Американский снайпер

Кайл Крис

Дефелис Джим

Макьюэн Скотт

Глава 13

Смертность

 

 

Я ослеп

Казалось, каждая собака в Садр-Сити лаяла.

Я напряженно вглядывался в темноту с помощью моего прибора ночного видения; мы двигались по одной из самых опасных улиц Садр-Сити. Мы проходили вдоль многоэтажных домов, которые могли бы быть кондоминиумами в нормальном городе. Здесь они были лишь немногим лучше кишащих крысами трущоб. Стояла глубокая апрельская ночь 2008 года, когда мы, во исполнение прямого приказа, противоречащего здравому смыслу, начали продвигаться к центру кишащей мятежниками адской бездны.

Как и у многих других серо-коричневых зданий на улице, у дома, в который мы направлялись, была металлическая решетка перед дверью. Мы выстроились в линию, готовясь взломать ее. В этот момент кто-то появился с той стороны решетки и сказал что-то на арабском.

Наш переводчик шагнул к нему и приказал отпереть замок. Человек внутри начал оправдываться, что у него нет ключа.

Кто-то из спецназовцев велел принести ключ. Человек растворился в темноте, и мы услышали быстрые удаляющиеся шаги по лестнице.

Черт!

«Вперед! — крикнул я. — Ко всем матерям, ломайте решетку!»

Мы вломились в дом и начали зачистку. Два нижних этажа оказались совершенно пусты.

Я взбежал по лестнице на третий этаж и прижался к стене у двери комнаты, выходившей окнами на улицу, ожидая, пока остальные наши парни соберутся у меня за спиной. Как только я сделал шаг, собираясь войти в комнату, раздался взрыв.

Каким-то чудом я не был ранен, хотя ощутил на себе всю силу взрыва. «Кто, мать вашу, кинул гранату?!» — заорал я.

Никто. И в комнате никого не было. Кто-то выстрелил по зданию из РПГ.

Тут же раздались автоматные очереди. Мы перегруппировались. Иракцы, бывшие в доме, очевидно, сбежали и передали информацию о нашем местонахождении другим боевикам. Самое неприятное заключалось в том, что стены здания, где мы оказались, легко пробивались реактивными гранатами инсургентов. Если бы мы оставались внутри, нас бы поджарили.

Быстро наружу! Немедленно!

Как только последний из наших бойцов выскочил из дома, мощный взрыв сотряс улицу: боевики ниже по улице привели в действие мощное самодельное взрывное устройство (СВУ). Взрыв был такой силы, что сбил с ног несколько наших бойцов. В ушах звенело, когда мы вбежали в еще одно находящееся поблизости здание. Но, как только мы заперли входную дверь, разверзся ад. По нам стреляли со всех сторон, и даже сверху.

Одна пуля угодила мне в шлем. Ночь стала абсолютно черной. Я ослеп.

Это была моя первая ночь в Садр-Сити, и очень похоже было, что очень скоро она может стать моей последней ночью на земле.

 

С запада

Вплоть до этого момента моя четвертая боевая командировка в Ирак была лишена ярких событий. Можно сказать, что она была скучной.

Взвод «Дельта» прибыл примерно месяцем раньше в район города Аль-Каим близ сирийской границы. Предполагалось, что мы будем участвовать в дальних пустынных патрулях, но вместо этого мы все время занимались постройкой базового лагеря с помощью «морских пчел». У нас не только не происходило ничего такого, о чем стоило бы рассказывать, но и морские пехотинцы, которым принадлежала база, понемногу сворачивали ее; а это значило, что всю проделанную нами работу в ближайшем будущем надо будет ликвидировать. Мы не очень понимали, в чем тут логика.

Наш боевой дух совсем упал, когда однажды утром старшина рискнул жизнью, то есть зашел в мою комнату и разбудил меня, тряся за плечо.

«Какого дьявола?!» — заорал я, вскакивая.

«Тише, — сказал старшина. — Одевайся и иди за мной».

«Я спать хочу».

«Ты захочешь идти со мной, когда узнаешь, в чем дело. Формируется сводное подразделение для действий в Багдаде».

Сводное подразделение? Отлично!

Все происходящее напомнило мне фильм «День сурка», но в хорошем смысле. В прошлый раз я был в Багдаде, и оттуда меня направили на запад. Теперь я был на западе, и меня направляли на восток.

Почему именно меня? Не знаю.

Если верить старшине, меня выбрали по двум причинам: во-первых, я был опытным лид-петти-офицером, во-вторых (и это важнее), я был снайпером. Для участия в этом деле снайперов стягивали со всей страны, хотя нас и не посвящали в детали предстоящей операции. Старшина даже не знал толком, где нам придется воевать — в городе или в сельской местности.

Вот дерьмо, подумал я, нас отправляют в Иран.

Секретом Полишинеля было то, что иранцы вооружают и тренируют боевиков, а в некоторых случаях и сами нападают на войска западной коалиции. Ходили слухи, что на границе формируется армия, призванная остановить это вмешательство.

Вместе с конвоем я отправился на крупнейшую в провинции Аль-Анбар авиабазу аль-Асад, где располагался штаб командующего расположенными здесь войсками. Тут я узнал, что нас направляют вовсе не на границу с Ираном. Для нас нашлось кое-что похуже: Садр-Сити.

Несколько лет назад я был в этих местах с поляками из отряда GROM. За это время Садр-Сити превратился в настоящее змеиное гнездо. Здесь жили два миллиона шиитов. Радикальный антиамериканский духовный лидер Муктада Ac-Садр (само место получило свое наименование в честь его отца) сформировал здесь отряды ополчения, названного «Армия Махди» (по-арабски — «Джаиш аль-Махди»), Здесь действовали и другие боевики, но «Армия Махди» была куда более крупной и грозной силой.

При скрытой поддержке Ирана боевики собрали силы и начали минометные и ракетные обстрелы Зеленой зоны Багдада. Вся эта территория была змеиным гнездом. Точно так же, как в Фаллудже и Рамади, боевики были неоднородны по своему составу. В их среде были разные группировки, имевшие очень разный уровень боевой подготовки. Армия Махди преимущественно состояла из шиитов, хотя до сих пор в Иране мне в основном приходилось воевать с суннитами. Но, честно говоря, это практически одинаковые задницы.

Все это меня устраивало.

Командование отозвало снайперов и передовых авианаводчиков, а также некоторых офицеров и старшин из 3-го и 8-го разведывательно-диверсионных отрядов, и сформировало из них сводный взвод. Всего нас было около 30 человек. В некотором смысле это была «команда всех звезд», в которую вошли лучшие из лучших. И она была чрезвычайно насыщена снайперами, поскольку идея состояла в том, чтобы использовать тактические приемы, разработанные нами в Фаллудже, Рамади и в других местах.

Это было собрание талантов, но, поскольку все мы до этого служили в разных частях, нам требовалось время, чтобы получше узнать друг друга. Небольшие различия в том, как действуют «морские котики» западного и восточного побережья, могут привести к большим проблемам, если дело дойдет до огневого контакта. Нам также требовалось решить множество организационных вопросов, назначить навигаторов и т. д.

Армейское командование приняло решение создать буферную зону, чтобы держать боевиков на таком расстоянии от Зеленой зоны, откуда они не смогут проводить ракетные обстрелы. Для осуществления этого решения Садр-Сити должны были обнести бетонным забором, названным «Т-стеной». Забор должен был охватить примерно четверть этих трущоб. Наша задача состояла в том, чтобы прикрыть строителей, возводящих эту стену, и уничтожить в процессе как можно больше плохих парней.

Тем, кто строил этот забор, выпала исключительно опасная работа. Подъемный кран должен был брать одну за другой подготовленные бетонные секции и устанавливать их на место. Монтажникам оставалось фиксировать секции и отцеплять стропы.

Чаще всего это требовалось делать под огнем. И стреляли по ним не дробью. У боевиков было самое разнообразное оружие, от автоматов Калашникова до РПГ. У парней из этой Армии были крепкие яйца.

Части армейского спецназа какое-то время уже действовали в Садр-Сити, и они дали нам проводников и некоторые разведданные. Примерно неделя у нас ушла на то, чтобы определить, как мы будем взаимодействовать и как мы собираемся побрить эту кошку. Когда все было определено и мы уже развернули передовую оперативную базу, пришел приказ провести пешее ночное патрулирование Садр-Сити. Некоторые из нас попытались возражать, доказывая, что в таком предприятии мало смысла: место кишело боевиками, желающими нас убить, а в пешем патруле мы представляем собой легкую цель.

Но кто-то решил, что отличным решением проблемы будет проникнуть на территорию Садр-Сити глубокой ночью. Сделайте это незаметно, сказали нам, и проблем не будет.

Так мы и поступили.

 

Выстрел в спину

Они ошиблись.

Я лежал на земле. В мою голову попала пуля, и я ничего не видел. Кровь струилась по моему лицу. Проведя рукой по голове, я с удивлением обнаружил, что она не только на месте, но даже в целости. Но я знал, что меня подстрелили.

Я понял, что мой шлем, который не был плотно пристегнут, съехал назад. Я потащил его к себе, и вдруг снова стал видеть. Пуля ударила в шлем, но, по невероятной счастливой случайности, срикошетила от прибора ночного видения. Шлем съехал назад, но больше никакого вреда мне этот выстрел не причинил. Когда я потянул его вперед, поле зрения расчистилось, и я снова стал видеть. Я не ослеп, но в замешательстве я не понимал, что происходит.

Несколькими секундами позже в спину мне попала крупнокалиберная пуля. Она сбила меня с ног. К счастью, пуля угодила в пластину бронежилета.

Тем не менее я был в состоянии шока. Между тем нас окружили. Перекликаясь, мы отступили к рынку, через который прошли, двигаясь вперед. Мы организовали огневое взаимодействие и начали скоординированное продвижение.

К этому моменту кварталы вокруг нас напоминали худшие сцены из фильма «Падение „Черного ястреба“. Было похоже на то, что каждый боевик, чуть ли не каждый местный житель, хотел заполучить на память кусочек американцев, имевших глупость залезть в глубь Садр-Сити.

Мы не могли добраться до здания, к которому собирались отступить. По рации мы вызвали СВР (силы быстрого реагирования), нашу кавалерию. Нам нужна была поддержка и эвакуация.

Появилась группа армейских «страйкеров». «Страйкеры» — это хорошо бронированные бронетранспортеры, и они вели огонь по всякому замеченному движению. Целей у них было предостаточно: сотни боевиков облепили крыши близлежащих зданий, пытаясь достать нас. Заметив «страйкеры», боевики тут же утратили к нам интерес, теперь они пытались подбить эти большие бронированные машины. Но тут повстанцы просчитались. Дальнейшее напоминало видеоигру — парни начали сыпаться с крыши.

«Черт вас всех побери, спасибо!» — громко заорал я, когда машины достигли нас. Мне показалось, что где-то на заднем плане я слышу кавалерийский горн.

«Страйкеры» откинули рампы, и мы быстро оказались внутри.

«Вы видели, сколько тут этих чертовых ублюдков?» — спросил один из членов экипажа, когда мы ехали на базу.

«Нет, — сказал я. — Мне некогда было смотреть. Я стрелял».

«Они буквально повсюду. — Парень продолжал подливать масла в огонь. — Мы уже кучу положили, но это даже не половина. Мы только заставили их залечь. Надеюсь, вы, черт возьми, на сегодня закончили?»

И не только мы на это надеялись.

Эта ночь выбила из меня дерьмо. Именно тогда я осознал, что я вовсе не сверхчеловек. Я смертен.

Конечно, мне не раз уже приходилось влипать в такие ситуации, где, казалось, я неизбежно должен был погибнуть.

Но… я не погибал. Эти мысли были мимолетны. Они исчезали без следа.

В конце концов я стал думать, что меня невозможно убить. Они не могут убить нас. Мы неуязвимы, черт побери. У меня есть ангел-хранитель, я «морской котик», я везунчик, и все такое; я не могу умереть. И вдруг, внезапно, в течение минуты я дважды оказываюсь на волосок от смерти.

Черт побери, подошла моя очередь.

 

Сооружение стены

Мы были искренне счастливы и благодарны за наше спасение. Мы чувствовали себя в полной заднице.

Попытка незаметно просочиться в Садр-Сити не увенчалась успехом, да и не могла им увенчаться, и командование должно было понимать это с самого начала. Плохие парни всегда знали, где мы находимся. Значит, нам просто нужно было воспользоваться этим.

Через два дня после того, как нас вышибли из Садр-Сити, мы вернулись. На сей раз на «страйкерах». Мы заняли строение, известное как «банановая фабрика». Это было четырех— или пятиэтажное здание, забитое ящиками из-под фруктов и разным оборудованием, по большей части выведенным из строя задолго до нашего появления здесь. Не уверен на сто процентов, что здесь перерабатывали именно бананы, и что там вообще могло быть; все, что мне известно, — это то, что здесь было отличное место для снайпера.

Поскольку на крыше было слишком опасно, я оборудовал лежанку на верхнем этаже. Около девяти утра я понял, что гражданских на улице становится все меньше. Это был верный знак — они что-то заметили и поняли, что надо держаться подальше отсюда, чтобы не оказаться на линии огня.

Несколько минут спустя на теперь уже опустевшей улице появился иракец, вышедший из полуразрушенного здания. Он был вооружен автоматом Калашникова АК-47. Пригнувшись, он начал тщательно выбирать цель среди наших инженеров, возводивших заградительную стену. Как только я понял, что он готов, я прицелился в середину корпуса и выстрелил.

До него было около сорока футов (12 м). Боевик упал замертво.

Спустя час другой парень выглянул из-за стены в другой части улицы. Он бросил быстрый взгляд в направлении строящейся стены и скрылся.

Все это могло показаться совершенно безобидным — и уж точно не подпадало под правила ведения боя — но я понял, что нужно быть внимательнее. За годы в Ираке я хорошо изучил шаблон действий боевиков. Он выглядывали из укрытия, быстро оглядывались, и затем исчезали. Я называл их «подглядами», которые должны были убедиться, что место не находится под наблюдением. Я уверен: они знали, что мы не имеем права стрелять в тех, кто просто оглядывается по сторонам.

Но и я это тоже знал. А еще я знал, что если я буду спокоен, то парень, или кто там выглядывал, обязательно появится снова. Так оно и вышло: спустя несколько минут он опять появился.

В руках у него был РПГ. Он быстро встал на колено, изготовившись к стрельбе. Я свалил его прежде, чем он успел выстрелить.

Потом началась игра на выжидание. Гранатометы имели большую ценность для боевиков. Я точно знал, что рано или поздно кто-нибудь попытается подобрать РПГ.

Я ждал. Казалось, что я ждал вечность. Наконец, кто-то выскочил из дома и подобрал гранатомет.

Это был ребенок.

Я прекрасно видел его в оптический прицел, но не стрелял. Я не собирался убивать ребенка, — неважно, был он в чем-то виноват, или нет. Я ждал, пока сам пославший его дикарь покажется на улице.

 

Множество целей

До вечера я убил семерых боевиков и еще нескольких — спустя день. Мы оказались в зоне, где было множество целей.

Поскольку мы располагались близ улиц, по которым перемещалось множество боевиков, большинство выстрелов производилось с короткого расстояния — самое меньшее порядка 200 ярдов (около 180 м). Самый дальний мой выстрел в это время был на дистанцию 880 ярдов (800 м); в среднем до цели было примерно 400 ярдов (365 м).

Город вокруг нас был совершенно шизофреническим. Мирные граждане спокойно ходили по своим делам, что-то продавали и покупали на рынке и т. д. Внезапно среди всего этого появлялись люди с оружием, крадущиеся по улице, чтобы обстрелять возводящих стену солдат. Начав отстрел боевиков, мы тут же сами превратились в мишень. Всем было известно, что мы здесь, и теперь плохие парни должны были выползти из своих щелей и попытаться нас уничтожить.

В конце концов на моем личном счету оказалось столько подтвержденных ликвидаций, что я решил немного отойти в сторону и дать другим парням шанс. Я старался дать им самые лучшие позиции для стрельбы в занятых нами зданиях. И все равно у меня было много возможностей увеличить свой счет.

Как-то мы заняли один дом, и, после того как все парни выбрали себе стрелковые точки, выяснилось, что ни одного подходящего окна для меня не осталось. Тогда я взял кувалду и сделал пролом в стене. Это заняло довольно много времени.

Когда я, наконец, занял свое место, обзор у меня не превышал трехсот ярдов (270 м). Но стоило мне приладить винтовку, как три боевика появились на противоположной стороне улицы, в каких-то пятнадцати ярдах от меня.

Я убил всех троих. Я обернулся и сказал одному из подошедших офицеров: «Хотите попробовать?»

Через несколько дней мы обнаружили, что нападения усиливаются, когда рабочая бригада приближается к перекрестку. В этом был смысл: боевикам было удобнее атаковать в таких местах, где имелись легкие пути к отступлению.

Мы научились подниматься на верхние этажи и просматривать улицу по сторонам. Потом мы стали бить этих парней сразу при появлении.

В Фаллудже было непросто. В Рамади было хуже. Но Садр-Сити был хуже всего. Боевое дежурство могло длиться двое или трое суток. Мы сменялись на день, перезаряжались, и снова шли в бой. Жестокие боестолкновения, день за днем.

У боевиков были не только автоматы Калашникова. В каждой перестрелке по нам выпускали ракеты. Мы отвечали, вызывая поддержку с воздуха, вертолеты, вооруженные ракетами «хеллфайр» и другими.

Возможности электронной разведки значительно возросли за несколько последних лет, и США сумели найти ей хорошее применение — наведение беспилотников Predator и других ударных средств. Но в данном случае противник особо не прятался, и обнаружить его не составляло труда. И он был весьма многочислен.

В какой-то момент представители иракского правительства стали жаловаться, что мы убиваем гражданских. Это было чистейшее дерьмо. Практически во время каждого боя армейская разведка перехватывала переговоры боевиков по сотовой связи; они давали детальнейший отчет.

«Они только что убили столько-то и столько-то, — говорилось в одном из перехваченных разговоров. — Нам нужны еще минометчики и снайперы. Сегодня они убили пятнадцать человек».

По нашим подсчетам, получалось только тринадцать — вероятно, еще двоих нам следовало перевести из категории «предположительно убит» в категорию «убит».

 

За винтовкой

Как всегда, случались моменты, вызывавшие серьезную тревогу, вперемежку со странными происшествиями и комичными ситуациями.

Как-то ближе к концу операции мы с парнями возвращались к нашей БМП «Брэдли». И лишь дойдя до машины, я вдруг понял, что со мной нет моей своей снайперской винтовки. Я положил ее на пол в одной из комнат, а потом забыл забрать, когда уходил.

Вот идиот!

Я развернулся на обратный курс. Подбежал один из моих офицеров, лейтенант. «Мне нужно вернуться, — сказал я. — Моя винтовка осталась там».

«Ну, пошли вместе», — сказал лейтенант, присоединяясь ко мне.

Мы рванули к дому. Тем временем повстанцы тоже направлялись туда — они были так близко, что мы хорошо их слышали. Мы внимательно осмотрели двор, чтобы убедиться, что мы можем туда зайти.

К счастью, в доме никого не было. Я схватил винтовку, и мы побежали обратно к нашим БМП, буквально на две секунды опередив брошенную в нас гранату. Только успела закрыться рампа, как раздался взрыв.

«Какого черта?» — раздался голос старшего офицера, как только машина стронулась с места. Лейтенант ухмыльнулся.

«Я тебе потом объясню», — сказал он. Я не уверен, что в реальности такое объяснение состоялось.

 

Победа

Сооружение забора заняло примерно месяц. По мере того как американская армия приближалась к достижению поставленной цели, боевики начали сдаваться.

Вероятно, это произошло в силу нескольких обстоятельств. Во-первых, наши противники осознали, что стена все равно будет достроена — нравится им это или нет. Во-вторых, они потеряли в бесплодных атаках очень много людей. И если в начальный период строительства стены в вылазках нередко участвовали 20–30 боевиков, вооруженных автоматами и гранатометами, то ближе к завершению плохие парни атаковали силами двух-трех человек. Постепенно и они исчезли, растворившись в трущобах вокруг нас.

Тем временем Муктада ас-Садр решил, что пришло время начать переговоры о мире с иракским правительством. Он объявил о прекращении огня и вступил в диалог с правительством.

Вообразите себе.

Тая:

Окружающие постоянно твердили мне, что я не знаю Криса, не знаю, что он делает, поскольку он служит в SEAL. Как-то у меня был разговор с бухгалтером, и он сказал, что его знакомые «морские котики» говорили ему, что никто никогда не знает, где они бывают в действительности.

«Мой муж на тренировочных сборах, — сказала я. — Я знаю, где он».

«Нет, этого нельзя знать».

«Ну, я-то знаю. Я только что с ним говорила».

«Но ты не знаешь, что он в действительности делает. Это же SEAL».

«Я…»

«Ты никогда не можешь быть уверена».

«Я знаю своего мужа!»

«Ты не можешь знать. Их приучают ко лжи».

Люди любят болтать. Особенно меня раздражает, когда трепаться начинают малознакомые личности.

Мои близкие понимают, что я могу быть не посвящена в детали, но все, что нужно знать, я знаю.

 

В деревнях

По мере того как обстановка в Садр-Сити нормализовалась, мы получили новую задачу. В окружающих Багдад селениях появились подпольные базы боевиков. Там изготовлялись самодельные взрывные устройства, оттуда шла подпитка людьми и оружием операций, проводимых против американцев и иракских войск, лояльных новым властям. Для американцев это была некая виртуальная запретная зона, находившаяся под контролем Армии Махди.

Большую часть сражения за Садр-Сити мы действовали совместно с парнями из 4-й бригады 10-й горной дивизии. Это были бойцы. Они хотели быть в дерьме — и здесь их желание сполна реализовалось. Теперь. Когда нам предстояло действовать в деревнях, окружающих Багдад, мы были счастливы, что нам снова придется быть вместе с ними. Они хорошо знали местность. Их снайперы были великолепны, и это существенно повышало нашу эффективность.

Мы делали одну и ту же работу, но в методах работы армейских и флотских снайперов есть некоторые различия. Во-первых, армейцы всегда используют разведчиков-корректировщиков, чего не делаем мы. Боевое снаряжение снайперов сухопутных войск немного меньше нашего.

Но самое большое различие, по крайней мере поначалу, заключается в тактике действий и способе боевого применения. Армейские снайперы обычно осуществляют скрытные выходы в составе групп из трех-четырех человек, а это означает, что они не могут оставаться на позиции долго, обычно даже не всю ночь.

Оперативная группа SEAL действует совершенно иначе. Она выдвигается в район выполнения задачи открыто и блокирует его. Морской спецназ провоцирует противника на бой и никогда не избегает его. Это меньше похоже на патрулирование, чем на вызов: вот они мы; придите и попробуйте нас взять.

И они пробовали: раз за разом боевики пытались штурмом взять наши позиции и убить нас. Обычно мы оставались в каждой деревне минимум на сутки, а чаще — на несколько, появляясь и уходя после заката солнца.

Со временем мы немного изменили тактику: начали по нескольку раз входить в одну и ту же деревню, занимая разные дома. Мы повторяли это до тех пор, пока не уничтожали всех плохих парней, или пока они не осознавали, что атаковать нас было не слишком умно.

Удивительно, как много идиотов нужно убить, прежде чем такая простая мысль начнет доходить до них.

 

В дерьме

Были и светлые моменты, пусть даже некоторые из них — дерьмовые. В прямом смысле слова.

Наш передовой дозорный Томми был классным парнем, но только если вам не нужно было за ним идти.

В общем, он скорее был похож на утку, чем на разведчика. Если между нами и предполагаемой целью была лужа, Томми вел нас через лужу. И чем глубже, тем лучше. Он всегда умудрялся найти путь, ведущий через самую ужасающую местность.

Это становилось настолько нелепым, что в конце концов я был вынужден сказать ему: «Если это еще раз повторится, я угощу твою задницу плеткой и выгоню к чертям».

И вот, в следующем же после этого разговора боевом выходе, он доложил, что нашел путь к нужной нам деревне. Томми божился, что дорога сухая. Я усомнился в этом, и сказал ему о своих колебаниях.

«О, нет, нет, — запротестовал он. — Это отличный проход, отличный».

Мы последовали за нашим следопытом. Узкая дорожка, по которой он нас вел, пролегала через какую-то ферму и выводила к трубе, проложенной поперек грязного ручья. Я был замыкающим, и по трубе мне пришлось идти последним. Моя нога соскользнула, и я тут же по колено оказался в самом настоящем дерьме. Грязь сверху оказалась тоненькой корочкой, прикрывающей глубокую сточную яму.

Она воняла даже хуже, чем обычно воняет в Ираке.

«Томми, — заорал я. — Я всыплю по твоей чертовой заднице, как только мы дойдем до дома!»

Мы поспешили к дому. Я по-прежнему был в хвосте. Мы зачистили здание, и, как только снайперы заняли свои места, я отправился на поиски Томми, чтобы привести свою угрозу в исполнение.

Томми уже платил за свои грехи. Когда я нашел его внизу, ему было плохо, он блевал; понадобилось даже внутривенное вливание. Наш следопыт упал в навоз и был покрыт дерьмом с ног до головы. Он целый день болел после этого, а пахло от него еще неделю.

Всю его форму, до последнего лоскутка, пришлось утилизировать (вероятно, понадобилась помощь подразделений химзащиты). Ну и поделом ему.

В деревнях мы провели от двух до трех месяцев. За это время на моем личном счету прибавилось порядка двадцати подтвержденных ликвидаций. Невозможно было предсказать, как пойдет дело: иной раз операция получалась очень жаркой, а бывало, что медленной и ничем не примечательной.

Чаще всего дома, которые мы занимали, принадлежали объявлявшим себя нейтральными семьям; думаю, что они в большинстве ненавидели боевиков за те проблемы, которые партизаны создавали мирным жителям, и были счастливы, что мы пришли избавить простых иракцев от плохих парней. Но были и исключения, и мы испытывали страшное разочарование, когда ничего не могли с этим поделать.

Зайдя в один дом, мы заметили униформу иракского полицейского. Мы точно знали, что хозяин был боевиком — инсургенты часто использовали краденую униформу, чтобы прикрываться ею во время нападений.

Конечно, он тут же начал нам рассказывать байки о том, что только-только устроился на работу в полицию на полставки, — обстоятельство, удивительным образом забытое им, когда мы впервые его допрашивали.

Мы связались с армейским командованием, обрисовали ситуацию, и спросили, что нам дальше делать.

У них не было никакого компромата на этого парня. В конце концов они решили, что сама по себе форма еще ни о чем не говорит.

Нам приказали отпустить его, что мы и сделали.

Каждый раз, когда в последующие недели мы слышали, что в террористических атаках участвовал человек в форме полицейского, мы вспоминали этот случай.

 

Эвакуация

Как-то вечером мы вошли в другую деревню и заняли на окраине дом, граничивший с несколькими полями, включая одно поле для соккера (европейского футбола). Мы без проблем расположились, осмотрели деревню и приготовились к любым неожиданностям, которые могли случиться утром.

За последнюю неделю или две напряженность операций значительно снизилась; похоже было на то, что сопротивление ослабевает, по крайней мере здесь. Я начал подумывать о возвращении на запад и о воссоединении с моим взводом.

Я расположился на втором этаже вместе с лейтенантом. В соседней комнате был армейский снайпер с корректировщиком, а на крыше — еще несколько парней. На эту операцию я взял винтовку.338 Lapua, решив, что большинство моих целей, вероятнее всего, будет находиться на большом расстоянии, поскольку мы расположимся на краю деревни. Поскольку поблизости все было спокойно, я начал осматривать соседнюю деревню, расположенную примерно в миле от нас.

В какой-то момент я заметил какое-то шевеление на крыше одноэтажного дома. До него было примерно 2100 ярдов (1920 м), и даже в 25-кратный прицел я не мог разглядеть ничего, кроме силуэта. Видно было, что это человек, но оружия у него не было (или, по меньшей мере, он его не показывал). Он стоял ко мне спиной, так что я его видел, а он меня видеть не мог, даже теоретически. Человек показался мне подозрительным, но ничего опасного не делал, поэтому я пока оставил его в покое.

Спустя какое-то время на дороге, пролегающей за соседней деревней, показался американский конвой. Когда машины приблизились, человек на крыше поднял оружие на плечо. Теперь все стало предельно ясно: у него был гранатомет, и он целился в приближающихся американцев.

РПГ.

Мы не могли связаться с конвоем по рации, мы ведь ничего об этом конвое не знали (за исключением того, что это были армейцы). Тогда я прицелился и выстрелил, рассчитывая, что звук либо испугает боевика, либо привлечет внимание конвоя.

С расстояния в 2100 ярдов попасть в человека можно только при большом везении. При очень большом.

Может быть, я слегка дернул винтовку, нажимая на спусковой крючок, и это дало поправку на ветер. Может быть, изменилась гравитация и благодаря этому пуля оказалась там, где ей положено было оказаться. Может быть, я просто был самым везучим сукиным сыном в Ираке. Как бы то ни было, но в оптический прицел я увидел, как пуля попала в иракца, и он упал через ограждение крыши на землю.

«Вау», — вырвалось у меня.

«Ну ты и везунчик, мать твою», — сказал лейтенант.

Двадцать одна сотня ярдов. Этот выстрел до сих пор удивляет меня самого. Это было чистое везение; никакой выстрел не мог попасть в цель с такого расстояния.

И все-таки я попал. Это была самая большая дистанция, на которой мне удалось добиться подтвержденной ликвидации в Ираке, даже больше, чем дистанция рекордного выстрела в Фаллудже.

Конвой начал реагировать — вероятно, там осознали, что их едва не сожгли. Я вернулся к наблюдению за плохими парнями.

Вскоре нас начали обстреливать из автоматов и гранатометов. Обстановка стремительно накалялась. Гранаты РИГ проламывали слабые саманные стены, оставляя здоровенные дыры и очаги горения.

Мы решили, что пора сматываться, и запросили эвакуацию:

«Пришлите RG-ЗЗ!» (RG-33 — это большой бронеавтомобиль, способный выдерживать подрыв на самодельном взрывном устройстве и оснащенный пулеметной турелью на крыше.)

Мы ждали, продолжая отстреливаться и привлекая сильный огонь боевиков. Наконец, группа эвакуации сообщила, что она в пятистах ярдах (450 м) от нас, на другой стороне футбольного поля.

Ближе подобраться они уже не могли.

Пара армейских «Хаммеров» проскочила через деревню и появилась прямо у дверей дома, но они не могли забрать нас всех. Остальные побежали к «тридцать третьим».

Кто-то кинул дымовую гранату; она упала очень неудачно, и вместо того чтобы прикрыть наш отход, попросту ослепила нас. (Гранату нужно бросать ЗА собой, чтобы между вами и противником оказалась дымовая завеса. А тут мы были вынуждены бежать СКВОЗЬ дымовую завесу.) Мы выбежали из дома и рванули сквозь клубы дыма. Повсюду свистели пули, мы уклонялись от них и петляли по открытому пространству.

Все это было похоже на сцену из художественного фильма. Пули свистели и взбивали облачка пыли.

Рядом со мной упал парень. Я подумал, что в него попали. Я остановился, но прежде, чем я успел схватить его, он вскочил на ноги — он просто споткнулся.

«Со мной все в порядке! Все в порядке!» — заорал он.

Вместе мы продолжали бежать к бронетранспортерам. Повсюду летели пули и грязь. Наконец, мы достигли машин, я впрыгнул в одну из них. Не успел я перевести дыхание, как пуля ударила в боковое пуленепробиваемое стекло рядом со мной, оставив на нем характерную «паутинку» трещин.

Несколькими днями позже я уже был у западной границы, во взводе «Дельта». Просьба о переводе, поданная несколькими днями ранее, была удовлетворена.

И, надо сказать, это случилось вовремя. Я чувствовал, как растет напряжение, накапливается усталость от стресса. И я понимал, что дальше будет хуже, а боев будет все меньше.

 

Чиф-петти-офицер Кайл

К этому времени мой взвод перебазировался из Аль-Каима в местечко Рава, также на западе, вблизи сирийской границы. И снова нам нужно было возводить бараки и все остальное.

Мне повезло; я пропустил этап строительных работ. Впрочем, когда я прибыл, почти ничего и не делалось.

Я прибыл как раз вовремя, чтобы принять участие в дальнем патрулировании пустыни вдоль границы. Мы могли ехать несколько дней, не встретив вообще ни единого человека, не говоря уже о боевиках. Мы получали сообщения о контрабандистах, пересекающих пустыню, но ни разу ни одного так и не видели.

Между тем было очень жарко. Воздух прогревался минимум до 120 градусов Фаренгейта (49 градусов Цельсия), а кондиционеров в «Хаммерах» не было. Я вырос в Техасе, и жара мне не в диковинку; но здесь было тяжелее. И совершенно некуда было от нее укрыться. Ночь не приносила облегчения: температура, если и снижалась, то лишь на 5 градусов, до 115 по Фаренгейту (46 по Цельсию). Стекла в дверях было опасно опускать, поскольку существовала угроза нарваться на мину. Но хуже всего был вездесущий песок, летевший во все щели и покрывавший нас с ног до головы.

Я решил, что лучше уж пусть будет песок и опасность подрыва на мине, чем жара. Я опустил стекла.

Во время патрулирования все, что вы видите в пустыне, — это пустыня. Время от времени можно встретить стоянку кочевников или небольшую деревушку. Мы связались с нашим сестринским взводом, а на следующий день устроили привал на базе морских пехотинцев. Старшина отправился куда-то по своим делам, а когда вернулся, то сказал мне с усмешкой: «Представь себе: тебя произвели в чиф-петти-офицеры».

Я сдал экзамен на звание еще в Штатах, перед началом командировки.

В Военно-морских силах для получения очередного звания обычно требуется сдать письменный тест. Но мне везло. Я получил звание ступени Е5 во время моей второй командировки, а звание ступени Е6 было присвоено мне перед третьей командировкой в рамках специальной программы поощрения за заслуги. И в тот и в другой раз мне не пришлось сдавать тест. (В обоих случаях было учтено, что я выполнил большой объем дополнительной работы в рамках разведывательно-диверсионного отряда и заслужил определенную репутацию в зоне боевых действий. Это важные факторы, учитываемые при производстве.)

Но со званием чиф-петти-офицера проскочить мне не удалось. Пришлось писать письменный тест, который я чуть не завалил.

Думаю, мне нужно немного подробнее рассказать о письменных тестах и производстве в звание. Вообще-то я спокойно отношусь к тестам, не испытывая к ним особой неприязни. Но тесты в SEAL — особый случай.

В то время для получения нового звания необходимо было сдать экзамен по выбранной специальности — не по той специальности, которая имелась у вас в Отряде, а по той, которую вы выбрали до того, как стать «морским котиком». В моем случае это была разведка.

Очевидно, что мои познания в этой сфере были недостаточными. Я ведь был «морским котиком», а не аналитиком разведцентра. Я понятия не имею, какое оборудование и какие методы разведчики применяют в своей работе.

Учитывая степень достоверности разведданных, которыми нас снабжали, я бы мог предположить, что к подобному оборудованию относится, например, мишень для игры в дартс. Или просто пара хороших игральных костей.

Для получения повышения мне следовало подготовиться к тесту. А для этого требовалось поработать с секретными материалами в специально отведенном помещении. Разумеется, я должен был делать это в свободное от службы время.

Но никаких специальных помещений для работы с секретными документами не было (и быть не могло) ни в Фаллудже, ни в Рамади, где я участвовал в боях. А литература в уборных и в штабах не могла компенсировать это.

(Сегодняшние тесты в подразделениях «морских котиков», в отличие от тех, которые пришлось сдавать мне, посвящены специальным операциям, и сконцентрированы вокруг актуальных для бойцов SEAL проблем. Экзамены невероятно сложные, но они, по крайней мере, имеют отношение к нашей работе.)

Производство в звание чиф-петти-офицера немного отличалось. Этот тест был посвящен темам, которые боец SEAL действительно должен знать.

Этот барьер был снят, и мой случай должен быть рассмотрен комиссией и затем пройти дополнительную проверку высшим руководством. Заседание комиссии — это когда старшины садятся и рассматривают пакет документов о моих достижениях. Пакет документов представлял собой досье, где была собрана информация обо всем, что я делал в SEAL (за исключением драк в барах).

В моем пакете документов была только выписка из личного дела, но и она не обновлялась с тех пор, как я закончил BUD/S. Даже сведения о моих наградах (две «Серебряных звезды» и «Бронзовая медаль») не были туда включены.

Я не очень стремился получить звание чиф-петти-офицера. Меня вполне устраивало мое положение. Будучи чиф-петти-офицером, я оказался бы завален административной работой, а количество боевых выходов неизбежно уменьшилось бы. Конечно, я бы стал зарабатывать больше денег для семьи, но об этом я вообще не думал.

При рассмотрении моей кандидатуры комиссией старшин на базе в Штатах присутствовал шеф Примо. Он как раз сидел напротив одного из старшин, когда дошла очередь до моего досье.

«Что это, черт возьми, за кусок дерьма? — сказал один из членов комиссии, взяв в руки тоненькую папку с моими документами. — Что он про себя воображает?»

«Почему бы нам с тобой не сходить пообедать?» — перевел разговор Примо.

Старшина согласился. Вернулся он в совершенно ином расположении духа.

«Ты должен мне сандвич, Кайл», — сказал мне Примо, когда мы встретились с ним позже. А потом рассказал, как было дело.

Я обязан ему этим и многим другим. Меня произвели в новый чин, и, честно говоря, выяснилось, что быть чиф-петти-офицером вовсе не так уж плохо.

Должен признаться, что я никогда особо не беспокоился по поводу званий. Я не стремился быть выше других. А если вспомнить школу, то уже там мне не слишком интересно было опережать кого-то по среднему баллу.

Домашние задания я делал утром по дороге в школу. Когда меня приняли в бойскауты, я понял, что со своими оценками имею все шансы в ближайшее время с треском вылететь из этой организации. Тогда я подтянулся, чтобы ни у кого ко мне не было претензий.

Возможно, такое отношение к званиям сложилось у меня потому, что я всегда предпочитал быть лидером «на земле», а не администратором в задней комнате. Мне никогда не нравилось сидеть за компьютером, что-то там планировать, а потом ставить всех в известность об этих планах. Мне нравилось делать мою работу, то есть быть снайпером — участвовать в боях, убивать врагов. Я хотел быть лучшим в этом деле.

Я думаю, многие не поймут такого отношения. Для них вполне естественно, что чем лучше ты в своем деле, тем выше должно быть твое звание. Но я видел много разных начальников в высоких чинах, которые не были достаточно хороши для своей должности.

 

Слишком много размышлений

«Снова в дороге…».

Голос Вилли Нельсона хрипел через акустическую систему «Хаммера», когда на следующий день наш патруль направился в сторону базы. Музыка была единственным нашим развлечением, если не считать редких остановок в деревнях для бесед с местным населением. Помимо олдскульного кантри, которое предпочитал наш водитель, я часто слушал Тоби Кита и Slipknot, кантри и хеви-метал конкурировали за внимание.

Я убежден в огромном физиологическом воздействии музыки. Я видел, как она действует на поле боя. Когда ты идешь в бой, тебе нужна накачка. Если ты не хочешь быть сумасшедшим идиотом, но тебе требуется стимуляция, музыка помогает прогнать страх. Мы слушали Papa Roach, Dope, Drowning Pool — все, что могло нас взбодрить. (Эти группы и сейчас в моей персональной ротации.)

Но ничто не могло взбодрить меня во время обратной дороги на базу. Это была изматывающая жаркая поездка. И даже несмотря на хорошие новости о моем повышении, я был в мрачном настроении: с одной стороны, мне было скучно, с другой — невозможно было расслабиться.

На обратном пути на базу все происходит невероятно медленно. Точнее, вообще ничего не происходит. И это стало доставать меня.

Будучи в бою, я мог прогнать мысли о собственной уязвимости, смертности. Хватало других вещей, о которых следовало беспокоиться. Или, скорее, было слишком много важных и неотложных дел, чтобы можно было всерьез думать о чем-то постороннем.

Но теперь это было практически единственное, о чем я думал.

У меня было время, чтобы расслабиться, но я не мог. Вместо этого я лежал в кресле и думал обо всем, через что мне пришлось пройти. И особенно о том, как меня чуть не подстрелили.

Я чувствовал последствия попадания пули каждый раз, когда решал прилечь отдохнуть. Сердце неистово колотилось в груди, вероятно, сильнее даже, чем в ту ночь в Садр-Сити.

Несколько дней спустя после возвращения из дальнего патрулирования стало еще хуже. Я уже не мог спать. Я весь взвинчен. Очень сильно взвинчен. Артериальное давление зашкаливало, даже больше, чем прежде.

Я чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Физически я был разбит. Четыре долгих боевых командировки взяли свое. Правда, колени чувствовали себя лучше, но болела спина, ныла лодыжка, в ушах стоял звон. Я повредил шею, в ребрах были трещины. Пальцы и суставы были выбиты. В правом глазу появились мушки, и он стал хуже видеть. У меня были десятки ушибов и широкий набор болей и недомоганий. Я был мечтой любого доктора.

Но всерьез меня беспокоило только давление. Я постоянно потел ведрами, и у меня даже начали дрожать руки. Лицо, ранее имевшее привлекательный цвет, стало бледным.

Чем больше я пытался расслабиться, тем хуже у меня получалось. Это как если бы мое тело начало вибрировать, а мысли об этом лишь усиливали бы тряску.

Представьте, что вы взбираетесь по высокой лестнице над рекой, протянувшейся на тысячи миль, и вдруг в вас ударяет молния. Все ваше тело электризуется, но вы все еще живы. На самом деле вы не только в курсе происходящего, но и отдаете себе отчет в том, что с этим делать. Вы понимаете, что вам нужно спуститься вниз.

Так вы и поступаете. Вы спускаетесь. Но, оказавшись на земле, вы понимаете, что электричество никуда не ушло. Вы пытаетесь найти способ увести заряд, заземлиться, но вы нигде не можете найти чертов молниеотвод.

В конце концов, будучи не в состоянии есть и спать, я пошел к врачам и попросил обследовать меня. Они осмотрели меня, и поинтересовались, хочу ли я принимать лекарства.

На самом деле, нет, сказал я. Но согласился на курс лечения.

Поскольку темп нашей миссии стремился к нулю и через несколько недель она все равно должна была завершиться, врачи предположили, что для меня имеет смысл отправиться домой пораньше.

Не зная, что еще можно сделать, я согласился.