса у отеля. Было уже не до обеда. Дронов поспешил обратно в посольство.

Виктор на лифте поднялся в резидентуру. Все еще были на обеде. Как ни старался, он не мог скрыть своего возбуждения и курил одну сигарету за другой, расхаживая по комнате. Оперативник пытался привести в порядок свои мысли, но они путались, логичный доклад резиденту не получался. То Дронова обуревала неуемная радость удачи: его фантазия рисовала великолепную вербовку ценного агента, получение от него важных документов, что, конечно же, отметят наградой. То вдруг радужные картины сменялись мрачными предчувствиями. Виктору казалось, что Центр, получив информацию из резидентуры, потребует прекратить всякие контакты с Адамсом, поскольку предлагаемые им документы не представляют никакого интереса.

Погруженный в свои мысли, Дронов не заметил, как дверь бесшумно открылась и Алексей Николаевич Разумихин вошел в помещение резидентуры.

— Ты ко мне, Виктор Никифорович? — спросил генерал.

— Да, я жду вас, — ответил Виктор.

— Ну давай, заходи, поговорим, что там у тебя? — открывая дверь, пригласил Разумихин.

Кабинет у резидента был маленький, без окон, в нем с большим трудом размещался личный состав резидентуры, когда очень редко приходилось собираться у шефа всем вместе. Генерал, нажав кнопку за картиной, включил защитную систему, постучал пальцем по полотну и, когда замигала контрольная лампочка, снял трубку внутреннего телефона и попросил шифровальщика принести его секретную папку. Затем он включил чайник и, хитро улыбаясь, сказал:

— По глазам вижу, что-то ты в клюве притащил, надеюсь, хорошее, а? — И посерьезнев, вопросительно глядя прямо в глаза Дронову, спросил: — Ну что, Виктор Никифорович, я угадал?

— Да, товарищ генерал, угадали, кажется, мне повезло, — перешел почему-то на официальный тон Виктор, хотя всегда называл начальника по имени и отчеству. На этой почве в Центре часто возникали проблемы. Там выражали недовольство, когда разведчик, возвратившись из длительной загранкомандировки, вел себя как штатский, отвыкнув стоять перед начальством во фрунт, по уставу обращаться к старшим по званию.

Дронов начал докладывать шефу о встрече с американцем. Лицо Разумихина становилось все серьезнее и серьезнее. Иногда он вставал, закуривал и ходил по своему маленькому кабинету. В конце доклада Виктор, интуитивно почувствовав поддержку со стороны резидента, четко и кратко изложил свои соображения и план дальнейших действий. Алексей Николаевич в течение всего доклада изредка просил уточнить детали. В отдельные моменты Виктору казалось, что генерал его не слушал, а думал о чем-то своем, он даже замолкал, но резидент коротко бросал: «Продолжай, продолжай, я слушаю». Когда Дронов перешел к рассказу о предстоящем докладе Адамса в СИПРИ, генерал прервал Виктора, снял трубку и попросил оперативного офицера, полковника Суслова Евгения Егоровича, срочно к нему зайти. Через несколько минут тот появился в кабинете. Генерал, не вдаваясь в детали, приказал ему немедленно отправиться в СИПРИ и собрать по возможности полную информацию о проходящей там научной конференции по трансурановым элементам. Шеф подчеркнул, что его особенно интересует программа конференции, ее участники, доклады, фамилии докладчиков. Суслов отправился выполнять задание.

Генерал и Дронов пили чай и продолжали обсуждать детали. Шеф интересовался поведением американца, просил Дронова описать его внешность, одежду, манеру говорить, внимательно просмотрел переданные Адамсом документы. Приехал Евгений Егорович и привез материалы конференции. Разумихин просмотрел их, отпустил Суслова, поблагодарив за выполненное задание, и задумчиво проговорил:

— Ну что, все вроде сходится, надо действовать.

Затем он позвонил шифровальщику и велел принести ему шифроблокнот.

Алексей Николаевич любил писать шифровки сам и делал это мастерски, точно И лаконично формулируя свои мысли. Он был широко образованным человеком, еще до войны окончил инженерный факультет Военно-воздушной академии имени Жуковского, воевал, работал в США во время военного лихолетья, обеспечивая поставки военной техники по ленд-лизу. У него был большой опыт работы в разведке — и за рубежом, и в Центре. В нем удачно сочетались осторожность с разумным оправданным риском. Он был тонкий дипломат и умел ладить и с послом, и с резидентом КГБ. Среднего роста, широкоплечий, седеющие редкие русые волосы, зачесанные назад, высокий лоб, живые, чуть насмешливые с хитринкой глаза.

У каждого человека есть все-таки своя основная доминанта, главная составляющая, определяющая его суть. У одного это скупость, у другого — честность и порядочность, у третьего — интеллигентность, у четвертого — безудержная разгульность, у пятого — еще что-то. Вероятно, уже в детстве можно в человеке разглядеть ростки некоторых будущих определяющих черт. У Разумихина во всем его облике проступала интеллигентность, масть.

Зная из опыта работы, что Центр «всегда прав», резидент умел так сформулировать свою мысль, чтобы оставить путь для отхода и в то же время вынудить Центр взять часть ответственности и на себя. В Москве его шифровки не любили: они заставляли принимать конкретные решения. А там никогда не хотели брать ответственность за что-нибудь серьезное. «Тебе на месте виднее, ты и решай!» — рассуждали в Центре некоторые начальники. Правда, в случае успеха Центр себя не забывал. Генерал писал и приговаривал:

— Ты знаешь, Виктор Никифорович, я очень осторожный человек, но Василий Федорович, начальник управления, сверхосторожный, ведь с ним в Штатах проработал не один год. И тебе скажу, этот на себя никогда ничего не возьмет и никогда никому до конца не поверит. Поэтому написать надо так, чтобы шифровка обязательно сначала легла на стол начальника ГРУ. А вот когда на нашей телеграмме в левом углу наискосок зеленым карандашом Иван Петрович напишет: «Доложите», тогда Василий Федорович вынужден будет подготовить ответ и доложить наверх. Поэтому пишем на имя главного шефа. Если мы с тобой изобразим все как есть, — продолжал Разумихин, — Василий Федорович для подстраховки поставит перед нами тысячу вопросов, на которые мы с тобой заведомо не ответим. А у нас нет времени, поэтому надо представить дело так, чтобы Центру деваться было некуда, заставить его разделить ответственность за принятие решения. Конечно, основной риск мы должны взять на себя и представить его нашим кураторам как минимальный. Без риска в разведке делать нечего. Я тебе больше скажу: если хочешь сделать что-то хорошее, полезное, высокое, надо обязательно быть готовым пойти где-то против ветра, против течения, рискуя сломать себе шею.

Генерал любил иногда пооткровенничать с Дроновым. Он уважал его как фронтовика и считал как бы своим, потому что в Центре был короткое время заместителем начальника американского управления и знал, что Виктор готовился работать в США.

— Ты знаешь, — вновь отвлекся Разумихин от телеграммы, — вот я тебе говорил о разумном риске. В мою бытность в Штатах, однажды через забор посольства кто-то перебросил увесистый пакет. Дворник, обнаруживший «подарок», отнес его офицеру безопасности КГБ. И ты знаешь, что тот идиот сделал? Посчитав, что это очередная провокация, он позвонил в ФБР и передал его, не вскрывая, сотруднику американской контрразведки. Потом стало известно, что в пакете были совершенно секретные документы. Доброжелатель предлагал сотрудничество, а вместо этого по милости нашего сверхбдительного ближнего соседа угодил за решетку. Да, наверное, и о нашем проколе знаешь. Пришел в посольство немец, старший лейтенант бундесвера, предлагал боевые уставы, а его прогнали в шею со словами, что мы такими делами не занимаемся.

Об этом случае Дронов, конечно, знал. О нем часто вспоминали и судачили в резидентуре. Больше всего доставалось бывшему резиденту Грачеву, которого сменил Разумихин. Старожилы особенно любили рассказывать, как Грачев, прибыв в страну, на первом же совещании стал распекать офицеров: они-де не умеют устанавливать знакомства с иностранцами. При этом он ссылался на свой опыт работы в Африке и рекомендовал использовать здесь, забыв, вероятно, что Швеция — не Нигерия.

— Едешь на машине где-нибудь в предместье Стокгольма, — совершенно серьезно рассуждал Грачев, — остановись у какой-нибудь виллы, возьми ведро, попроси набрать воды для радиатора, вот тебе и знакомство.

Пребывание в Скандинавии плачевно закончилось для Грачева. Шведские контрразведчики быстро его вычислили, подставили провокатора, он клюнул на элементарную приманку, и не за понюшку табака его выгнали из страны, объявив персоной нон грата.

— Ведь можно и твоим действиям с американцем предъявить массу претензий, — продолжал резидент. — Почему, например, ты посадил незнакомого иностранца с секретными документами к себе в машину? Почему взял с собой несколько страниц этого документа? И можно при желании задать тебе тысячи других вопросов. Проще было сказать американцу, что ты из торгпредства, извиниться и отправиться на обед. Конечно, Центр может предъявить нам претензии. Ну, скажем, надо было договориться с доброжелателем, чтобы он пришел в посольство и передал документы на изучение специалистов. Мы бы отправили их в Москву, попросив американца за ответом зайти через недельку. Никакого риска с нашей стороны, правда, и никакой разведки. Нет, все значительно сложнее, я хорошо знаю прагматичных американцев, у них единственный Бог — деньги. Отдать документ на оценку может только доверяющий нам агент. Собственно, почему американец должен нам верить? Центр, конечно, может нам написать: примите все меры и убедите доброжелателя в необходимости сотрудничества с нами, но не укажет, как это сделать, спрятавшись за дежурной фразой: «Обеспечьте меры по конспирации и безопасности». Великолепная фраза, Виктор Никифорович, подходит для всех случаев жизни в разведке. Будешь работать в Центре, помни об этом…

Так, отвлекаясь и рассуждая, Алексей Николаевич писал шифровку. Поставив последнюю точку и расписавшись, он подвинул шифроблокнот Виктору:

— Читай!

— По-моему, все четко и ясно, — сказал Дронов, прочитав шифровку.

— Ну, раз тебе все ясно, давай немного пофантазируем. Попробуем представить себе, как могут развиваться события. Наихудший для нас вариант: Центр сообщит нам, что документы, предлагаемые Адамсом, не представляют никакого интереса. Это будет означать, что мы с тобой неважные разведчики, приняли желаемое за действительное, недостаточно изучили доброжелателя, клюнули на мякину, подвергая себя неоправданному риску. Короче, для Василия Федоровича представится прекрасная возможность ткнуть меня носом в дерьмо. Конечно, наилучший для нас вариант, если документы представят интерес для Центра. Ведь ты об этом мечтаешь, Виктор Никифорович, правда?

— Конечно, Алексей Николаевич, — не задумываясь выпалил Виктор.

— И правильно делаешь, об этом и должен мечтать разведчик. Но вот что я тебе скажу. Если Центр даст добро на приобретение документов, с этого момента, собственно, и начнется настоящая агентурная работа, головная боль для тебя и для меня, потому что она всегда сопряжена с пирогами и шишками. И, как правило, в этой работе больше шишек. Вот к чему ты должен себя готовить, Виктор Никифорович. Агентурные дела самые сложные, больше приносят огорчений, чем радости, но зато в короткие мгновения радости разведчик испытывает настоящее счастье от своей работы.

Тут Разумихин замолчал. Затем, собравшись с мыслями, заговорил:

— Знаешь, в последнее время я заметил странную тенденцию: некоторые разведчики не хотят активно участвовать в агентурной работе. Долго не мог найти объяснения таким фактам. Но однажды услышал, как один опытный оперативник поучал молодого перед загранкомандировкой: не лезь на рожон, не высовывайся. Вербует, мол, один из ста. Лучше первую командировку осмотреться, не рисковать. Поскользнешься — прощай заграница, и будешь всю жизнь невыездной. Поэтому, советовал служака, подальше от агентов, сиди стриги газеты, пописывай. После командировки пожурят немного, напишут, что старался, но агентурно-разведывательные задачи выполнил не полностью. Глядишь, через два-три года снова пошлют в загранку. А куда они денутся, нужны кадры. Вот так без риска и в дамки. А те, кто рискует, засветятся, станут невыездными, их засунут в Союзе под паршивую крышу, где они от безделья сопьются. И что удивительно, — возмущался генерал, — эта философия находит все больше и больше сторонников.

Поздним вечером на имя начальника Главного разведывательного управления ушла срочная шифротелеграмма, в которой генерал коротко и ясно докладывал о встрече с доброжелателем, сообщал о принятых резидентурой мерах по проверке американца, излагал план дальнейших действий. В качестве первоочередной меры предлагалось на следующий день самолетом «Аэрофлота» командировать в Центр работника резидентуры Федорова с полученными от Адамса документами для их оценки. В конце депеши резидент заверил, что в случае согласия Центра документы будут немедленно приобретены и доставлены в Москву.

На следующий день пришло согласие Центра направить Федорова в командировку. Вечером он вылетел в Москву. Семнадцатого декабря поздно вечером из Центра срочной депешей сообщили, что по предварительной оценке специалистов предлагаемые доброжелателем документы могут представить значительный интерес. Разрешалось выплатить Адамсу двадцать пять тысяч американских долларов с соблюдением строжайших мер конспирации и безопасности. О проведенной операции Центр требовал немедленно доложить шифром. Резидентуре предлагалось продумать план мероприятий по дальнейшему использованию Адамса в качестве возможного источника ценной военно-технической информации.

Получив ответ Центра, Алексей Николаевич восемнадцатого декабря условным сигналом срочно вызвал Дронова в посольство. Когда Виктор вошел в кабинет резидента и поздоровался, шеф, пододвинув к нему тонкий желтый листок, проговорил:

— Читай!

Дронов быстро пробежал глазами текст шифровки, сердце забилось радостно и тревожно.

— Доволен? — спросил резидент, улыбаясь.

— Да, — коротко ответил Виктор.

Затем шеф пригласил оперативных офицеров Суслова и Половцева, которые привлекались для проведения операции в городе. У Дронова, собственно, такой план давно был еще до встречи с Адамсом. Изучая город, Виктор подбирал места встреч, тайники, места проверок и контрнаблюдения, проверочные маршруты. Особое место в плане отводилось организации контрнаблюдений на заключительном этапе операции. Надо было так организовать дело, чтобы на сто процентов быть уверенным: передача документов и денег прошла вне поля зрения контрразведки.

Часа два резидент и оперативник обсуждали детали операции. Решили использовать время обеденного перерыва, когда большинство сотрудников одновременно выезжают на машинах из посольства. Вдруг Алексей Николаевич неожиданно спросил:

— Ты, Виктор Никифорович, обратил внимание на последние фразы шифровки Центра?

— Да, — ответил Виктор.

— Давай поговорим, пожалуй, о самом главном в предстоящей операции. В чем, собственно, наша слабость? Мы берем секретные документы в городе, здесь наша ахиллесова пята. Поэтому Центр и обращает внимание на конспирацию и безопасность. А как сделать по-другому, со стопроцентной гарантией безопасности? — развивал резидент свою мысль. — Никто не ведает. Не знает и Центр, поэтому он скромно промолчал. Мы берем, Виктор Никифорович, эту ответственность на себя и головой отвечаем за проведение операции. И второй очень важный вопрос, о котором Центр тоже коротко упоминает. Как сделать, чтобы встреча с Адамсом была не последней? Центр нас не поймет, если мы получим даже очень ценный документ и на этом все закончится. Это будет полдела, меньше чем полдела. Центр не будет глубоко вникать, какой кровью все это нам досталось, он не будет вникать в наши] волнения и переживания, страхи и сомнения. Он расценит это как удачу, везение.

Разумихин помолчал немного, а затем решительно закончил свой монолог:

— Ты сказал — повезло. Я уверен, что в разведке везет только тем, кто работает. И Центр в чем-то по-своему будет прав, потому что его задача сделать из доброжелателя ценного агента. В этом и есть настоящее искусство. Судя по твоей встрече с американцем, он в затруднительном материальном положении, может быть, временном, получит свои двадцать пять тысяч — и все устроится. Ты на встрече почувствовал, что он готов продолжать с нами работу?

— Нет, Алексей Николаевич, он не давал такого повода. Похоже, он стремится к одноразовой сделке, надеясь поправить свое положение. Я старался не касаться этой темы.

— Ты правильно делал, тебе важно было не спугнуть его, не показать ему, что ты разведчик. Я думаю, — продолжал Разумихин, — американец очень боится и правильно делает, он понимает, как рискует: на кону стоит его жизнь. Хорошо, что ты не стал лезть к нему в душу.

— Алексей Николаевич, — вступил в разговор Дронов, — думаю, после того как он получит деньги и успокоится, надо с ним еще раз встретиться, он почувствует, что с ним работают серьезные люди. Считаю, если он согласится на встречу, то это в какой-то степени будет свидетельствовать: он готов продолжить с нами контакты.

— Согласен с тобой, надо сделать так, чтобы он почувствовал, что мы гарантируем ему безопасность сотрудничества, что мы его друзья, а не партнеры по бизнесу. Не надо спешить получить от него как можно больше секретных документов. Попробуем выяснить, когда он следующий раз будет в Европе.

Договорились действовать по обстановке.

Девятнадцатого декабря, когда начался перерыв на обед, Дронов выехал из посольства, направляясь в торгпредство на Лидингё. Перед самым мостом на остров он свернул налево и лесом выехал на дорогу № 76. Проверившись, взял курс на гостиницу «Фламинго». В это же время Суслов с деньгами для Адамса, прихватив с собой из — посольства трех женщин, отправился по обычному своему маршруту на обед. В центре города у магазина РИВ он высадил женщин, купил горючее на бензоколонке и через некоторое время свернул на свой проверочный маршрут. Не обнаружив слежки, в половине второго, как было обусловлено планом операции, запарковал машину на маленькой улочке в тупике на пересечении с Кунгсгатан. Оперативник Половцев в это время сидел за столиком в кафе у окна с газетой «Экспрессен» и наблюдал за Т-образным перекрестком на Катаринавеген.

В час дня Дронов, постучавшись, вошел в номер к Адамсу. Тот уже ожидал его. Обменявшись приветствиями, Виктор жестом показал, что все в порядке и надо идти. Адамс без слов все понял, одел пальто, взял портфель, и они двинулись к выходу. Очутившись на улице, направились к машине, которую Виктор оставил недалеко в переулке. По дороге Дронов коротко сообщил американцу, что все в порядке, и он скоро получит деньги.

Проверившись еще раз, Дронов остановил машину. По каменной лестнице они поднялись на другую улицу, которая перпендикулярно пересекала Кунгсгатан. Крутая каменная лестница давала возможность окончательно убедиться, что наружки за ними не было. Выйдя к Т-образному перекрестку, где вел контрнаблюдение Половцев, Дронов увидел сигнал «все в порядке» и пошел к машине Суслова. Сев к Евгению Егоровичу, они вместе проверили документы. Убедившись, что все в порядке, Суслов вынул деньги и передал их Адамсу. Американец не стал пересчитывать, положил их в портфель. Дронов вынул подготовленную отпечатанную на машинке расписку и протянул ее Адамсу. Это был короткий текст: «Двадцать пять тысяч американских долларов получены за…» Дальше следовало название документа. Прочитав, Адамс стал возражать, предлагая вычеркнуть название документа.

— Хорошо, — согласился Дронов.

Адамс вымарал название, расписался и поставил дату. Дронов и Адамс вышли из машины, Суслов развернулся и уехал. Дойдя до перекрестка, Адамс, вдруг обращаясь к Дронову по имени, делая ударение на втором слоге, спросил:

— Виктор, сколько я тебе должен комиссионных?

Виктор от неожиданного вопроса несколько задержался с ответом, потом нашелся, похлопал Адамса по плечу и сказал:

— Джеймс, давай завтра утром встретимся и за чашкой кофе поговорим.

— Хорошо, — согласился Адамс.

На следующий день Дронов и Адамс встретились в небольшом кафе. Дронов поблагодарил Адамса за документы и сказал, что ему не надо никаких комиссионных. Настроение у Адамса было отличное, чувствовалось, что он решил огромную для себя проблему. Виктор уловил настрой американца и осторожно спросил о возможных встречах в будущем. Адамс, немного подумав, сказал, что на следующий год он в июне-июле будет читать лекции на физическом факультете Хельсинкского университета и готов встретиться там с Виктором. Дронов не стал говорить ему о том, чтобы Адамс привез какие-нибудь документы, памятуя совет Алексея Николаевича «не гнать лошадей».

Двадцатого декабря на имя начальника ГРУ с отметкой «срочно» ушла шифровка: «В соответствии с вашими указаниями №… операция проведена успешно. Документы от А. получены и направляются вместе с отчетом в Центр очередной почтой 24 декабря». Резидент подписал ее своей кодовой фамилией «Рощин».

В конце февраля 1961 года из Центра пришел отзыв на годовой отчет резидентуры. В разделе «Главные разведывательные задачи» довольно многословно и пространно излагались задачи стратегической военной разведки, давалась оценка международной обстановки в мире. Многократно подчеркивалось, что империализм во главе с Соединенными Штатами Америки готовит новую ракетно-ядерную войну, поэтому главной задачей являлось своевременное вскрытие планов противника и предупреждение военно-политического руководства страны о готовившемся ракетно-ядерном ударе по СССР и его союзникам.

В строгой, принятой у военных, императивной форме указывалось, что резидентура в отчетном году несколько улучшила свою работу, однако задачи по агентурному проникновению на основные объекты разведки остались невыполненными. Вербовочные задачи решались недостаточно активно, целеустремленно и настойчиво.

Очень кратко отмечалась работа каждого оперативного офицера. Отдельно давались указания по работе с Адамсом. Сообщалось, что полученные от него документы представили значительный интерес и получили положительную оценку заинтересованных организаций. В развитие этой темы сообщался перечень вопросов, которые могли бы представить интерес для Центра. В целом действия резидентуры, что касается Адамса, оценивались положительно, но осторожно по принципу: лучше не дохвалить, чем перехвалить.

По мнению Центра, резидентуре не удалось надежно закрепить знакомство с потенциально перспективным источником и довести работу с ним до логического конца: добиться его согласия на дальнейшее сотрудничество, установить надежные условия связи на будущее.

Резиденту и Дронову предлагалось представить в Центр диппочтой подробный план организации и проведения встречи с Адамсом в июне 1961 года в Хельсинки.

— Ну о чем мы с тобой Под Новый год толковали, помнишь, Виктор Никифорович, — начал разговор Разумихин, зачитав отзыв Центра. — Как видишь, пока только шишки, пирогов-то нет. Василий Федорович, как мы с тобой и предполагали, ткнул нас все же носом в одно место, отметив, что мы с американцем не все сделали, что могли. Попробуй ему возрази: формально старик прав. Мы не можем с уверенностью утверждать, что доброжелатель завербован и станет надежным, ценным источником. Правильно я говорю?

— Совершенно верно, Алексей Николаевич, у нас нет стопроцентной уверенности, что Адамс пойдет на сотрудничество с нами, — ответил Дронов.

— Видишь ли, — вновь начал резидент, — Василий Федорович, конечно, стреляный воробей, его на мякине не проведешь, он старается обезопасить себя от всех случайностей, но опирается в основном на прошлый довоенный и военный опыт. Сейчас обстановка в мире совсем другая. Во время войны мы были союзниками с американцами, люди в Штатах к нам толпами шли, предлагали помощь. Сидеть в Москве на конспиративной квартире и беседовать с доброжелателем — это одно, в автомашине в центре Стокгольма без диппаспорта — совсем другое. У нас часто опыт отождествляют с количеством проработанных лет, а это неправильно. Кстати, что ты думаешь о плане, который надо представить в Центр по работе с Адамсом? У тебя есть какие-нибудь идеи?

— Кое-какие наметки есть, Алексей Николаевич, — ответил Виктор. — Думаю, не откладывая в долгий ящик, приступить к этой работе. Мне кажется, надо использовать максимально мое прикрытие для поездки в Хельсинки. Придумать какую-то правдоподобную легенду, чтобы она хорошо согласовывалась с моей работой под «крышей» и не вызывала подозрений ни со стороны шведских и финских КРО, ни со стороны работников нашего торгпредства.

— Ну что же, пожалуй, ты на правильном пути, — задумчиво проговорил генерал. — Думаю, понимаешь, что Адамс для тебя задача номер один.

После беседы с резидентом Дронов приступил к разработке плана мероприятий для поездки на встречу с Адамсом в Хельсинки.

За время работы в Швеции Виктор довольно хорошо освоил свое прикрытие. В его поведении появилась раскованность, уверенность в себе. На приемах в посольстве он по старой армейской привычке при подходе начальства уже не сдвигал каблуки вместе и не принимал стойку «смирно», держался просто, свободно, активно вступал в разговор с иностранцами, пользуясь достаточно хорошим знанием иностранных языков.

Не все шло гладко вначале. По «крыше» Дронов был совершенно неподготовлен, имел очень смутное представление о Внешторге, посетив его перед отъездом в Швецию всего два-три раза, да и регион ему был совершенно незнаком. Дополнительные трудности были с вождением автомобиля. Практически без подготовки и тренировки пришлось сразу сесть за баранку, да еще на левостороннем движении и в незнакомом городе.

Шведы показались вначале очень скучными, сухими, некоммуникабельными людьми, живущими в каком-то замкнутом, эгоистичном, неинтересном для других мире. Дронов долго не мог согласиться с резидентом, который утверждал, что если разведчик хочет добиться успехов, то должен полюбить страну и народ, среди которого живет и работает. Шведы оказались не простым орешком. Поражало совершенное незнание ими нашей советской жизни, иногда доходившее до курьезов. Как-то в беседе с местными жителями Виктор рассказал о трудностях и лишениях, которые нам пришлось перенести в годы Великой Отечественной войны. Один из собеседников вполне серьезно заметил, что в Швеции тоже было тяжело: были перебои с поставками бананов. Со временем Дронов разглядел в шведах ряд великолепных черт: трудолюбие, верность слову, патриотизм, честность и порядочность.

Особенно Виктора поражала в шведах почти что всеобщая черта — верность слову, долгу, обещанию. Даже на шведской кроне выбиты слова: «Долг прежде всего».

Однажды Дронов познакомился с одним шведом и договорился встретиться с ним через месяц у загородного ресторана. Точно в назначенное время к месту встречи подъехало такси и из него с помощью водителя на двух костылях вылез новый знакомый. Выяснилось, что он сломал ногу, но не мог перенести рандеву, так как не знал номера телефона своего русского знакомого.

Не так просто было вначале адаптироваться к коллективу торгпредства. Специфика заключалась в том, что внешнеторговые работники представляли из себя замкнутую касту, спаянную круговой порукой, ведомственными, зачастую клановыми и родственными связями. От дворника до торгпреда почти все направлялись на работу за границу по высоким рекомендациям. Торгпред был бывший секретарь парткома Министерства внешней торговли, его заместитель — сыном члена Политбюро ЦК КПСС, начальники отделов — бывшие руководящие сотрудники этого ведомства, инженеры торгпредства — детьми важных партийных и государственных чиновников. Исключение, пожалуй, составляли работники КГБ и ГРУ. Офицеры-разведчики ГРУ, работающие под прикрытием торгпредства, да и под «крышами» других организаций и ведомств, как правило, очень добросовестно относились к своим прикрытиям, успешно совмещая свою основную разведывательную работу с ведомственными делами.

Все жили вместе в одном семиэтажном здании. На первом и втором этажах было рабочее помещение, выше располагались скромные квартиры сотрудников торгпредства. Не так просто было разведчику три-четыре года прожить в таком замкнутом коллективе, где все было на виду. Заграница — прекрасная проверка человека на прочность. Здесь очень быстро просвечивался человек, его характер, положительные и отрицательные качества. Наиболее выпукло в условиях заграницы проявлялись жадность, стяжательство, нечестность, эгоизм, меркантильность, трусость. Микротрещины пороков превращались в огромные незаживающие язвы.

Торгпред Петр Сергеевич Дибров быстро заметил работоспособного, добросовестного Дронова и стал поручать ему ответственные задания. Руководство Внешторга всегда с пониманием относилось к работникам ГРУ и никогда не отказывало в помощи разведчикам. А сам торгпред, бывший военный, с особой симпатией относился к сотрудникам военной разведки.

Десятого марта 1961 года секретарь Диброва Зинаида Петровна Лебедева в начале рабочего дня объявила распоряжение шефа всему оперативному составу собраться в комнате № 10. Была в торгпредстве такая комната без окон, где можно было обсуждать любые секретные вопросы, не опасаясь прослушивания.

Дибров, лысый, полнеющий мужчина с цыганскими черными глазами, сидел во главе стола, курил и периодически платком вытирал пот с лица. В комнате отсутствовала вентиляция и было душно. Когда весь оперативный состав торгпредства был в сборе, Петр Сергеевич открыл лежащую перед ним красную папку и, вынув из нее несколько листочков, попросил внимания. В комнате воцарилась тишина, все насторожились, приготовились слушать что-то важное. Торгпред сообщил, что принято правительственное решение по строительству в Союзе нескольких атомных электростанций. По линии Минвнешторга торгпредству поручалось проработать возможность закупки в Швеции насосного и вентиляционного оборудования для строительства Воронежской АЭС. Петр Сергеевич был большим патриотом Внешторга и не скрывал этого. Небольшой товарооборот со Швецией его угнетал. Он старался свою кипучую энергию использовать для улучшения коммерческой деятельности. Торгпред не давал покоя ни себе, ни другим, но несмотря на все усилия товарооборот рос очень медленно. Постановление правительства о строительстве атомных электростанций давало возможность активизировать работу, удовлетворить амбиции энергичного Диброва.

Дронов курировал внешнеторговые объединения, на которые возлагалась основная работа по реализации постановления. Не теряя времени, он приступил к подбору шведских фирм, с которыми предполагалось заключить контракты. Из Союза зачастили делегации из различных министерств и ведомств, для которых Дронов готовил переговоры с местными предпринимателями, что значительно расширило круг его официальных знакомых. Это давало ему широкую возможность выходить на интересных для разведки людей, изучать их, укреплять с ними контакты.

В марте в Стокгольм прибыла представительная делегация Всесоюзного объединения «Машиноимпорт» во главе с председателем объединения Игнатьевым Николаем Ивановичем, чтобы подписать первый контракт с фирмой «Флект фабрикен» на поставку оборудования для Воронежской АЭС. В течение семи дней делегация знакомилась с дочерними предприятиями этой фирмы, вела коммерческие и технические переговоры, посетив многие города Швеции. В конце визита в Стокгольме был подписан контракт на поставку оборудования в СССР, причем часть его предусматривалось получить из Финляндии с дочерней фирмы «Флект фабрикен». Это значительно удешевляло сделку и, главное, открывало возможность Дронову естественно и логично легендировать посещение Суоми для встречи с Адамсом.

В это время Виктор познакомился с директором небольшой посреднической фирмы, которая занималась поставкой комплектующего оборудования для атомных реакторов, в том числе и тех, что установлены на атомных подводных лодках. Контакт развивался очень быстро и плодотворно еще и потому, что глава фирмы был старый русский эмигрант. Хотя Центр всегда очень осторожно и даже отрицательно относился к использованию русской эмиграции, Дронова всегда тянуло к русским людям, живущим на чужбине. В отличие от советских граждан, которые шарахались от наших соотечественников как от больных чумой, Виктор, наоборот, искал встречи со своими земляками. Среди эмигрантов в Швеции были, конечно, откровенные враги, ненавидевшие Советский Союз, особенно из Прибалтики, но большинство хорошо относилось к своей старой родине.

Новый знакомый Виктора, Константин Августинович Крюгер, во многих отношениях оказался удивительным человеком. Ему было за семьдесят, высокий, сутулый, с добрыми слезящимися глазами. В центре Стокгольма у него — фирма, в Швейцарии он владел огромной недвижимостью, был очень богат и работал ради собственного удовольствия. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, все немцы не граждане России были интернированы и высланы из страны. Так он оказался в Швейцарии, получил прекрасное образование, владел несколькими европейскими языками, но родным считал русский. Крюгер поражал Виктора знаниями русской литературы, читал наизусть главы из «Евгения Онегина».

— Как же вам удалось, практически не общаясь с русскими, столько лет сохранить родную речь? — спрашивал Виктор.

— Встаю утром в шесть, иду в сад и разговариваю с моими цветами, по-русски, читаю им Пушкина, Лермонтова, Некрасова, — хитро щурясь, отвечал Крюгер.

Он был всегда рад встрече с Виктором: глаза у него начинали светиться, излучая какое-то тепло, затем они туманились и на них наворачивались слезы.

Дронов очень быстро понял, что Крюгер не обладал широкими агентурными возможностями, да и преклонный возраст препятствовал активной работе с ним. Но у старика было бесценное качество — надежность, и он бескорыстно желал помочь России. Виктор был уверен, что такой человек никогда не предаст.

Дронов ломал голову над тем, как использовать возможности Крюгера. Резидент советовал изучить его связи, дать ему какое-нибудь задание. Такой случай вскоре представился.

Однажды Виктор посетил международную специализированную выставку, на которой было представлено радиоэлектронное оборудование, используемое в военных целях. На одном из американских стендов демонстрировалось оборудование для производства фотосъемки из космоса и с самолетов. Дронов разговорился со стендистом и выяснил, что он швед финского происхождения, работает на дочерней фирме в Венесуэле. Когда стендист понял, что беседует с русским, он несколько смутился и сказал, что хотел бы поговорить, но не здесь, так как на выставке полно фэбээровцев. Виктор быстро оценил обстановку и распрощался, сказав, что постарается найти возможность продолжить приятную беседу, взяв у шведа визитную карточку.

Оперативник сразу решил поехать в посольство и доложить о своем новом контакте резиденту. Тот внимательно выслушал Дронова и сказал:

— Не хочу тебя обидеть, Виктор Никифорович, может быть, твой швед действительно интересен для нас, и ты каким-то шестым чувством подметил это, но я не вижу пока, каким образом войти с ним в контакт и выяснить его агентурные возможности. Сейчас все на уровне эмоций. А ведь нам надо иметь объективные данные.

— Да, Алексей Николаевич, мне трудно вам возразить. С Адамсом было проще, там речь шла о конкретных документах. Здесь же я только могу сказать, что экспонаты фирмы для нас представляют несомненный интерес. И мне показалось, что швед не прочь встретиться. Его замечание о фэбээровцах тоже кое о чем говорит. Теперь о самом главном. Как войти с ним в контакт? Предлагаю использовать старика Крюгера.

— Хм, интересно, каким же образом?

— Хочу с ним, — продолжал Виктор, — провести такой полуконфиденциальный разговор. Расскажу честно о встрече на выставке. Попрошу пригласить шведа на фирму. Скажу Крюгеру, что он хотел поговорить, но боялся американцев на стенде. Кстати, это будет и проверкой старика. Я уверен, что он не пойдет в полицию. Да здесь пока и нет криминала, нечего бояться.

— Смело и рискованно ты задумал, Виктор Никифорович, и я бы сказал, оригинально и неожиданно для меня, — молвил генерал, вставая, и начал прохаживаться по своему маленькому кабинету.

Так он всегда делал, когда напряженно думал перед принятием решения. Он словно боялся, что важная мысль убежит, и готовился, стремился догнать ее, не дать ей уйти.

— Ты, значит, никакой опасности здесь не видишь? Спланированную заранее спецслужбами операцию против тебя предположить трудно. Ведь никто не знал, что ты посетишь выставку и подойдешь к этому стенду. Предположим, швед сам работает на американцев и сыграл эту сцену экспромтом, узрев в тебе разведчика. Но это противоречит твоим личным наблюдениям, ощущениям. Предположив наихудшее, подставляем ли мы старика, если он вообще согласится нам помочь? Короче, вопросы здесь все-таки есть. Давай, поговори осторожно с Крюгером, как он отнесется ко всему этому. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Все дело в разумном оправданном риске.

На следующий день Виктор заехал к Крюгеру. Старик как всегда обрадовался, предложил выпить кофе. Дронов без особых предисловий рассказал о посещении выставки и попросил старика побывать там, поговорить со шведом и, если удастся, пригласить его к себе на фирму.

Крюгер охотно принял предложение, сказав, что швед со шведом договорится быстрее, чем это — сделал бы Виктор.

И действительно, на следующий день старик известил: он побывал на выставке, познакомился со шведом, и тот принял приглашение.

Дронов срочно доложил резиденту: дело пошло. Они проиграли возможные варианты беседы, наметили пути отхода, если разговор пойдет не по намеченному сценарию. Подытоживая, Разумихин сказал:

— Постарайся с самого начала установить, что подвигло шведа пойти с нами на контакт, каковы мотивы его поступка. Если мотивы ты найдешь приемлемыми, то следует выяснить его агентурные возможности, чем он может быть нам полезен. И последнее: связь, если на первые два вопроса получишь положительный ответ. В случае отрицательных результатов постарайся, не раскрывая себя, все свести к общим вопросам дружбы между народами, укрепления мира, недопущения развязывания войны, развития торговли между странами.

Резидент пожелал Виктору успехов, и они расстались.

В назначенное время Дронов поднялся на шестой этаж старинного здания в центре Стокгольма и нажал на кнопку звонка у двери, на которой висела медная табличка с надписью: «Крюгер К.». Швед уже сидел в кресле и курил. Хозяин предложил кофе и ушел к себе в кабинет, оставив гостей одних. Сначала разговор шел вяло, собеседники как бы присматривались друг к другу, постепенно лед настороженности растаял, скованность исчезла. Швед рассказал, что лет десять назад он был в Ленинграде туристом. Его поразило гостеприимство советских людей, они оказались совершенно не такими, какими их изображали на Западе. Он с осуждением отзывался об американцах, их надменном отношении к иностранцам. Просматривалось, с одной стороны, негативное отношение к янки, а с другой — желание как-то помочь русским. При этом швед не скрывал желания заработать. Он сообщил, что у него есть возможность достать кое-какое оборудование своей фирмы, которое, по его мнению, наверняка заинтересовало бы советскую сторону, например, аэрофотокамеру. В подтверждение своих слов фирмач передал Виктору проспекты на оборудование фирмы и описание аэрофотокамеры с грифом «конфиденциально», которая демонстрировалась на выставке, и сообщил ее стоимость. Он уточнил также, что редко бывает в Швеции, но о нем можно получить информацию от его сестры Регины, проживающей в Стокгольме, или связаться с ним в Каракасе. Не забыл он передать телефоны и адреса и выразил готовность продолжить сотрудничество, если возникнет интерес с нашей стороны. Виктор поблагодарил шведа и сказал, что при необходимости его найдут. На этом собеседники расстались.

В конце апреля по указанию МВТ Дронов выехал в командировку в Хельсинки для участия в коммерческих переговорах В/О «Машиноимпорт» с дочерней фирмой «Флект фабрикен». Поездку Дронов использовал для изучения оперативной обстановки в финской столице, подбора маршрутов проверки. Виктор посетил университет в Отаниеме (предместье Хельсинки), где на физическом факультете Адамс должен был прочитать курс лекций по физике атомного ядра трансурановых элементов.

Командировка много дала Дронову, он почувствовал уверенность в предстоящей операции.

Возвратившись из Финляндии, Виктор получил сообщение срочно прибыть в посольство.

В резидентуре его уже ожидал Разумихин. Выслушав доклад о поездке, Алексей Николаевич протянул листок шифровки. Дронов начал читать:

«Сов. Секретно
Васильев».

Рощину

На Ваш № 205/2

Швед по учетам Центра и КГБ не проходит.

Переданная им инструкция на аэрофотокамеру представила значительный интерес.

Центр чрезвычайно заинтересован в получении образца камеры. Срочно сообщите ваши предложения о том, как добыть образец камеры через шведа.

— Ну, Виктор Никифорович, — начал Разумихин, улыбаясь, — как задачка? Что будем делать, с какого конца приступать? В армии ведь инициатива наказуема, как ты знаешь. Центр дает понять, что сами заварили кашу, сами и расхлебывайте.

— В принципе, Алексей Николаевич, — начал Виктор, — я не вижу здесь криминала. Мы в Центр честно все доложили, как на духу, ничего не скрывая. Думаю, шифровка в какой-то степени подтверждает, что мы действовали со шведом правильно. Что касается камеры, то здесь, пожалуй, остается единственный выход: выйти на шведа через нашу венесуэльскую резидентуру. Не вести же переговоры с ним в Стокгольме через его сестру?

— Итак, ты предлагаешь Василию Федоровичу передать потенциального источника из нашего управления в третье — Константину Петровичу. А ты знаешь, что Василий Федорович и Константин Петрович, встречаясь в столовой, не здороваются, между ними какая-то черная кошка пробежала, когда они еще работали в Штатах. Поэтому трудно рассчитывать на то, что Василий Федорович сделает такой подарок Константину Петровичу. Вот и попробуй реши этот ребус.

— Я, конечно, не знаю таких тонкостей, — заметил Дронов, — мне даже кажется странным, что в разведке приходится сталкиваться и считаться с личными амбициями. Какая разница, кому достанется слава? Прежде всего нужно думать о государственных интересах. В нашем случае проще всего к шведу подойти в Каракасе и все выяснить.

— Ты, Виктор Никифорович, абсолютно прав, но пока еще не волшебник в разведке, а только учишься. Именно так в идеале и должно быть, но, к сожалению, в жизни приходится считаться с личными амбициями, и они зачастую много значат. Конечно, если очень захотеть и пойти на конфронтацию с Василием Федоровичем, можно доложить обо всем Родиону Ивановичу, тогда он будет решать. Но в этом случае мы накличем на себя беду, и Василий Федорович найдет способ нам отомстить. Поэтому надо искать какое-то соломоново решение. Например, не раскрывая замысла операции, попросить от нас резидентуру в Каракасе от твоего имени войти в контакт со шведом и выяснить поставленные Центром вопросы по камере или что-то подобное…

В конце концов из резидентуры в Центр ушла телеграмма:

«Сов. секретно
Рощин».

Васильеву

На Ваш № 7832/Д

Докладываю: считаем целесообразным от имени Дронова обратиться к шведу через резидентуру в Каракасе и выяснить у него возможность получения образца камеры с обязательной оплатой ее в течение десяти дней в Стокгольме после получения.

Если такой возможностью Центр не располагает, готовы проработать этот вопрос самостоятельно.

Жду ваших дальнейших указаний.

Закон диалектики о переходе количественных изменений в качественные безусловно проявляется и в разведывательной деятельности и имеет свои специфические особенности. Часто случается так, что добросовестный разведчик не покладая рук усердно трудится, ищет, старается один-два года, а результата нет. Уже командировка подходит к концу, пора выдавать на гора решенные задачи, а главная из них — вербовка — остается невыполненной. И вдруг, на третьем году происходит прорыв, диалектический качественный скачок: среди сотен знакомых контактов находится наконец один, который, как в благодарность за проделанный труд, засверкает бриллиантовыми гранями. Правда, зачастую срабатывает здесь своеобразный закон подлости: прорыв происходит в конце командировки, и плоды кропотливой работы достаются другому.

Так произошло и с Дроновым: в конце командировки на него обрушилась лавина работы и разведывательной, и по прикрытию. Только поворачивайся!

По шведу из Центра на следующий день пришел лаконичный ответ:

«Сов. секретно
Васильев».

Рощину

На Ваш № 202/2

Для решения поставленной задачи по добыванию образца аэрофотокамеры используйте возможности резидентуры.

— Ну вот, как я и предполагал, Василий Федорович дает нам отлуп, — обращаясь к Дронову, удовлетворенно сказал Разумихин, вынимая шифровку из папки. — Давай шевелить мозгами, как нам выполнить задание Центра. Я же тебя предупреждал, что в агентурной работе больше шишек, чем пирогов. Что скажешь?

Виктор, нахмурив лоб и вчитываясь в скупые строчки, соображал, что ответить. Наконец он произнес:

— Я вижу два варианта, раз третьего не дано, как считает Центр. А Центр всегда прав. Первый вариант — Регина. Встретиться с ней, попросить позвонить брату и на эзоповском языке передать информацию и получить ответ. Этот вариант мне не нравится. Мы не можем предвидеть, как поведет себя женщина, можно ее напугать, и дальнейшее ее поведение трудно прогнозировать. Короче, этот вариант небезопасен, хотя возможен…

— Второй вариант — старик Крюгер, — перебил генерал.

— Совершенно верно, Крюгер. Можно попросить его позвонить, но, думаю, лучше написать шведу короткое письмо. Такое, например: «Покупатель согласен с предложенной вами ценой СИФ Стокгольм при оплате в течение десяти дней после получения товара. Сообщите ваше согласие и сроки поставки». Лучше даже сказать, что гарантируем платеж в течение десяти дней после получения товара. Со стариком надо поговорить и все ему объяснить. Думаю, он согласится, а швед все поймет.

— Что касается Регины, — начал Разумихин, — полностью с тобой согласен, мы ее не знаем и не можем рисковать. Убедившись, что ты русский, она сразу подумает, что имеет дело со шпионом, шведы как огня боятся СЕПО, их газеты пугают людей КГБ. Кроме того, мне нравится, как ты сформулировал письмо к шведу. Очень хорошо, что не называешь ничего и никого своими именами. Но Крюгеру надо объяснить все, о чем идет речь, не темнить. Проще всего было бы встретиться со шведом в Каракасе, и ответ можно было получить в течение двух-трех дней. Ну ладно, что об этом, — закруглил генерал, — встречайся со стариком, подумай о каком-то ему презенте. Может быть, приобрести что-нибудь в «Международной книге», например, какое-нибудь шикарное собрание сочинений Пушкина, Лермонтова или что-то в этом роде? Подумай об этом.

Крюгер охотно выполнил просьбу Дронова. Через десяток дней пришел ответ. Швед прекрасно понял смысл письма, благодарил за запрос и сообщал, что в октябре будет в Стокгольме, где готов передать товар на условиях, предложенных покупателем, и просил подтвердить сделку. Резидентура доложила Центру и получила от него согласие на проведение сделки. Через старика шведу было направлено подтверждение. Оставалось набраться терпения и ждать.

12 июня Дронова по линии МВТ вызвали в Москву и включили в состав делегации для поездки в Финляндию.

Через пять дней он был уже в Хельсинки. Выбрав подходящий момент, Виктор посетил несколько магазинов, а затем пошел по своему проверочному маршруту. Убедившись, что за ним нет хвоста, взял такси и отправился в Отаниеми. Он знал, что в этот день Адамс должен был читать лекцию на физическом факультете.

Побродив по территории университета, Дронов вошел в холл факультета физики и, устроившись в кресле, стал ждать окончания лекции. Вскоре раздался звонок, из зала повалили студенты. Последним вышел Адамс. Дронов встал и, улыбаясь, направился навстречу. Увидев Виктора, американец несколько изменился в лице, но быстро взял себя в руки, тоже заулыбался и протянул руку Дронову. Они вышли из здания, и Дронов предложил Адамсу разделить второй завтрак. Тот согласился.

Еще в первый свой приезд в Хельсинки Виктор приглядел небольшое уютное кафе в подвале, расположенном поблизости от университета. Спустились в подвал. Удобно устроившись за столиком в углу, сделали заказ. В кафе никого не было. Разговор сначала шел на общие темы. Дронов пояснил, что приехал в Хельсинки по делам в составе торговой делегации. Адамс сообщил, что начал читать курс лекций, устроился в гостинице при университете, дела идут неплохо, из Хельсинки отправится в Вену, на следующий год в июне будет с лекциями в стокгольмской Высшей технической школе. Почувствовав, что Адамс доброжелательно отнесся к встрече и даже обрадовался ей, Дронов в конце ленча, когда они уже пили кофе, сказал: стокгольмский материал нашел положительную оценку специалистов, они благодарят его и, если он не возражает, хотели бы по этой тематике продолжить сотрудничество. Виктор сообщил, что у него есть перечень интересующих их вопросов, и показал его американцу. Тот, пробежав глазами, сказал, что на некоторые из них он может ответить здесь. Он привез с собой проявленные пленки шести документов, затрагивающих суть некоторых вопросов. Пленки Адамс может передать хоть сейчас, но хотел бы получить по пять тысяч долларов за каждую. Ответы на другие вопросы он готов дать на другой встрече, например, в Стокгольме на следующий год. Поразмыслив, Виктор четко сказал, что не может сразу решить вопрос оплаты, и предложил передать ему пленки документов. Он же постарается быстро отправить их в Москву и там получить разрешение на выдачу денег.

Поскольку Адамс планировал на два дня заехать в Стокгольм, Дронов предложил ему остановиться в гостинице «Фламинго». Там можно будет встретиться и в случае положительного решения произвести расчет за документы. Адамс согласился.

Вечером из хельсинкской резидентуры ГРУ в Центр ушла шифровка Дронова.

«Сов. Секретно
Александр».

Васильеву

Докладываю, 18 июня с. г. состоялась встреча с А. Он передал в проявленной пленке шесть сов. секретных документов, которые, по его мнению, соответствуют пунктам 5, 9, 11, 13, 23, 25 перечня вашего задания. За все документы А. хотел бы получить тридцать тысяч американских долларов. Он уверен, что документы полностью отвечают вопросам перечня и представят для нас интерес. Остальные документы постарается достать и передать на следующей встрече в Стокгольме в июне 1962 года, где он будет читать лекции в Высшей технической школе.

Договорились, что деньги при положительной оценке будут ему переданы в Стокгольме 17–18 июля с. г., где он планирует остановиться в гостинице «Фламинго», направляясь из Хельсинки в США через Стокгольм.

А. на встрече вел себя спокойно. Каких-либо настораживающих моментов не отмечено.

Документы (шесть проявленных пленок) направляются очередной почтой из Хельсинки 21 июня с. г.

Подробности о встрече — отчетом. Вылетаю в Стокгольм 22 июня с. г.

Прошу сообщить Ваше решение.

Прибыв в Стокгольм, Дронов обо всем подробно доложил резиденту и написал отчет о встрече в Центр. Оставалось только ждать.

Ответ пришел через две недели.

«Сов. Секретно
Васильев».

Рощину

Документы, полученные от А., представили значительный интерес и соответствуют пунктам 5, 9, 11, 18, 23, 25 задания. На очередной встрече разрешаем выплатить А. тридцать тысяч долларов.

На встрече с А. желательно выяснить его доступ к секретным документам, где и как он их добывает и фотографирует, возможность и целесообразность использования оперативной техники (специального фотоаппарата) для фотографирования и передачи нам пленки в непроявленном виде. Насколько соблюдаются им меры конспирации и безопасности. Для отработки надежных условий связи считаем целесообразным обсудить с ним вопрос о КА [7] , а также бессрочной явки в Нью-Йорке на случай потери связи.

Отдельной шифровкой сообщалось, что решением командования Адамс зачислялся в агентурную сеть в качестве ценного источника военно-технической информации.

За успешную работу генерал-майору Разумихину и майору Дронову начальник Главного управления объявил благодарность.

— Ну вот читай, — улыбаясь, говорил Разумихин, протягивая вошедшему Дронову шифровку. — На этот раз и нам дают откусить от пирога, поздравляю, Виктор Никифорович, так держать!

— Спасибо, — не по-военному ответил Виктор, возвращая телеграмму.

Старик, как называли офицеры Разумихина, был в хорошем настроении и не скрывал этого, шутил, рассказывал разные истории. С годами у человека любой профессии появляется потребность передать свой жизненный опыт молодым, поделиться своими знаниями с другими.

— Я тебе как-то уже говорил, — продолжал генерал, — что в разведке везет только тем, кто работает, стремится получить результат. Этим я ни в коем случае не отрицаю элемент случайности, везения, если хочешь. Везение существует везде и во всем: в науке, в искусстве и, конечно, в разведке. Но надейся на Бога, а сам не плошай. В разведке, я тебе скажу, просматривается определенная закономерность, ты — инженер, поймешь мою мысль. Объектом изучения в разведке является человек, а его как какую-нибудь кривую по теореме Фурье не разложишь на элементы. Слаба для этой цели пока наука, хотя успех в вербовочной работе в общем виде можно выразить простым, на первый взгляд, математическим уравнением: Y = F (X1, Х2, ХЗ, Х4, Х5), где Y — это успех, например, вербовка, а X1, Х2, ХЗ и так далее — различные факторы, влияющие на успех, на проведение вербовочных операций.

Вроде бы, на первый взгляд, все очень просто, но это только на бумаге, — развивал свою мысль резидент. — Скажем, X1 — это реальное время действия, в которое проходит вербовочная операция. Одно дело — вербовочные операции до Великой Отечественной, во время войны, после нашей великой победы над фашизмом, и совсем другое — сегодня, в период «холодной войны». Другими словами, X1 величина переменная, а следовательно, и Y — успех тоже зависит от X. Или Х2 — это, например, место действия, страна, в которой проводится вербовочная операция, национальная среда, в которой действует разведчик. Вербовать в Италии — это одно, и совсем другое — в США или в Англии. И таких переменных факторов можно назвать много. Поэтому вербовку надо рассматривать как сложную алгебраическую сумму этих переменных со всеми плюсами и минусами.

17 июля, как и планировалось, Дронов встретился в Стокгольме с Адамсом, передал ему деньги и получил расписку. Виктор выяснил, что американец по характеру своей работы имеет свободный доступ к секретным материалам, может брать документы домой и фотографировать их обычной камерой и не нуждается в какой-либо спецаппаратуре для копирования. Источник согласился передавать материалы в непроявленной пленке, ему были переданы КА и бессрочная явка на случай потери связи.

А между тем наступал период отпусков. «Вся Швеция закрыта!» — шутили по сему поводу шведы. Мертвый сезон наступил и в советской колонии. Многие сограждане отправлялись в Союз, бегали по магазинам, покупали подарки родным и друзьям, паковали коробки и чемоданы.

Резидент предложил Дронову тоже уехать в отпуск. Виктор засел за отчет и стал собираться. В разделе «Агентурная работа» уже было что написать, ничего не требовалось высасывать из пальца: ведь Виктор проделал конкретную работу, настоящую, без дураков, которую увенчала вербовка. Да какая!

Оперативник мог быть доволен собой, но в глубине души считал, что с американцем ему повезло.

Дронов с грустью вспоминал выпускной вечер после окончания военной дипакадемии. Торжественное, приподнятое настроение, впереди полная романтики интересная, опасная работа. Сумеет ли выполнить задачи, которые перед ним ставятся? В память запала беседа с генерал-лейтенантом Бугровым, старым довоенным разведчиком. Он пригласил к себе за стол золотых медалистов на посошок. Крепко врезалось в память желание генерала за командировку провести десяток вербовок. Сейчас, работая в Швеции, Виктору эти цифры казались невероятной фантастикой. Он даже не знал, как относиться к тосту генерала. Как к шутке? За дна года Дронов испробовал не один способ, чтобы выйти на полезные связи, но все они не дали заметных результатов. Да и оперативная обстановка в Швеции не способствовала решению агентурных задач. Жесткий кентрразведывательный режим, постоянные компании шпиономаний против СССР в средствах массовой информации, враждебность значительной части населения к работникам советских учреждений затрудняли ведение разведки.

Люди избегали неофициальных контактов с нашими гражданами, боясь попасть в число неблагонадежных, откровенно опасались СЕПО, которая бдительно следила за контактами шведов с иностранцами, особенно с русскими. Демократия, свобода слова в Швеции были, честно говоря, только на бумаге. На самом деле большинство шведов были на учете у спецслужб. Особенно следили за коммунистами. Все нелояльные элементы фиксировались политической полицией как потенциальные противники режима, как возможные русские шпионы.

Шведская контрразведка широко использовала превентивные мероприятия в работе с населением, назначались вознаграждения гражданам, если они по своей инициативе информировали СЕПО о подозрительном поведении иностранцев. Шведов, которые по своей работе сталкивались с русскими — служащими совзагранучреждений, студентами, находящимися в стране по линии обмена Министерства высшего образования, туристами и так далее, — предупреждали об осторожности контактов с людьми из Советского Союза: те, мол, могут завлечь их в шпионскую сеть Кремля.

Написав отчет, Дронов уехал в Москву.

Отпуск пролетел как одно чудное мгновение.

Перед отъездом в Стокгольм его принял начальник управления. Ждать аудиенции пришлось долго: такая уж была манера у начальника — заставить никуда не отлучаться и все время быть «на стреме».

Василий Федорович принял Дронова в конце рабочего дня. До этого Виктор не был с ним знаком и никогда его не видел. Шеф напомнил ему чем-то толстовского генерала из «Войны и мира», отца князя Андрея Болконского. Навстречу из-за стола поднялся сухопарый старичок, среднего роста, подвижный, с колючими настороженными глазами. Основная тема беседы была Адамс. Дронов почувствовал, что Василий Федорович очень заинтересован в таком источнике, но был сдержан в оценке, больше напирал на конспирацию и безопасность в отношениях с агентом. Генерал произвел на Дронова впечатление человека сухого, осторожного, не коммуникабельного. В конце беседы он вдруг неожиданно спросил, нравится ли Виктору балет Хачатуряна «Спартак»? Дронов ответил, что видел по телевизору только фрагменты балета.

— Кто танцевал Спартака? — спросил Василий Федорович.

— Васильев, — ответил Дронов.

На этом аудиенция закончилась.

Съездил Виктор и в Дубну, надо было выяснить, насколько интересны для наших ученых материалы, добываемые через Адамса, и получить из первых рук информацию по наиболее перспективным направлениям исследований. Оперативник вез с собой несколько полученных от Адамса на последней встрече документов.

Дронова встретил мужчина средних лет, небольшого роста, в очках, в помятом темном костюме, без галстука. Представившись Александром Ивановичем, он без лишних слов приступил к делу.

— Мне известна цель вашего приезда, — начал он, — покажите, пожалуйста, материалы.

Дронов передал ему несколько документов на английском языке и сказал, что готов помочь в переводе, если потребуется.

— Нет, нет, спасибо, — поспешно ответил ученый, быстро листая документы. — В английском я разберусь сам, хуже у меня с немецким и французским.

«Черт меня дернул высовываться с английским», — подумал с досадой Виктор.

Через некоторое время, отложив в сторону бумаги, ученый сказал:

— Собственно, мне все понятно. Могу предложить вам следующую шкалу оценки ваших материалов: 2 — документ не представляет для нас интерес и не содержит ничего нового; 3 — документ содержит некоторый информационный полезный материал, но не имеет неизвестных для нас идей и оригинальных решений; 4 — документ представляет для нас значительный практический и теоретический интерес, содержит полезную новую информацию и будет использован в нашей работе. Я не назвал шкалу оценки в 5 баллов. Это — научное открытие. Так вот, если исходить из изложенных мною критериев, за два документа я бы поставил оценку 4 и за один 3. Направляйте материалы в наш адрес, и мы дадим официальный отзыв на них и поставим вопросы, на которые хотели бы получить ответы дополнительно по этой тематике.

Дронов поблагодарил Александра Ивановича и отправился в Москву. Затем он выехал в Стокгольм.

Первый визит в шведской столице он нанес Крюгеру, прихватив с собой московский сувенир — подарочное палехское иллюстрированное издание «Руслана и Людмилы». Старик был тронут до слез. Совершенно неожиданно для Дронова он рекомендовал ему одного своего знакомого, директора небольшой фирмы, представлявшей американское электронное оборудование в Скандинавии. Крюгер рассказал, что его знакомый дипломированный инженер Буров, принадлежит к старой русской эмиграции и, по его мнению, может помочь Виктору.

Собрав предварительную информацию о Бурове и посоветовавшись с резидентом, Дронов позвонил из города знакомому старика. Представившись и сославшись на рекомендации, Виктор сначала говорил по-английски, но Буров перешел на русский и пригласил посетить его фирму.

В назначенный день Дронов, проехав по своему проверочному маршруту, направился на фирму Бурова, ознакомившись предварительно по карте с районом расположения фирмы. Его встретил мужчина средних лет, по-спортивному стройный, подвижный, в хорошем строгом костюме, с приятной наружностью и манерами интеллигентного человека. Виктору показалось, что Буров несколько настороженно к нему отнесся, внимательно присматриваясь и изучая визитера. Дронов и не ставил перед собой задачу сразу броситься с расспросами на нового знакомого, стараясь в беседе найти какие-нибудь общие точки соприкосновения. Сдержанность собеседника не давала повода к беседе по широкому спектру вопросов, поэтому Виктор, обсудив возможные коммерческие интересы, распрощался, пообещав изучить номенклатуру товаров фирмы и вернуться к этим вопросам в случае заинтересованности советских внешнеторговых организаций.

Полученные проспекты от нового знакомого Дронов очередной почтой направил в Центр и попросил сообщить о заинтересованности в приобретении образцов.

В начале октября Крюгер получил письмо из Каракаса от шведа, который сообщал, что прибудет в Швецию 13 октября и посетит его фирму. Это сообщение для Дронова было несколько неожиданным, но оно значительно упрощало дело и избавляло от необходимости обращаться к сестре фирмача. Из письма было не ясно, привезет ли он с собой образец камеры или нет. На всякий случай резидентура коротко информировала Центр.

18 октября Дронов встретился со шведом у Крюгера. Швед сообщил, что камера находится в Стокгольме и он готов ее передать на ранее оговоренных условиях. Виктор не знал, то ли радоваться, то ли огорчаться: до этого ему не приходилось заниматься образцами, и вдруг сразу как с неба свалился такой сложный образец. Виктор прекрасно понимал, что секретные эмбарговые образцы, как эта камера, нельзя просто купить, как телевизор в магазине. «Ведь швед должен куда-то спрятать концы, найти официального конечного покупателя», — думал Дронов. Когда он поставил эти вопросы перед шведом, тот сначала не хотел отвечать, ссылаясь, что это его проблемы, но увидев настойчивость Виктора, сказал, что у него есть куда спрятать концы. Он объяснил, что шведы закупают такие камеры и делают это на одну камеру больше, чем им требуется. Это объяснение в какой-то степени успокоило Виктора, но тревога оставалась. Подробности швед категорически отказывался сообщать.

Сложными оставались вопросы получения образца и его оплаты. Необходимо было посоветоваться с шефом, и Дронов отправился в посольство. Выслушав доклад, резидент как всегда все разложил по полочкам, выделив главное.

— Виктор Никифорович, — начал шеф. — Давай выделим ключевые вопросы этой наиответственнейшей задачи, которую перед нами поставил швед. Первое: каким образом получить образец и доставить его в посольство. Этот вопрос самый серьезный с точки зрения безопасности. Давай думать.

— У меня нет опыта с образцами, — заговорил Виктор, — но можно попросить шведа доставить образец на фирму к старику, а потом от него я бы мог взять ее и привезти в посольство или торгпредство.

— Нет, дорогой, так не пойдет. Слишком велик риск, — прервал Виктора резидент. — Представь себе, что за шведом следит контрразведка и им очень хочется узнать, кому это наш друг намерен сбыть камеру. Увидев господина Дронова, им ничего не останется, как взять его с поличным вместе со всей компанией, а потом раззвонить на весь мир о русских шпионах.

— Как же тогда получить камеру? Предложить шведу самому привезти ее в посольство или торгпредство? — спросил Виктор.

— Это уже ближе к истине, — отвечал Разумихин. — Так можно было бы поступить, если бы швед для нас был ничтоже интересен. Нет никакой гарантии, что его визит в торгпредство останется незамеченным, хотя наша хата в этом варианте вроде бы остается с краю.

— Ну, а что можно еще придумать, чтобы и овцы остались целы, и волки сыты? — продолжал допытываться Дронов. — Я не вижу других вариантов.

— Не видишь? А как ты отнесешься вот к такому варианту? — спросил Алексей Николаевич, вставая. — Слушай, швед образец привозит старику на фирму. Камера, по габаритам меньше телевизора. Крюгер за наши деньги приобретает телевизор, а вместо него туда помещает камеру, все это упаковывается в оригинальную коробку от телевизора. Затем она направляется с посыльным экспедиторской фирмы в адрес торгпредства.

— Хитро вы придумали, Алексей Николаевич, — оживленно вставил Виктор. — Мне кажется, старик все это сумеет устроить, если его попросить.

— Сумеет-то сумеет, — вновь начал резидент. — Но меня только смущает, не перегружаем ли мы старика, не злоупотребляем ли его доверием, не подвергаем ли его риску? Но я не вижу других вариантов. Если считать, что с первым вопросом мы справились, то на второе место я бы поставил вопрос оплаты шведу в течение десяти дней после получения образца. Как сдержать данное нами слово?

Тут генерал подумал пару минут и размеренно произнес:

— Надо как можно быстрее отправить в Центр образец для оценки. А быстрее и вернее, чем диппочта, способа нет. Правда, здесь есть свои «если».

Алексей Николаевич снял трубку внутреннего телефона и попросил шифровальщика зайти к нему.

— Когда у нас дипкурьеры приезжают из Дании в Стокгольм? — спросил резидент.

— Послезавтра, — ответил шифровальщик.

— А большие вализы есть в референтуре посольства, например, чтобы отправить средний по габаритам телевизор?

— Есть, товарищ генерал, четыре мешка.

— Хорошо, идите, — отпустил шеф шифрокудесника и продолжал:

— Итак, вализа есть. Послезавтра, то есть двадцатого, курьеры в Стокгольме, отсюда они отъезжают двадцать второго в Хельсинки, числа двадцать седьмого-двадцать восьмого в Москве. Сколько дней пройдет, если мы образец получим завтра, девятнадцатого, подсчитай, Виктор Никифорович, по календарю? Получается семь-восемь дней. Если мы обо всем информируем Центр заблаговременно, то успеваем. Что скажешь?

— Все вроде получается, — облегченно выдохнул Дронов.

— Ладно, — подвел итог резидент, — встречайся завтра с Крюгером и шведом и решай все организационные вопросы. Я только вот еще о чем хотел сказать. Старик — наша палочка-выручалочка. Такие люди — золотой фонд разведки, ими надо дорожить и беречь их. Ведь он помогает нам совершенно бескорыстно. Ты задумывался почему, что им движет? Мы вообще не ценим русскую эмиграцию, сторонимся ее, и совершенно напрасно. А движет этими людьми русский дух, любовь к России, а это великая силища. Ты говоришь, он был тронут до слез твоим подарком, Пушкиным. Это прекрасно! И последнее, что я хотел тебе сказать: приглядись повнимательнее, Виктор Никифорович, к его наводке на Бурова. Центр сообщил, что он по учетам КГБ и ГРУ не проходит. В чем ценность таких людей, как старик, для нашей разведки? В современных условиях, особенно в странах с жестким контрразведывательным режимом, классика уже не работает. Под классикой я понимаю классический способ вербовки: знакомство, изучение, вербовка. Все это требует много времени, практически невозможно проводить такую работу вне поля зрения местной контрразведки. Вот здесь-то и приходит нам на помощь наводка. Она не требует много времени, поэтому надо искать таких людей как Крюгер.

Операция с камерой прошла успешно, шведу вовремя заплатили. Дронов провел с ним несколько встреч, был у него дома, где познакомился с его сестрой Региной. Швед подробно рассказал о своих возможностях, передал проспекты, цены на оборудование, которое он мог бы достать. Договорились связь поддерживать через Крюгера и Регину, которая оказалась очень симпатичной женщиной средних лет. Она немного говорила по-русски, прекрасно разбиралась в русском балете. Выяснилось, что швед имел отношение к поставкам военной техники в ВВС Швеции, но о конкретных связях умалчивал. Виктор особенно его не расспрашивал, считал, что со временем он сам расскажет.

В ноябре пришел короткий ответ на материалы, полученные от Бурова. Центр сообщал, что в целом номенклатура оборудования фирмы может представить интерес. Предлагалось изучить возможность получения образца американского дозиметра, сообщить цены и возможные сроки поставки. Центр ссылался на проспект, полученный от Бурова, и называл его тип.

«Хорошо, — подумал Дронов, — теперь есть предлог для мотивированной встречи с Буровым». Виктор позвонил своему новому знакомому, и через некоторые время они встретились у него на фирме. Услышав от Дронова, какой нужен тип дозиметра, Буров хитро улыбнулся и, посмотрев на Виктора, спросил:

— Для военных хотите купить?

— Почему для военных? — искренне удивился Виктор.

— Как почему? Вы же видите, здесь в проспекте обозначено: военная спецификация, — ответил Буров.

Виктор еще не разбирался в таких тонкостях и промолчал. Буров сказал, что этот тип дозиметра он поставляет в армии скандинавских стран и может, конечно, продать Виктору пару штук, которые были у него на складе. Он добавил, что эти дозиметры не позволяют продавать странам советского блока. Поэтому сделка может быть только неофициальной, а оплата наличными. Виктора это безусловно устраивало.

Однако одно обстоятельство затрудняло работу с Буровым. В отличие от Крюгера он был антисоветчиком.

На одной из встреч Буров, хитро посмотрев на Дронова, вынул из выдвижного ящика стола две небольшие коробочки и, положив их перед собой, сказал:

— Вот ваши дозиметры, господин Дронов, забирайте. На днях получил партию из Штатов для шведской армии. Знаю, вы приобретаете их, чтобы скопировать, но мне наплевать, это ваши проблемы. Платите деньги, а что вы с аппаратами будете делать, меня не интересует. Вот счет.

— Почему копировать, господин Буров? — попробовал возразить Виктор. — Думаю, у нас есть свои и, может быть, не хуже.

— Ну конечно, советское все самое лучшее, — съязвил Буров и продолжил: — Для чего же еще, как не для копирования? Может быть, у вас есть и свои, но они такие, что солдат их не поднимет, ведь вы безнадежно отстаете в электронике. По две штуки закупают только русские, чтобы содрать технологию, все остальные заказывают партии, мне это хорошо известно. Американцы уже знают: как только заказывают поштучно, значит, за этим стоят русские или ваши друзья-социалисты.

Дронов промолчал, не стал ввязываться в дискуссию о предмете, которым не очень владел. Кроме того, он почувствовал, что Буров вот-вот заведется и сядет на своего конька, критикуя все советское. Виктор не стал дразнить гусей и не возражал. Он, конечно, хорошо знал, что образцы приобретались не только для копирования, но и для того, чтобы посмотреть и знать, что находится на вооружении у потенциального противника. Сейчас его занимал больше другой вопрос. Несколько дней тому назад Центр в оперативном письме сообщил, что полученные ранее проспекты от Бурова на американские приборы и научное оборудование не представляет большого интереса. Кураторы, просили выяснить возможности шведа по добыче других образцов и указали конкретно приборы и оборудование, которые надо было бы получить. Расплатившись с Буровым за дозиметры, Виктор осторожно поинтересовался:

— Господин Буров, — начал Дронов. — Прошлый раз вы передали мне довольно много различных проспектов на научные приборы и оборудование американских, фирм. Скажите, если наши организации проявят интерес к этому оборудованию, вы могли бы поставить его?

— Конечно, — не задумываясь ответил Буров.

Он встал из-за стола, вышел в другую комнату и вернулся с папкой в руках.

— Вот здесь цены на все оборудование и приборы, которые я поставляю и представляю на рынках Скандинавии и на которые я имею лицензию.

— Скажите, — перебил его Дронов, — вы могли бы дать предложение вот на эти приборы?

Виктор протянул Бурову список приборов, которые запрашивал Центр. Буров взял список, пробежал его глазами и сказал:

— Да, губа у вашего заказчика не дура, да и заказчик, судя по оборудованию, в погонах, — подмигнул Буров. — Надеюсь, господин Дронов, — продолжал швед, — вам хорошо известна вот эта бумажка?

Буров вынул из папки сложенный вдвое листок и протянул его Дронову. Мельком пробежав глазами текст на английском языке и поняв, что там речь шла об условиях закупки американского эмбаргового оборудования и об ограничениях его поставки в соцстраны, Дронов, возвращая Бурову лист, совершенно искренне сказал:

— Нет, я впервые вижу этот документ.

— Жаль, господин Дронов, — продолжал Буров, как показалось Виктору, с некоторой издевкой, — раз вы занимаетесь закупкой американской техники, да еще эмбарговой, вам надлежало бы знать, что американцы жестко контролируют свой экспорт, особенно в СССР и его сателлиты. Они с этой целью создали специальный комитет за контролем за экспортом эмбаргового товара КОКОМ. Уж о нем-то вы должны были слышать. Так вот, — продолжал назидательно Буров, — они хорошо знают, что русские ведут охоту за их высокими технологиями. А эта бумажка называется форма ИТА-629 Министерства торговли США.

Бурову, по всей видимости, доставляло удовольствие уличать Дронова в незнании таких элементарных вещей в бизнесе и прочитать лекцию о предмете, который он прекрасно знал.

— Так вот, молодой человек, моя фирма уже много лет поставляет американское оборудование, запрашиваемое вашими заказчиками. По характеру заявки мне совершенно ясно, что представляет из себя ваш заказчик и для чего ему требуется это оборудование. В принципе я могу поставить вам это оборудование, но если вы внимательно прочитаете вот эту бумажку, то увидите, что американцы требуют ее заполнить и указать конечного покупателя, где это оборудование будет использоваться. И он, заказчик, должен поставить свою подпись и указать, где и как эта техника будет использоваться. Уверен, что ваш заказчик никогда не поставит свою подпись и не укажет, где и как оно будет применяться. Ибо янки никогда не разрешат его поставку в СССР.

— То сеть, господин Буров, — прервал Дронов монолог шведа, — вы хотите сказать, что нам откажут в приобретении этого оборудования? Я, право, не знал о таких жестких правилах, — признался Дронов, немного слукавив.

Он действительно не знал о таких тонкостях, о которых рассказал Буров. Со шведом сделка проходила по принципу товар-деньги-товар, никто особенно не интересовался, каким образом швед закрыл конечного покупателя, никто, в том числе Центр, не вдавался в детали добывания аэрофотокамеры.

— Нет, почему же, — отвечал Буров. — Я бы не сказал, что для вас все пути закрыты. Вы же коммунисты, для вас нет крепостей, которые вы не можете взять.

— Конечно, если вы поможете их взять, — вставил Дронов.

— Может быть, — снова продолжил Буров. — Выход можно всегда найти. Обратите внимание на последний абзац этого американского документа. Там сказано, что любые заявления, утаивание существенных фактов, либо неспособность представить требуемую информацию может повлечь за собой лишение права участвовать в американском экспорте. Это напрямую касается меня, если я возьмусь за это дело и буду уличен. Обходные пути, конечно, существуют, но за это надо платить втридорога. Вот я вижу в вашем списке стоит анализатор Фурье. Вы знаете, что из себя представляет этот прибор?

— Нет, — ответил Дронов.

Он действительно не знал, что это такое.

— Ну вот, — начал объяснять Буров. — Это очень сложный прибор двойного использования. Его можно использовать для чисто научных и военных целей в атомной промышленности. У меня есть заказ на несколько анализаторов Фурье для университета в Осло. Можно попробовать ваш заказ присоединить к норвежскому. Короче, что-то можно придумать, но это будет стоить больших денег. Надо кое-кому дать, чтобы все прошло гладко. В эмбарговых товарах есть еще одна сложность. Американцы иногда проверяют, где и как используется поставленное ими оборудование. С этой целью могут через своего советника по науке и технике в посольстве проверить поставленное оборудование. Представьте себе такую ситуацию, я закажу вам прибор, назову ложного конечного покупателя, а американцы через пару месяцев после поставки прибора проверят. Что мне тогда делать?

Буров в конце концов взялся поставить образец анализатора Фурье. Через этот канал было добыто много важных образцов техники и после отъезда Дронова в Союз. Несмотря на антисоветизм Бурова, он прекрасно работал. Его прежде всего привлекала большая прибыль: он получал деньги наличными и скрывал свои барыши от уплаты налогов.

Работа с Буровым по образцам эмбарговой техники была хорошей школой для Дронова.

Последний год загранкомандировки пролетел как одно мгновение.

В июне 1962-го Виктор провел последние встречи с Адамсом, прибывшим в Стокгольм читать лекции. От него получили несколько документов в соответствии с перечнем. Договорились, что Адамс через конспиративный адрес сообщит место и время своего очередного прибытия в Европу в следующем году.

15 сентября 1962 года Дронов стоял на верхней палубе теплохода «Михаил Калинин» и махал рукой провожающим его товарищам. Он прощался со страной, которую успел полюбить и которой никакого вреда не причинил. На душе было радостно и тревожно. Радостно от предстоящей встречи с Родиной, от недавней шифровки из Центра, в которой сообщалось, что Указом Президиума Верховного Совета СССР за успешное выполнение заданий командования его наградили орденом «Красной Звезды», тревожно оттого, что его ожидало в будущем.