Саламандры: Омнибус

Кайм Ник

Торп Гэв

Саламандры могут гордиться богатой и знаменитой историей, а также нерушимой славой одного из самых непоколебимых защитников человечества. Рожденные в огне и тьме смертоносного родного мира, Ноктюрна, даже среди Адептус Астартес едва ли отыщутся более стойкие воины, а их мудрость и ремесленнические навыки сравнимы с боевым искусством.

Когда ужасная Ересь Хоруса потрясла основы Империума, Саламандры остались верными и жестоко поплатились за это во время катастрофы на Истваане-5. Вместе с легионами Железных Рук и Гвардии Ворона они попали под удар легионов предателей и понесли страшные потери. Но несмотря на усилия предателей, Саламандры пережили войны Ереси и со временем восстановили былую мощь.

За тысячелетия, которые минули с темных времен Великого предательства, Саламандры сражались в бессчетных войнах и стяжали великую славу за мудрость и упрямую решимость в бою. Саламандры никогда не поднимут оружие и не станут нести разрушение без веской на то причины, но если они все же решают выплеснуть свой гнев, то становятся стремительной и ужасающей силой, подобной вулканической ярости их родного мира.

Книга производства Кузницы книг InterWorld'a.

— Следите за новинками!

— группа Кузницы книг в Facebook.

 

Ник Кайм

Книга Огня

 

Щит Вулкана

Корпус «Огненной Виверны» затрясло от глухого взрыва. «Громовой Ястреб» дернулся от образовавшейся волны давления, и внутри десантного отсека зажглись аварийные сигналы. В приглушенном звоне разрыва по броне защелкали осколки.

— Если это повторится, то оставшуюся часть пути нам придется идти пешком, если вообще придется.

Ко’тан Кадай улыбнулся. Его горящие глаза весело вспыхнули во мраке, окрасив ониксово-черную кожу багровым цветом.

— Они целятся еще хуже, чем ты, Фугис, — сказал Кадай. — Бояться нечего.

Апотекарий Фугис сердито взглянул на капитана, кожа на его худом лице натянулось до такой степени, что оно стало почти острым.

— Это напрасный риск.

Кадай перестал слушать. Его взгляд заскользил по десантному отсеку, вдоль рядов гравиподвесок, в которых были заключены остальные его Саламандры. Закованные в зеленые боевые доспехи, с символом рычащего оранжевого дракона третьей роты на левых наплечниках, они были Саламандрами, "Огненнорожденными". Как и у капитана, глаза воинов пылали красным жаром за линзами шлемов. Это было адское зрелище.

Несмотря на довольно ограниченные размеры «Огненной Виверны», они все еще могли исполнять предбоевые ритуалы. Их вел Н'келн. В этом состояла его обязанность.

— По подобию Вулкана созданы были мы, тела наши — неизменные инструменты его…

Кадай наблюдал за тем, как сержант-ветеран потянулся к встроенной в опорную стойку жаровне и захватил пригоршню раскаленных углей. Век'шен и Шен'кар повторили движение за ним. Вместе они раскрошили угли в пепел и принялись мазать ею доспехи.

— Что это? — заметил еще один воин в отсеке. Он не был Саламандрой. Он носил черные керамитовые доспехи Гвардии Ворона. На левом наплечнике был изображен символ его ордена — белый ворон с распростертыми крыльями. Тогда как Саламандры были черными как смоль, Гвардеец Ворона с непокрытой головой был совершенно бледным с глазами, подобными крошечным осколкам агата. Эти воины не могли быть более разными.

Век'шен рисовал на предплечье голову дракона.

— Унгух'лар, — сказал он, — великий дракон, которого я поверг в ритуальном поединке, и чью мантию я сейчас ношу.

Чемпион Роты прикоснулся к ниспадавшему с плечей чешуйчатому плащу, и аккуратно поправил его вокруг генератора силовых доспехов.

— Я ношу этот символ, дабы почтить дракона и чтобы он придал мне мужества в бою.

— Дикарская у вас культура, ноктюрниец, — сказал другой воин. Замечание адресовалось Кадаю, обернувшемуся, чтобы встретится лицом к лицу с говорившим.

— Прометеева Вера не для всех, Адрак.

Гвардеец Ворона пристально взглянул на него сквозь темные линзы белого боевого шлема. Из-за массивного прыжкового ранца он вынужден был наклониться вперед, упершись в гравиподвеску. Это создавало ложное чувство серьезности, которого сержант Адрак Вравер не ощущал. Он вместе с тремя своими боевыми братьями вызвались лететь на «Огненной Виверне», чтобы помочь Кадаю в его задании по эвакуации. Они были давно знакомы друг с другом. Вравер был ветераном множества кампаний, и Кадай за более чем два столетия своей службы также участвовал в некоторых из них.

— И, предполагаю, ваше упорство разжигается из тех самых тлеющих угольков?

В тоне Гвардейца Ворона было веселье, которого Кадай не мог уловить.

Взрывы снаружи стали более частыми. Внутренности корабля беспрерывно содрогались. Металл стонал в жалком протесте. Сейчас им приходилось лететь сквозь настоящую бурю из артиллерийских снарядов.

— Еще не поздно вернуться, — добавил Вравер. — Наши боевые братья отходят, Ко'тан. Мы потеряли город, но выиграли войну. Космическим десантникам здесь больше нечего делать. Пускай Гвардия сровняет его с землей.

Кадай засмеялся, хотя это и не отразилось в его пылающих глазах.

Возможно, для Гвардейца Ворона это и было правдой. Ведя партизанскую войну за вражеской линией фронта, они перерезали коммуникации, перекрывали транспортные каналы и расправлялись с повстанческими офицерами, в числе которых оказался даже совращенный планетарный лорд-губернатор. Однако для Кадая задание еще не закончилось.

— Пару месяцев назад, еще до этой операции, — сказал Саламандра, — один неофит на Плато Синдара на Ноктюрне отметил нечто очень интересное. Знаешь, что он сказал?

Вравер слегка махнул молниевым когтем, чтобы Кадай продолжал.

— Мой повелитель, — начал он. — В Прометеевой Вере говорится, что нет ничего выше святости человеческой жизни, что мы — Щит Вулкана, оберегающий невинных и защищающий слабых. Но очнувшись в солитории после семи месяцев одиночества и выдержки на прочность, я обнаружил, что стал чудовищем…

Кадай коснулся кожи и оттянул веко вниз, показывая красный жар внутри.

— … Как тогда, — спросил меня он, — мы можем быть щитом нашего примарха, если выглядим вот так?

«Огненную Виверну» яростно тряхнуло еще одним воздушным ударом, но Вравер и Кадай даже не шелохнулись. Сидевший в кабине пилота брат Хе'кен по внутреннему воксу передал, что они были уже у цели.

++ Девяносто секунд… ++

— И каким же был ответ? — спросил Вревер.

Кадай развел руками, так, будто это казалось очевидным.

— Потому что мы должны.

— Как все просто, — сказал Гвардеец Ворона. — Я всегда восхищался твоей прямотой, Ко'тан. Вы, Саламандры, остаетесь прагматичными, даже если сама ваша внешность предает ваши же идеалы.

Двигатели «Огненной Виверны» взревели. Корабль сделал крутой вираж, уходя вниз. Кадай смог почувствовать силу тяжести даже в силовых доспехах. По корпусу, немного заглушаемые броней корабля, гремели снаряды тяжелых орудий.

++ Шестьдесят секунд… ++

— Именно из-за того, что мы такие, мы и есть Щит Вулкана. Триумф над невзгодами, самопожертвование и стойкость исходят как раз из этого, — он указал на свое демоническое лицо. — Являясь менее человечными снаружи, мы созданы более человечными внутри.

Кадай коснулся нагрудника, на котором располагалось созданное из золота символическое пламя.

— Горящее ядро нашей праведности, верование в наш долг и вся Прометеева Вера идет изнутри.

++ Десять секунд… девять… восемь… ++

Кадай надел шлем. Как и доспехи, он был создан с большим мастерством. Шлем был выполнен в форме рычащей драконьей головы, ее чешуйки подражали тем, которые находились на пластинчатых доспехах капитана.

Посадочная рампа «Огненной Виверны» медленно открылась. Внутрь ворвались жара и звук. Расстегнув гравиподвеску, Кадай первым ступил на рампу. Брат Хе'кен шел на снижение. В тридцати метрах под ними, Эшелон Сити был объят потрескивающей завесой огня.

Когда-то царственные авеню теперь полыхали. На площадях трепетали обугленные остатки листовок с антиимперской пропагандой. Тела, как верных граждан, так и культистов вперемешку с кровью и щебенкой устилали дороги.

Оставалось еще одно здание. Его со всех сторон окружали разбомбленные руины, занятые мятежными войсками Хаоса. На позицию выдвигалось три батальона — более тысячи человек. Позиции тяжелых орудий взимали свою дань с мраморных стен схолы. Колонны были повалены. Статуи выдающихся учеников — обезглавлены и осквернены. Скоро всего этого не будет. Космические десантники прибыли как раз вовремя.

По комм каналу изукрашенного шлема Кадая передали, что артиллерия флота откроет огонь с низкой орбиты менее чем через шесть и три десятых минуты. После этого здесь останется только пепелище.

Хе'кен все еще старался подлететь поближе. Тяжелые болтеры на крыльях и носу «Громового Ястреба» обстреляли орудийную батарею, вращавшуюся, чтобы поймать цель. Обычные бурые бронежилеты и клобуки их поганого культа не помогли им. Еретики исчезли в буре крови и останков.

Кадай отцепил пару магнитно прикрепленных к поясу крак-гранат.

В поле их зрения появилась крыша схолы. Она была повреждена и готова обрушиться от незначительного толчка. Выставив запал на три секунды, Кадай бросил гранаты. Вравер пустил еще две. Взрывы были скоротечными и громкими. Крыша схолы обрушилась в клубах дыма и огня. Несколько юных лиц и одно постарше, принадлежавшее настоятелю, уставились сквозь разлетавшуюся пыль на ангелов в потемневшем от войны небе. Спасение пришло.

— Скажи мне, брат, — крикнул Вравер, готовясь к скачку и последующему включению двигателей прыжкового ранца, — как зовут этого не по годам развитого неофита?

Саламандра на краткий миг встретился взглядом с Гвардейцем Ворона. Глаза Кадая вспыхнули, его чувства были неясны.

— Дак'ир, — ответил он, соскакивая с рампы на схолу, — Хазон Дак'ир.

 

Огни войны

— Обрадуй меня, Хеллиман, — проворчал полковник Тонхаузер. Старый солдат говорил краем рта с тлеющей между губами сигарой.

Он инстинктивно пригнулся, когда мастерскую до самого основания сотряс еще один взрыв, и с потолка на расстеленную на верстаке карту посыпались кусочки рокрита.

— Этот был уже ближе… — пробормотал Тонхаузер, выдыхая дым и уже в сотый раз отряхиваясь от пыли и мусора.

Тяжело сдавать собственный город врагу. А когда враг — внутренний, это еще более отвратительно. Но именно с такой суровой реальностью пришлось столкнуться Абелю Тонхаузеру из 13-го авиакорпуса Стратоса. Он и так уже отступил перед бесконечными ордами культистов-мятежников, и, тем не менее, они рвались дальше. Скоро ничего не останется. Защита трех первостепенных городов Стратоса была на грани краха. Значок облака и молнии, хоть и покрытый грязью за многие недели сражений, гордо висел на двубортной коричневой кожаной куртке. Он был всего лишь из меди, но весил не меньше наковальни.

Здание мастерской, которое полковник превратил в свой командный пункт, было полно вышедшего из строя авиационного оборудования и более или менее починенных механизмов; кроме того, здесь находился авиаремонтный цех для дирижаблей и других летательных аппаратов, бывших неотъемлемой частью жизни на Стратосе. Пол был завален баллонами со сжатым воздухом, измерителями давления и кольцами ребристых шлангов. Зал, в котором Тонхаузер совещался с сержантом Хеллиманом, в то время как рядовой Айкер прослушивал вокс-каналы, был широким и длинным, с оканчивающимися угловатыми арками высокими опорными колоннами из хрома и полированной пластали.

Типичное для архитектурного стиля стратосцев, некогда прекрасное сооружение теперь было прошито дырами от пуль и в некоторых местах обрушено взрывами снарядов. Заминированный повстанцами самолет-буксировщик снес изрядный кусок выходящей на юг стены вместе с большей частью командного штаба полковника. Времени на ремонт не было, поэтому дыру просто закрыли листом пластека.

Эта в высшей степени бессмысленная мера безопасности едва ли могла заглушить доносящийся снаружи спорадический огонь и непрерывные взрывы от мин-ловушек и краденых гранатометов. Чтобы быть услышанным, сержанту Хеллиману приходилось кричать изо всех сил.

— Под контролем повстанцев все еще остаются три лофт-города, сэр — Кумулон, этот Нимбарос и Киррион. Мятежники также разрушили все небесные мосты, кроме трех главных, ведущих в те территории.

— Что насчет наших наземных сил, они хоть немного продвинулись? — спросил Тонхаузер, натягивая фуражку, сначала козырьком на залысину у лба. Ему очень хотелось, чтобы выбивать повстанцев поручили кому-нибудь другому.

Хеллиман выглядел смирившимся, за последние недели молодой боец сильно истощал и стал бледным как привидение.

— Наше вторжение в города встретило сильное сопротивление. Повстанцы окопались, и они хорошо организованы.

Хеллиман остановился, чтобы прочистить горло.

— По всем городам деятельностью культа было развращено, по крайней мере, девяносто тысяч человек. Они удерживают все фактории с материальными ресурсами и пользуются нашими запасами. В том числе и бронетехникой.

Тонхаузер просмотрел развернутые на верстаке карты города, ища потенциальные направления атаки, которые он мог не заметить. Но видел лишь теснины и огневые мешки, в которые мог угодить авиакорпус.

Хеллиман с тревогой ждал ответа от Тонхаузера, и молчание заполнила доносящаяся из командного вокса безумная болтовня. Сидевший у квадратного аппарата в углу мастерской рядовой Айкер изо всех сил старался получить чистый сигнал, но после уничтожения ретранслирующих вышек на всех каналах царила статика. Тонхаузеру не было нужды слушать вокс-доклады, чтобы понимать, что их дела обстояли плохо.

— Тогда что мы удерживаем? — наконец спросил он, взглянув в уставшие глаза сержанта.

— Наши безопасные зоны…

По мастерской глухо прокатился резонирующий взрыв, оборвав Хеллимана на полуслове. Сквозь пластек по направлению к сержанту ринулся поток огня. Из-за сильнейшего жара снаружи, пластек начал превращаться в жидкость, тая вокруг несчастного Хеллимана.

Повалившись на спину, Тонхаузер громко выругался, но у него достало присутствия духа, чтобы вытащить боевой пистолет и выстрелить вопящему сержанту в голову, прекратив его дальнейшие мучения.

Все еще слыша звон в ушах, Тонхаузер увидел вбежавшую сквозь проеденную огнем дыру в пластеке фигуру. Это был человек, или, по крайней мере, его взлохмаченное подобие, одетое в рванье и бронежилет. Его волосы были грубо обкорнаны. Наполненные ненавистью глаза заметили Тонхаузера. Но застыть верного стратосца заставил рот существа. Он был зашит толстой черной проволокой, его пробитые насквозь губы и щеки были сизыми от пурпурно-синих вен.

Тонхаузер сначала подумал, что повстанец был безоружен. Затем он заметил зажатую в левой руке гранату.

— Святой Император…

Тонхаузер выстрелил ему в лоб. Заваливаясь на спину, повстанец разжал руку, и сильнейший взрыв разнес его тело на дымящиеся куски мяса.

Тонхаузера спас от смерти металлический верстак, но у него было мало времени, чтобы воздавать за это молитвы Трону. Сквозь дым и падающие обломки пробежало еще трое повстанцев, с такими же зашитыми ртами, как и у первого. Двое были вооружены автоганами, в то время как третий нес грубо смастеренный тяжелый стаббер.

Сжавшись от огненного всполоха, Тонхаузер упал за тяжелый станок как раз тогда, как в цех ворвался свинцовый ливень. С сердитым ревом он начал уничтожать зал, разрывая стены, повреждая оборудование и расстреливая сидевшего в углу рядового Айкера.

Поползши на четвереньках, Тонхаузер затем сжался в укрытии, вынув пустой магазин из пистолета прежде, чем трясущимися пальцами потянуться за другим.

Ему никак не убить их всех…

Сквозь непрерывный шквал оружейного огня Тонхаузер сначала услышал недалекий звон чего-то металлического, а затем увидел подкатившуюся к ноге гранату. Инстинкт самосохранения взял верх, он дёрнулся к гранате и ударил ее ногой. Секундой позже над Тонхаузером пронеслась неистовая волна жара, грохота и давления, а в вытянутую ногу впился кусок осколка.

Полковник закусил губу, чтобы не закричать.

«Не доставлю этим отбросам такого удовольствия», — подумал он.

Над его головой стремительно пронеслись лазерные росчерки, и стрельба резко прекратилась.

— Полковник, — несколькими мгновениями позже из-за другой стороны верстака прозвучал настойчивый голос.

— Я здесь, — прорычал Тонхаузер и сморщился от боли, увидев торчавший из ноги зазубренный металл.

Пятеро стратоских бойцов с лазганами наготове обогнули угол станка.

Тонхаузер разглядел нашивки первого солдата.

— Появились как раз вовремя, сержант Рука, но не полагается ли вам быть с полковником Йонном и 18-м на границе Кирриона?

Второй рядовой нес портативный вокс. На всех частотах раздавалось дребезжание докладов, сопровождаемое пульсирующим хором взрывов и приглушенным оружейным огнем со всех концов Нимбароса.

— Полковник Йонн погиб, сэр. И 18-ый выходит из Кирриона. Город полностью потерян, все наши безопасные зоны под угрозой, — сказал ему Рука. — Мы пришли за вами.

Тонхаузер скривился, когда два других бойца помогли ему подняться на ноги.

— Что с Кумулоном? Он тоже пал? — спросил он, миновав тела троих культистов и шатающейся походкой направляясь к запасному выходу из цеха.

Голос сержанта был пустым, но озабоченным.

— Мы потеряли их, сэр. Мы отступаем по всем фронтам за пределы городов и дальше по небесным мостам к Пилеону.

Как только они вышли на городские улицы, шум доносившейся отовсюду стрельбы резко усилился. Тонхаузер посмотрел сквозь укрепленный пластек купола города на грозовое небо. Его зрение затуманивал дым, скрывая из виду верхнюю атмосферу города. Отступая с сержантом Рукой и его взводом, Тонхаузер осмелился оглянуться через плечо. Массовое отступление было в самом разгаре. Толпы далеких повстанцев приближались к их позициям, сжимая в руках разнообразные ружья и самодельное оружие. Их боевые кличи приглушались сшивающей губы проволокой — и этот эффект выводил из себя. Даже не слушая их, Тонхаузер мог сказать, что враг пошел в крупномасштабную атаку.

Прямо над их головами просвистела ракета, заставив Тонхаузера и остальных нырнуть. Она попала в стену депо трамваев на магнитной подвеске, и образовавшийся взрыв поглотил орудийную позицию авиакорпуса. Расчет из троих человек с воплями погиб среди кирпичей и огня.

Рука резко сменил направление, уводя Тонхаузера и бойцов по боковому переулку от рушащегося здания.

— Трон, как это произошло? — спросил Тонхаузер, когда Рука завел их в переулок, чтобы подождать, пока все не закончится. — Мы ведь теснили их, не так ли?

— Нас застали врасплох, — сказал Рука, ныряя обратно в переулок, когда взрыв бомбы осветил дорогу за ним. — Подорвали цепь мин-ловушек, которые нанесли нашим войскам тяжелый урон, а затем перешли в массированное наземное наступление. Они используют передовую военную тактику. При таком состоянии дел нам никогда не отбить город. Мы должны перегруппироваться. Возможно, тогда нам удастся отбить Нимбарос и Кумулон, но Киррион…

Сержант замолчал, рассказав Тонхаузеру все, что знал о судьбе столицы.

— Что насчет губернатора Варкоффа?

— Он жив и находится в бункере, в Пилеоне. Это ближайший из малых небесных городов, который все еще остается под нашим контролем. Сейчас мы туда и направляемся. Он ввел в действие официальные протоколы бедствия на всех астропатических линиях и частотах дальней связи, запрашивая немедленную помощь.

— Сделай для меня одну вещь, солдат, — сказал Тонхаузер. Полковник подошел к концу переулка и увидел, как еще один взрыв повалил статую первого губернатора Стратоса. Она была символом имперского правления и порядка. Объятая пламенем, она упала на землю и раскололась.

— Что именно, сэр?

— Стань на колени и молись, — сказал Тонхаузер. — Молись о чертовом чуде…

* * *

За последние сорок лет сон не изменился.

Сначала было только непередаваемое чувство жары, а затем Дак'ир вновь оказался в горячей темноте Игнейских пещер Ноктюрна. Во сне он был всего лишь мальчиком, и, прикасаясь детской рукой к стене этого враждебного места, он чувствовал ее шероховатость и остроту. Минеральные жилки блестели в свечении лавовых бассейнов, питаемых огненной рекой, которая была кровью горы. Затем Игнея исчезла, а вместе с ней исчез свет от огненной реки, перетекая в новое видение…

Под одетыми в сандалии ногами Дак'ира протянулось Плато Синдара цвета ржавчины и умбры, чья граница очерчивалась камнями-тотемами. По Пустыне Костров кружились клубы золы, скрывающие в тени охотившихся среди скал чешуйчатых саурошей. Наверху раздался гром, будто Гора Смертельного Пламени была готова закрыть небеса пламенем и дымом. Но великая гора Ноктюрна все еще дремала. Вместо этого, Дак'ир взглянул вверх и увидел несколько другое пламя — двигатели идущего на посадку огромного корабля.

После приземления на боку судна открылась рампа, и оттуда вышел могучий высокий воин, облаченный в зеленые пластинчатые доспехи, украшенные символом саламандр — живущих близ центра земли благородных существ. К нему присоединились другие, Дак'ир знал некоторых из них — он работал рядом с ними, отстраивая и собирая камни после Поры Испытаний. И все же его сердце дрогнуло от вида этих гигантов. Ведь он знал, что они пришли за ним…

Картина вновь поменялась, а вместе с нею поменялся и Дак'ир. Теперь у него была мантия воина и орудия войны. Его тело было облачено в бронированный панцирь, в кулаке сжат святой болт-пистолет, ониксовая плоть была ярким напоминанием об его сверхчеловеческом апофеозе. Над Дак'иром, подобно серым стражам, вырисовывались монолиты из камня и мрамора, улицы были уставлены рядами урн с прахом, а воздух наполняло резкое зловоние могильного пепла. Это был не Ноктюрн, но Морибар, и небеса здесь были окутаны смертью.

Где-то на границе этого серого и ужасного мира Дак'ир услышал крик, и видение в его мысленном взоре исчезло, изменившись на лицо в огне. Он столько раз видел его, «горящее лицо», агонизирующее и обвиняющее, никогда в действительности не дающее ему покоя. Оно горело и горело, и скоро Дак'ир уже горел вместе с ним, и наполнявшие его уши крики стали его собственными…

«Мы только хотели вернуть их обратно…»

Дак’ир резко открыл глаза, выйдя из боевой медитации. Остро ощущая свое учащенное дыхание и высокое кровяное давление, он провел успокаивающие разум процедуры, которые выучил, вступив в ряды сверхлюдей, космических десантников.

Вместе со спокойствием пришло понимание. Дак'ир стоял в полумраке кельи уединения, солиторие, одной из многих на борту ударного крейсера «Гнев Вулкана». Она была немногим больше темницы — небольшая, аскетичная и со всех сторон окруженная холодными темными стенами.

Он быстро осознал подробности воспоминания.

Несколько недель назад они получили астропатическое послание, которое интерпретировал ротный библиарий Пириил. Саламандры направлялись к имперскому миру Стратос.

Одна из многих доходных добывающих колоний вдоль Пояса Адрона в секторе Редуктус сегментума Темпестус, Стратос был очень ценен для Империума за океанические минералы и регулярную десятину в виде призывников в Имперскую Гвардию. Спасение Стратоса и освобождение его жителей от наседавших кровожадных врагов было делом первостепенной важности.

За несколько часов до выхода на орбиту, Ко'тан Кадай определил шесть отделений, включая свою «Адскую Стражу», на роль оперативной группы, которая должна будет высадиться на Стратос и остановить анархию. Как диктовала Прометеева вера, все идущие в битву Саламандры должны были сначала очиститься огнем и пройти длительную медитацию, чтобы сконцентрировать разум на вере в собственные силы и внутреннем духе.

Никого, кроме Дак'ира, не беспокоили подобные приготовления.

Подобное не могло пройти незамечено.

— Мой повелитель? — спросил глубокий зычный голос.

Дак'ир посмотрел в направлении, откуда донеслись слова, и увидел закутанную фигуру Цека. Его жрец-клеймовщик был облачен в зеленые одеяния со знаком ордена — рычащей головы саламандры внутри кольца огня, — вышитым янтарной нитью на груди. Под служебной одеждой в мерцающем свете факела была едва видна полускрытая аугметика.

Палата была небольшой, но в ней было достаточно места для спутников Астартес.

— Готовы ли вы к почетному шрамированию, мой повелитель? — спросил Цек.

Дак'ир кивнул, все еще не отойдя от сновидения. Он увидел, как Цек достает прут, раскаленный добела в жаровне, на которой босиком стоял Дак'ир. Астартес едва ли испытывал боль от объятых огнем углей. Все, что выдавало его, были капли пота на лысине и ониксово-черном теле, на котором не было ничего, кроме набедренной племенной повязки.

Ритуал был частью учения Прометеева Культа, которому упорно следовали все воины Саламандр.

Когда Цек приложил раскаленный прут к голой коже Дак'ира, он принял принесенную им боль. Его пламенные глаза, подобные самым горячим углям, выразили одобрение. Сначала Цек выжег три полосы, а затем разделил их кругом. Отметины добавились ко многим другим, сделанными им и другими жрецами-клеймовщиками на теле Дак'ира раньше, уже зажившим и зарубцевавшимся, явив тем самым живую историю многих битв Саламандр. Каждая из них означала выигранное сражение и поверженного противника. Каждый воин Саламандр должен был быть отмечен почетным шрамом до начала боя и после, знаменуя победу.

Отметки Дак'ира обвивали его ноги, руку, часть туловища и спины. Они были замысловатыми, и с добавлением каждого нового шрама становились все более детализированными. На лице же подобные отметки мог носить только ветеран множества кампаний, Саламандра с многовековой службой.

Цек склонил голову и отступил в тень. Обетный сервитор поплелся по его следу на выгнутых назад металлических конечностях, согнувшись под тяжестью сплавленной со спиной огромной жаровни. Астартес потянулся и погрузил обе руки в железную кальдеру, зачерпывая пепел из сожженного вещества, скопившегося на краях.

Дак'ир размазал белый пепел по лицу и груди, рисуя Прометеевы символы молота и наковальни. Это были одни из важнейших изображений в Прометеевых верованиях, которые, как полагали, придавали выносливость и силу.

— В груди моей пламя Вулканово бьется… — нараспев произнес он, делая длинный взмах рукой, чтобы вытянуть рукоять молота.

— … Которым сокрушу я врагов Императора, — завершил другой голос, позволяя Дак'иру накрыть верхушку рукояти ладонью, образовывая тем самым навершие молота, прежде чем показаться.

Брат Фугис вступил в свет жаровни, громко лязгая при движении. Он уже был облачен в зеленые силовые доспехи, но без шлема. Его кроваво-красные глаза ярко пылали в полумраке. Как и подобает космическому десантнику его должности, правое плечо Фугиса было окрашено в пепельно-белый цвет апотекариев, хотя на левом располагался символ ордена — рычащая пламенно-оранжевая голова саламандры на угольно-черном поле, — как у остальных боевых братьев третьей роты.

Тонколицый и пугающий, некоторые в роте предполагали, что Фугису скорее бы подошла более духовная специальность, нежели искусство исцеления. Но, оказываясь перед апотекарием, никто не осмеливался высказывать подобные «предположения» вслух из-за боязни возмездия.

Дак'ир отреагировал на внезапное появление апотекария менее чем приветливо.

— Что ты здесь делаешь, брат?

Фугис ответил не сразу. Вместо этого он провел биосчитывателем по телу Дак'ира.

— Капитан Кадай попросил навестить тебя. Анализы лучше проводить до того, как облачишься в доспехи.

Фугис замолчал, ожидая результаты биосканирования, его тонкое, как лезвие, лицо было натянуто подобно проводу.

— Руку, Астартес, — не глядя, добавил он, и указал на конечность Дак'ира.

Дак'ир протянул руку апотекарию, и тот, взяв ее за запястье, набрал в пробирку немного крови. После того, как она была вставлена в миниатюрную центрифугу, камера в его перчатке провела биохимический анализ.

— Всех моих братьев подвергли столь строгим проверкам? — сдерживая раздражение в голосе, спросил Дак'ир.

Фугис был явно удовлетворен результатами серологии, хотя тон его оставался сухим.

— Нет, только тебя.

— Если брат-капитан сомневается в моей силе воли, то ему следовало послать сюда капеллана Элизия.

Внезапно Фугис схватил челюсть Дак'ира в бронированный кулак и тщательно осмотрел его лицо.

— Как тебе наверняка известно, Элизий не на борту «Гнева Вулкана», поэтому проверить тебя послали меня.

Указательным пальцем другой руки Фугис оттянул черную кожу под левым глазом Дак'ира, заставив щеку окрасится в кроваво-красный цвет.

— Ты все еще испытываешь сомнамбулические видения во время боевых медитаций? — спросил он. Затем, явно удовлетворившись, он отпустил Дак'ира.

Брат-сержант почесал челюсть в том месте, где апотекарий сжал ее.

— Если ты имеешь в виду мои сны, тогда да. Это иногда происходит.

Апотекарий с непроницаемым лицом взглянул на приборную панель перчатки.

— Что тебе снится?

— Я снова мальчик, на Ноктюрне в пещерах Игнеи. Я вижу день, когда прошел испытания на Плато Синдара и стал Астартес, мое первое задание неофита…

Голос Саламандры затих, его лицо помрачнело от воспоминания.

Горящее лицо…

— Ты единственный из нас, единственный из Огненнорожденных, кого когда-либо избрали с Игнеи, — сказал Фугис, сверля Дак'ира взглядом.

— Какое это имеет значение?

Фугис никак не отреагировал на эти слова и вернулся к анализам.

— Ты сказал, «мы только хотели вернуть их обратно». Кого ты имел в виду? — спросил он через некоторое время.

— Ты был на Морибаре, — произнес Дак'ир и сошел с жаровни в котле. Разгоряченная кожа начала испускать пар, соприкоснувшись с холодным металлическим полом его кельи уединения. — Ты знаешь.

Фугис оторвался от своих инструментов и данных. Его глаза мимолетно смягчились от сожаления. Однако они быстро сузились, вновь спрятавшись за холодным безразличием.

Он безрадостно рассмеялся, его губы изогнулись скорее в усмешке, нежели в улыбке.

— Ты готов к бою, брат-сержант, — сказал он. — Высадка на Стратос начнется менее чем через два часа. Встретимся на палубе сбора шесть.

Затем Фугис механически отдал честь и повернулся спиной к брату Саламандре.

С уходом апотекария Дак'ир почувствовал облегчение.

— И, брат Дак'ир… Не все из нас хотят вернутся обратно. Не все из нас могут вернуться обратно, — сказал Фугис и растворился во тьме.

Поверхность Стратоса корчилась в бесконечных бурях. Кипящее буйство прочертила молния, и грозовые облака столкнулись в сильных вспышках, но лишь для того, чтобы разойтись несколькими секундами позже. Сквозь эти эфемерные промежутки в облаках показывались крошечные уплотнения отбеленных хлором скал и голой земли, окруженные кружащимся вихрем моря.

Над ярящейся бурей неслись, ревя турбовентиляторными двигателями, два «Громовых Ястреба» — «Огненная Виверна» и «Копье Прометея». Они направлялись к конгломерации городов в верхней атмосфере Стратоса. Названные уроженцами Стратоса «лофт-городами», эти огромные накрытые куполами метрополии из хрома и пласткрита служили домом приблизительно четырем миллионам тремстам тысячам человек, связанные между собою серией массивных небесных мостов. Из-за выделяемых океанами концентрированных испарений хлора, стратосцы были вынуждены поднять свои города с помощью питаемых плазмой гравитационных двигателей на такую высоту, что каждый нуждался в собственной атмосфере для того, чтобы жители могли там дышать.

Дак'ир все еще не мог забыть слов Фугиса, и ему очень хотелось, чтобы царившая внутри отсека санктуария «Огненной Виверны» суета заглушила его раздумья. Десантный отсек корабля был практически полон — двадцать пять Астартес, удерживаемых в стоячем положении в гравиподвесах, пока «Громовой Ястреб» совершал финальный спуск.

Ближайшим к спусковой рампе был брат-капитан Кадай, чей взор горел храбростью и твердой верой. Он был облачен в стилизованные под ящера доспехи ручной работы, и, как и его подчиненные, еще не надел шлем. Вместо этого, он прицепил его к поясу в виде воссозданного в металле рычащего огненного дракона. Его коротко остриженные волосы были белыми и обритыми в полосу, делящую голову пополам. Рядом с ним находилось его командное отделение, «Адская Стража»: Н’келн, заместитель Кадая, непоколебимый, если не бессердечный, офицер; чемпион роты Век’шен, который поверг бесчисленное количество врагов во имя ордена, сжимавший огненную глефу; почетный брат Маликант, несущий в битву знамя роты, и почетный брат Шен’кар, прижимавший к груди огнемет. Фугис был последним. Заметив Дак'ира, апотекарий сдержанно кивнул в его сторону.

В отсеке было темно. Глаза Саламандр пылали красным светом. Соскользнув с Фугиса, взгляд Дак'ира переместился на другого воина, от вида которого его взор холодно загорелся.

С другой стороны отсека на него пристально смотрел Цу’ган. Дак'ир сжал кулаки.

Цу’ган был воплощением Прометеева идеала. Сильный, стойкий, самоотверженный — он был всем тем, к чему должен был стремиться каждый воин Саламандр. Но глубоко внутри него таилась частичка высокомерия и превосходства. Он родился в Гесиоде, одном из семи городов-убежищ Ноктюрна, и месте основного набора в орден. В отличие от большинства жителей вулканического мира смерти, Цу’ган рос в относительном богатстве. Его семья была из благородного сословия племенных королей, находившаяся на незначительной вершине богатства и влиятельности ноктюрнийцев. Дак'ир был скитающимся пещерным жителем Игнеи и находился в самом низу. Сам факт того, что он стал Астартес, был беспрецедентным. Ведь так мало кочевых племен когда-либо доходило до священных мест, где посвященные проходили испытания, не говоря уже об участии и победе в них. Дак'ир был во многом уникальным. Для Цу’гана он же был отклонением. Став Астартес, они оба должны были оставить свое человеческое прошлое, но столетия укоренившегося предубеждения невозможно было подавить.

«Громовой Ястреб» резко ушел в сторону, направившись на смежную с лофт-городом Нимбаросом зону посадки, и разорвал возникшее напряжение между двумя сержантами. Внешние пластины брони от внезапного усилия несогласно завизжали, но внутрь звук дошел лишь как приглушенный металлический стон.

— Грядет буря? — вопросительно закричал Ба’кен.

Лысый Астартес был тяжеловооруженным воином Дак'ира, широкие плечи и толстая шея делали его идеальным кандидатом для исполнения этой задачи. Ба’кен, как и многие в ордене, был также одаренным ремесленником и мастером. Висевший у него на спине тяжелый огнемет был уникальным среди тактических отделений — он самостоятельно изготовил оружие в пылающих кузнях Ноктюрна.

— Согласно докладам стратосцев, предателей очень много, и они хорошо укрепились. Это будет не…

— Мы — буря, брат, — перекрикивая шум двигателей, вставил Цу’ган, прежде чем Дак’ир успел закончить.

— Мы очистим это место огнем и пламенем, — фанатично прорычал он, — и принесем искупление нечистым.

Ба’кен торжественно кивнул другому сержанту, но Дак‘ир почувствовал, как его кожа заливается гневной краской от столь явной непочтительности к его званию командира.

Над ними замигал янтарный предупредительный сигнал, и зазвучал голос брата-капитана Кадая, предотвращая дальнейшую ссору.

— Надеть шлемы, братья!

С согласным лязгом металла об металл, Астартес надели боевые шлемы.

Дак’ир и Цу’ган надели свои последними, не желая ни на миг разрывать зрительный контакт. Мрачно улыбнувшись, Цу’ган в конце концов уступил, и одними губами произнес фразу.

«Очистим нечистых!»

— За Кумулон на востоке и Нимбарос на юге все еще ведутся бои, но мои войска с каждым часом занимают все больше территорий, а также им удалось взять под контроль небесные мосты, соединяющие три города, — объяснял истекающий потом полковник Тонхаузер по потрескивающей пикт-связи «Лендрейдера Искупителя», в котором находился Кадай. Сама огромная машина носила название «Огненная Наковальня». — Мы используем их для вывода выжившего гражданского населения. Хотя за вражескими линиями все еще остаются тысячи других, в том числе и мои люди.

— Вы сделали здесь работу самого Императора, и даю вам клятву Саламандр Вулкана, что если представится возможность спасти этих людей, то я сделаю это, — ответил Кадай, стоя в отсеке военной машины, грохотавшей по небесному мосту Кирриона. Вместе с ним в конвое, лязгая гусеницами, двигалось еще четыре «Носорога», транспортирующих остальную часть боевой группы.

Когда Саламандры совершали планетарную высадку за пределами Нимбароса, Кадай приказал брату Аргосу, Магистру Кузни, провести конструктивную оценку подъездного пути к Кирриону. Используя чертежи зданий стратоских городов, сначала загруженных в когитаторы «Гнева Вулкана», а потом переданных на дисплей «Огненной Виверны», технодесантник решил, что небесные мосты едва ли подходили для посадки кораблей и выгрузки воинов Астартес.

Менее чем двадцать минут спустя, с орбиты спустились три транспортных «Громовых Ястреба», отгрузившие специализированные транспорты Саламандр.

Кадай держал воинов на посадочной площадке построенными отделениями, готовых к прибытию транспортов. У них не было времени для разбора тактики с уроженцами Стратоса. Это будет сделано по пути к Кирриону.

— Буду молить Императора, что некоторые все еще живы, — продолжил Тонхаузер по пикт-связи, соединяющей все транспорты Астартес.

— Но, боюсь, Киррион потерян для нас, повелитель Астартес, — добавил он, трясущимися пальцами закуривая новую сигару. — Там теперь ничего не осталось, кроме смерти и ужаса.

Казалось, будто он избегал смотреть на экран. Во время поездки по небесному мосту Кадай снял шлем, и человеку было явно не по себе от его внешности.

«Войны выигрывались не одной только силой», вспомнил он слова, которые говорил ему старый Магистр Рекрутов почти триста лет назад, когда Кадаю дали черный панцирь.

— Расскажи мне о враге, — сказал Кадай, и его лицо ожесточилось от одной лишь мысли о подобной муке.

— Они называют себя «Культом Правды», — ответил Тонхаузер, на секунду пикт-связь исказилась от статических помех. — Еще около трех месяцев назад они были всего лишь маленькой группкой недовольных имперских граждан, наловчившихся избегать побоев городских прокторов. Теперь их, по крайней мере, пятьдесят тысяч, и они окопались по всему Кирриону. У них есть тяжелое оружие. Большинство военных кузниц, флотов дирижаблей и кораблей Стратоса располагается в столице. Повстанцы носят на теле отметки, обычно скрытые под одеждой, имеющие вид татуировок в форме кричащего рта. А вот их рты…, - сказал он, сделав судорожный вдох, — их рты зашиты проволокой. И мы полагаем, что они также отрезали себе языки.

— Почему вы так считаете?

Несмотря на свой страх, Тонхаузер встретил горящий взгляд капитана.

— Потому что никто не слышал, как они говорят, — Тонхаузер побледнел еще сильнее. — Сражаться с врагом, который не кричит, не говорит вслух приказов. По-моему, это неестественно.

— У этого культа есть лидер? — спросил Кадай, всем своим естеством выражая неприязнь к подобной мерзости.

Тонхаузер крепко затянулся сигарой, прежде чем потушить ее в пепельницу и прикурить новую.

— Нам удалось собрать совсем немного информации, — признал он. — Но, по нашим предположениям, там есть своего рода верховный жрец. И, хотя это не подтверждено, мы считаем, что он находится в храмовом районе. Нам известно лишь то, что мятежники называют его Говорящим.

— Ироничное имечко, — пробормотал Кадай. — Сколько у вас осталось солдат, полковник?

Тонхаузер облизал губы.

— Достаточно, чтобы удерживать два города-спутника. Пока мы говорим, мои солдаты отступают из Кирриона. Я потерял столь многих… — Тонхаузер тяжело уронил голову. Он походил на человека, которой отдал уже все, что у него было.

— Продолжайте удерживать города, полковник, — сказал ему Кадай. — Теперь за Киррион возьмутся Саламандры. Вы исполнили свой долг перед Империумом, и да будете вы чтимы за это.

— Спасибо, мой повелитель.

Пикт-связь наполнилась треском статики, когда Кадай оборвал соединение.

Капитан отвернулся от чистого экрана дисплея, чтобы взглянуть на находившегося подле него апотекария Фугиса.

— Их боевой дух висит на волоске, — пробормотал он. — Никогда раньше не видел подобного отчаяния.

— В таком случае мы вмешались как раз вовремя, — Кадай посмотрел через плечо Фугиса на остальных членов командного отделения.

Н'келн готовил их к сражению, ведя обряд Прометеева Культа.

— На наковальне мы закалены, в воинов выкованы… — нараспев говорил он, и остальные торжественно повторяли за ним. Они стояли вокруг маленькой жаровни, встроенной в пол десантного отделения. В котле горели подношения Вулкану и Императору — клочки стягов и измельченные в пыль кости. Один за другим, «Адская Стража» брала горсти пепла и метила ими доспехи.

— Одно дело партизанская война, но победить целый гвардейский полк… думаешь, мы столкнулись здесь с чем-то большим, нежели просто восстанием культа? — спросил Фугис, отведя взгляд от ритуала, очевидно решив провести его позже.

Кадай закатил глаза, обдумывая вопрос апотекария.

— Пока не знаю. Но это место что-то терзает. У этого так называемого «Культа Правды» имеется много последователей.

— Он распространяется среди населения подобно чуме, и, предполагаю, корни его скорее психологические, чем идеологические, — сказал апотекарий.

Кадай никак не отреагировал на намек.

— Я не могу основывать стратегию на простой гипотезе, брат. Лишь вторгнувшись в город, мы поймем, с кем имеем дело, — капитан на мгновение замолчал, прежде чем спросить. — Что с Дак'иром?

Фугис понизил голос, чтобы его никто не смог услышать.

— Физически, с нашим братом все в порядке. Но он все еще встревожен. Воспоминания об его человеческом прошлом на Ноктюрне и первом задании…

Кадай нахмурился.

— Морибар… Даже спустя четыре десятилетия он все еще цепляется за нас, подобно темному савану.

— Его память работает… необычно. И, думаю, он все еще чувствует на себе вину за то, что случилось с Нигиланом, — предположил Фугис.

Лицо Кадая еще сильнее помрачнело.

— Не он один чувствует подобное, — пробормотал он.

— Также и Ушорак.

— Вай'тан Ушорак был предателем. Он заслужил свою судьбу, — решительно ответил Кадай, прежде чем сменить тему. — Дух Дак'ира очистится в бою — таков путь Саламандр. Если это не поможет, тогда я передам его в реклюзиам капеллану Элизию для кондиционирования.

Кадай вновь активировал открытый вокс-канал, тем самым показывая, что разговор был окончен.

Пришло время обратиться к войскам.

— Братья… — Дак'ир услышал голос капитана по воксу. — Наше задание простое. Освободить город, защитить горожан и уничтожить еретиков. В Киррион войдут три штурмовые группы, которые должны будут сектор за сектором зачистить его и испепелить врагов — «Молот», «Наковальня» и «Пламя». Сержанты Цу'ган и Дак'ир возглавят «Наковальню» и «Пламя», западные и восточные секторы города соответственно. Тяжелой поддержкой из опустошителей будут отделения «Адского Огня» сержанта Ул’шана для «Наковальни» и «Испепелителей» Лока для «Пламени». Вместе с сержантом Омкаром я поведу «Молот» на север. Огнеметы будут со всеми подразделениями. Пусть ничто не остановит ваш гнев. Для таких битв мы были рождены. Во имя Вулкана. Кадай, конец связи.

Эфир вновь заполонила статика. Дак'ир полностью отключил связь, когда конвой медленно грохотал мимо заставленных мешками с песком и обмотанных колючей проволокой аванпостов. На постах стояли изможденные солдаты с запавшими глазами, слишком уставшие от многонедельных сражений, чтобы как-либо реагировать на присутствие Астартес.

— Они сломлены, — нарушил тишину Ба‘кен, взглянув в одну из смотровых щелей «Носорога».

Дак'ир проследил за пристальным взглядом своего воина.

— Они не походят на уроженцев Ноктюрна, Ба’кен. Их не готовили к подобным трудностям.

Мимо конвоя в противоположном направлении прошла длинная колонна стратоского авиакорпуса. Солдаты с лазганами через плечо тащились подобно автоматам, некоторые баюкали раны, другие при ходьбе опирались на палки. Все они были в противогазах и коричневых пальто для защиты от холодного открытого воздуха. Лишь города были накрыты куполами, небесные же мосты стояли открытые внешней погоде, хотя были ограждены высокими стенами и подвешены к грубо выглядевшим опорным колоннам толстыми тросами.

В конце разбитой дороги вырисовывались ворота Кирриона. Проход в столицу был гигантским, весь из простого черного металла, герметически запечатанный для поддержания целостности атмосферы.

— Я успел услышать разговор группы солдат, прежде чем мы проехали мимо них, — при приближении к воротам заметил Ба’кен. — По их словам, Киррион был настоящим адом.

Дак'ир проверил энергетический заряд плазменного пистолета, прежде чем загнать оружие обратно в кобуру.

— Мы родились в аду, Ба’кен… Что нам сделается от крошечного огонька?

Громогласный смех Ба'кена сотрясал «Носорог» весь оставшийся путь к воротам.

Глубокие недра Кирриона изобиловали монстрами.

Сержант Рука мчался разрушенными улицами, преследователи гнались за ним по пятам. Его сердце тяжело колотилось. Главная энергосистема обрушилась, и теперь город освещался лишь неустойчивым светом люмиламп, питаемых резервными генераторами. С каждой спорадической вспышкой, тени, казалось, полнились все новыми угрозами и врагами. Ему это никоим образом не помогало.

Рука был в составе второго удара на столицу. Штурм полностью провалился. Укрытыми тенью коридорами Кирриона кралось нечто еще, и оно обрушилось на его батальон с яростным гневом. Никто не ожидал подобного. Согласно стратегии атаки для его батальона, Рука преднамеренно следовал окольными путями, обходя основные зоны боев, чтобы пройти северный сектор города.

Согласно всем собранным стратосцами разведданным, сопротивление повстанцев не должно было быть слабым. Но пятьсот человек были истреблены не мятежниками.

Рука был последним из них, каким-то чудом избежав резни, но теперь культисты напали на его след. К тому же, их становилось все больше. Его когда-то гордый город лежал в руинах. Ему было сложно представить себе еще что-то более мрачное. Там, где однажды тянулись авеню, теперь были лишь кучи щебня. От хромированных площадей остались обугленные ямы, обрывающиеся в бездонную тьму. Сюда пришел ад. Другими словами это было невозможно описать.

Обогнув еще один угол, Рука резко остановился. Он стоял у входа в станцию трамваев на магнитной подвеске, на одной стороне которой располагалась группа промышленных складов, а на другой — высокая стена и надземный переход. Дорогу перед ним устилали сами трамваи, от которых остались только измазанные грубыми надписями выжженные остовы. Но внимание сержанта привлек туннель. Во мраке что-то стремительно приближалось.

Рука услышал за собою шум толпы. Она замедлилась. Тогда он и понял, что его все время направляли в это место.

Звуки из туннеля стали громче, а орда — ближе. В поле зрения попали культисты. Рука насчитал, по крайней мере, пятьдесят человек, и у каждого из них был зашит рот с выпирающими сквозь сморщенные губы синими венами. Они были вооружены кирками, кусками металла и стекла.

Свою гибель Рука представлял себе иначе.

Сержант застрелил одного и уже собирался прицелиться в следующего врага, когда на улицу упал кусок рокрита. Рука проследил за траекторией его полета обратно к переходу и увидел в рассеянном свете силуэты троих бронированных гигантов.

Искра спасения, ожившая было в разуме Руки, быстро погасла, когда он понял, что эти существа пришли сюда не ради него.

Секундой позже грянул гром, и тьму разорвали дульные вспышки.

Рука понял, что сейчас должно было произойти, и бросился на землю. Смертоносный залп продолжался всего лишь удар сердца, но этого оказалось достаточно. Культисты были полностью уничтожены — их разбитые, взорванные тела устилали улицу подобно грубому мусору.

Рука лежал на спине, ошеломленный внезапностью атаки. Не сумев почувствовать ног, он понял, что был ранен. Бок жгло, будто его полоснули ножом. Его форма была влажной, возможно даже от собственной крови. Рядом с лежавшим ничком сержантом на землю приземлилось нечто огромное и массивное, и от встряски в его тело впились новые кинжалы боли. За ним последовало еще несколько толчков, тяжелые и быстрые, подобные ударам миномета.

В глазах потемнело, но сержанту удалось повернуть голову… Его залитые кровью глаза расширились. На земле в согбенной позе стоял ужасающий великан в окровавленных доспехах, из его шлема в форме ревущего дракона вились два алых рога. Он встал на ноги, подобно вылезающему из недр первобытному зверю, явив миру обмотанную багровой чешуей огромную пластину нагрудника. Бронированная фигура, казалось, источала жар, будто ее недавно выковали из самой мантии вулкана.

— Хранилище, где оно? — спросил гигант-дракон, и сквозь ротовую решетку в шлеме заструились тлеющие угольки, будто он выдыхал пепел и золу.

— Близко… — ответил другой. Его голос походил на хрустящий пергамент, но с оттенком силы.

Рука понял, что последующие толчки означали приземление компаньонов огромного воина.

— Мы не одни, — сказал третий, чей голос был глубоким и хриплым подобно потрескивающей магме.

— Саламандры, — с очевидным сарказмом произнес драконий гигант.

— Тогда нам лучше поторопиться, — ответил второй голос. — Я не хочу их упустить.

Рука услышал тяжелые шаги и почувствовал на себе зловещий взгляд одного из бронированных великанов.

— Этот еще жив, — пролаял он.

Взгляд Руки почти погас, но сержант все еще чувствовал исходящий от доспехов запах меди, смешанный с резким кислотным зловонием оружейного дыма.

— Никого не оставляй в живых, — сказал второй голос. — Убей его быстро. У нас нет времени для развлечений, Рамлек.

— Жаль…

Рука пытался говорить.

— Импе…

Затем его мир утонул в огне.

Тёмные железные ворота Кирриона открылись с медленной неизбежностью.

Бронетанковый конвой Астартес прогрохотал сквозь них в ожидающий сумрак. Спустя пару мгновений ворота захлопнулись за ними. На стенах замерцали галогенные полосы, осветив огромный металлический зал, достаточно широкий для того, чтобы их транспорты смогли проехать в ряд.

У стен стояли брошенные стратоские машины, оттянутые туда очистительными командами. Возле оставленных боевых машин пехоты было разбросано различное оборудование. Здесь можно было найти все — снаряжение, осветительную аппаратуру и другие вспомогательные комплекты. Не было только оружия — человеческие защитники нуждались в каждой винтовке.

Герметически закрытая ради сохранения целостности атмосферы, зона ожидания имела еще одни ворота на противоположной стороне, которые вели в сам Киррион. Они открылись с шипением стравливаемого воздуха, когда Саламандры доехали до середины обширного коридора.

Предместья погруженного во мрак города притягивали.

Пустынные авеню кровавыми тропами уводили в темноту, дома лежали в руинах подобно открытым ранам. Огонь опалял стены, а кровь омывала улицы. Отчаяние висело в воздухе подобно осязаемой духоте. В Киррион пришла смерть, и она крепко держала его в костяной хватке.

Сродни улью, Киррион в наиболее плотно заселенных районах состоял из сотовидных уровней. Эти конурбации-плато из хрома и лазури соединялись гравитационными лифтами. В других местах подуровни шли вниз, ведя к перевернутым шпилям технического обслуживания или обширным подземным грузовым площадкам. Крышу устилала движущаяся масса плотного дымового покрова. Сквозь прорехи в серо-черном смоге виднелись несущиеся облака, и вспышки молний атмосферной бури снаружи купола.

В тактическом плане город представлял собою кошмарный лабиринт из скрытых ловушек, искусственных теснин и зон поражения. На шоссе были разбросаны противотанковые ёжи. Каждую дорогу обвивали мотки колючей проволоки. Груды щебня и обломков создавали штучные стены и непроходимые препятствия.

Саламандры достигли площади Аереона, одной из общих площадей Кирриона, когда забитые обломками и опутанные проволокой улицы оказались окончательно непроходимыми для транспортов.

Это должно было стать одной из многих задержек.

— Саламандры, высаживаемся, — строго сказал Кадай по воксу. — Тремя группами, исследуем квадрант за квадрантом. Транспорты остаются здесь. Дальше мы пойдем пешком.

— Ничего, — голос Ба'кена в боевом шлеме казался резким, металлическим. Он стоял лицом к дверному проему одного из муниципальных храмов Кирриона. Его зёв был подобен голодной утробе, тени внутри казались наполненными угрозой.

Стоявший за ним Дак'ир решительно отдал приказ.

— Сжечь.

Ба'кен поднял тяжелый огнемет и омыл комнату жидким прометием. Внезапный взрыв зажигательного вещества вспышкой осветил широкий коридор, давая намек на то, что пространство внутри было куда больше, прежде чем оставить на стенах тлеющие угольки.

— Чисто, — крикнул он, тяжело отойдя в сторону, позволяя сержанту и боевым братьям пройти мимо.

Сержант Лок и его опустошители находились в арьергарде и с занятых позиций прикрывали вход, пока Ба'кен вместе с остальным бойцами тактического отделения не прошли внутрь.

Дак'ир вошел стремительно, отделение рассредоточилось за ним веером для прикрытия потенциальных направлений атаки.

Они передвигались по городу уже почти час, миновав по пути три наполненных руинами жилых района, и до сих пор не встретили ни друзей, ни врагов. По устройствам связи в шлемах Астартес приходили регулярные донесения о том, что у двух других штурмовых групп дела обстояли так же.

Киррион был мертв.

Кругом виднелись признаки быстрого бегства — в выбитых окнах квартир виднелся мерцающий свет люмисфер, в общественных столовых сонофоны играли гранулярные мелодии, низкооборотные двигатели бездействующих гравимобилей и внутреннее освещение повсеместно остановившихся маг-трамваев. Жизнь завершилась здесь резко и яростно.

Многочисленные шоссе и обычные дороги были перекрыты ямами или щебнем. По словам брата Аргоса, муниципальный храм был наиболее оптимальным путем для проникновения вглубь восточного сектора. Он также предположил, что именно здесь, скорее всего, будут собираться уцелевшие люди. Технодесантник остался в Нимбаросе вместе с полковником Тонхаузером, направляя три штурмовые группы по гололитическим схемам, корректируя изображение, получая доклады от Саламандр о перекрытых или обвалившихся улицах и снесенных зданиях.

— Брат Аргос, «Пламя» на связи. Мы достигли муниципального храма, и теперь нам нужна схема прохода через него, — сказал Дак'ир. Даже сквозь силовые доспехи он чувствовал приятный гул плазменных двигателей, поддерживающих массивный город в воздухе, и напоминавший о природе их поля боя.

Отогнав такие мысли, он обвел прикрепленным к боевому шлему осветителем обширный холл. В его ярком свете он увидел ромбовидный зал со стеллажами стоек на обеих боковых стенах. Над головой, зернистыми очажками разлившись по стеклянному куполу, городские люмилампы освещали землю. Вспышки молний в высокой атмосфере Стратоса лишь усиливали их.

Подожженные огнеметом Ба'кена обрывки пергамента и писчей бумаги бесшумно носились по отполированному полу или кружились подобно светлячкам на невидимом ветру. Еще больше бумажек судорожно трепетали на поддерживающих сводчатую крышу столбах — одни были прикреплены обетным воском, другие наскоро приколочены гвоздями и кольями. Сообщения, несомненно, были оставлены здесь горюющими семьями, давно утратившими всякую надежду.

— Это извещения о смерти, молитвы за пропавшими, — провозгласил брат Эмек, придерживая дулом болтера одну из таких бумажек, чтобы прочитать ее.

— Здесь еще, — добавил брат Зо’тан. Он повел фонарем вверх на хромированную лестницу в задней части комнаты, осветив одетые в костюмы тела клерков и администраторов, запутавшиеся в балюстраде. Изорванные свитки были прицеплены к перилам и собрались над трупами на ступенях подобно бумажному савану.

— Их должно быть тысячи… — произнес вошедший в вестибюль сержант Лок. Суровый ветеран выглядел еще мрачнее обычного, бионическим глазом осматривая доклады о погибших.

— Двигайтесь к северному концу коридора, — вернулся потрескивающий от помех голос технодесантника. — Лестница ведет на второй уровень. Продолжайте идти на север через следующий зал, затем на восток по галерее до тех пор, как не увидите ворота. Там ваш выход.

Дак'ир выключил устройство связи. Во внезапно наступившей тишине он услышал громко гудевшие в опоясывающей город барьерной стене атмосферные процессоры, которые очищались, рециркулировались и регулировались. Он уже собрался отдать приказ выдвигаться, как звук резко изменился. Трясти начало сильнее, так, будто обрабатывающий двигатель перешел на более быстрый темп.

Дак'ир вновь включил устройство связи в боевом шлеме.

— Цу'ган, ты не заметил никаких различий в атмосферных процессорах в своем секторе?

Канал на тридцать секунд заполонил треск статики, прежде чем сержант не ответил.

— Ничего. Будь бдительным, игнеец. У меня нет желания вытягивать твое отделение из проблем, когда ты расслабишься.

Цу'ган отключил устройство.

Дак'ир выругался на выдохе

— Выдвигаемся, — приказал он. Он надеялся, что они скоро найдут врага.

— Ему никогда не стоило доверять командование, — пробормотал Цу'ган своему заместителю, Ягону.

— У нашего брата-капитана, должно быть, были на то причины, — ответил он как всегда неискренним, но осторожно-нейтральным тоном.

Ягон постоянно находился возле сержанта, готовый дать совет. Его телосложение было хлипким по сравнению с большинством своих братьев, но он восполнял нехватку веса коварством и хитростью. Ягон стремился к власти, и сейчас это был Цу'ган, восходящая звезда капитана Кадая. Также он нес ауспекс отделения, наблюдая за необычными скачками активности, которые могли означать засаду. Ягон находился всего в двух шагах за сержантом, пока они крались по теням гидропонной фермы.

По обширному куполообразному залу тянулись облаченные в хромированные цистерны крошечные резервуары с питательными растворами. Установленные плотными рядами химические контейнеры были переполнены различной съедобной растительностью и другой флорой. Листва в большом бельведере из хрома и стекла слишком сильно выросла, напоминая теперь скорее искусственные джунгли, чем имперское предприятие по обеспечению питанием жителей всего сектора.

— Тогда за этим стоит его глупость, — ответил Цу'ган, и внезапно жестом приказал остановиться.

Он пригнулся, вглядываясь в древесный мрак впереди. Отделение, отлично обученное своим сержантом, заняло наблюдательные позиции.

— Огнемет, — прорычал он в устройство связи.

Брат Гонорий выдвинулся вперед, запальник на его оружии тихо горел. Саламандры увидели вспышку голубого пламени всего лишь на мгновение, будто оно вступило в реакцию с чем-то в воздухе. Хлопнув по дулу, Гонорий пробормотал литанию духу машины, и все вернулось в норму.

— По вашему приказу, сержант.

Цу'ган поднял руку.

— Погоди секунду.

Ягон опустил болтер, сверяясь с ауспексом.

— На показателях нет признаков жизни.

Лицо Цу'гана замерло в гримасе.

— Очищай и сжигай.

— Мы уничтожим продовольствие для всего городского сектора, — сказал Ягон.

— Поверь мне, Ягон, стратосцам уже ничем не помочь. Я все же рискну. Давай, — сказал он, оборачиваясь к Гонорию, — очищай и сжигай.

Рев огнемета заполнил гидропонный купол, сжигая до пепла еду жителей Кирриона.

* * *

— Они заманивают нас, — сказал сержант-ветеран Н'келн по устройству связи. Он шел впереди, водя болтером туда-сюда в поисках врага.

— Знаю, — согласился Кадай, склонный доверять своим и Н'келна воинским инстинктам. Капитан держал инферно-пистолет у бедра, в другой руке тихо потрескивал громовой молот.

— Будьте начеку, — прошипел он по боевому шлему своему отделению, осторожно продвигавшемуся с болтерами наготове.

Открывающийся вокруг них город был высоким и внушительным, пока Саламандры медленно шли по узкой дорожке, забитой обломками и трупами стратосцев — «остатками» батальонов, о которых упоминал Тонхаузер. Несчастные человеческие солдаты возвели обложенные мешками с песком укрепления и баррикады. Жилые дома были превращены в бункеры, из окон которых теперь подобно тряпкам одиноко свисали тела. Защитные сооружения не спасли их. Стратоскую пехоту разбили наголову.

Нахмурившись, Фугис склонился над останками взорванного лейтенанта.

— Обширная физическая травма, — пробормотал апотекарий, когда к нему приблизился капитан Кадай.

— По словам полковника Тонхаузера, у культистов есть тяжелое оружие, — предположил ставший рядом с ним Н'келн.

Фугис продолжил осматривать труп.

— Грудная клетка полностью выпотрошена, находящиеся в ней органы практически превращены в кашу.

Подняв взгляд на товарищей Саламандр, его красные глаза вспыхнули за линзами шлема.

— Это болтерное ранение.

Кадай собирался что-то сказать, когда спереди их позвал брат Шен'кар.

— Движение!

— Снизь подачу, — предупредил Дак'ир, поднимаясь по лестнице вестибюля к огромной хромированной арке, за которой начинался второй уровень муниципального храма.

Запальник на тяжелом огнемете Ба'кена неистово плевался искрами и мерцал, пока Астартес не уменьшил уровень подачи топлива по шлангу.

— Проблема?

— Нет, сержант, — ответил он.

Дак'ир вместе с боевыми братьями по обе стороны от него продолжили подъем, в то время как опустошители все еще находились в вестибюле, готовые выдвинуться вперед в случае необходимости. Поднявшись, он увидел еще один длинный зал, как и описывал брат Аргос. Комната была наполнена неиспользуемыми когитаторами и прочей техникой. Обводя пристальным взглядом всю эту рухлядь, Дак'ир резко замер.

В центре зала, окруженный телами рабочих Администратума, был мальчик. Ребенок, не больше восьми лет от роду, был босым и одет в лохмотья. Грязь и запекшаяся кровь покрывала его тело подобно второй коже. Мальчик смотрел прямо на Дак'ира.

— Не двигайтесь, — прошептал он боевым братьям по устройству связи. — У нас тут выживший.

— Милость Вулкана, — выдохнул стоявший возле него Ба'кен.

— Не подходи, — предупредил Дак'ир, делая шаг вперед.

Мальчик вздрогнул, но не убежал. По его лицу потекли слезы, оставляя на грязи бледные дорожки.

Дак'ир украдкой оглянулся в поисках потенциальных опасностей, прежде чем убедиться, что путь был чист. Вернув в кобуру плазменный пистолет и вложив в ножны цепной меч, он показал бронированные ладони мальчику.

— Тебе нечего бояться… — начал он и медленно стянул боевой шлем. Дак'ир запоздало понял свою ошибку.

Ребенок не был уроженцем Ноктюрна. Единственный взгляд на ониксово-черную кожу вкупе с горящими глазами Саламандры заставил мальчика завопить и что есть мочи броситься прочь из зала.

— Проклятье, — прошипел Дак'ир, натягивая обратно боевой шлем и доставая оружие.

— Сержант Лок, твое отделение берет под контроль комнату и ждет нашего возвращения, — приказал он по устройству связи. — Остальные братья со мной — здесь могут быть выжившие, и мальчик приведет нас к ним.

Саламандры начали погоню, пока опустошители поднимались вслед за ними. Дак'ир вместе с отделением пересек половину зала, когда почувствовал на наголеннике слабое натяжение проволоки. Он обернулся, собираясь выкрикнуть предупреждение, когда вся комната взорвалась.

— Тупик, — заявил брат Гонорий, стоя возле кучи нагроможденных гравимобилей и маг-трамваев.

Цу‘ган вместе с «Наковальней» покинули догорающие руины гидропонной фермы и двинулись в город. Направляемые братом Аргосом, они шли бесчисленными авеню городского лабиринта, пока не достигли узкого прохода, созданного высокими жилыми блоками и нависающими башнями-уровнями. Пройдя сотню метров и обогнув поворот, они обнаружили, что дальнейший путь был перекрыт.

— Мы прожжем себе дорогу, — сказал Цу’ган, собираясь приказать опустошителям сержанта Ул’шана выйти вперед.

— Мультимелты должны бы вскоре…

— Подожди… — сказал Цу’ган, осматривая возвышавшиеся над ними высотные здания. — Быстро назад, мы найдем другой путь.

На противоположном конце дорожки в поле зрения возникла огромная погрузочная машина, отрезав путь к отступлению. Сначала медленно, а потом все сильнее разгоняясь, она загрохотала колесами, двигаясь по направлению к Саламандрам.

— Мультимелты! Уничтожить ее!

Сержант Ул’шан развернул отделение навстречу атакующей машине, и в то же время из укрытий в верхних квартирах появились тяжеловооруженные расчеты культистов, отчего аллея наполнилась орудийным огнем.

— Будьте начеку, — прошипел капитан Кадай.

«Адская Стража», вместе с опустошителями Омкара рассредоточились по улице в выжидательных позициях. Опасность была везде — в каждом окне, в каждом алькове или темном угле мог засесть враг.

Кадай перевел взгляд обратно на Фугиса, который, пригнув голову, торопился к отдаленной огневой позиции. Стратоский солдат лежал у обложенной мешками с песком стены, живой, но едва ли способный двигаться. Кадай наблюдал за тем, как он уже третий раз бессильно ударил рукой оземь, подавая сигнал о помощи.

Что-то в этом казалось неправильным.

Движения солдата казались слабыми, но будто бы не по его воле.

Внезапно его начала одолевать тревога, и Кадай понял, что это была западня.

— Фугис, стоять! — закричал он в устройство связи.

— Я почти там, капитан…

— Апотекарий, подчиняйся моим при…

Взметнувшийся из позиции ревущий огненный шар оборвал Кадая на полуслове. Фугиса отбросило ударной волной, тела мертвых стратосцев взлетели вместе с ним подобно сломанным куклам. Дорогу разорвала цепочка взрывов, разламывая рокрит, и целый ее участок развалился на части и обрушился, создавая огромную пропасть.

Кадай, сбитый с ног мощным взрывом, все еще пытался подняться на ноги и избавиться от чувства дезориентации, когда увидел лежавшего на животе Фугиса с потемневшими от огня доспехами, который цеплялся за край созданного взрывом кратера. Кадай закричал, когда апотекарий потерял хватку и скользнул в зияющую черную бездну подбрюшья Кирриона, исчезая из вида.

Из скрытых мраком городских переулков в ночь потекли культисты, и началась стрельба…

Когда Дак’ир отошел от последствий взрыва, то увидел бежавших сквозь оседавшую пыль и дым фигуры.

Прямо над ним возник один из повстанцев. Его рот был зашит черной проволокой, на щеках вздулись голубые вены. С наполненными рвением глазами культист опустил кирку на доспехи космического десантника. От удара крошечное оружие разлетелось на части.

— Саламандры, — взревел Дак’ир, собирая отделение, и разнес лицо культиста бронированным кулаком. Он поднял цепной меч, вылетевший из рук при взрыве, и выпотрошил еще троих повстанцев, бросившихся на него с дубинками и ножами. Потянувшись к плазменному пистолету, он резко остановился. Атмосферные показатели в его боевом шлеме указывали на высокую концентрацию водорода; воздух внутри купола был перенасыщен им.

Стоявший слева от Дак’ира Ба’кен поднимал тяжелый огнемет, собираясь испепелить выплеснувшуюся в зал огромную волну культистов…

— Подо…

— Очищай и сжигай!

Как только зажигательная смесь попала в воздух, оружие взорвалось. Ба’кена захлестнуло белым огнем и отбросило сквозь рокритовую стену в соседний зал, где он и остался лежать, не подавая признаков жизни.

— Брат пал! — проорал Дак’ир, брат Эмек открыл из болтера огонь на подавление, идя вперед и уничтожая культистов подобно мешкам с мясом.

Еще больше повстанцев продолжало вливаться внутрь неослабевающим потоком, по-видимому, совершенно не опасаясь бури болтерных снарядов. Кайла и ножи уступили место тяжелым стабберам и автопушкам, и Дак‘ир понял, чем на самом деле была первая волна — живым щитом. С другого боку от сержанта возник еще один Саламандра — брат Ак’сор. Он готовил огнемет, когда Дак’ир прокричал в устройство связи.

— Уберите все огнеметы и мельты… Воздух наполнен газообразной водородной смесью. Только болтеры и вспомогательное оружие.

Саламандры тут же повиновались.

Культисты двигались теперь плотной толпой, паля из ручного оружия, пока готовилось тяжелое оружие. Дак’ир снес голову одному из повстанцев и ударил кулаком в грудь другого.

— Сдерживайте их, — отрывисто сказал он, вытягивая окровавленный кулак.

Ак’сор достал болт-пистолет. По его доспехам забарабанили пули, когда он в ярости уничтожил толпу культистов с автоганами. Тяжелые орудия открыли огонь, наполнив комнату приглушенными звуками выстрелов, и Ак’сор пошатнулся, когда в него попало несколько снарядов. Откуда-то из толпы просвистела реактивная граната, и Ак’сора накрыло разлетающимися осколками. Когда дым рассеялся, Саламандра лежал на полу.

— Всем Саламандрам, отходим в вестибюль, — закричал Дак’ир, от его доспехов срикошетила пуля, когда он зарубил очередного попавшего в пределы его досягаемости культиста.

Астартес тут же начали отступление, два брата ушли вперед, чтобы вынести из боя Ба’кена и Ак’сора. Когда отделение Дак’ира достигло ступеней и начало спускаться, на их место встал сержант Лок. Из-за взрывоопасного водородного газа, у «Испепелителей» оставался всего один тяжелый болтер, из которого они начали обстреливать дверной проем, длинными очередями разрывая культистов на части.

Это была небольшая отсрочка, ведь враг использовал свое преимущество — психопаты с зашитыми ртами кучами бросались под яростный огонь. Брат Йоннес использовал ленточный питатель своего тяжелого болтера не жалея, братья Саламандры добавили к заградительному огню собственное оружие, но культисты продолжали напирать. Они шли подобно автоматам, без криков и паники, судьбы их разорванных братьев не давали им возможности остановиться, не говоря уж о бегстве.

— Их не сломить! — крикнул Лок, размазывая повстанца силовым кулаком, одновременно стреляя из болтера. Цепная пила врезалась в его руку, казалось бы, из ниоткуда, и он скривился, выронив из обессилевших пальцев оружие. Сквозь толпу с огромными двуручными цепными мечами двигались красноглазые жрецы-свежевальщики. Дак’ир ударом проломил череп фанатику, но понял, что их медленно окружают.

— Назад к входу, — закричал он, подняв упавший болтер Лока и расстреляв все, что находилось слева от себя. Убитые им даже не закричали. Саламандры мучительно отступали шаг за шагом. Теперь враги выпускали настоящий град пуль, их количество казалось бесконечным, и в то же время они прибывали со всех направлений.

В устройстве связи царил хаос. От «Наковальни» и «Молота» приходили отрывистые доклады, искаженные статическими помехами.

— Большие потери… подходит вражеская бронетехника… их тысячи… брат пал!

— Капитан Кадай… — проорал Дак’ир в вокс. — Брат-капитан, «Пламя» на связи. Пожалуйста, ответьте.

Минуту спустя, к нему вернулся плохо слышимый голос Кадая.

— Кадай… связи… отступать… перегруппировку… площади Аереона…

— Капитан, у двух моих братьев тяжелые ранения, они нуждаются в медицинской помощи.

Прошло еще тридцать секунд, прежде чем пришел запинающийся ответ.

— Апотекарий… погиб… Повторяю… Фугис пропал…

Пропал. Не ранен или убит, просто пропал. Дак’ир почувствовал, как в груди вздымается шар горячей боли. Стоическая решительность перевесила гнев, и он отдал приказ с боем отступать к площади Аереона, а затем по устройству связи связался с Цу’ганом.

— Кровь Вулкана! Я не отступлю перед этим отребьем, — прорычал Цу'ган Ягону. — Скажи игнейцу, что я не получал подобных приказов.

«Наковальня», под стальным командованием Цу'гана, вырвалась из засады без потерь, хотя брат Гонорий сильно прихрамывал, а сержант Ул'шан потерял глаз, когда взорвались бочки с зажигательной смесью, загруженные на борт погрузочной машины.

Без помощи мультимельт, Цу'гану пришлось самому прорываться сквозь обломки транспорта, выкашивая из комби-болтера находившихся по ту сторону культистов. Они отступали к защищенным позициям на широкой улице, когда пришло сообщение Дак'ира.

В какой-то момент боя Цу'гану повредили боевой шлем, и ему пришлось сорвать его с себя. С тех пор по части связи с другими штурмовыми группами он полагался на Ягона.

— Мы Саламандры, рожденные в огне, — фанатично орал он, — наковальня, о которую разобьются наши враги. Мы не сдадимся. Никогда!

Ягон покорно передал отказ сержанта повиноваться.

По улице, грохоча гусеницами, к ним двигалось что-то громкое и тяжелое. Цу'ган на мгновение сбился с шага, когда в поле зрения возник танк, увешанный бронированными пластинами и измазанный символом «Культа Правды» — разверзнувшейся утробы. Развернув приплюснутую металлическую башню, танк выстрелил из основного орудия, выпустив из дула дым и откатившись на гусеницах.

Цу'ган выстроил воинов в оборонительный боевой порядок, обстреливая надвигающиеся орды культистов короткими болтерными очередями. Танковый снаряд влетел со всей силой удара молнии, разрывая неплотный строй. Саламандры разлетелись в стороны вперемешку с выбитыми из дороги кусками рокрита, и рухнули подобно обломкам.

— Сомкнуть ряды. Держать позиции, — проревел Цу'ган, пригнувшись за частично разрушенной баррикадой, которую когда-то занимал авиакорпус Стратоса.

Ягон спихнул одно из тел, так, чтобы он смог установить болтер на импровизированном стрелковом выступе.

— Капитан пока не отвечает, — сказал он в перерыве между взрывами.

Цу'ган отреагировал на вести без эмоций, его лицо превратилось в безрадостную маску.

— Ул'шан, — рявкнул он сержанту опустошителей, — сконцентрировать весь огонь на танке. Во имя Вулкана, уничтожь его.

Болтерные снаряды врезались в неумолимо надвигавшуюся машину, которая готовилась к еще одному выстрелу из основного орудия. Сидевший в башне сумасшедший культист схватил тяжелый стаббер и начал поливать Саламандр длинными очередями.

— Остальные, — крикнул Цу'ган, поднимаясь и что-то отцепляя с пояса, — гранаты.

Верхним броском он метнул противотанковую гранату. Брошенная изо всех сил, она быстро взмыла в воздух и упала на пути у танка. За ней последовало несколько других, клацавших о землю подобно металлическому дождю.

В то же время, Ягон расстрелял культиста в стабберном гнезде, пока воины с тяжелыми болтерами под командованием сержанта Ул'шана обстреливали лобовую броню и гусеницы танка. Один из разрывных снарядов зацепил упавшую гранату, когда на нее наехала бронированная машина. Цепная реакция взрывов гранат разорвала танк, и зажигательные снаряды снесли ему крышу.

— Слава Прометею! — взревел Цу'ган, воздев кулак вверх, и воины хором повторили за ним.

Его радость омрачилась, когда он увидел движущиеся сквозь дым и падающие обломки тени. В поле зрения выкатилось еще три танка.

Цу'ган в неверии затряс головой.

— Милосердие Вулкана… — выдохнул он, когда восстановился канал связи с капитаном Кадаем. Сержант посмотрел на Ягона твердым железным взглядом.

— Они отступают на площадь Аереона.

Дак‘ир был прав. Челюсти Цу’гана сжались.

— Держать строй! — проревел Кадай в устройство связи. — Здесь наша последняя линия обороны.

Саламандры стоически удерживали позиции, выстроившись за искореженными укреплениями и стреляя выверенными очередями. Позади них стояли бронированные транспорты. На турелях «Носорогов» содрогались штурм-болтеры, а спаренная штурмовая пушка «Огненной Наковальни» со свистом поливала противника огнем, тогда как боковые спонсоны «Лэндрейдера» с огнеметными пушками "Огненная буря" бездействовали.

Саламандры быстро собрались на площади Аереона, отступление с боем трех штурмовых групп проходило с меньшими предосторожностями, чем их начальная атака.

Потемневший от огня плиточный пол площади был покрыт воронками от взрывов. Рухнувшие колонны с соседних домов устилали весь ее периметр. В центре широкой площади, окруженной поврежденной стеной периметра, доминировала поваленная статуя одного из имперских лидеров Стратоса. Кадай и его воины решили обороняться именно здесь.

Культисты валили толпами, невзирая на ураганный огонь, выходя из каждой авеню и алькова подобно адским муравьям. Сотни их погибли всего за пару минут. Но, несмотря на ужасающие потери, они не испугались и медленно продвигались по огневому мешку. Трупы кучами скапливались на краю площади.

— Никто не должен пройти, Огненнорожденные! — орал Кадай, яростный фанатизм Вулкана, его прародителя, наполнял капитана праведной целеустремленностью. «Терпеть» было одним из главнейших принципов Прометеева Культа, «терпеть и завоевывать». Ураганы пуль пересекались на все больше сокращавшейся дистанции, когда тысячи культистов поливали интенсивным огнем оборонительные позиции Саламандр. Куски стены периметра, вместе с массивными секциями упавшей статуи, были разнесены на куски в круговороте битвы.

Брат Зо‘тан получил пулю в правый наплечник, затем еще одну в шею, и с кряхтеньем рухнул на колени. Дак’ир двинулся, чтобы прикрыть его, отчего доспехи содрогнулись, и он начал палить из одолженного болтера. Тела повстанцев уничтожались в яростном заградительном огне, разлетались на куски разрывными снарядами, четвертовались залпами тяжелых болтеров, кромсались опустошительным ливнем пуль из раскаленных штурмовых пушек.

И все же культисты продолжали идти.

Скрежеща зубами, Дак’ир проревел.

— Не отступать!

Медленно, неизбежно, орда начала редеть. Кадай приказал остановить продолжительный заградительный огонь. Подобно дыму, рассеивающемуся от потушенного костра, культисты молчаливо отступали во мрак, пока совсем не исчезли из виду.

На сей раз упорство Саламандр смогло сдержать врага. Площадь Аереона осталась в их руках.

— Они сдаются? — спросил Дак’ир, делая глубокие вдохи, чтобы выйти из сверхобостренного боевого состояния.

— Они ползут обратно в свои гнезда, — прорычал Кадай. Его челюсть сжалась в бессильном гневе. — Город их… пока.

Выйдя из-за оборонительного порядка, Кадай быстро выставил часовых для слежения за подходами к площади, одновременно связываясь с технодесантником Аргосом, чтобы вызвать подкрепление с «Гнева Вулкана», а также — «Громовой Ястреб» для транспортировки погибших и раненых. Потери были намного больше, чем он ожидал. Четырнадцать раненых и шесть погибших. Наиболее остро ощущалась потеря Фугиса.

Саламандры были малочисленным орденом, их практически полное уничтожение во время одного из худших злодеяний Ереси, когда они были преданы своими бывшими братьями, чувствовалось даже спустя десять тысячелетий. Тогда они были Легионом, теперь же их было всего восемьсот Астартес. Прием рекрутов был медленным, что только усугубляло низкую боевую мощь ордена.

Без апотекария и его огромных медицинских навыков, наиболее серьезно раненные из Третьей Роты Кадая остались бы без помощи, что в дальнейшем снизит их боевую эффективность. Что еще хуже, генетическое семя погибших в бою осталось бы не собранным, потому что только Фугис обладал знанием и способностью безопасного извлечения этих прогеноидов. Именно через эти органы и проектировалось будущее космических десантников, позволяя поверженным воинам служить ордену даже в смерти.

Понесенные Третьей Ротой потери затем станут постоянными с потерей апотекария — мрачное событие, повергавшее Кадая в дурное настроение.

— Как только прибудут подкрепления, мы пойдем на новый приступ города, — бушевал он.

— Нам следует обрушить на них всю мощь роты. Тогда эти еретики сломаются, — заявил Цу’ган, сжимая кулак, чтобы подчеркнуть свою страстность.

Он и Дак’ир сопровождал Кадая с линии фронта, оставив там сержанта-ветерана Н’келна для организации войск. Капитан отстегнул боевой шлем, чтобы снять его. Белый гребень волос Кадая был влажным от пота. Его глаза горячо пылали, излучая гнев.

— Да, они узнают, что Саламандры легко не сдаются.

Цу’ган дико усмехнулся на это.

Дак’ир думал только о братьях, которые были уже потеряны, и о тех, которым предстоит погибнуть в следующем упрямом штурме. Предатели закрепились, и их было очень много — без огнеметов, чтобы выбивать их из засад и других ловушек, захват Кирриона станет тяжелым делом.

Затем произошло нечто, что в корне изменило воинственные планы капитана относительно мести. В дальнем конце площади Аереона сквозь дым и пыль начали выходить фигуры. Они вылезали из укрытий и с опущенными от отчаяния плечами волочили ноги к Саламандрам.

Глаза Дак’ира расширились, когда он увидел, сколь много их там было.

— Выжившие… гражданские Кирриона.

— Открой его, — проскрежетал драконий гигант. По его чешуйчатым доспехам текли жуткие энергии, отбрасывая во мрак резкие вспышки света. Он и его воины достигли подземного металлического зала, заканчивающегося огромным порталом из тяжелой пластали.

Вперед вышел еще один великан, носящий пластинчатые доспехи из красной чешуи. Из воздухораспределительной решетки в его рогатом шлеме текли струйки дыма. Тишина внешнего хранилища была нарушена шипящим потрескивающим вздохом прежде, чем рогатый воин выпустил яростную струю пламени. Она с диким ревом вырвалась из пластинчатой решетки, поглотив двери хранилища.

Укрепленные пласталевые двери за секунды потемнели и начали таять, слои плавящегося керамита стекали, прежде чем адамантиевая пластина двери сама не запылала раскалено-белым светом и превратилась в расплавленный шлак.

Воины быстро прошли через туннель для маг-трамваев, сильно углубившись в незнакомые коридоры Кирриона. Никто не видел их приближения. Их лидер убедился, что после ранней бойни свидетелей не осталось. После почти часа пути, они достигли своего назначения. Сюда, в подземелья города, не могли проникнуть облака водородного газа. Они были далеки от поля боя, и продолжающиеся в отдаленных районах Кирриона сражения казались приглушенными и далекими сквозь многие слои рокрита и металла.

— Оно здесь? — спросил третий воин, когда рваный проход в хранилище остыл, его голос был подобен потрескивающей магме. Внутри находились сотни крошечных сейфов, в которых аристократия Стратоса могла хранить то, что считала наиболее драгоценным. Никто не мог знать об артефакте, безвредно лежавшем в одном из этих ящиков. Даже увидев его, немногие бы поняли, для чего он был нужен и какими ужасными разрушительными силами обладает.

— О да… — ответил жуткий воин, закрывая алые веки и потянувшись к своей силе. — Оно именно там, где он и говорил.

Массы отчаявшихся взлохмаченных стратосцев тащились на площадь Аереона.

На большинстве из них висели лохмотья, остатки одежды, которая была на них, когда культисты взяли город. Некоторые сжимали разодранные лоскуты опаленных пожитков как последнее напоминание об их прошлой жизни в Киррионе, теперь бывшее не более чем пеплом. Многие прикрывали лица полосами грязной ткани или рваными шарфами, чтобы уберечься от удушающих водородных газов. Еще у одних были изношенные респираторы, которыми они делились с другими; маленькие группки по очереди надевали кислородные маски. Водород не настолько вредил Саламандрам, их мультилегкие и оолитические почки работали совместно для отделения и откачки токсинов, таким образом позволяя им нормально дышать.

— Весь город парализован ужасом… — сказал Ба‘кен, когда из его лица вынули очередной кусочек осколка. Опершегося на стену периметра могучего Саламандру проверял брат Эмек, у которого были начальные познания в полевой хирургии. Боевой шлем Ба’кена был уничтожен при взрыве, как и его любимый тяжелый огнемет. Когда воина отбросило сквозь стену, ее куски впились ему в плоть.

— Это всего лишь первые из них, — ответил Дак’ир, с жалостью наблюдая за устало бредущими выжившими людьми, проходившими мимо часовых Саламандр.

Площадь Аереона постепенно заполнялась. Дак’ир смотрел вслед несчастным беднягам, которых стратоский авиакорпус плотной толпой уводил к воротам Кирриона. Отсюда ему были видны работающие на холостых оборотах машины бронетанкового батальона, готовые к транспортировке выживших через небесный мост в относительно безопасный Нимбарос. Забрали уже почти сто человек, но еще больше сгрудилось на площади, пока солдаты авиакорпуса пытались навести порядок.

— Зачем показываться именно сейчас? — спросил Ба’кен, кивнув Эмеку, который вынул все выступающие осколки и теперь собирался уходить. Раны уже заживали — клетки Ларрамана в крови Ба’кена ускоряли свертывание и рубцевание, и вживленная в мозг оссмодула способствовала быстрому срастанию костей и регенерации.

Дак’ир пожал плечами.

— Полагаю, что отступление врага для закрепления на уже захваченных землях одновременно с нашим прибытием, должно быть оживило их. Заставило потянуться к спасению.

— Мрачное зрелище.

— Да… — согласился Дак’ир, внезапно потеряв ход мыслей. Война на Стратосе обрела теперь абсолютно новое обличье — не то, что связано проволокой и обезображено заразой, но то, что молит об избавлении, которое отдало все, что можно было отдать, лицо, бывшее обычным, невинным и напуганным. Насмотревшись на плетущихся мимо несчастных людей, сержант осмотрел остальную часть лагеря.

Стена периметра формировала своего рода пограничную линию, отделявшую территорию Саламандр от земель, удерживаемых «Культом Правды». Кадай был непреклонен насчет того, что они будут держать оборону именно здесь. Пара орудий «Громовой огонь» патрулировали периметр на лязгающих гусеницах, их сервомоторы жужжали, когда технодесантники прогоняли пушки в разных режимах стрельбы.

Брат Аргос прибыл на площадь в течение часа, приведя с собою артиллерию и братьев технодесантников.

Больше подкрепления уже не будет.

В верхней атмосфере Стратоса бушевали свирепые бури, вызванные наслаиванием низкого термального давления, исходящего из богатых хлором океанов. Спуститься с помощью «Громовых Ястребов» не представлялось возможным, и на всех внепланетных системах связи царили сильные помехи. Кадай и Саламандры, предпринявшие начальную планетарную высадку, теперь остались одни — факт, который все они приняли стоически. Их количества должно было быть достаточно.

— Сколько наших павших братьев уйдет в долгую тьму? — оторвал Дак’ира от размышлений голос Ба’кена. Большой Саламандра смотрел на медконтейнеры с мертвыми и тяжелоранеными, рядами расположенные в дальнем конце стены периметра.

— Надеюсь, меня не постигнет подобная участь… — шепотом признался он. — Быть погребенным в дредноуте. Существовать без ощущений, с поблекшим вокруг меня миром, вечно пребывая в хладном саркофаге. Пусть лучше бы меня унесли огни битвы.

— Служить ордену вечно — большая честь, Ба’кен, — сделал замечание Дак’ир, хотя его упрек был мягким.

— В любом случае, нам неизвестно, что с ними станет, — добавил он, — кроме мертвых…

Павшие воины Третьей Роты ожидали транспортировки в Нимбарос. На борту "Огненной виверны" они будут в безопасности, пока не стихнут бури, и «Громовой Ястреб» сможет вернуться на «Гнев Вулкана», где их погребут в пиреуме ударного крейсера.

После удаления прогеноидов погибшие Саламандры в полном боевом облачении сжигались в пиреуме, а их прах использовался в ритуале Прометея для почтения героической смерти и вдохновения живущих. Подобные действа всегда проводились капелланом, но из-за того, что в этот раз Элизия не было вместе с ротой, пепел должен был находиться в крематории ударного крейсера до тех пор, пока он не присоединится к ним, или они не вернутся на Ноктюрн.

Такие болезненные мысли неизбежно приводили к Фугису и его несвоевременной кончине.

— Я говорил с ним до начала задания, как раз перед его гибелью, — сказал Дак’ир, устремив взгляд вдаль.

— С кем?

— С Фугисом. В келье уединения на борту «Гнева Вулкана».

Ба’кен встал и потянулся к наплечнику, разминая затекшие спину и плечи. Левый наплечник Ба’кена был снят, чтобы брат Эмек смог вправить ему вывихнутое плечо.

— Что он сказал? — спросил Астартес, опытными движениями прикрепляя броню на место.

Не все из нас хотят вернуться обратно. Не все из нас могут вернуться обратно.

— То, чего я никогда не забуду…

Дак’ир медленно покачал головой, устремив взгляд во тьму за пределами площади Аереона.

— Не думаю, что мы здесь одни, Ба‘кен, — наконец сказал он.

— Ясно, что нет — мы воюем здесь со многими тысячами врагов.

— Нет… кроме них, здесь есть что-то еще.

Ба’кен нахмурился.

— И что же это, брат?

Голос Дак’ира стал твердым как камень.

— Нечто худшее.

Десантный отсек "Огненной наковальни" озарял яркий свет, когда Дак’ир вошел в «Лэндрейдер». Вращающаяся посреди отсека схема отбрасывала резкий синий свет, освещая металлическое помещение и собравшихся в нем воинов Астартес. Четыре присутствующих Саламандры уже сняли боевые шлемы. Их глаза тепло горели в полумраке в противоположность холодному свету гололита, изображавшего Киррион.

Вызванный сюда Кадаем, Дак‘ир оставил Ба’кена у стены периметра, чтобы тот смог перевооружиться и приготовиться к следующему приступу Кирриона.

— Наши дела пошли намного хуже без огнеметов и мельт, — сказал Кадай, вместе с Н’келном кивая зашедшему Дак’иру.

Цу’ган не снизошел до подобного дружелюбия и слегка нахмурился.

— В тактическом плане мы можем удерживать площадь Аереона почти бесконечно, — продолжил Кадай. — Орудия «Громовой огонь» укрепят нашу полосу обороны даже без подкреплений с «Гнева Вулкана» для компенсации потерь в личном составе. Однако более глубокое проникновение в город будет далеко не простым (очень сложным).

Невозможность получить подкрепление была тяжелым ударом, и Кадай сильно рассердился из-за этих новостей. Но сидевший в нем твердый, как гранит, дух прагматизма, уверенности в собственных силах и самопожертвования пересилил, и таким образом он полностью сосредоточился на текущем задании, оперируя только теми силами, которые были у него в наличии. В ответ на понесенные потери Кадай объединил три группы опустошителей в два отделения под командованием Лока и Омкара, а команда раненного Ул’шана попала в подчинение двум другим сержантам. Без подкрепления, тактические отделения должны будут просто выдержать возможные потери.

— После смерти Фугиса я не собираюсь рисковать еще большим количеством боевых братьев, — сказал Кадай, залегшие на лице тени заставляли его казаться обеспокоенным. — Еретики укрепились и хорошо вооружены. Нас мало. Это едва ли было бы помехой, если бы мы могли использовать огнеметы, но, к сожалению, это не так.

— Есть какой-либо способ очистить воздух? — спросил Н’келн. Он хрипел от раны в груди, полученной во время отступления к площади Аереона. Н’келн был крепким, надежным воином, хотя у него не было задатков лидера и отсутствовала хитрость, необходимая вышестоящим командирам. И все же, он каждый раз доказывал свою отвагу, и в этом его нельзя было упрекнуть. Это был очевидный и нужный вопрос.

В отраженный свет схемы ступил брат Аргос.

Технодесантник был без шлема. Левая часть его лица была закрыта стальной пластиной с выжженным на ней, подобно почетному шраму, изображением рычащей саламандры. Огненные отметины жрецов-клеймовщиков изгибами и лентами вились по его коже. Бионический глаз холодно светился в противовес его собственному, горящему красным. Из гладкого черепа, подобно стальным опухолям, выступали раздвоенные разъемы, и провода, извиваясь у его шеи, вели в нос.

Его голос был глубоким, резким и звенящим.

— Водородные выбросы, которые контролируются атмосферными процессорами Кирриона, являются газообразной смесью, которая используется для наполнения оболочки стратоских дирижаблей. Это менее летучее соединение и причина, по которой наши болтеры все еще нормально функционируют. Хотя мне и удалось получить доступ к некоторым внутренним системам города, я совершенно не разбираюсь в этих процессорах. Для этого потребуется местный инженер, кто-то, кто обслуживал систему первоначально. К сожалению, мы не в состоянии найти кого-либо с нужными навыками среди выживших или тех, кто все еще в городской западне, — Аргос помедлил. — Мне жаль, братья, но любое использование зажигательного оружия в пределах города будет катастрофическим.

— Одно нам известно наверняка, — продолжил Кадай, — появление выживших гражданских сильно препятствует любому массированному наступлению. Я не буду напрасно подвергать опасности невинные жизни.

Цу’ган покачал головой.

— Со всем уважением, брат-капитан, но если мы не будем действовать, косвенный ущерб будет намного худшим. Единственный наш шанс состоит в том, чтобы провести мощную атаку на Киррион и взять его. Повстанцы не будут ожидать столь смелого маневра.

— Мы не неуязвимы для вражеского оружия, — возразил Дак’ир. — С подобным планом ты рискуешь не только стратосцами. Что насчет моих боевых братьев? Их служение окончилось смертью. Ты хочешь увеличить их число? Для подобного маневра у нас слишком мало сил.

Лицо Цу’гана исказил гнев.

— Сыны Вулкана! — воскликнул он, ударив ладонями по нагруднику силовых доспехов.

— Огненнорожденные, — добавил он, сжимая кулак, — вот кто мы такие. «На Наковальню Войны» — таков наш девиз. Мне не страшны сражения и смерть, даже если для тебя это не так, игнеец.

— Я ничего не боюсь, — прорычал Дак’ир. — Но я также не брошу своих братьев в самое горнило без веской на то причины.

— Хватит! — голос капитана немедленно привлек внимание препирающихся сержантов. Кадай впился в них взглядом, его глаза пылали гневом от подобной непочтительности к боевому брату.

— Заканчивайте с этой враждой, — предупредил он, остывая. — Я не потерплю подобного. У нас уже есть противник.

Сержанты примирительно склонили головы, продолжая, тем не менее, бросать друг на друга злые взгляды.

— Массированного наступления не будет, — подтвердил Кадай.

— Но это не значит, что мы будем бездействовать. Эти еретики целеустремленны до безумия, ведомые некой внешней силой. Никакая идеология, даже наиболее фанатичная, не могла довести их до такого… бешенства, — добавил он, повторяя высказанную Фугисом теорию. Уголок рта Кадая скривился при коротком воспоминании. — Верховный жрец культа, этот Говорящий — вот ключ к победе на Стратосе.

— Убийство лидера, — заявил Цу’ган, одобрительно сжав кулаки.

Кадай кивнул.

— Брат Аргос обнаружил структуру в центре храмового района под названием Аура Иерон. По словам разведки полковника Тонхаузера, демагог находится там. Мы сделаем это, — капитан обвел взглядом все помещение. — Два боевых отделения опустошителей останутся здесь с братом Аргосом, который, как и раньше, будет направлять нас. Это небольшое соединение вместе с орудиями «Громовой огонь» будет удерживать площадь Аереона и защищать появляющихся выживших.

Цу’ган нахмурился.

— Площадь Аереона похожа скорее на лагерь для беженцев. Авиакорпус не сможет транспортировать людей достаточно быстро. Они только будет нам мешать. Наше задание состоит в том, чтобы сокрушить орду и освободить это место от ужаса. Как нам удастся сделать это, если мы разделим силы, защищая людей? Нам следует взять с собою всех боевых братьев, каких только возможно.

Кадай наклонился вперед. Его глаза походили на пламенеющие угли, которые, казалось, разгоняли холодный свет гололита.

— Я не брошу их, Цу’ган. Мы не Злобные Десантники или Терзатели Плоти, как и не любые другие из наших кровопролитных братьев. Саламандры той породы, которой им следует по праву гордиться. Мы будем защищать невинных, даже если…

«Огненную Наковальню» встряхнуло от внезапного толчка, и ее бронированный корпус завибрировал от приглушенного взрыва, раздавшегося снаружи.

Брат Аргос немедленно опустил рампу, и Саламандры бросились наружу, чтобы узнать, что произошло.

Огонь и дым окружали потемневший кратер посреди площади Аереона. В нем лежали искореженные трупы нескольких стратоских жителей вместе с множеством солдат авиакорпуса, чьи тела были изломаны взрывом бомбы. В другом конце площади закричала женщина. Она упала, пытаясь убежать от еще одного беженца, почему-то сжимавшего в руке осколочную гранату.

Цу’ган практически мгновенно вскинул комби-болтер и выстрелил человеку в грудь. Граната выпала из рук повстанца и взорвалась.

Бегущую женщину и еще нескольких других поглотила взрывная волна. Крик стал сильнее.

Кадай выкрикивал приказы, пока сержанты вместе со своими отделениями пытались подавить внезапную панику.

В группы выживших людей проникло несколько культистов, намереваясь породить анархию и массовые разрушения. Они в этом преуспели. Респираторные маски отлично скрывали их «недостатки», позволяя проходить мимо стратоских солдат и даже Астартес.

Ко’тан Кадай стоял на коленях, держа в руках изломанное тело женщины. Он побежал к ней, когда дым все еще рассеивался после взрыва. Она выглядела хрупкой и худой по сравнению с массивным телом Астартес, ее уцелевшие кости, казалось, были готовы сломаться от его легчайшего прикосновения. И все же они не ломались. Он держал ее нежно, будто отец, баюкающий своего ребенка. Она находилась в сознании еще несколько секунд, ее глаза были наполнены страхом, изо рта текла кровь от обширной внутренней травмы.

— Брат капитан? — отважился спросить Н’келн, появившись возле него.

Кадай осторожно положил мертвую женщину и встал во весь рост. Его глаза сузились до багровых щелок, ужас из них отступил, сменившись яростью.

— Два боевых отделения, — произнес капитан, найдя железным взглядом Цу’гана, который находился достаточно близко, чтобы услышать его, но мудро решил не выказывать недовольства. — Обыскивать каждого… каждого!

— Теперь ясно, почему люди вышли из укрытий. Культисты именно этого от них и хотели, чтобы воплотить в жизнь свой план… — Ба’кен тихо сказал Дак’иру, пока они наблюдали за происходящим.

Кадай прикоснулся к лицу и будто бы впервые заметил на пальцах кровь.

— Все что нам нужно, так это доставить истребительную группу достаточно близко к Говорящему, чтобы казнить его, и решительность культистов исчезнет, — пообещал он. — Мы выдвигаемся немедленно.

Пять километров, наполненных колючей проволокой, «волчьими ямами» и частично уничтоженными улицами. Отряды убийц культистов раскапывали руины в поисках выживших людей для пыток; прячущиеся в альковах смертники, сжимающие дрожащими пальцами чеки гранат; жрецы-свежевальщики, ведущие за собою толпы людей с зашитыми ртами. Это был наиболее выгодный маршрут, который нашел технодесантник Аргос, чтобы его боевые братья сумели добраться до Ауры Иерона.

Пройдя всего лишь два километра по этой адской дороге, после всех прорывов сквозь засады и непрекращающиеся мины-ловушки, Саламандры попали в еще один тупик.

Они стояли перед длинной, но узкой эспланадой из обвалившегося пласткрита. Лабиринтообразные противотанковые ёжи были врыты через каждые три-четыре метра, увенчанные мотками колючей проволоки. Большие черные кожухи частично закопанных мин тускло сверкали подобно спинам неких насекомых. Повсюду были вырыты «волчьи ямы», прекрасно скрытые при помощи партизанской смекалки.

Для того, чтобы достичь Ауры Иерона, им придется преодолеть это поле смерти. В его конце располагалась плотная серая линия рокритовых бункеров, укрепленных броневыми плитами. Из боковых щелей постоянно раздавался грохот трассирующих выстрелов, сопровождаемый ритмичной приглушенной стрельбой из тяжелой пушки. Ничейная земля была накрыта огнем, освещавшим мрак в кошмарных черно-белых тонах.

Саламандры были не первыми, кто собирался пройти этим путем. Землю устилали тела стратоских солдат, столь частые и безжизненные, как мешки с песком.

— Окольного пути нет, — доклад Дак‘ира о рекогносцировке был кратким после того, как он попытался, хотя и безуспешно, найти другой угол атаки. В столь узком кордоне, где десять космических десантников едва ли смогли бы стать в ряд, боевая эффективность Саламандр была серьезно ограничена.

Капитан Кадай мрачно смотрел на огненный вихрь. «Адская Стража» и опустошители Омкара стояли возле него, ожидая своей очереди оказаться во фронте атаки.

Не более чем в пятидесяти метрах от них, отделение Цу’гана, пригибаясь за группой противотанковых ёжей, вело ответный огонь, тогда как опустошители сержанта Лока обеспечивали им огневую поддержку из тяжелых болтеров. За каждый пройденный метр им приходилось платить кровью, но, несмотря на то, что у Цу’гана было уже три раненых воина, он решительно намеревался пройти как можно большее расстояние и подойти достаточно близко, чтобы атаковать противотанковыми гранатами.

Линия фронта была растянутой. Они прошли так много, как могли, чтобы не рисковать под огнем тяжелого оружия культистов. Повстанцы были так хорошо защищены, что виделись только как тени, до тех пор, пока их уродливые лица не освещались дульными вспышками.

Кадай носился по всей линии фронта, пытаясь обнаружить слабые места в обороне противника.

— Что ты нашел, сержант? — спросил он.

— На восток и запад тянутся километры непроходимых баррикад и ущелий, — ответил Дак’ир. — Можем ли мы повернуть назад, капитан, и попросить Аргоса найти другой путь?

— Я видел фортификации, возведенные Имперским Кулаками, которые были защищены хуже, — пробормотал себе под нос Кадай, а затем повернулся к Дак’иру. — Нет. Или мы сломим их здесь, или не сломим вообще.

Дак’ир собирался ответить, когда по устройству связи прозвучал голос Цу’гана.

— Капитан, мы можем пройти еще пять метров. Запрашиваю приказ о продвижении.

— Отставить. Возвращайся сюда, сержант, и прикажи Локу удерживать полосу обороны. Нам нужен новый план.

Мимолетная пауза в разговоре показала очевидное недовольство Цу’гана, но его уважение к Кадаю было абсолютным.

— Уже иду, мой повелитель.

— Нам нужно подобраться достаточно близко, чтобы забросать стену противотанковыми гранатами и пробить в ней брешь, — сказал Цу’ган, вернувшись к тыловой позиции Саламандр. — Решительное фронтальное наступление — единственный шанс сделать это.

— Атака через огневой мешок будет безумием, Цу’ган, — возразил Дак’ир.

— Мы только зря теряем боеприпасы, пока прижаты тут, — спорил Цу’ган. — У тебя есть какие-либо идеи?

— Должен быть другой путь, — настаивал Дак’ир.

— Отступить, — просто сказал Цу’ган, сделав паузу, чтобы все осознали сказанное им. — Хотя я и не желаю этого. Если мы не можем прорваться, значит Киррион потерян. Отступить и вызвать «Огненную виверну». Использовать ее ракеты для уничтожения гравитационных двигателей и сбросить все это адское место в океан.

Капитан был готов согласиться.

— Я обреку на гибель тысячи невинных жизней.

— Но спасете миллионы, — настаивал Цу’ган. — Если мир оказался испорченным настолько, что ему уже ничем невозможно помочь, или же его захватили враги, то мы уничтожаем его, вырезая это пятно с лика галактики подобно раковой опухоли. С городами дело должно обстоять так же. Стратос можно спасти. Киррион — нет.

— Ты говоришь о массовом убийстве как о чем-то обыкновенном, Цу’ган, — ответил Кадай.

— Такова участь воинов, мой повелитель. Нас создали, чтобы сражаться и убивать, нести порядок во имя Императора.

Голос Кадая стал твердым.

— Мне известна наша цель, сержант. Не позволяй себе рассказывать мне о ней.

Цу’ган смиренно склонил голову.

— Я не хотел оскорбить вас, мой повелитель.

Кадай знал, что Цу‘ган был прав, и это его злило. Киррион был потерян. Тяжело вздохнув, он включил устройство связи.

— Нам понадобится брат Аргос, чтобы вторгнутся в зону безопасности Стратоса и взорвать небесные мосты, соединяющие Киррион, иначе он потянет за собою часть прилегающих городов, — в голос сказал он сам себе, прежде чем вернуться к устройству связи.

— Брат Хе’кен.

Пилот «Огненной виверны» вышел на связь. «Громовой Ястреб» стоял на посадочной платформе за пределами Нимбароса.

— Мой повелитель.

— Готовься к скорому вылету и приготовь ракеты «Адский Удар». Мы покидаем город. Ты получишь приказы через…

В боевом шлеме Кадая вновь затрещало устройство связи, обрывая его на полуслове. Из-за критических помех сначала было тяжело различить голос, но когда Кадай узнал его, у него похолодела кровь.

Это был Фугис. Апотекарий выжил.

— После падения я потерял сознание. Очнувшись, понял, что оказался в подуровнях города. Они тянутся приблизительно два километра, достаточно глубоко для размещения массивных подъемных двигателей, — объяснял Фугис со своей обычной желчностью.

— Ты ранен, брат? — спросил Кадай.

На канале воцарилась переплетаемая статикой тишина, и на мгновение он подумал, что вновь потерял апотекария.

— Я получил некоторые повреждения и разбил к тому же боевой шлем. Все это время я пытался починить устройство связи, — наконец вернулся голос Фугиса. В коротких перерывах можно было услышать его дыхание. Оно было прерывистым и неровным. Апотекарий пытался скрыть собственную боль.

— Где ты точно находишься, Фугис? — статические помехи вновь нарушили связь.

— В туннельном комплексе под поверхностью. Но это может быть где угодно.

Кадай повернулся к Дак’иру.

— Свяжись с братом Аргосом. Пусть он зафиксирует сигнал Фугиса и вышлет нам координаты.

Дак’ир кивнул и принялся за дело, пока над головой приглушенно вела обстрел тяжелая пушка.

— Послушай, — сказал Фугис, треск статики усилился, — я не один. Тут есть гражданские лица. Они сбежали сюда с началом атак, и все это время скрывались.

Наступила еще одна короткая пауза, пока апотекарий обдумывал следующую фразу.

— Город еще не наш.

Кадай объяснил ситуацию с водородной газовой смесью на поверхности, о том, как они не могли пользоваться огнеметами и мельтами, и это все (все это) только осложнялось фактом, что культисты были прекрасно подготовлены и занимали хорошие позиции.

— Выглядит так, будто им известна наша тактика, — заключил он.

— Газ не проник настолько глубоко, — сказал ему Фугис. — Но, возможно, я знаю, как остановить это.

— Как, брат? — спросил Кадай, и его голос наполнился новой надеждой.

— Человеческий инженер. Некоторые из беженцев скрывались от газа так же, как и от самих повстанцев. Его зовут Банен. Если мы выведем его из города и доставим к технодесантнику, Киррион можно будет очистить, — многозначительная пауза предвещала приближающийся подвох.

— Но этому есть цена, — объяснил Фугис через всплески помех.

Челюсти Кадая сжались под боевым шлемом.

Всему есть своя цена…

Апотекарий продолжил.

— Для очищения Кирриона от газа весь поступающий воздух должен быть провентилирован. Он будет очень разреженным, и, прежде чем восстановится, многие умрут от удушья. Люди, прячущиеся во внешних пределах города, вдали от теплой зоны активности подъемных двигателей, вероятно, погибнут от холода.

Оптимизм Кадай быстро угас.

— Чтобы спасти Киррион, мне придется приговорить его жителей.

— Некоторые могут выжить, — сказал Фугис, хотя в его словах не было уверенности.

— В лучшем случае, их останется всего горстка, — заключил Кадай. — Это не выбор.

Вариант с разрушением гравитационных двигателей был достаточно плохим. Этот же был еще худшим. Саламандры, гордившиеся своим человеколюбием, присягнувшие защищать слабых и невинных, просто меняли один геноцид на другой.

Кадай сжал рукоять громового молота. Он был черным, и его навершие было толстым и тяжелым, подобно подручному инструменту кузнеца. Он выковал его в недрах Ноктюрна, где потоки горной лавы освещали ониксовую кожу оранжевым светом. Кадай хотел вернуться туда, к наковальне и жару кузницы. Молот был символом. Он походил на оружие, с которым Вулкан впервые встал на защиту своего названного родного мира. В нем Кадай нашел решение, и в свою очередь силу, чтобы сделать то, что должно.

— Мы идем за тобой, брат, — сказал он со стальной решительностью. — Защищай инженера. Пусть он будет готов к транспортировке до нашего прибытия.

— Я буду держаться так долго, как только смогу.

В эфире вновь воцарился белый шум.

Кадай почувствовал, как смирение упало на его плечи подобно тяжелой мантии.

— Брат Аргос зафиксировал сигнал и передал его на ауспекс, — сказал Дак’ир, отвлекая капитана от темных мыслей.

Кадай мрачно кивнул.

— Сержанты, разбиться на боевые отделения. Остальные остаются здесь, — сказал он, вызывая своего заместителя.

— Н’келн, — обратился Кадай к сержанту-ветерану. — Ты возглавишь экспедицию по спасению Фугиса.

В разговор вмешался Цу‘ган.

— Мой повелитель?

— Как только мы уйдем, повстанцы почти наверняка отведут отсюда свои силы. Мы не сможем держать их тут, просто стоя на месте, — объяснил Кадай. — Нужно приковать их внимание там, где нам это будет нужно. Я намерен достичь этого, атакуя стену.

— Капитан, это самоубийство, — без обиняков сказал ему Дак’ир.

— Возможно. Но я не могу позволить врагам добраться до Фугиса и человеческого инженера. Его выживание имеет первостепенное значение. Ты знаешь, что Прометеев путь и есть самопожертвование, сержант.

— Со всем уважением, капитан, — сказал Н’келн. — Брат Маликант и я желаем остаться и сражаться вместе с остальными.

Стоявший позади сержанта-ветерана, Маликант, знаменосец роты, торжественно кивнул.

Оба Саламандры были ранены во время неудачной кампании по освобождению Кирриона. Из-за ранения в ногу, полученного во время взрыва на площади Аереона, Маликант тяжело опирался на знамя роты, в то время как Н’келн кривился от боли в раздробленных ребрах.

Кадай разгневался.

— Ты отказываешься повиноваться моим приказам, сержант?

Не смотря на ярость капитана, Н’келн не собирался отступать.

— Да, мой повелитель.

Кадай впился в него взглядом, но когда его гнев прошел, он понял смысл слов Н’келна и обнял сержанта-ветерана за плечо.

— Держись так долго, как сможешь. Продвигайтесь лишь тогда, когда будете вынуждены, и атакуйте быстро. Тогда вы сможете пройти через орудийный огонь без потерь, — сказал ему Кадай. — Своей жертвой вы делаете честь ордену.

Н’келн ударил кулаком о наплечник, а затем вместе с Маликантом пошел на передовую, где уже ждали остальные.

— Это было деяние чести, — сказал он воинам, наблюдавшим за удаляющимися Саламандрами. Они были исключительными воинами. Все его боевые братья были такими. Кадай очень гордился всеми и каждым из них в отдельности. — Фугис ждет. В пламя битвы, братья…

— На наковальню войны, — все как один, ответили они торжественно.

Саламандры уходили, оставляя своих братьев наедине с их судьбой.

Туннели были заброшены.

Ба‘кен целился болтером в окружающий мрак, его боевые чувства были сверхобострены от напряжения.

— Слишком тихо…

— Ты бы предпочел сражение? — спросил его Дак’ир по устройству связи.

— Да, — честно ответил Ба’кен.

Сержант был в нескольких метрах впереди, Саламандры шли двумя рядами по обе стороны туннеля. Каждый космический десантник удерживал дистанцию в пару метров (от) впередиидущего боевого брата, чтобы прикрыть его спину и бок в случае засады. Осветители шлемов освещали темные коридоры, создавая воображаемые опасности в собиравшихся тенях.

Саламандры следовали за сигналом апотекария как за маяком. Сначала он вел их на юг, туда, откуда они пришли, к скрытому входу в подуровни Кирриона. Бесчисленные туннели не были нанесены ни на одну карту города, поэтому Аргосу не было ничего о них известно. Частный комплекс проходов и бункеров принадлежал аристократии Стратоса. Двери в стенах туннелей скользили в сторону с шумом стравливаемого воздуха, и вели в богато убранные комнаты, мебель в которых стояла неповрежденной и покрытой слоем пыли. Открытые настежь укрепленные хранилища никем не охранялись, и находящиеся внутри сокровища лежали нетронутыми. Несколько залов было забито техникой, подключенной к криогенным резервуарам. В неподвижных гелях-растворах внутри них разрастались фиолетовые бактерии. К стеклам резервуаров изнутри прижимались раздувшиеся от гниения разлагающиеся трупы, чье приостановленное существование окончилось, когда прервалось электропитание Кирриона.

Идущий впереди Кадай поднял руку, и Саламандры остановились.

Недалеко от капитана Ягон, стоявший в шаге от Цу’гана, сверился с ауспексом.

— Биопоказатели в пятидесяти метрах впереди, — прошипел он по устройству связи.

Узкое пространство наполнилось звуком передергиваемых затворов болтеров.

Кадай опустил руку, и Саламандры начали медленно передвигаться, смыкая ряды. Они до сих пор не столкнулись с отпором культистов, но это не значило, что его не было.

Дак’ир услышал впереди какое-то движение, похожее на металл, скрежещущий о металл.

— Молот! — выкрикнул из темноты голос, сопровождаемый звуком входящего в казенную часть болтерного заряда.

— Наковальня! — произнес Кадай остальную часть пароля, и опустил пистолет.

В двадцати метрах впереди опиравшийся о переборку раненый воин Саламандр медленно опустил вытянутую руку с болт-пистолетом.

Облегчение в голосе Кадая было ощутимым.

— Спокойно. Это Фугис. Мы нашли его.

Бенен вышел из теней вместе с маленькой группкой выживших. Низкий и невзыскательный, он носил кожаный передник и грязный комбинезон, выпиравший из-за его тучной фигуры. Его измазанную смазкой макушку обрамляла пара очков.

Он не походил на человека, способного уничтожить целый город.

От Кадая не скрылось многозначительность стоявшего перед ним решения, пока он разглядывал человеческого инженера.

— Ты можешь провентилировать атмосферу Кирриона и очистить город от газа?

— Д-да, мой повелитель, — из-за заикания человек казался еще более безобидным.

Целясь болтерами наружу, Саламандры сформировали защитный кордон вокруг переборки, где скрывались Фугис и оставшиеся в живых. У апотекария была сломана нога, но, по крайней мере, он все еще находился в сознании, хотя и не в том состоянии, чтобы сражаться. После обнаружения апотекария на туннельный комплекс опустилась жуткая тишина, будто сам воздух затаил дыхание.

Кадай уставился на Банена.

Я подпишу смертный приговор тысячам…

— Сопроводите их обратно на площадь Аереона, — сказал он брату Ба’кену. — Начните очищение города так скоро, как это будет возможно.

Ба’кен отдал честь. Саламандры расформировали оборонительное построение, когда столь долго сдерживаемый воздух хлынул обратно.

В нескольких метрах далее по коридору, из люка в крыше выпрыгнул одинокий повстанец, сжимая в тонких пальцах гранату.

В коридоре громко и хрипло взревели болтеры, разорвав культиста на куски. Взорвавшаяся граната разлетелась в огненной буре. Саламандры встретили ее без колебания, прикрывая бронированными телами напуганных людей.

Из темноты впереди них раздались звуки сотен бегущих ног.

— Боевое построение! — выкрикнул Кадай.

Из-за угла появилась толпа хищных повстанцев. Встроенные в стены и крышу люки внезапно открылись, и оттуда потекли культисты, подобно толстым вшам, вылезающим из трещин.

Кадай взвел пистолет.

— Саламандры! Принесите им смерть!

Расчет культистов подтягивал автопушку. Дак’ир расстрелял их из болтера, прежде чем они успели установить орудие.

— Ягон… — Цу’ган попытался перекричать бурлящий шум боя.

— Атмосфера в норме, сэр, — ответил воин Саламандр, точно зная, что было на уме у сержанта.

Цу’ган оскалил зубы в дикой улыбке.

— Очищай и сжигай, — прорычал он, и прикрепленный к его комби-болтеру огнемет взревел.

Жидкий прометий воспламенился от контакта с воздухом, извергая в коридор всепожирающую волну огня.

Шен’кар усилил пожарище собственным огнеметом. Пламя испепеляло культистов, превращая их тела в медленно рассыпающиеся тени за отсвечивающим маревом.

Все это длилось едва ли несколько секунд. После того, как пламя, наконец, утихло, на его месте остался лишь дым и обугленные остатки. Были уничтожены десятки повстанцев — от некоторых не осталось ничего, кроме пепла и костей.

— Ярость огня принесет Саламандрам победу в этой войне, — сказал Фугис, когда Астартес вновь готовились разделить силы. Апотекария поддерживал Ба’кен, стоявший среди тех, кому предстояло вернуться на площадь Аереона.

Кадай был непреклонен насчет того, что Фугису и людям следовало предоставить всю возможную защиту. Если это означало сильное дробление сил Саламандр, тогда так тому и быть. Капитан будет прокладывать себе дальнейший путь лишь с Цу’ганом, Дак’иром, чемпионом роты Век’шеном и почетным братом Шен'каром в качестве свиты. Остальные возвращались обратно.

— Я уверен в этом, — ответил Кадай, став напротив него. — Но ценой тысяч жизней. Я надеюсь лишь на то, что цена будет достойной этого, старый друг.

— Достойна ли этого любая цена? — спросил Фугис.

Апотекарий больше не говорил о Киррионе. В уме Кадая вспыхнуло горькое воспоминание, но он тут же подавил его.

— Пришлете весть, что когда достигнете площади Аереона и удалите газ. До тех пор мы будем ждать здесь.

Фугис кивнул, хотя это принесло апотекарию еще немного боли.

— Во имя Вулкана, — сказал он, отдавая воинское приветствие.

Кадай повторил слова, ударив кулаком о нагрудную пластину. Апотекарий бросил на него прощальный утешительный взгляд, прежде чем дать Ба'кену увести себя. Кадаю едва ли было легко от мысли о тысячах безвинных, которые все еще находились в городе, и их незнании того, что с ними скоро должно было произойти — судьба, которую он создал собственными руками.

— Император, прости меня… — тихо прошептал он, смотря вслед уходящим Саламандрам.

Над площадью возвышался остов Ауры Иерона. Когда-то, как и большая часть Кирриона, он был прекрасным в своей строгости — белое серебро, сплавленное с холодным мрамором. Теперь он был храмом бойни. Его стены были покрыты кровью, просачивающейся в трещины искусно созданного мозаичного пола. Бежавшую вокруг обширных границ храма высокую внешнюю стену прерывали упавшие колонны. Установленные в затемненных альковах статуи были обезглавлены или испачканы грязью, портя их бледное бессмертие.

Каменная кладка была измазана грубыми символами, восхваляющими темную славу «Культа Правды». Над растрескавшимся помостом в задней части зала доминировал темный алтарь, преображенный зазубренными клинками и запятнанный кровью. Вырванные из структуры подбрюшья Кирриона металлические перекладины были целиком притащены в храм, оставив на тусклом мраморе рваные следы. С них, в качестве подношений богам Хаоса, свисали почерневшие трупы, останки верных стратосцев. Оскверненная святыня Императора Человечества, Аура Иерон стала теперь приютом разложения, куда поклоняться приходили лишь проклятые.

Нигилан получал удовольствие в унижении храма, рассматривая издалека инструменты своей темной воли.

— Нам не стоит оставаться здесь, колдун. Мы получили то, зачем пришли, — из теней проскрежетал голос, отдающий дымом и пеплом.

— У нас здесь двойная цель, Рамлек, — раздражающим мерным тоном ответил Нигилан. — Мы достигли лишь первой части.

Отступник Воин Дракона оглядел окровавленную площадь Ауры Иерона из почерневшей приемной над единственным алтарем. Он с интересом наблюдал за Говорящим, обманывающим и убеждающим массы культистов, греющихся в неестественной ауре его змеиной риторики.

Клеймо, которое Нигилан выжег на плоти верховного жреца более трех месяцев назад, когда Воины Дракона впервые пришли на Стратос, хорошо распространилось. Оно почти заразило все его лицо. Посаженное колдуном семя скоро должно было созреть.

— Жизнь за жизнь, Рамлек — тебе это известно. Горган готов?

— Да, — проскрежетал рогатый воин.

Нигилан тонко улыбнулся. Рубцы на его лице растянулись от редкого использования этих мышц.

— Наши враги скоро придут, — прошипел он, и по его кулаку затрещала психическая сила, — и тогда мы отомстим.

Глаза, подобные зеркальному стеклу, смотрели из-под сводчатого прохода мавзолея, более слепые, немигающие в своей смерти. На губах и веках мертвеца скопились крошечные кристаллы льда, заставляя их отвисать будто бы в летаргии. Несчастный бедняга был наполовину вытащен из каменной могилы, его ослабевшая безжизненная голова свисала над краем.

Он был не один. По всему храмовому району лежали мертвые горожане и повстанцы, погибшие от удушья, когда началась вентиляция атмосферных процессоров. Некоторые сжимали друг друга в последних отчаянных объятиях, смирившись со своей участью; другие боролись, уцепились в собственное горло в тщетной попытке наполнить воздухом легкие.

Руины храмового района были тревожно тихими. Это казалось странно уместным: тишина опустилась подобно савану на расколотые монолиты и мрачные молельни; акры кладбищ, посреди которых возвышались усыпальницы и склепы; закутанные в мантии статуи, согбенные от темного воспоминания.

— Так много смерти… — произнес Дак'ир, вспомнив об еще одном месте, в котором он был десятилетия назад, и взглянул на капитана. Кадай, казалось, переносил все это стоически, но Дак'ир мог сказать, что это не оставляло его безучастным.

Саламандры прошли через город, не встретив сопротивления, крадясь подземными дорогами частного тоннельного комплекса. Хотя у него и не было карты подземного лабиринта, технодесантник Аргос определил маршрут, основываясь на расположении скрытого входа и визуальных докладах его боевых братьев, которые они передавали по мере продвижения через тусклые туннели. После часа блужданий узкими темными коридорами, Саламандры, наконец, выбрались наружу, чтобы столкнутся с торжественностью храмового района.

По словам Кадая, им следовало ожидать сопротивления. По правде говоря, он был бы даже рад этому. Нечто, что могло его отвлечь от ужасного деяния, которое он был вынужден совершить с жителями Кирриона. Но отпора не было — Саламандры прошли через белые врата храмового района без стычек, и все же напоминания о поступке Кадая скрывались в каждом алькове и затемненном городском убежище.

К счастью, Фугис и остальные прибыли на площадь Аереона без происшествий. Кадая начали одолевать бурные чувства, когда к нему по устройству связи пришло сообщение апотекария. Это был обоюдоострый меч, спасение, но за огромную плату — уничтожение людей Кирриона.

— Аура Иерон находится в полукилометре к северу, — проскрежетал по устройству связи металлический голос Аргоса, отрывая его от дальнейшего самоанализа.

— Я вижу его. — решительно ответил Кадай.

Отключив связь с технодесантником, он обратился к свите.

— Люди Кирриона заплатили своими жизнями за шанс окончить эту войну. Пусть же их жертва не будет напрасной. Так или иначе, все закончится сегодня. За мной, братья. Во имя Вулкана.

Храм Ауры Иерона вырисовывался впереди подобно костяной руке, ухватившейся за черное как смоль небо.

Дак’ир, пригибаясь, шел затемненными альковами вдоль западной стены храма. Напротив него, через сумрачную пучину нефа храма, вдоль боковой стены крался Цу'ган.

Кадай и остальная часть свиты медленно приближалась по центру, прячась за разрушенными колоннами и обломками рухнувшей крыши Ауры Иерона. Несмотря на силовые доспехи, они двигались тихо, и не высовываясь, подбираясь все ближе к цели.

Сотни культистов с надетыми на их лицах с зашитыми ртами респираторами, распростерлись ниц перед своим мерзким верховным жрецом. Говорящий стоял на мраморном постаменте, облаченный в синие одеяния подобно его совращенной конгрегации. В отличие от павших ниц перед ним последователей с зашитыми проволокой ртами, Говорящий не был нем. Скорее наоборот. Из его раздувшейся пасти с почерневшими пнями зубов внутри, выпирал извивающийся фиолетовый язык. Уродливый отросток крутился и хлестал по сторонам, будто живой. Изо рта Говорящего извергалась непостижимая догма, модулировавшаяся демоническим языком. Даже звучание самих слов грызло чувства Дак'ира, и он подавил их, догадавшись, чем была эта мутация — заразой Хаоса. Это объясняло, как когда-то недовольные уроженцы Стратоса, которые, всего несколько месяцев назад были немногим более чем мелкими подстрекателями, смогли ввести такую непоколебимую верность, к тому же в таких количествах.

Окружающая верховного жреца элита фанатичных войск, кольцо из восьми жрецов-свежевателей, стояла на коленях с вытянутыми перед ними церемониальными цепными мечами.

От увиденной порчи у Цу'гана остался горький привкус во рту. Какой бы грязный обряд эти дегенеративные отбросы не пытались совершить, Саламандры окончат его огнем и мечем. Он чувствовал, как в его груди разгорается пламя фанатизма, и ему очень захотелось оказаться сейчас рядом с капитаном, идти вместе с ним прямо к врагу, а не сидеть здесь, охраняя тени.

Пусть игнеец прячется по окраинам, подумал он. Мне предназначены более славные деяния.

Высокомерные размышления Цу'гана прервал дикий крик. Извергая неразборчивую диатрибу, Говорящий безумно указывал на вышедших из укрытий Кадая и двух других Саламандр. Трусливые последователи с жуткой синхронностью среагировали на предупреждение своего хозяина и бросились к тройке нарушителей с явным намерением убить их.

Шен'кар поднял огнемет и с боевым криком на устах испепелил ряд взбешенных культистов.

Век’шен, вращая огненной глефой, атаковал следом за пламенем, едва пламя успело утихнуть. Изготовленное вручную оружие пожинало ужасный урожай отсеченных конечностей и голов, всплески зажигательного вещества поджигали тела каждым пламенеющим ударом.

Кадай был похож на неустанную бурю, и воинское сердце Цу‘гана воспарило от такого мастерства и ярости. Направляя свой пламенный гнев, капитан проделал выстрелом из инферно-пистолета рваное отверстие в одном из жрецов-свежевальщиков, прежде чем сокрушить громовым молотом ему череп.

Когда жалкий священник с размозженной головой умер, Кадай подал сигнал, и засевшие в альковах Цу’ган и Дак’ир начали вести фланговый огонь из болтеров.

Культисты валились на землю, разрываемые напополам его яростной очередью, и Цу’ган больше не мог сдерживать жажду битвы. Он не будет сидеть здесь, играя роль стража. Он хотел быть вместе с капитаном и смотреть в глаза противникам, которых он повергал. Дак’ир сможет удерживать периметр и без его помощи. В любом случае, врагов здесь хватит для всех.

Выкрикивая клятвы Вулкану, Цу’ган покинул свой пост и ринулся прямо в гущу сражения.

Дак’ир заметил дульную вспышку болтера Цу’гана и громко выругался, поняв, что он ослушался приказов и покинул стену. Размышляя, не поступить ли и ему подобным образом, он увидел прорубающегося сквозь толпу еретиков Кадая. Он находился почти в шаге от Говорящего и уже поднимал инферно-пистолет.

— Во имя Вулкана! — взревел он, приготовившись навсегда покончить с угрозой «Культа Правды», когда над бойней прогремел единственный выстрел, и Говорящий с наполовину снесенной разрывным снарядом головой рухнул на землю.

Мясо и кровь застреленного Говорящего забрызгало доспехи Кадая, и он в шоке опустил пистолет. На битву опустилось странное затишье, враги неестественно замерли посреди атаки, пока капитан Саламандр отслеживал источник выстрела.

Над ним располагался парапет, с которого открывался вид на неф храма. Кадай поднял взгляд повыше, когда из собиравшихся теней вышла фигура в кроваво-красных доспехах с дымящимся болт-пистолетом в руке.

Пластинчатые доспехи воина украшали чешуйки, подобные тем, что были у первобытных ящеров архаической эры. Его перчатки были созданы в виде лап с длинными алыми когтями, вокруг которых потрескивающими рубиновыми дугами мелькали молнии. В одной руке он сжимал посох с исполненной в серебре головой ревущего дракона на наконечнике, а в другой — болт-пистолет, который он возвращал в кобуру. Широкие наплечники воина сидели подобно укрепленным чешуйчатым остовам, на каждом из которых располагался шип. Он был без боевого шлема и открыто носил ужасные лицевые шрамы. Огонь погубил когда-то благородное лицо воина, исказив, поглотив и переделав его облик в нечто, что состояло из морщинистой ткани, красных рубцов и открытой кости. Это было лицо смерти, отвратительное и обвиняющее.

По спине Кадая внезапно пробежался холодок, будто он погрузился в лед. Стоявшее перед ним существо было призраком, наваждением, давным-давно погибшим в ужасной агонии. И все же, оно было из плоти и крови, призванное из могилы, будто некий мстительный дух.

— Нигилан…

— Капитан, — ответило наваждение, его голос потрескивал подобно иссохшей земле, испеченной под безжалостным солнцем. Его жгучие красные глаза вспыхнули.

Шок Кадая быстро прошел, и он напрягся, подчиняясь праведному гневу.

— Отступник, — взревел он.

От созерцания воина грудь Дак’ира охватила сильнейшая боль, и он погрузился в иномирье своих грёз.

Храм исчез, и осталось лишь серое небо Морибара. В бесконечный стальной небосвод устремлялись костяные монолиты, вдоль бесчисленных кладбищенских дорог тянулись ряды склепов, поля мавзолеев и долины гробниц. Через легионы могил и фаланги склепов, вдоль погруженных в катакомбы батальонов усыпальниц, Дак’ир шел по дороге, пока не достиг конца.

И здесь, под холодной сырой землей, лежала огромная печь крематория — кипящая, горящая, ее мерцающее зарево было ни теплым, ни манящим.

Видение изменилось, и тело Дак’ира пронзила боль. Он схватился за грудь, но черного панциря там больше не было. Он вновь был скаутом, стоящим у края крематория — огромной огненной ямы, достаточно большой, чтобы поглотить Титана, и горящей, все время горящей в жидком ядре Морибара.

Дак’ир увидел двух Астартес, карабкающихся по краю этих врат адской погибели. Нигилан отчаянно цеплялся за капитана Ушорака, чьи черные доспехи покрывались выбоинами и трещинами от исходящего снизу сильнейшего жара.

В каверне бушевал сильный пожар. Он пузырился и выбрасывал в воздух огненные каскады плюмажей лавы. Из крематория вырвался гигантский столб огня. Дак’ир закрыл глаза, когда огненный вал накрыл воинов.

Чьи-то сильные руки схватили Дак’ира за плечо и оттянули от пламени, поглотившего отступников, которых они хотели предать правосудию, но не убить. Нигилан, едва видимый за плотной завесой огня, кричал, и его лицо горело…

Вновь оказавшись в настоящем, на Дак’ира нахлынуло тошнотворное головокружение, и он попытался взять себя в руки. Во рту у него был привкус крови, и в глазах мельтешили черные точки. Стянув боевой шлем, он пытался вдохнуть.

В храме кто-то говорил…

— Ты ведь умер, — подозрительно сказал Кадай, смотря на воина. Он старался побороть невидимое давление, не дающее ему нанести удар по отступнику, но его руки стали будто свинцовыми.

— Я выжил, — ответил Нигилан, чье травмированное лицо исказилось от поддерживания психического давления, против воли Саламандр держащего поле битвы в стазисе.

— Ты должен был встретить правосудие, а не смерть, — сказал ему Кадай, а затем мстительно улыбнулся. — Ты вызвал перегрузку крематория, всколыхнувшую и без того нестабильное ядро Морибара, чтобы спасти собственную шкуру, и попытаться убить меня и моих братьев в начавшейся суматохе. Гибель Ушорака было твоих рук дело, твоих и его.

— Не смей говорить о нем! — закричал Нигилан, и из его глаз, сжатых кулаков и психосилового посоха вырвались алые молнии. После мимолетной вспышки ярости к Воину Дракона вернулось самообладание. — Убийца здесь ты, Кадай — ничтожный генералишко, который пойдет на все, лишь бы поймать свою добычу. Но, возможно, ты прав… я умер и возродился.

Кадаю удалось приподнять инферно-пистолет. Нигилан постепенно слабел. Капитан готовился одним рывком поднять его и пристрелить предателя на месте, когда тело Говорящего забилось в конвульсиях.

— Это уже не важно, — добавил Воин Дракона, отступая обратно в тени парапета. — Только не для тебя…

Как только Нигилан разжал психическую хватку, Кадай выстрелил из инферно-пистолета, расплавив кусок парапета. Саламандры готовились кинуться за ним в погоню, когда окутавшая Говорящего ужасная аура необъяснимым образом подняла труп так, что он повис в воздухе, будто бы подвешенный на невидимом крюке.

Мучительно медленно он поднял подбородок, открыв уничтоженное разрывным снарядом лицо. Частично оставшаяся на окровавленном черепе гладкая красная плоть блестела в рассеянном свете. Голова Говорящего была похожа на разбившееся яйцо. Внутри виднелась светящаяся кобальтовая кожа. Сломанная кость превратилась в вызванное из темной нереальности злобное обличье, когда нечто… неестественное… пыталось проникнуть в материальное измерение.

Глаз сияющего мрака взглянул с потусторонней злостью. Когда-то выжженная на лбу Говорящего восьмиконечная звезда воспылала над материализирующимся чудовищем. Она становилась все более растянутой и будто бы живой, пульсируя подобно уродливому сердцу, когда тварь из варпа начала увеличиваться в размерах. Из смертной плоти пробивались похожие на луковицу наросты, увенчанные кусками позвонков. Его пальцы начали увеличиваться, будто бы их растягивали невидимыми нитками, и из них вырвались длинные, острые и черные когти. Широкая пасть существа в подражании первичной мутации Говорящего начала вытягиваться еще сильнее, пока не превратилась лишенную губ бездну, внутри которой извивался язык с тремя выступами, каждый из которых заканчивался окровавленной костью.

Культисты завопили от страха и обожания, когда труп Говорящего был полностью совращен. Жрецы-свежевальщики поклялись в своей немой преданности, вновь обратив цепные мечи на Саламандр.

Вырванное из эфирной дремы существо было первобытным и лишь частично разумным, и его пожирал сильный душевный голод. Взревев от ярости и муки, оно ринулось к Кадаю, поглотив по пути пару жрецов-свежевальщиков. Тварь заглотнула их подобно некому ужасному василиску, и когда добыча попала в его разбухшую глотку, Астартес услышали явственный хруст костей.

— Тварь… — выдохнул Кадай и схватился за рукоять громового молота, готовясь ударить демона изо всех сил. Нигилан продал свою душу темным силам, что только подтверждалось его преступными действиями.

— Умри, адское отродье! — воскликнул Век’шен, становясь между капитаном и освободившимся демоном. Вращая огненной глефой с такой скоростью, что она превратилась в пылающую дугу, чемпион роты нанес настолько мощный удар сверху вниз, что он разрубил бы даже воеводу орков. Демон парировал удар когтями, сжав ими глефу. Из рта-бездны метнулся язык и стремительно обернулся вокруг Век’шена. Саламандра открыл рот в бессловесном вопле, когда существо окончательно его сокрушило.

Кадай взревел и бросился на демона, когда обмякшее тело его боевого брата, раздавленное в том месте, где его стиснул язык, рухнуло не землю.

Дак’ир приходил в чувство. Говорящий был мертв, хотя он и не видел, как это произошло, тот лежал с простреленной головой у ног Кадая. Но он пропустил не только это, пока находился во власти сна-воспоминания. За время, ушедшее на то, чтобы его тело и тренировки одолели вызванную воспоминанием длительную тошноту, Нигилан уже отступал в тени. Покинув фланговую позицию, Дак’ир бежал к нефу, решившись на преследование, когда группа культистов преградила ему путь.

— Цу’ган! — крикнул он, вспоров брюхо одного повстанца цепным мечом и выстрелив из болтера в лицо другого, — останови отступника!

Саламандра кивнул со столь редко проявляемой симпатией и бросился за Нигиланом.

Дак’ир пробивался сквозь разъяренную толпу, когда увидел поднимавшееся тело Говорящего, и почувствовал, как его кожу защипало от касания варпа…

Цу’ган бежал по нефу, убивая культистов кулаками, разрывая на куски сгрудившиеся кучи болтерным огнем. Краем глаза он едва видел Шен’кара, испепеляющего ряды еретических паразитов яркими струями пламени.

Выбив деревянную дверь позади храма, Цу’ган обнаружил ведущий к парапету пролет из каменных ступеней. Перепрыгивая по три ступени за раз при помощи серводвигателей в доспехах, он ворвался в затемненную приемную.

Внизу что-то происходило. Он услышал как Век’шен выкрикнул призыв к оружию, а затем опустилась тишина, будто бы все звуки исчезли во внезапно образовавшемся вакууме.

Возникшие в темноте горящие красные глаза одарили его холодным взглядом.

— Цу’ган… — сказал Нигилан, выходя из мрака.

— Предательское отродье! — с яростью выкрикнул Саламандра.

Но Цу’ган не поднял болтер и не поразил врага на месте. Он просто продолжал стоять, казалось, его мускулы были закованными в янтарь.

— Что… — начал он, но обнаружил, что и язык у него стал свинцовым.

— Колдовство, — сказал ему Нигилан, поверхность его психосилового посоха переливалась сверкающей энергией. Она отбрасывала во мрак эфемерные вспышки света, освещая устрашающий облик приближавшегося к неподвижному воину Астартес колдуна.

— Я могу убить тебя прямо сейчас, — откровенно произнес он. — Погасить свет в твоих глазах, и убить тебя, как Кадай Ушорака.

— Вам предложили искупление, — Цу’ган изо всех сил пытался сформулировать слова возражения, одной лишь силой воли заставляя язык повиноваться.

Зловещее выражение на лице Нигилана сменилось негодованием.

— Так это было искупление? Духовная кара от рук Элизия, пару часов с его хирургеонами-дознавателями — не это ли нам предложили? — Он безрадостно рассмеялся. — Этот ублюдок мог вынести лишь смертный приговор.

Ступив ближе, Нигилан заговорил искренним тоном.

— Ушорак предложил жизнь. Силу, — выдохнул он. — Свободу от кандалов, принуждающих нас прислуживать этому человеческому скоту, когда мы могли бы править им.

Говоря это, Воин Дракона сжал кулак, подойдя уже так близко, что Цу‘ган чувствовал медный запах его дыхания.

— Ты видишь, брат. Мы не настолько разные.

— Мы непохожи, предатель, — отрезал воин Саламандр, кривясь даже от простой попытки говорить.

Нигилан отступил назад, печально разведя руками.

— Тогда может выстрел в голову, чтобы закончить мою ересь? — его приподнятая губа выражала неудовольствие. — Или лишение звание, или клеймо кающегося вместо моих штифтов выслуги лет?

Он покачал головой.

— Нет… не думаю. Хотя, возможно, я отмечу тебя клеймом, брат, — Нигилан показал Саламандре ладонь и широко развел пальцы. — Интересно, ты будешь сопротивляться разложению сильнее, чем та человеческая марионетка?

Цу’ган вздрогнул при приближении Нигилана, ожидая, что в любое мгновение он выпустит всю существующую мерзость Хаоса.

— Не бойся, — проскрежетал Нигилан, насмешливо сжав руку обратно в кулак.

— Я ничего не боюсь, — рявкнул Цу’ган.

Колдун презрительно фыркнул.

— Ты боишься всего, Саламандра.

Цу’ган почувствовал, как его ботинки заскребли по полу, когда психическая сила потянула его к краю парапета.

— Хватит разговоров, — выплюнул он. — Сбрось меня. Если тебе так хочется, переломай мое тело. Орден выследит тебя, отступник, и в следующий раз не дадут шанс на искупление.

Нигилан взглянул на него так, как взрослый смотрит на несмышленого ребенка.

— Ты все еще не понимаешь, нет?

Тело Цу’гана медленно развернулось так, чтобы он смог увидеть происходившую внизу битву.

Культисты падали толпами, сожженные из огнемета Шен’кара или же выпотрошенные цепным мечом Дак’ира. Его братья сражались на пределе своих сил, сдерживая орду, пока их возлюбленный капитан сражался за свою жизнь.

Доспехи ручной работы Кадая были пробиты в десятке мест от нападений демонического существа, облаченного в плоть Говорящего. Когти, подобные длинным прорезям, в которых виднелась сама ночь, градом ударов сыпались на капитана, но он выдерживал их, проводя ответные атаки громовым молотом. В его устах звучало имя Вулкана, когда из навершия выкованного в кузне молота с треском вырвалась молния и опалила заимствованную плоть демона.

— Я был предан Ушораку, прямо как ты своему капитану… — сказал Нигилан на ухо Цу’гану, пока тот смотрел на разворачивающуюся внизу битву с порождением ада.

Кадай ударил демона в плечо, сокрушив кость, и конечность того безвольно повисла.

— … Кадай убил его, — продолжил Нигилан. — Он заставил нас искать утешение в Оке. Мы бежали и оставались там на протяжении десятилетий…

В прорехах приземистой фигуры демона зашипел ихор, он цеплялся за реальность все слабее, пока Кадай неутомимо разил его кулаком и молотом.

— … В той реальности время течет по-другому. Нам казалось, будто прошли столетия, прежде чем мы нашли выход оттуда.

Из раздувшегося горла демонического существа вырвался хор воплей, когда Кадай сокрушил его череп и изгнал обратно в варп, вместе с поглощенными им душами, молившими о помощи.

— Он изменил меня. Открыл мне глаза. Теперь я вижу многое. Цу’ган, тебя ожидает великая судьба, но ее омрачает некто другой, — Нигилан слегка кивнул в сторону Дак’ира.

Игнеец сражался с отвагой, рубя последних культистов на пути к Кадаю.

— Даже сейчас он мчится к твоему капитану… — коварно сказал Нигилан, — надеясь получить его расположение.

Цу’ган знал, что лживому языку предателя нельзя было верить, но сказанные им слова повторяли его давно зародившиеся подозрения.

И так, без ведома Саламандры, Нигилан посадил семя. Но суть его была не демонической. Нет, оно исходило из мелочной ревности и амбиций, именно из того, против чего у Цу‘гана не было защиты.

— Этот культ, — продолжил давить Воин Дракона, — Он — ничто. Стратос ничто. Даже сам город бессмысленный. Все это было ради него!

Кадай тяжело опирался на громовой молот, устав после убийства демона.

Нигилан улыбнулся, и покрытая шрамами кожа его лица заскрипела.

Капитан за капитана.

Понимание поразило Цу’гана подобно холодному клинку.

Слишком поздно он заметил приблизившуюся сзади тень. Воины Дракона, наконец, захлопнули ловушку. Бросив пост, он позволил им проникнуть мимо стражей Саламандр. Культисты служили лишь в качестве отвлечения, истинный же враг появился лишь сейчас.

Каким же он был дураком.

— Нет!

Одной лишь силой воли он сломил психическую хватку Нигилана. Проревев имя капитана, Цу’ган соскочил с парапета. Хриплый смех следовал за ним весь путь вниз.

Дак’ир почти достиг Кадая, когда отступник поднял мультимелту. Выкрикнув предупреждение, он метнулся к капитану. Кадай повернулся к нему, в то же время услышав доносившийся сверху крик Цу’гана, а затем проследил за наполненными ужасом глазами Дак’ира.

Темноту прорезал сверкающий луч.

Он попал в Кадая, и его тело испарилось в актинической вспышке.

Интенсивный порыв жара сбил Дак’ира с ног — ударная волна ужасного взрыва мельты. Он почувствовал запах опаленной плоти. В его чувства ворвался раскаленный шип агонии. Его лицо горело, как во сне…

Дак’ир понял, что сейчас потеряет сознание, его тело готовилось выключиться, когда анабиозная мембрана отметила перенесенные воином обширные травмы. Смутно, как если бы он был похоронен заживо и слушая из под слоя земли, он услышал голос сержанта Н’келна и его боевых братьев. Дак’ир сумел повернуть голову. Последнее, что он увидел, прежде чем сознание покинуло его, был Цу’ган, бросившийся на колени перед обугленными останками их капитана.

Проснувшись, Дак’ир обнаружил, что лежит в апотекарионе «Гнева Вулкана». Внутри аскетичного зала было холодно как в могиле, мрак рассеивался светящимися символами на медицинской аппаратуре вокруг него.

С пробуждением пришли воспоминания, а с ними — горе и отчаяние.

Кадай был мертв.

— Добро пожаловать обратно, брат, — произнес тихий голос. Лицо Фугиса было более тонким и изможденным чем когда-либо, когда он возник над Дак’иром.

Душевная мука дополнялась физической болью, и Дак’ир потянулся к лицу, когда оно начало печь.

Фугис схватил его запястье, прежде чем он успел прикоснуться к нему.

— Я бы этого не делал, — предупредил он сержанта. — Твоя кожа очень сильно обгорела. Ты исцеляешься, но плоть все еще чрезмерно нежная.

Фугис отпустил руку, и Дак’ир убрал ее. Чтобы ослабить боль, апотекарий ввел ему порцию наркотиков через внутривенную капельницу.

Дак’ир расслабился, когда болеутоляющие начало действовать, катализируя естественные регенеративные процессы его тела.

— Что случилось? — его горло казалось шершавым и воспаленным, и ему приходилось выдавливать из себя слова. Фугис отступил от медицинского стола Дак’ира чтобы проверить контрольные приборы. При ходьбе он прихрамывал — на его ноге была закреплена временная аугметическая шина для заживления перелома, полученного во время падения. Фугис был упрямым до жестокосердия, и ничто не могло помешать ему продолжать свою работу.

— Стратос спасен, — просто сказал он, стоя спиной к Саламандре. — Когда Говорящий погиб и наши огнеметы снова смогли работать, повстанцы были быстро уничтожены. Бури прекратились через час после того, как мы вернулись на площадь Аереона. Библиарий Пириил прибыл спустя двадцать минут с остальными силами роты для поддержки войск Н’келна, который захватил стену и уже был на пути к Ауре Иерону…

— Но не успел спасти Кадая, — закончил вместо него Дак’ир.

Фугис прекратил работать и сжал приборную панель, которую он отлаживал.

— Да, даже его генное семя не удалось спасти.

Комната погрузилась в продолжительную наполненную горем тишину, прежде чем апотекарий продолжил.

— Корабль, тип «Буревестник», покинул планету, но мы слишком опоздали, чтобы начинать преследование.

Злоба в голосе Дак’ира могла покорежить металл.

— Нигилан и остальные отступники сбежали.

— Одному Вулкану известно куда, — ответил Фугис, повернувшись к пациенту лицом. — Третьей ротой командует библиарий Пириил, до тех пор как Магистр Ордена Ту’Шан не назначит кого-то на постоянной основе.

Дак’ир нахмурился.

— Мы летим домой?

— Наше дежурство в Поясе Адрона закончено. Мы возвращаемся на Прометей, чтобы восстановить силы и зализать раны.

— Мое лицо… — отважился сказать Дак’ир после долгой паузы, — я хочу увидеть его.

— Конечно, — произнес Фугис и показал Саламандре зеркало.

Часть лица Дак‘ира была обожжена. Почти половина его ониксово-черной кожи стала практически белой из-за сильного жара от выстрела мельты. Грубое и злое, оно, тем не менее, выглядело почти человеческим.

— Реакция на интенсивное излучение, — начал объяснять Фугис. — Повреждение привело к регрессии клеток, вернувшись к форме, предшествующей генетическому почернению кожи, когда ты стал Астартес. Я пока не могу сказать наверняка, но она не показывает признаков немедленной регенерации.

Дак’ир продолжал смотреть, затерявшись в глубинах собственного отражения и подобии человечности в нем. Фугис прервал размышления Саламандры.

— Я тебя оставлю в покое, а это — унесу, — произнес он, забирая зеркало. — Твое состояние стабильно, и сейчас я больше ничем не могу тебе помочь. Я вернусь через пару часов. Твоему телу нужно время для исцеления, прежде чем ты снова сможешь сражаться. Отдыхай, — сказал ему апотекарий. — Надеюсь, когда я вернусь, ты все еще будешь здесь.

Апотекарий вышел и похромал в какую-то другую часть корабля. Но когда дверь за ним закрылась с шипением стравливаемого воздуха, Дак’ир понял, что был здесь не один.

— Цу’ган?

Он почувствовал присутствие брата даже до того, как увидел его выходящим из теней.

— Брат, — тепло прохрипел Дак’ир, вспоминая момент близости между ними, когда они вместе сражались в храме.

Сердечность испарилась, подобно украденному холодным ветром теплу огня, когда Дак’ир увидел мрачное лицо Цу’гана.

— Ты непригоден быть Астартес, — без обиняков сказал он. — Смерть Кадая на твоих руках, игнеец. Если бы ты не послал меня за отступником, если бы ты был достаточно быстрым, чтобы отреагировать на возникшую опасность, мы бы не потеряли капитана.

Горящие глаза Цу’гана были холодными как лед.

— Я этого не забуду.

Дак’ир был настолько ошеломлен и даже не нашелся, что ответить, прежде чем Цу’ган повернулся к нему спиной и вышел из апотекариона.

Сердце и душа Дак’ира наполнилась мукой, пока он пытался отбросить ужасные обвинения брата, но затем усталость взяла верх, и он погрузился в глубокий прерывистый сон.

Впервые за сорок лет сон изменился…

Сидя в десантном отсеке «Буревестника», Нигилан вновь и вновь крутил в руке устройство, украденное из хранилища в глубинах Кирриона. Вокруг колдуна находились другие Воины Дракона — великан Рамлек, выдыхавший из воздухораспределительной решетки крошечные кусочки пепла и золы в попытке совладать с бесконечным гневом; Гор’ган, его чешуйчатая кожа опадала, когда он снял боевой шлем, баюкающий мульти-мельту подобно домашнему любимцу; Нор‘хак, привередливо и методично собиравший и разбиравший свое оружие. Еще был Экрин, его пилот, оставшийся охранять «Буревестник», чьи кости-лезвия на предплечьях были тщательно спрятаны под силовыми доспехами, пока он вел корабль к конечной точке назначения.

Воины Дракона пошли на огромный риск, пытаясь добыть устройство, им даже пришлось разжечь настоящее восстание ради отвлечения внимания от своих передвижений. Смерть Кадая в результате уловки особенно удовлетворяла, это был неожиданный, хотя и приятный сюрприз для Нигилана.

«Буревестник» находился в полной готовности даже прежде, чем ловушка в Ауре Иероне захлопнулась. Пока рвущиеся толпы самоубийственных культистов обеспечивали им прикрытие, отступники быстро покинули атмосферу Стратоса.

— Как мало они понимают… — проскрежетал Нигилан, внимательно изучая каждую грань позолоченного предмета на ладони. Казалось бы, такой безвредный кусочек загадки, внутри двенадцати пятиугольных поверхностей, вдоль ортодромов эзотерического писания, обволакивавшего его двенадцатигранную поверхность, там был способ раскрыть тайны.

В этом и состояла цель дешифрекса — открывать то, что было скрыто. Нигилан столкнулся с этой загадкой в свитках Келока, древних пергаментах, которые он и Ушорак сорок лет назад забрали из могилы Келока на Морибаре. Тот был технократом и недооцененным гением. Он создал нечто — оружие, намного превосходившее все то, что могла предоставить убогая наука текущего века распада. Нигилан хотел воссоздать его работу.

Более тысячи лет внутри Глаза Ужаса он терпеливо вынашивал свою месть, и теперь, наконец, начал получать то, что ему нужно было для уничтожения своих врагов.

— Приближаемся к «Адскому ловчему», — по воксу прозвучал загробный голос Экрина.

Нигилан застегнул гравиподвески. Когда они сомкнулись над его бронированными плечами, удерживая его на месте во время посадки, он уставился в смотровую щель «Буревестника». Там, на фоне успокоившегося кобальтового моря, виднелся стоявший на якоре корабль цвета расплавленного металла. Это был древний корабль со старыми ранами и еще более старыми призраками. Его нос имел форму зазубренного лезвия, будто бы пробившего в пустоте дыру. По его бортам располагались батареи орудий, чья пушечная бронха была серой и почерневшей от пороха. Десятки башен и антенн тянулись вверх подобно скрюченным пальцам.

Корабль вошел в Глаз Ужаса обычной боевой баржей, но вышел оттуда уже чем-то совершенно иным. Это было судно Нигилана, и на борту колдуна уже ждали его воины — отступники, наемники и перебежчики; пираты, налетчики и грабители. Они собрались здесь, чтобы стать свидетелями его победы и медленного воплощения в жизнь его желания — тотального и полного уничтожения Ноктюрна, а вместе с ним и смерти Саламандр.

 

Адская ночь

Дождь не может идти все время…

Настроение солдата, помогавшего тащить через болото взятую на передок лазпушку, было подавленным.

«Сотрясатели» начали артобстрел. Неторопливое и размеренное бам-бам — пауза — бам-бам в глубоком тылу — в окрестностях штабного бастиона заставляло солдата инстинктивно вздрагивать каждый раз, когда снаряд завывал над головой.

Это было глупо: смертельный груз, выстреливаемый осадными орудиями, был, по крайней мере, в тридцати метрах от земли на апексе своей траектории, и, тем не менее, он по-прежнему пригибался.

Выживание стояло высоко в списке приоритетов солдата, выживание и, конечно же, служба Императору.

Аве Император.

Его внимание привлек вопль справа от него, хоть и приглушенный гулом дождя. Он повернулся, из его носа текли ручейки, и увидел, что лазпушка провалилась. Одно из задних колес ее лафета погрузилось в грязь, засасываемое невидимым болотом. — Босток, дай мне руку. — Старик Генк, кадровый солдат скорчил рожу Бостоку, пытаясь загнать приклад лазгана под застрявшее колесо и использовать его как рычаг.

Трассирующий огонь хлестнул над головой, полосы магния разрезали темноту. Они шипели, пронзая пелену дождя.

Босток заворчал. Пригнувшись, он с трудом заковылял на помощь товарищу-канониру. Присоединив свое оружие к обнадеживающему рытью, он толкнул его вниз и попытался запихнуть под колесо.

— Засунь его поглубже, — посоветовал Генк, морщины на его обветренном лице становились темными трещинами с каждой далекой вспышкой осадных снарядов, ударяющих в пустотный щит.

Хотя каждое попадание приносило новый всплеск энергии, расходящейся по щиту, оборона города держалась. Если 135-я фаланга собирается пробить ее — ради славы Императора и праведного желания — тогда им надо добавить огневой мощи.

— Перегрузить генераторы, — сказал сержант Харвер.

— Подвести наши орудия ближе, — распорядился он. — Приказ полковника Тенча.

Не очень изысканно, но они были Гвардией — Молотом Императора: прямолинейность делала простых солдат лучше.

Генк начал паниковать: они отставали.

Группы солдат фаланги тянули тяжелое оружие и быстро маршировали в боевых порядках по полю боя, изрытому брошенными траншеями, утыканному пучками колючей проволоки, торчащими как дикая трава в некой пустынной прерии.

Понадобится много людей, чтобы снять осаду; еще больше, да еще с артиллерийской поддержкой, чтобы полностью разрушить действующий пустотный щит. У людей фаланги было приблизительно десять тысяч душ, готовых пожертвовать свои жизни ради славы Трона; больших пушек, во всяком случае, снарядов для них, у них не было. Канцелярская ошибка Департаменто Муниторум стоила боевой группе нехватки около пятидесяти тысяч противотанковых снарядов. Меньше снарядов означало больше пушечного мяса. Немедленно была принята более агрессивная стратегия: все лазпушки и тяжелое оружие подтянуть на пятьсот метров и открыть огонь по пустотному щиту.

Фаланге не повезло: войны легче вести через далекое перекрестие прицела. И безопаснее. Бостоку тоже не повезло.

Хотя они с Генком старались изо всех сил, вытаскивая орудие, он заметил, как несколько его товарищей упали от ответного огня мятежников, удобно устроившихся позади своего щита, в своей броне и фраговых огневых позициях.

Ублюдки.

Готов поспорить, что и сухие при этом, подумал уныло Босток. Его плащ расстегнулся, зацепившись за ручку вертикальной наводки, и он громко выругался, когда ливень промочил его красно-коричневую стандартную униформу.

Когда он застегнул плащ и натянул сильнее шлем с широкими полями, впереди раздался приглушенный крик — расчет тяжелого болтера и половина пехотного отделения исчезли из поля зрения, словно проглоченные землей. Некоторые из старых огневых позиций и траншей оставались пустыми, исключая того, что сейчас они были заполнены грязной водой и жижей и представляли такую же смертельную опасность, что и зыбучие пески.

Босток пробормотал молитву, сотворив знак аквилы. По крайней мере, это был не он и не Генк.

— Будь проклято Око, вы чего застряли, солдаты?

Это был сержант Харвер. Шум был оглушительным, шум и артиллерийский обстрел. Он должен был орать, чтобы его просто услышали. Не то, чтобы Харвер всегда только орал, когда обращался к отделению.

— Тащите эту фрагову штуковину, болотные крысы, — подбодрил он. — Вы еле тащитесь, солдаты.

Харвер жевал толстую сигару из виноградных листьев, торчащую под черной линией его закрученных усов. Он либо не замечал, либо ему было все равно, что она давно погасла и висела как толстый, мокрый палец из угла его рта.

Треск статики из радиостанции вокс-оператора прервал тираду сержанта.

— Больше звука: громче, Ропер, громче.

Вокс-оператор Ропер кивнул, после чего опустил устройство на землю, и стал возиться с настройками.

Через несколько секунд сигнал усилился и вернулся с голосом сержанта Рампе.

— … Замечен враг! Они на ничейной земле! Ублюдки за пределами щита! Я вижу, вот дерь…

— Рампе, Рампе, — Харвер рычал в трубку. — Ответь, мужик! — Его внимание переключилось на Ропера.

— Быстро другой канал, солдат, будь так добр.

Ропер уже работал над этим. Каналы связи, соединяющие пехотные отделения с артиллерийским командованием и друг с другом, переключались в мешанине помех, криков и странно приглушенной стрельбы.

Наконец, они получили ответ.

— …аливайте отсюда! Трон Земли, это не возм…

Голос затих, но связь не нарушилась. Было слышно усилившуюся отдаленную стрельбу и что-то еще.

— Я слышал… — начал Харвер.

— Колокола, сэр, — предположил Ропер в редком приступе разговорчивости. — Это звонили колокола.

Помехи оборвали связь, и в этот раз Харвер повернулся к солдату Бостоку, который почти сдался, пытаясь высвободить лазпушку.

Колокола не прекращали звонить. Они звучали и в этой части поля битвы тоже.

— Может быть, ветер принес звуки, сэр? — предположил Генк, заляпанный грязью от своих потуг.

Слишком громко, слишком близко, чтобы быть просто ветром, подумал Босток и вытащил лазган, повернувшись лицом к темноте.

Там были силуэты, дергающиеся как в покадровой съемке с каждым вспышкой пустотного щита — это были его товарищи, находящиеся в пятистах метрах.

Босток прищурился.

Там было что-то еще. Не орудия и не Фаланга, и даже не повстанцы.

Что-то белое и трепещущее в порывах невидимого ветра. Дождь лил плотной стеной, не было ни дуновения, и воздух над полем боя застыл неподвижно.

— Серж, среди нас есть кто-нибудь из Экклезиархии?

— Нет, солдат, только собственность Императора: ботинки, штыки и кровь.

Босток указал на белое мелькание.

— Тогда кто это, фраг подери?

Но мелькание уже исчезло. Хотя колокола звонили. Громче и громче.

В пятидесяти метрах от них кричали люди. И бежали.

Босток видел их лица через прицел винтовки, видел написанный на них ужас. Потом они исчезли. Он осмотрел местность, используя оптический прицел как магнокуляр, но не нашел их. Сначала Босток подумал, что они упали в ров, как замеченные им ранее тяжелый болтер и пехотинцы, но он не видел ни рвов, ни траншей, ни огневых позиций, куда они могли провалиться. Но их, несомненно, утащили те, кто двигались среди них.

Все больше криков, слившихся с колоколами в тревожный шум.

Это испугало сержанта Харвера — солдаты Фаланги исчезали во всех направлениях.

— Босток, Генк, разверните пушку, — приказал он, выпустив свой служебный пистолет.

Лазпушка крепко и надежно застряла, но используя вертлюжный станок, можно было развернуть ее в боевую позицию. Генк бросился вокруг станка, не уверенный в том, что происходит, но прибегнув к приказам, чтобы взять себя в руки и не поддаться растущему страху. Он дернул фиксирующий палец сильнее чем было нужно, и развернул орудие в сторону белых проблесков и воплей, как того требовал сержант.

— Прикрывающий огонь, мистер Ропер, — добавил Харвер, и вокс-оператор швырнул квадратную рацию себе на спину и вытащил лазган, заняв стрелковую позицию лежа сразу за лазпушкой.

Босток занял свою позицию за щитом, вставив новую энергобатарею в казенник орудия.

— Готово!

— На твой выбор, солдат, — сказал Харвер.

Генку не нужно было письменное приглашение. Он прильнул к прицелу, выискивая мелькание, и оттянул спусковой механизм.

Красные раскаленные лучи пронзили ночь. Генк открыл подавляющий огонь по переднему сектору, что отдавало страхом и отчаянием. К моменту прекращения стрельбы он весь взмок и не от жара выстрела.

Колокола по-прежнему звонили, хотя было невозможно установить их происхождение. Закрытый щитом город, выглядевший черным пятно на почти темном полотне, был слишком далеко, а резонирующий гул звучал близко и вокруг них.

Бриз принес запах пороха; запах и крики.

Босток попытался рассмотреть что-нибудь сквозь проливной дождь, который маскировал лучше любой камуфляжной окраски.

Мелькания все еще не исчезли, мимолетные и расплывчатые … и они приближались.

— Еще раз, будь любезен, — приказал Харвер, его голоса поразила странная дрожь.

Бостоку понадобилось несколько секунд, чтобы распознать в ней страх.

— Готово! — доложил он, загнав вторую энергобатарею.

— Не останавливайтесь, сэр, — сказал Ропер и прицелился из лазгана, прежде чем выстрелить.

Сержант Харвер ответил выстрелом из своего оружия, треск пистолета присоединился к стрельбе.

Оглядевшись, Босток обнаружил, что они одни; островок Фаланги в море грязи, но передовая линия приближалась к ним. Они бежали, безудержно гонимые абсолютным страхом. Люди исчезали на бегу, засасываемые под землю,

— Сержант… — начал говорить Босток.

Впереди, внутри приближающейся линии что-то двигалось, охотясь как пираньи, преследующие косяк перепуганных рыб.

Харвер почти сошел с ума, стреляя импульсивно. Некоторые из его выстрелов и залпов лазпушки Генка разрывали своих же солдат.

Ропер все еще владел собой и бросился вперед, когда закончились боеприпасы.

— Ч-ч… — произнес Харвер, когда Босток вскочил и побежал как угорелый.

Ропер исчез мгновенье спустя. Ни криков о помощи, ничего; просто прекратилась стрельба из его лазгана, а затем тишина сообщила о смерти бесстрашного вокс-офицера.

Сердце молотило в груди, его плащ был расстегнут, подставляя его стихии. Босток бежал, обещая больше никогда не жаловаться на судьбу, если Император просто пощадит его в этот раз. Убережет его от того, чтобы быть затянутым в землю и похороненным заживо. Он не хотел умирать так.

Босток должно быть волочил ноги, потому что солдат передовой линии обогнали его. Солдат слева от него исчез, его смерть предвещало белое мелькание и дуновение чего-то старого и влажного. Другой, прямо впереди, был разорван, и Босток уклонился в сторону, чтобы не разделить его участь. Он рискнул оглянуться. Харвер и Генк исчезли, лазпушка по-прежнему стояла застрявшей, но теперь брошенная или захваченная, этого он не знал.

Кто-то из Фаланги организовывал отход с боем. Отважно, но что они должны сделать, чтобы отразить нападение? Такого врага Босток никогда не видел и не знал.

Бег было все, что его сейчас занимало, бег ради своей жизни.

Просто добраться до артиллерийских батарей, и я буду в порядке.

Но затем замогильный вопль раздался впереди, и Босток увидел белое мелькание возле осадных орудий. Артиллерист исчез под землей, его кепка осталась на решетке орудийной платформы.

Большой комок парализующей паники в груди Бостока поднялся в глотку, угрожая удушьем.

Нельзя бежать назад, нельзя бежать вперед…

Он повернул налево. Может быть, он сможет найти окольный путь в штаб бастиона.

Нет, слишком далеко. Они доберутся до него раньше.

В темноте и среди дождя он не смог даже увидеть огромное строение. Ни одна сигнальная лампа не направляла его, ни одного прожектора, чтобы зацепиться. Смерть, как тьма, была близка.

Колокола звонили.

Люди кричали.

Босток бежал, его зрение рассыпалось в абсолютный ужас, кусочки ударялись друг о друга как в калейдоскопе.

Прочь отсюда… Пожалуйста, Трон, о…

Земля под его ногами превратилась в болото, и Босток застрял. Он запаниковал, думая, что его почти схватили, когда понял, что провалился в воронку по самый подбородок. Борясь с желанием бежать, он опустился ниже, пока грязная вода не достигла его носа, наполнившей ноздри ужасным и затхлым запахом. Цепляясь за край дрожащими, замерзшими пальцами, он молил Императора об окончании ночи, прекращении дождя и звона колоколов. Но звон колокола не прекратился. Они просто продолжали звонить.

* * *

Три недели спустя…

— Пятьдесят метров до посадки, — сообщил Ха'кен. Голос пилота звучал жестко из вокс-динамика в Отсеке-Святилище «Огненной виверны».

Через бортовое смотровое окно штурмового корабля Дак'ир видел серый день, льющий дождем.

Ха'кен развернул корабль, летя курсом, который приведет их в нескольких метрах от Скалы Милосердия — штаба 135-й фаланги и Имперских сил, к которым они присоединились на Вапорисе. Когда штурмовой корабль заложил вираж, сузив обзор Дакʼиру вниз, появилась промокшее поле с грязными лужами и похожими на слякоть огневыми позициями.

Дак'иру было интересно увидеть больше.

— Брат, — произнес он в вокс-динамик, — открой посадочную рампу.

— Как пожелаешь, брат-сержант. Посадка через двадцать метров.

Ха'кен отключил запирающие протоколы, которые держали люки «Громового ястреба» во время перелета закрытыми. Когда операционная руна загорелась зеленым, Дак'ир нажал ее и рампа начала открываться и опускаться.

Свет и воздух ворвались в боевое отделение штурмового корабля, где боевые братья Дак'ира сидели в задумчивом молчании. Даже в пасмурном рассвете их ярко-зеленая броня блеснула, изображение рычащего огненного дракона на левых наплечниках — оранжевое на черном поле — говорило о том, что они были Саламандрами 3-й роты.

Слабый свет озарил их силовые доспехи и приглушил яркое пламя в глазах. Пылая красным цветом добытого огня, оно отражало жар вулканической родины Саламандр — Ноктюрна.

— Большая разница с кузнечными ямами под Горой Смертельного огня, — простонал Ба'кен.

Дак'ир не мог видеть лица брата под шлемом, но знал, что тот тоже хмурится на суровую погоду.

— К тому же влажно, — добавил Эмек, встав рядом с огромной фигурой Ба'кена и заглянув через широкие плечи Да'кира. — Но с другой стороны, что еще мы ожидали от муссонного мира?

Земля приближалась, чтобы встретить их, и когда Ха'кен выровнял «Огненную виверну», все великолепие Скалы Милосердия растелилось перед ними.

Когда-то она могла быть красивой, но теперь бастион припал к земле, как безобразная горгулья на коричневой грязевой равнине. Угловые орудийные башни, ощетинившись автопушками и тяжелыми стабберами, сокрушили ангельские шпили, что когда-то возвышались в бушующем небе Вапориса; аблятивная броня скрыла настенную живопись и вычурные колонны; старые триумфальные ворота с фресками и витиеватой филигранью заменили чем-то серым, темным и практичным. Эти специфические детали не были известны Дак'иру, но он видел в изгибах сооружения эхо его архитектурного значения, намеки на что-то искусное, а не просто функциональное.

— Вижу мы не единственные новоприбывшие, — сказал Ба'кен. Остальные Саламандры в открытом люке последовали за его взглядом туда, где «Валькирия» приземлилась в грязь, ее посадочные опоры медленно погружались.

— Имперский комиссариат, — ответил Эмек, узнав служебный знак на борту транспорта.

Да'кир молчал. Его взгляд скользнул вдоль горизонта к далекому городу Афиуму и пустотному куполу, окружавшему его. Даже сквозь гул двигателей штурмового корабля он слышал гудение генераторов, питающих поле. Они были похожи на те, что защищали города-убежища его родного мира от землетрясений и вулканических извержений, которые были частью жизни мужественного народа Ноктюрна. Воздух был насыщен запахом озона — еще один побочный продукт пустотных полей. Даже постоянный дождь не мог смыть его.

Когда «Огненная виверна» приземлилась с визгом стабилизирующих двигателей, Дак'ир закрыл глаза. Дождь проникал через люк, и он позволил ему стучать по доспехам. Его приятный звук успокаивал. Дождь — по крайней мере, его прохладная, некислотная разновидность — был редок на Ноктюрне и даже через броню он наслаждался ощущением. Тем не менее, вместе с ним пришло что-то еще, что-то глубинное. Это было беспокойство, тревога, чувство настороженности.

Я тоже это чувствую, раздался голос в голове Дак'ира, и его глаза снова распахнулись. Он повернулся к брату Пириилу, внимательно наблюдающему за ним. Пириил был библиарием, обладателем психических навыков, и он мог читать мысли людей так же как те — открытую книгу. Глаза псайкера вспыхнули лазурно-голубым светом, прежде чем снова стать ярко-красными. Дак'иру не нравилась мысль, что кто-то копошится в его подсознании, но он чувствовал, что Пириил едва скользнул по поверхности его разума. И все же Дак'ир отвернулся и был рад, когда земля наконец встретила их, и «Огненная виверна» приземлился.

Когда Саламандры высадились, бриз принес холодный треск лазерного огня.

На другой стороне грязевого поля всего в пятидесяти метрах от подъездного пути к Скале Милосердия расстрельная команда комиссариата казнила предателя.

Полковник Имперской Гвардии в красно-коричневой форме фаланги забился в конвульсиях, когда раскаленные заряды поразили его, и затих. Привязанный к толстому, деревянному столбу, он повис на веревках. Сначала подогнулись его колени, и он осел, затем его голова наклонилась вперед, глаза раскрылись и остекленели.

Комиссар, должность которого выдавали его атрибуты, смотрел, как его телохранители поднимают лазганы на грудь и маршируют с места казни. Когда он повернулся, чтобы последовать за ними, его взгляд встретился с Дак'иром. Дождь лился через края фуражки, в центре которой над козырьком располагался значок серебряного черепа. Глаза комиссара были скрыты тенью козырька, но, тем не менее, отдавали холодом и суровостью. Имперский офицер не остановился. Он уже возвращался в бастион, когда последний из Саламандр вышел и рампы закрылись.

Дак'ир задумался над тем, какие события могли побудить полковника к такому жестокому финалу, и огорчился, увидев, как снова поднимается «Огненная виверна», оставляя их одних в этом месте.

— Такова судьба всех предателей, — заметил с горечью Цу'ган.

Даже за линзами шлема взгляд Цу'гана был жестким. Дак'ир ответил тем же.

Между двумя сержантами Саламандр не было братской любви. До того как стать космодесантниками они находились на противоположных концах ноктюрнианской иерархии: Дак'ир — игнейский обитатель пещер и сирота, подобные которому никогда прежде не вступали в ряды Астартес; и Цу'ган, сын дворянина из города-убежища Гесиода, близкий к аристократии и богатству, насколько это было возможно на вулканическом мире смерти. Хотя в качестве сержантов они оба были равны в глазах своего капитана и Магистра Ордена, Цуʹган так не считал.

Дак'ир был не похож на большинство Саламандр, его человеческие качества были более сильными и явными, чем у боевых братьев. Из-за этого порой он оставался одиноким, почти изолированным. Цуʹган не раз замечал это, и решил, что это не просто редкость, а отклонение. С их первой миссии в качестве скаутов на мире-гробнице Морибар воинов разделила язвительность. В последующие годы она не уменьшилась.

— Тягостно видеть такую смерть, — сказал Даʹкир, — Хладнокровное убийство без шансов на искупление.

Многие Ордена космодесантников, и среди них Саламандры, верили в приказ и наказание, но они также практиковали раскаяние и возможность искупления. Только если брат был полностью потерян, отдавшись Губительным Силам, или был виновен в таких отвратительных деяниях, что не мог быть прощен или забыт, единственной альтернативой становилась смерть.

— Тогда тебе нужны нервы покрепче, игнеец, — усмехнулся Цуʼган, придавая слову пренебрежительный оттенок, — ибо твоему состраданию не место на расстрельном плацу.

— Это не слабость, брат, — свирепо ответил Дак'ир.

Пириил преднамеренно прошел между ними, чтобы предотвратить дальнейшую конфронтацию.

— Соберите свои отделения, братья-сержанты, — твердо сказал библиарий, — и следуйте за мной.

Оба выполнили приказ: Ба'кен, Эмек и семеро остальных построились за Дак'иром; в то время как Цу'ган вел такое же по численности отделение с точки высадки. Один из группы Цу'гана смерил Да'кира едва заметным презрительным взглядом, после чего сосредоточился на ауспике. Это был Ягон, заместитель Цу'гана и его главный любимчик. В то время как Цу'ган являл едва прикрытую угрозу и воинственность, Ягон был коварной змеей, намного более ядовитой и смертельной.

Дак'ир проигнорировал взгляд боевого брата и дал команду отделению двигаться вперед.

— Я могу подправить манеры, брат, — прошипел Баʹкен по закрытой радиосвязи, передаваемой в боевой шлем Дакʹира. — С удовольствием.

— Не сомневаюсь в этом, Ба'кен, — ответил Дак'ир, — но давай просто попробуем оставаться дружелюбными, хорошо?

— Как пожелаешь, сержант.

Дак'ир улыбнулся в своем шлеме. Ба'кен был его ближайшим другом в Ордене и сержант был вечно благодарен, что гигант — специалист по тяжелому вооружению прикрывал его спину.

Когда они прошли последние несколько метров к вратам бастиона, внимание Ба'кена обратилось на пустотный щит справа от Саламандр. Главный комиссар вместе со своим окружением уже скрылся в имперском командном центре. Над головой потемнели небеса, а дождь усилился. День уступал место ночи.

— Твоя тактическая оценка, брат Ба'кен? — спросил Пириил, заметив интерес товарища к щиту.

— Постоянный обстрел — единственный способ сокрушить пустотный щит. — Он замолчал, раздумывая. — Или подойти достаточно близко, чтобы проскользнуть в кратковременную брешь в поле и отключить генераторы.

Цу'ган иронически фыркнул.

— Значит, будем надеяться, что люди смогут сделать это, и вывести нас на расстояние удара, чтобы мы могли покинуть эту промокшую планету.

Дак'ир разозлился на оскорбление другого сержанта, но сдержал свои чувства. Он все равно подозревал, что оно наполовину было подстрекательством.

— Тогда скажите мне, братья, — добавил Пириил, впереди вырисовывались ворота бастиона, — почему они отступают со своей артиллерией?

На небольшой гряде, сразу под окрестностями бастиона отходили танки «Василиски». Их длинные орудия были развернуты в противоположную от поля битвы сторону, а сами танки занимали исходные позиции внутри защищенных внешних границ бастиона.

— Действительно почему? — спросил себя Дак'ир, когда они прошли через медленно открывающиеся ворота и вошли в Скалу Милосердия.

— Победа в Афиуме будет одержана крепкими тылами, отвагой и орудиями нашего Бессмертного Императора!

Главный комиссар читал проповедь, когда Саламандры появились в громадном зале бастиона.

Дак'ир обратил внимание на остатки декоративных фонтанов, колонн и мозаик — все превратилось в руины ради имперской военной машины.

Зал был огромен и позволял имперскому офицеру обращаться к почти десяти тысячам людей разного ранга и звания. Сержанты, капралы, пехотинцы, даже раненые и вспомогательный персонал были собраны перед комиссаром, который предвещал славный образ грядущей войны.

К его чести, он только вздрогнул, когда Астартес вошли в огромное помещение, продолжая свой вдохновляющий призыв к людям фаланги, которые продемонстрировали гораздо большее почтение Ангелам Смерти Императора.

Рожденные в Огне вошли и сняли шлемы, продемонстрировав черную как оникс кожу и красные глаза, которые тускло светились в полумраке. Вместе с почтением некоторые из гвардейцев выдали свой страх и благоговение перед Саламандрами.

Дак'ир отметил, что Цу'ган тонко улыбается, испытывая удовольствие от устрашения стоящих перед ним людей.

— Так же сокрушителен как снаряд болтера или клинок, — говорил им старый Магистр Зен'де, когда они были неофитами. Вот только Цуʼган использовал подобную тактику слишком охотно; даже против союзников.

— Полковник Тенч мертв, — прямо заявил комиссар. — Ему не хватало воли и целеустремленности, которые требует от нас Император. Его наследию щедрот и трусости пришел конец.

Штурмовики комиссара, как облаченные в черное охранники, после последнего замечания посмотрели на ближайших к их господину людей, подстрекая их обидеться на клевету в адрес бывшего командира.

Голос комиссара был усилен громкоговорителем и разносился по всему внутреннему двору, достигая каждого присутствующего солдата. Небольшая группа офицеров фаланги, оставшаяся от командного состава, стояла сбоку от комиссара, бросая суровые взгляды на остатки своих войск.

Это была воля Императора — они не должны любить ее; они должны просто выполнять ее.

— И любой, кто думает иначе должен получше взглянуть на кровавые поля за Скалой Милосердия, поскольку такая судьба ждет его, если он будет без отваги делать то, что необходимо. — Комиссар сурово смотрел, провоцируя несогласие. Когда никто не выступил, он продолжил. — Я принимаю командование вместо покойного полковника. Вся артиллерия немедленно вернется на фронт.

— Пехоте сосредоточиться повзводно и быть готовой к развертыванию как можно скорее. Командиры секторов доложить мне в стратегиуме. Фаланга мобилизуется ночью! — Он подчеркнул последний пункт сжатым кулаком.

На несколько мгновений воцарилась тишина, затем из толпы раздался одинокий голос.

— Но сегодня Адская Ночь.

Подобно хищнику с возбужденными чувствами, комиссар повернулся, чтобы отыскать говорившего.

— Кто это сказал? — спросил он, встав перед трибуной, с которой проповедовал. — Покажи себя.

— В темноте есть нечто, нечто не из этого мира. Я видел их! — Вокруг выглядевшего безумным солдата образовалось пространство, когда он обращался к остальным, излучая растущую истерию. — Они забрали сержанта Харвера, забрали его! Призраки! Просто утащили его под землю… Они …

Громкий хлопок комиссарского болт-пистолета остановил солдата на полуслове. Кровь и кусочки мозга забрызгали пехотинцев, стоящих ближе всех к теперь уже обезглавленному телу. Тишина вернулась.

Дак'ир напрягся от такого беспричинного лишения жизни, и собрался выступить вперед и высказать свою точку зрения, когда предостерегающая рука Пириила остановила его.

Саламандр неохотно уступил.

— Эта болтовня о призраках и тенях, преследующих по ночам непозволительна, — постановил комиссар, пряча в кобуру все еще дымящийся пистолет. — Наши враги из плоти и крови. Они захватили Афиум, и когда этот город падет, мы откроем дорогу для завоевания остального континента. Лорд-губернатор этого мира мертв, убитый людьми, которым он доверял. Отделение от Империума равносильно объявлению войны. Этот мятеж будет подавлен и Вапорис будет возвращен к свету имперского единства. Теперь, подготовьтесь к битве.

Комиссар посмотрел вниз на обезглавленные останки мертвого солдата, лежащего ничком.

— … и кто-нибудь уберите эти отбросы.

— Он деморализует этих людей, — прошипел Дак'ир, гнев ожесточил его тон.

Двое пехотинцев утащили тело мертвого солдата прочь. На его окровавленной куртке было имя — Босток.

— Это не наше дело, — тихо сказал Пириил, его острый взгляд был прикован к комиссару, который направился к ним.

— Тем не менее, расположение духа довольно мрачное, брат-библиарий, — сказал Ба'кен, внимательно осматривая ряды солдат, когда они разделились, построенные взводными сержантами.

— Их что-то пугает, — прорычал Цу'ган, хотя это было больше презрение к видимой слабости гвардейцев, чем беспокойство.

Пириил шагнул вперед, чтобы поприветствовать комиссара, который подошел к Саламандрам.

— Милорд Астартес, — произнес он с почтением, склонившись перед Пириилом. — Я комиссар Лот, и если вы составите мне компанию с вашими офицерами в стратегиуме, я проинформирую вас о тактической ситуации на Вапорисе.

Лот собрался уйти, решив отправить сообщение, что он, а не Ангелы Императора командует в Скале Милосердия, когда голос Пириила, резонируя пси-энергией, остановил его.

— В этом не будет необходимости, комиссар.

Лот не выглядел впечатленным, когда взглянул на библиария. Выражение его лица требовало пояснения, которое Пириил был очень рад предоставить.

— Мы знаем наши приказы и тактическую диспозицию в этой битве. Ослабьте щит, доставьте нас достаточно близко для развертывания отряда проникновения в окрестности генератории и мы сделаем остальное.

— Я … это, я хочу сказать, очень хорошо. Но разве вам не нужно…

Пириил перебил его.

— Тем не менее, у меня есть вопросы. Этот человек, солдат, которого вы казнили: что он имел в виду под «призраками» и что такое Адская Ночь?

Лот презрительно фыркнул.

— Суеверие и страхи, этим людям слишком долго не хватало дисциплины. — Комиссар собрался закончить, когда поза Пириила подсказала, что он должен продолжить. Лот неохотно подчинился. — Слухи, доклады с последней ночной атаки на отступников, о людях, исчезнувших без следа под землей и чудовищных существах, рыскавших по полю битвы. Адская Ночь — это самый длинный ночной период в календаре Вапорисе, его самая длинная ночь.

— Сегодняшняя ночь?

— Да. — Лицо Лота нахмурилось. — Это абсолютный идиотизм. Боязнь темноты? Ну, это просто падение морали людей этого полка.

— Бывший полковник, он предоставил вам эти … доклады?

Лот невесело усмехнулся.

— Да.

— И вы его расстреляли за это?

— Как обязывает мой долг, да, расстрелял. — У Лота было лицо борца, плоское с широким, сломанным носом и шрамом, который пробегал от верхней губы к линии волос, оттягивая уголок его рта в рычащее выражение. Из-под комиссарской фуражки выглядывали маленькие рваные уши. — В темноте никто не прячется, кроме ложных кошмаров, которые живут в головах детей.

— Я прежде видел кошмары, ставшие реальностью, — Пириил взял предостерегающий тон.

— Значит, нам повезло с ангелами, охраняющими нас. — Лот поправил свою фуражку и кожаный плащ. — Я ослаблю щит, будьте в этом уверены, есть кошмары или нет.

— Тогда увидимся в бою, комиссар, — сказал ему Пириил, прежде чем отвернуться и оставить Лота наслаждаться своим бессильным гневом.

— Ты действительно возразил ему, не так ли брат? — сказал Эмек через несколько минут, слишком любопытный, что понять свою бестактность. Они вернулись обратно в трясину. Вдалеке выдвигались на позиции боевые танки.

— У него зачерствевшее безразличие к человеческой жизни, — ответил Пириил. — И кроме того… его аура плоха. — Он позволил себе редкую ухмылку на это замечание, прежде чем надеть боевой шлем.

Над головой зазубренная красная молния расколола небо, в котором клубились багровые облака. Высоко вверху, во внешней атмосфере Вапориса бушевал варп-шторм. Он отбрасывал жуткий оттенок над пронизанной дождем темнотой поля боя.

— Адская Ночь, больше чем просто название, — сказал Баʼкен, глядя вверх на кровавое небо.

— Возможно зловещее предзнаменование? — предположил Ягон, впервые заговорив с момента высадки.

— Вечный пессимист, — заметил тихим голосом Ба'кен своему сержанту.

Но Дак'ир не слушал. Он смотрел на Пириила.

— Сформируйте боевые отделения, — сказал библиарий, осознав, что за ним наблюдают. — Цу'ган, определи позиции.

Цу'ган ударил кулаком по нагруднику, и бросил последний хитрый взгляд на Дак'ира, прежде чем разделил свое отделение и отошел твердым шагом.

Дак'ир проигнорировал его, все еще сконцентрированный на Пирииле.

— Ты что-то чувствуешь, брат-библиарий?

Пириил рассматривал темноту вдали, ничейную землю между бастионом и мерцающим краем далекого пустотного щита. Он словно пытался уловить вспышку чего-то на грани досягаемости, на краю естественного зрения.

— Ничего.

Дак'ир медленно кивнул и отошел. Но он заметил ложь в словах библиария и задумался над тем, чтобы это могло значить.

Фальшивый гром расколол небо от звука тяжелых орудий в тылу имперской боевой лини. Дым повис над полем грязи как саван, скрывая солдат фаланги, наступающих сквозь него, но был быстро прижат к земле непрекращающимся дождем.

Они двигались взводами, капитаны и сержанты выкрикивали приказы под оборонительным огнем мятежных пушек и глухими звуками взрывов. Расчеты тяжелого вооружения по двое тянули снятые с передка орудия, в то время как обычная пехота бежала рядом, продвигаясь к огневым позициям, выкопанным в пятистах метрах от щита.

Яркие вспышки пробежались по пустотному щиту от попаданий снарядов далеких «Сотрясателей» и залпов лазпушек и ракет, выпущенных после того как их расчеты выдвинулись к рубежу атаки.

Посреди всего этого находились Саламандры, притаившиеся в укрытии на краю рубежа боевыми подразделениями по пять человек.

Библиарий Пириил присоединился к отряду Дак'ира, доведя его численность до шести воинов. В свете вспышек взрывов и красного неба над головой, его синий доспех превратился в огненно-пурпуровый. Он обозначал его звание библиария, как и загадочные атрибуты.

— Наша цель близка, братья. Там… — Пириил указал на громаду здания генераториума в нескольких тысячах метров. Только космодесантники с их имплантатами оккулобов обладали усиленной зрительной способностью увидеть и опознать его. Здание защищали мятежные войска, засевшие в блиндажах, позади траншей и укрепленных позиций. Среди тьмы и дождя даже для сверхчеловеческих чувств Астартес они были просто тенями и дульными вспышками.

— Мы должны предпринять обходной маневр, с восточной и западной полусфер щита, — начал Дак'ир. — Там сопротивление будет самым слабым. Для нас было бы лучше воспользоваться этим.

После того как Цу'ган обеспечил подход, Саламандры скрытно выдвинулись на рубеж атаки в пятистах метрах от цели. Затем начался имперский артиллерийский обстрел. Космодесантники расположились на самом краю рубежа — две группы на востоке, две — на западе, рассчитывая нанести сокрушительный удар в сердце мятежников и уничтожить генератории, питающие энергией пустотный щит, прежде чем будет оказано серьезное сопротивление.

— Брат Пириил? — повторил Дак'ир, когда ответ не пришел.

Библиарий вглядывался в далекий пустотный щит, энергетические всплески появлялись на его поверхности, чтобы рассеяться через несколько секунд.

— Что-то в этом щите…Аномалия в его энергетической сигнатуре… — прошептал он. Его глаза светились лазурным светом.

В этот раз Дак'ир ничего не почувствовал, только желание действовать.

— Что это?

— Я не знаю… — Психический огонь в глазах библиария потух. — Обходная атака; одна главная, одна второстепенная. Восток и запад, — сообщил он.

Дак'ир кивнул, но его не покидало ноющее чувство, что Пириил не все им сказал. Он открыл канал связи с остальными боевыми отделениями.

— Выдвигаемся, братья. Атакующее построение — "змейкой". Брат Апион, ты — огневая поддержка. Мы нанесем главный удар. Брат Цу'ган…

— Мы готовы, игнеец, — пришел резкий ответ прежде чем Дак'ир закончил. — Направление атаки установлено, я наношу главный удар по западной полусфере. Цу'ган отбой.

Связь резко отключилась. Дак'ир выругался про себя.

Вынув плазменный пистолет и цепной меч, проведя пальцем по лезвию клинка и пробормотав литанию Вулкану, Дакʼир поднялся на ноги.

— Рожденные в Огне, вперед за мной.

Эмек встал первым, призывая их остановиться, прежде чем они выступят. Он приложил палец к своему боевому шлему.

— Я принимаю какую-то безумную болтовню от частей фаланги. — Он остановился, внимательно прислушиваясь. — С несколькими командными частями второго звена утрачена связь. — Затем он поднял голову. За время этой содержательной паузы Дакʼир понял, что будет дальше.

— Они говорят, что их атакуют … призраки, — сказал Эмек.

— Подключи ко всем рациям, брат. Каждого боевого отделения.

Эмек выполнил приказ, и боевой шлем Дакʼира, как и остальных братьев, наполнился обрывочными докладами от командиров фаланги.

— …ержант мертв. Отступаем ко второй линии…

— … вокруг нас! Трон Земли, я не вижу цели, я не вижу…

— … ертвы, все. Они среди нас! О, черт, о, Император спа…

Эти доклады прерывались спорадической стрельбой и глухими криками. Некоторые подразделения пытались восстановить порядок. В резких приказах сержантов и капралов звучало отчаяние, словно они пытались перегруппироваться перед лицом внезапной атаки.

Периодически врывался голос комиссара Лота, его ответы были резкими и злыми. Они должны держаться, а затем наступать. Империум не допустит трусости перед лицом врага. Выстрелы его болт-пистолета завершали каждый приказ, наводя на мысль об очередных казнях.

Повсюду воздух наполнился звоном колоколов.

— Я не видел часовни или базилики в бастионе фаланги, — сказал Ба'кен. Он медленно окинул взглядом окрестности, водя по сторонам тяжелым огнеметом.

— Мятежники? — предположил брат Ромул.

— Как ты объяснишь то, что звон повсюду? — спросил Пириил, его глаза снова вспыхнули. Он рассматривал кроваво-красные облака, которые наводили на мысль о бушующем над ними варп-шторме. — Это неестественный феномен. Мы имеем дело с чем-то большим, чем отступниками.

Дак'ир выругался про себя; он принял решение.

— Призраки или нет, мы не можем оставить фалангу на избиение. — Он переключил рацию в своем боевом шлеме на передачу.

— Всем подразделениям перегруппироваться и направиться на командные позиции фаланги.

Брат Апион быстро подтвердил, так же как и вторая боевая группа под командованием брата Лазаря. Цу'гану понадобилось чуть больше времени на согласие. Он явно не был впечатлен, но видел необходимость спасти гвардейцев от того, что на них напало. Без огневой поддержки тяжелых орудий Саламандры были очень уязвимы перед артиллерией сепаратистов, а с боеспособным щитом не имели шансов на успех операции.

— Понятно. — Затем Цуʼган отключил связь.

Сквозь ливень двигались силуэты. Лазерные выстрелы с шипением вылетали с имперских позиций, обнаруживая солдат фаланги, стреляющих в невидимого врага.

Большинство бежало. Даже «Василиски» начали отступать. Комиссар Лот, несмотря на все его рвение и обещанную кару не мог предотвратить это.

Фаланга спасалась бегством. — Есть контакты с врагом?

Дак'ир шел через болото, опустив пистолет, цепной меч молчал, но был наготове. Он был ядром рассредоточенного боевого порядка, Пириил слева от него, а двое боевых братьев справа.

Впереди он увидел другое боевое отделение во главе с Апионом — вспомогательную группу проникновения. Он также рассредоточил своих воинов, и они обследовали каждый метр поля в поисках врагов.

— Отрицательно, — последовал краткий ответ от Лазаря, приближающегося с запада.

Артиллерийский обстрел с укрепленных траншеями позиций мятежников продолжался вместе с сильным дождем. Огромный столб влажной земли и растерзанных тел поднялся в воздух в нескольких метрах от продвигающегося отделения Дакʼира.

— Пириил, есть что-нибудь?

Библиарий покачал головой, сосредоточенный на своих сверхъестественных инстинктах, но не находя смысла в том, что он видел или чувствовал.

Прерывистые вопли в ушах Дакʼира продолжались, звон колоколов добавлял зловещий хор к стрельбе и крикам. Фаланга была на грани панического бегства, заведенная слишком далеко комиссаром, который не понимал или не беспокоился о природе врага, с которым они столкнулись. Единственным ответом Лота была угроза смерти, чтобы воодушевить людей под своим командованием. Рядом раздавались выстрелы из болт-пистолет имперского офицера. Дакʼир заметил предательскую дульную вспышку оружия периферийным зрением.

Лот стрелял по теням и поражал в процессе своих собственных людей — тех, кто бежал и тех, кто удерживал позиции.

— Я разберусь с ним, — пообещал Пириил, без предупреждения выйдя из психического транса и отделившись от отряда, чтобы перехватить комиссара.

Рядом разорвался очередной снаряд, осыпав Саламандр осколками. Избавившись от обстрела «Сотрясателей», мятежники использовали свои орудия для истребления имперцев. Трассирующий огонь с позиций орудий большого калибра присоединился к бойне, которую устроили стрельба и то, что их преследовало среди грязи и дождя.

— Это разведчики, — резкий голос Цуʹгана стал еще жестче, когда раздался по радиосвязи. — Может быть пятьдесят человек, разбитые на маленькие группы и действующие в камуфляже. Люди легко пугаются. Мы найдем их, Рожденные в Огне, и уничтожим угрозу.

— Как ты можешь быть…

Дак'ир остановился, когда уловил какой-то проблеск, впереди справа.

— Ты видел это? — спросил он Ба'кена.

Гигантский солдат шел за ним, водя по сторонам тяжелым огнеметом.

— Целей нет, — ответил Ба'кен. — Что это было, брат?

— Не уверен… — Это выглядело как колыхание… белых мантий, слегка дрожащих, но против ветра. Воздух вдруг стал пахнуть сыростью и старостью.

— Игнеец! — вызвал Цу'ган.

— Это не разведчики, — решительно ответил Дак'ир. В рации вспыхнули помехи прежде, чем голос второго сержанта ответил. — Ты не можешь быть уверен в этом.

— Я знаю это, брат. — В этот раз Дак'ир прервал связь. Вначале оно ускользнуло от него, но теперь он чувствовал …присутствие, за пределами тьмы поля смерти. Оно было недовольно.

— Смотрите в оба, — предупредил он свое отделение. Когда зазвонили колокола, полувидимый образ на границе его разума и смрад стали слишком реальными.

Впереди Дак'ир разглядел форму офицера Фаланги, капитана согласно его петлицам и форме. Саламандры направились к нему, надеясь объединить силы и организовать контратаку. При условии, что осталось достаточно солдат, чтобы внести перелом.

Комиссар Лот был в бешенстве.

— Держать позицию! — визжал он. — Императору нужна ваша отвага! — Болт-пистолет прогремел и еще один солдат упал, продырявленный и истекающий кровью.

— Вперед, будьте вы прокляты! Наступать за Его великую славу и славу Империума!

Еще один фалангист умер, в этот раз сержант, который собирал своих людей.

Пириил поспешил к нему с обнаженным силовым мечом. Другая рука была свободна. В темноте и падающем дожде он увидел … призраков. Они были бело-серыми и расплывались. Их движения были нескладными, как будто немного не синхронизированными с реальностью, нематериальные сущности прорывали ткань физического бытия.

Лот тоже увидел их, и страх перед этим, чем бы оно ни было, отразился на его лице борца.

— Аве Император. Клянусь светом Императора, я не испугаюсь зла, — запел он, прибегая к катехизису отвращения и защиты, которому научился в Схола Прогениум. — Аве Император. Моя душа свободна от порчи. Хаос никогда не заберет ее пока Он — мой щит.

Призраки приближались, входя в реальность и выходя из нее, как плохая пикт-запись. Поворачиваясь вправо и влево, Лот стрелял в нападающих, пули проходили сквозь них или совсем мимо, вместо этого поражая бегущих пехотинцев фаланги.

С каждым проявлением призраки подбирались все ближе.

Пириил был всего в нескольких метрах, когда один из них появился перед ним. Выстрел Лота пробил насквозь наплечник Саламандра и руна повреждения вспыхнула на тактическом дисплее внутри боевого шлема библиария.

— Аве Имп… — Слишком поздно. Призрак добрался до комиссара Лота. Тот едва прохрипел слова — О, Бог-Император…, - когда пылающая стена психического огня выплеснулась из вытянутой ладони Пириила, накрыв призрака и изгнав его из видимости.

Лот поднял пистолет к губам, вставив все еще горячий ствол себе в рот, так как его разум лишился самообладания от увиденного.

Пириил добрался до него вовремя, выбив пистолет прежде, чем комиссар без долгих рассуждений смог казнить самого себя.

Ирония произошедшего не ускользнула от библиария, поскольку болтерный снаряд прошел мимо. Все еще испуская языки пламени, Пириил приложил два пальца к брови Лота, который тут же рухнул на землю и затих.

— Он будет без сознания несколько часов. Отнесите его в бастион, — приказал он одному из спутников комиссара.

Все еще дрожащий помощник кивнул, позвал на помощь и вместе с штурмовиками потащил Лота прочь.

— И он ничего не будет помнить об этом и Вапорисе, — добавил Пириил про себя.

Почувствовав его силу, призраки, которых видел Пириил, отступили. Что-то еще покалывало в его чувствах, что-то далеко в пустоши, вдали от места главного сражения. Для изучения не было ни времени, ни возможности.

Теперь Пириил знал природу врага, с которым они столкнулись. Он также знал, что против этого нет защиты, которую его братья могли организовать. Космодесантники были исключительными воинами, но им нужны были враги из плоти и крови. Они не могли сражаться с туманом и тенью.

Большая часть армии Фаланги бежала. Но Пириил ничего не мог с этим поделать. Как не мог он спасти тех, кого поглощала земля, хотя угроза призраков снова стала реальной.

Вместо этого, он включил канал связи с Дак'иром. Все это время звонили колокола.

— Вся армия разбита, — пояснил капитан. Он немного охрип от выкрикивания команд, но сплотил те взводы, что были рядом в какое-то подобие порядка. — Капитан…

— Мангейм, — добавил офицер.

— Капитан Мангейм, что здесь случилось? Что охотится на ваших людей? — спросил Дак'ир. Дождь снова забарабанил, и капли быстро отскакивал от пластин. Со всех сторон грохотали взрывы.

— Я никогда не видел ничего подобного, милорд, — признался Мангейм, вздрогнув от вспышки зажигательного снаряда поблизости, — солдаты фаланги просто исчезали. Сначала я подумал о вражеских коммандос, но наши биосканеры были чисты. Инфракрасные показатели исходили только от наших людей.

Возможно, оборудование было неисправно, но это по-прежнему бросало сомнение на теорию Цу'гана о разведчиках.

Дак'ир повернулся к Эмеку, который нес ауспик отделения. Саламандр покачал головой. Также ничего не исходило от мятежных позиций позади щита.

— Могли они уже быть здесь? Замаскировать свои тепловые следы? — спросил Ба'кен по закрытому каналу.

Мангейма увел его вокс-офицер. Быстро извинившись, он отвернулся и прижал к уху трубку приемника, напрягая слух из-за дождя и грома.

— Невозможно, — ответил Дак'ир. — Мы бы их увидели.

— Тогда что?

Дак'ир покачал головой, дождь полил стеной.

— Милорд… — Это снова был Мангейм. — Я потерял контакт с лейтенантом Банхоффом. Мы координируем тактическое объединение частей для начала нового штурма. Сила в численности.

Это была редкая концепция на Ноктюрне, где уверенность в своих силах и изоляционизм были основными принципами.

— Где? — спросил Дак'ир.

Мангейм указал вперед. — Лейтенант был частью нашего авангарда, занимая более выдвинутую позицию. Его люди уже добрались до рубежа атаки, когда на нас напали.

Там, куда капитан показывал дрожащим пальцем пробежались взрывы. Они были храбрыми людьми, но их решимость была на грани. Лот и его кровавые драконовые меры, почти довели их до предела.

Трудно было представить большое количество выживших при таком обстреле, как и то, что кто-то сражается там…

— Если лейтенант Банхофф жив, мы вытащим его и солдат, — пообещал Дак'ир. Он почти сразу отбросил мысли о контратаке. Фаланга была в смятении. Отступление было единственным разумным вариантом сберечь возможность на последующий штурм. Хотя это шло вразрез с его Прометеевским кодексом, с самими идеями выносливости и стойкости, которыми гордились Саламандры, у Дак'ира не было выбора, кроме как смириться с ситуацией.

— Отступайте со своими людьми, капитан. Соберите как можно больше в бастионе. Сообщите другим офицерам, с кем сможете связаться, что имперские силы отступают по всему фронту.

Капитан Мангейм сделал жест, чтобы возразить.

— Полное отступление, капитан. — подтвердил Дак'ир. — Ни одна победа не одерживалась благодаря безрассудным жертвам, — добавил он, цитируя один из Принципов прагматизма Зен'де.

Офицер фаланги отдал честь, и начал отводить своих людей назад. Приказы уже передавались по воксу другим взводам армии.

— Мы не знаем, что там, Дак'ир, — предупредил Ба'кен, когда они побежали в направлении Банхоффа. Несмотря на расстояние, силуэты отряда лейтенанта были видны. Их лазерный огонь вспыхнул яростными разрывами.

— Значит, мы готовы ко всему, — мрачно ответил сержант и двинулся вперед по перепаханной земле.

Люди Банхоффа сформировали спинами друг к другу оборонительный периметр. В центре стоял выкрикивающий приказы лейтенант. Они явно вздохнули с облегчением, когда увидели идущих им на помощь Ангелов Императора.

Саламандры были всего в нескольких метрах от них, когда что-то промелькнуло возле круга лазганов, и один из людей просто исчез. В одно мгновенье он был там, а в следующее … пропал.

Вспыхнула паника и порядок, отлично установленный Банхоффом, грозил развалиться. Солдаты думали о бегстве, а не о битве с призраками, которые они едва могли видеть, не говоря уже о том, чтобы убить их.

Второй солдат последовал за первым, очередное белое мелькание сигнализировало о его смерти. В этот раз Дак'ир увидел, что произошло с человеком. Словно земля разверзлась и проглотила его целиком. За исключением того, что солдат не упал и не был засосан болотом, его утащили. Страшные руки с пальцами похожими на когти схватили несчастного ублюдка за лодыжки и утащили вниз.

Несмотря на усилия Банхоффа решимость его взвода рухнула и они побежали. Еще несколько погибли пока бежали, разделив ужасную судьбу других, утянутых в мгновение ока. Лейтенант бежал вместе с ними, пытаясь обратить беспорядочное бегство в организованное отступление, но тщетно.

Ободренные страхом солдат, охотящиеся на фалангу существа появились, и Саламандры впервые увидели их ясно.

— Они — демоны? — бросил Эмек, наводя болтер.

Они выглядели скорее как оборванцы, закутанные в гнилые стихари и робы. Разорванные ткани колыхались подобно щупальцам какого-то нематериального кальмара. Их глаза были пустыми и черными, они были костлявыми и выглядели как священники.

Когда-то они могли быть священниками, теперь они были дьяволами.

— Давайте посмотрим могут ли они гореть, — прорычал Ба'кен, выпуская поток прометия из своего тяжелого огнемета. Призраки рассеялись в свете жидкого пламени, но вернулись сразу же, как огонь погас, абсолютно невредимые.

Он собрался снова залить их огнем, когда они исчезли как туман на его глазах.

Прошла секунда или две, прежде чем огромный Рожденный в Огне повернулся к своему сержанту и пожал плечами.

— Я сражался с более крепкими врагами… — начал он, после чего закричал, когда его нога погрузилась в землю.

— Во имя Вулкана! — выругался Эмек, едва веря своим глазам.

— Держи его! — заревел Дак'ир, увидев белые когти, поймавшие ноги Ба'кена и лодыжки. Братья Ромул и Г'хеб бросились на помощь своему товарищу Саламандру, схватив Баʹкена под руки. Несколько мгновений они противостояли силе призраков.

— Отпустите, вы разорвете меня пополам, — заорал Ба'кен, наполовину от гнева, наполовину от боли.

— Держись, брат, — сказал ему Дак'ир. Он собрался вызвать подкрепления, заметив руну контакта Пириила на своем тактическом дисплее, когда призрак материализовался перед ним. Это был старый проповедник, его серое лицо было покрыто морщинами старости и злобы, агрессивный свет озарял глазные впадины. Его рот проартикулировал слова, которые Дак'ир не смог понять и он поднял обвиняющий палец.

— Отпусти его, адская тварь! — Дак'ир ударил цепным мечом, но проповедник пропал из бытия и клинок прошел безрезультатно, вонзившись в мягкую землю под ним. Дакʼир поднял плазменный пистолет для выстрела, и в этот момент ужасный, парализующий холод наполнил его тело. Ледяной огонь хлынул в него, когда его кровь заморозило что-то старое и мстительное. Он похитил дыхание из его легких и воспламенил их, словно космодесантник нырнул обнаженным в арктическую реку. Дакʼиру понадобилось несколько мгновений понять, что скрюченные пальцы проповедника пронзили его броню. Проникнув за защиту керамита, сделав нелепой обычно надежную броню его силового доспеха, когти серого проповедника нащупывали жизненные органы в своем поиске возмездия.

Попытавшись закричать, Дак'ир обнаружил, что его глотка замерзла, язык налился свинцом от призрачного нападения. Про себя он повторял слова Прометеевского знания, удерживающего его от падения в полную тьму.

Огонь Вулкана бьется в моей груди. С ним я уничтожу врагов Императора.

В его грохочущих сердцах барабанило сильное давление, сжимая, сжимая…

Чувства Дакʼира пылали и запах влажной и старой древесины проник сквозь его боевой шлем.

Затем яркое пламя охватило его и давление ослабло. Холод исчез, растопленный успокоительным теплом, и когда его помутневшее зрение восстановилось Дак'ир увидел Пириила, стоявшего посреди столба огня. В стороне Ба'кена освободили из земли, схватившей его. Кто-то еще поднимал Дак'ира. Он почувствовал, как сильные руки подхватили его и потащили. И только, когда его тело стало невесомым и легким, он понял, что должно быть погиб. Полубессознательно Дак'ир узнал удаляющийся голос, обращенный к нему.

— Снова вытаскиваю твое тело из огня, игнеец…

Затем тьма поглотила его.

Стратегиум располагался в старой трапезной бастиона, пахнущей табаком и затхлым потом. На вид прочная барная стойка использовалась в качестве тактикариума и была завалена промасленными географическими картами и инфопланшетами. Сводчатый потолок протекал, и офицеры с помощниками постоянно вытирали капли воды с лежащих на столе разных свитков и пиктов. У стен умеренных размеров комнаты шептались клерки и логисты Департменто Муниторум, подсчитывая людей и технику своими стило и обмениваясь мрачными взглядами друг с другом, когда считали, что гвардейцы не смотрят на них.

Не было секрета, что они потеряли много солдат в последней операции по разрушению щита. Усложняло ситуацию снижение количества боеприпасов для крупнокалиберных орудий до уровня «нецелесообразности ведения кампании». Прошел почти час с провального штурма, а имперские силы не продвинулись ни на шаг в составлении боевого плана.

Библиарий Пириил изучил тактические данные перед собой и не увидел ничего нового, чтобы облегчило их тяжелейшее положение. По крайней мере, призраки отказались от преследования, когда вошли на территорию Скалы Милосердия, хотя потребовалось немало психического мастерства эпистолярия, чтобы отбросить их и сделать возможным отступление.

— Что они такое, брат? — спросил Цу'ган тихим голосом, пытаясь не привлекать внимание офицеров Гвардии и квартирмейстера, присоединившегося к ним. Цу'ган знал, что о некоторых вещах людям лучше оставаться в неведении. Они могут быть слабохарактерными, и наверняка восприимчивы к страху. Под защитой человечества подразумевалось не только применение болтера и клинка; это также означало защищать их от ужасающих истин галактики, чтобы они не сломали их.

— Я не уверен. — Пириил бросил взгляд вверх, пронзив своим колдовским зрением балки и рокрит, словно паутину, и воспарив в мрак ночи, где небосвод был пронизан кроваво-красным цветом. — Но полагаю варп-шторм и призраки связаны.

— Рабы Хаоса? — Слово оставило горький привкус, и Цу'ган сплюнул.

— Возможно, потерянные и проклятые, — задумчиво сказал библиарий. — Хотя не слуги Губительных Сил. Думаю они… варп-эхо; души, попавшие в ловушку между эмпиреями и смертным миром. Красный шторм истончил вуаль реальности. Я чувствую, как эхо протискиваются. Только не знаю почему. Но пока продолжается шторм, пока тянется Адская Ночь, они будут здесь.

Всего в нескольких метрах, не обращая внимания на Саламандр, офицеры Гвардии держали свой собственный военный совет.

— Очевидно, что мы не можем позволить себе длительную осаду, — заявил капитан Мангейм. С казнью Тенча и выходом из строя комиссара, Мангейм стал старшим офицером по званию в фаланге. Его рукава были закатаны, а фуражку он положил на тактикариум, изучая карты.

— Возможно, у нас хватит боеприпасов еще на один продолжительный обстрел пустотного щита. — Квартирмейстер изучал инвентарные протоколы, советник Департменто Муниоторум снабдил его инфо-планшетами со свежей информацией, которую он мысленно запомнил и вернул их, пока говорил. — После этого у нас не останется ничего, что сможет разрушить его.

Заговорил другой офицер — младший лейтенант. Его куртка была расстегнута, и внизу его рубашки образовалось безобразное темное пятно пота кинжаловидной формы.

— Даже если мы справимся, есть ли надежда, пока эти твари обитают во тьме?

Заштопанный на скорую руку капрал с перевязанным левым глазом вышел вперед.

— Я не поведу снова мой взвод на бойню. Отступники водятся с демонами. У нас нет защиты против них.

Страх. Да, люди слишком слабы для некоторых истин, презрительно усмехнулся Цу'ган.

Младший лейтенант, нахмурясь, обернулся, чтобы посмотреть на Саламандр, которые стояли в полумраке в конце комнаты.

— А что Ангелы Императора? Разве вас не прислали помочь нам закончить осаду? Разве эти враги — призраки во тьме — не союзники с нашими безликими противниками в Афиуме? Мы не сможем овладеть городом, если вы не избавите нас от демонов.

Обжигающий гнев вспыхнул в глазах Цу'гана и офицер сдержался. Саламандра зарычал, сжал кулак в ответ на дерзость человека.

Предупреждающий взгляд Пириила заставил его брата отступить.

— Они не демоны, — заявил Пириил, — а варп-эхо. Отголосок прошлого, цепляющийся за наше настоящее.

— Демоны, эхо, какая разница? — спросил Мангейм. — Нас все равно убивают, и нет возможности отомстить. Если мы даже сможем изгнать эти… эхо, — поправился он, — мы не можем сражаться и с ними, и с пустотным щитом. Все просто, милорд. Мы ведем войну на истощение, которую наши изнуренные войска не могут выиграть.

Цу'ган шагнул вперед, не в состоянии больше сдерживаться.

— Вы — слуги Императора! — с яростью напомнил он Мангейму. — И вы сделаете свою работу, безнадежную или нет, ради славы Его на Земле.

Несколько офицеров осенили себя знамением аквилы, но Мангейм не испугался.

— Я взойду на жертвенный алтарь войны, если понадобиться, но я не сделаю это вслепую. Вы поведете своих людей на верную смерть, зная, что этим ничего не добьетесь?

Цу'ган нахмурился. Неразборчиво проворчав, он повернулся на каблуках и вышел из стратегиума.

Пириил поднял брови.

— Простите моего брата, — сказал он совету. — В Цу'гане горит огонь Ноктюрна. Он становится нервным, если не может кого-нибудь убить.

— И в этом проблема, не так ли? — спросил капитан Мангейм. — Причина, по которой ваш брат-сержант расстроен. За исключением вас, библиарий, у ваших Астартес нет оружия против этих эхо. Со всей их силой рук, их умением и отвагой, они бессильны против них.

Утверждение повисло, как дамоклов меч над всеми их надеждами.

— Да, — прошептал Пириил.

Молчаливое неверие на время заполнило комнату, пока офицеры пытались осмыслить весь ужас своего положения на Вапорисе.

— В фаланге нет санкционированных псайкеров, — наконец сказал младший лейтенант. — Может один человек, даже Астартес, повернуть ход войны?

— Он не может! — согласился капрал. — Нам нужно немедленно подать сигнал лендерам. Попросить подкреплений, — предложил он.

— Сюда никто не придет, — проворчал Мангейм. — Пока Афиум не захвачен, лендеры не войдут в пространство Вапориса. Мы предоставлены сами себе.

— Мой брат прав в одном, — произнес Пириил, его голос прервал поднявшийся шум. — Ваш долг — в Императоре. Доверьтесь нам, и мы добудем победу, — пообещал он.

— Но как, милорд? — спросил Мангейм.

Взгляд Пириила был пронизывающим.

— Психика — анафема для варп-эха. Со своей силой я смогу защитить ваших людей, соорудив психощит. Призраки, как вы называете их, не смогут пройти сквозь него. Если мы сможем подобраться к пустотному щиту достаточно близко, много ближе первоначальной линии штурма, и пробить его, мои братья прорвутся и разобьют ваших врагов. Вначале выведем из строя генераторию, щит падет и вместе с ним сопротивление Афиума, как только ваши дальнобойные орудия обстреляют их.

Младший лейтенант усмехнулся, слегка скептически.

— Милорд, я не сомневаюсь в талантах Астартес, и в вашем мастерстве, но вы действительно сможете поддерживать щит достаточных размеров и продолжительности, чтобы этот план сработал?

Библиарий тонко улыбнулся.

— Я был хорошо обучен моим магистром Вель'коной. Мои возможности, как библиария в ранге эпистолярия очень велики, лейтенант, — сказал он без гордости. — Я могу сделать то, что должно.

Мангейм кивнул, хотя его решимость была с примесью фатализма.

— Тогда у вас есть моя полная поддержка и помощь 135-й фаланги, — сказал он. — Скажите, что вам нужно, милорд, и вы это получите.

— Отважные сердца и стальная решимость — это все, что я прошу, капитан. Это все, о чем вас всегда будет просить Император.

Цу'ган проверил обойму своего комби-болтера и безопасность канистры прометия в огнемете оружия.

— Это бессмысленно, ведь мы даже не можем убить наших врагов, — прорычал он.

Воинственный сержант присоединился к своим братьям у входа в Скалу Милосердия, во внутреннем дворе перед главными воротами бастиона.

Позади них готовились взводы фаланги. На транспортных площадках «Василиски» выкатывались на позицию. Предвкушение наполнило воздух как электрический заряд.

Отсутствовали только два Саламандра, и один из них спешил присоединиться к ним, пробираясь через толпившихся гвардейцев. Он вышел из временного лазарета, расположенного в подземельях бастиона.

— Как он, брат? — спросил Эмек, передергивая затвор болтера.

— Все еще без сознания, — сказал Ба'кен. Он бросил свой тяжелый огнемет и нес болтер, как и большинство его боевых братьев. Дак'ир не выздоровел после атаки призрака, и поэтому, несмотря на протесты Ба'кена, Пиирил фактически назначил его сержантом.

— Я хочу, чтобы он был с нами, — пробормотал он.

— Мы все хотим, брат, — сказал Пириил. Заметив нотку беспокойства, он спросил, — ты о чем-то думаешь, Ба'кен?

Вопрос повис в воздухе как невыпущенный болтерный снаряд, прежде чем огромный солдат ответил.

— Я слышал брата-сержанта Цу'гана по радиосвязи. С этими существами можно сражаться, брат? Или мы просто отвлекаем их от Гвардии?

— Я видел, как клинок игнейца прошел прямо сквозь одного, — тихо сказал Цу'ган. — И все же другие схватили Ба'кена, твердые и прочные, как стыковочный коготь.

Эмек поднял глаза от ауспика.

— Перед атакой они материализовались, стали плотью, — сказал он. — Хотя эта плоть из железа с хваткой силового кулака.

— Я тоже это заметил, — ответил Пириил. — Ты очень внимателен, брат.

Эмек скромно кивнул, после чего библиарий обрисовал свою стратегию.

— Наши силы будут растянуты по всему фронту, четыре боевых отделения как прежде. Я могу растянуть свое психическую силу, чтобы окружить всю боевую линию фаланги, но кордон будет сравнительно тонким, и некоторые призраки могут прорваться. Примите оборонительное построение и ждите их, а потом атакуйте. Но знайте: лучшее, на что мы можем надеяться — отбросить их. Только я обладаю мастерством изгонять тварей в варп, а это будет невозможно, пока я поддерживаю психический щит.

— Тогда ты не сможешь сражаться, брат-библиарий, — сказал Ба'кен.

Пириил повернулся к нему, и в его тихом голосе была недосказанность. — Нет, я буду временно уязвим.

Так что вам, братья, необходимо быть моим щитом.

Операция была такой же сложной, как и погода. Капитан Маннгейм был прав, когда сказал в стратегиуме: со всей силой их рук, мастерством и отвагой, они были бессильны против призраков. Почти.

Пириил обратился к группе. — Рожденные в Огне, проверьте дисплеи шлемов для обновления характеристик и целей операции.

Серия «подтверждений» ответила на приказ.

— Переключиться на тактическую схему, — добавил Цу'ган. Поток данных о временных кодах, дистанции и расположении войск наполнил его левую оккулоб-линзу. Он повернулся к Пириилу сразу же, как открылись главные ворота Скалы Милосердия. — Надеюсь, ты сможешь сделать то, что обещал, библиарий, иначе мы все покойники.

Взгляд Пириила был устремлен вперед, когда он надел шлем.

— Варп-шторм непредсказуем, но он также усиливает мои собственные силы, — сказал он. — Я смогу удерживать щит достаточно долго.

По закрытому каналу он связался с одним Цу'ганом.

— Мой психический гаситель будет слаб, — предупредил он. — Если в какой-нибудь момент я уступлю, ты знаешь, что надо сделать.

— Если я буду одержим демонами варпа, — легко прочел Цу'ган между словами библиария.

Субвокальное «согласие» вспыхнуло иконкой на дисплее Пириила.

— Брат Эмек, брат Ягон? — обратился библиарий, когда ворота широко распахнулись. Отверстие в стене принес хлещущий дождь и зловоние смерти.

Эмек и Ягон проверили перекрывающиеся показания сканирования на своих ауспиках, высматривая варп-активность в полумраке поля боя.

— Отрицательно, брат, — ответил Эмек. Ягон кивнул, соглашаясь.

Путь, по крайней мере, сейчас был чист.

Несмотря на дождь, необычная тишина стояла во тьме Адской Ночи. Она была кровавой и разгневанной. И она ждала их. Пириила снова привлек далекий участок пустоши.

Сразу за моей досягаемостью…

— В огонь битвы… — затянул он и повел Саламандр наружу.

Дак'ир проснулся, вздрогнул и умылся холодным потом. Он остро почувствовал свои бьющиеся сердца и частую пульсацию в черепе. Сбивающие с толку видения постепенно исчезали из его подсознания… Пепельный мир, гробницы и мавзолеи обрамляли длинную, серую дорогу… Запах пылающей плоти и могильный прах… Полузабытые крики брата от боли…

… Становясь единым с криками многих, среди тьмы и поля грязи… Прикосновение дождя, холод на коже… и звон колокола… — Мы здесь…

— Мы здесь…

Первое было старым сном. Он видел его много раз. Но теперь новые образы присоединились к нему, и Дак'ир знал, что они пришли с Вапориса. Он пытался задержаться на них, видениях и чувственных воспоминаниях, но это было равносильно попытке схватить дым.

С истончением нереального, реальное становилось прочным и Дак'ир понял, что лежит на спине. Проволочный матрац и грубые простыни поддерживали его. Койка заскрипела, когда он попытался пошевелиться. Саламандр это сделал из-за уколов боли, пронзивших его тело. Он поморщился и лег, восстанавливая в уме недавнее прошлое. К нему вернулось нападение призрачного проповедника. Всплывший в памяти холод вызвал у него дрожь.

— Вам изрядно досталось, — сказал голос из теней. Неожиданный звук показал, какой тихой была глухая канонада тяжелой артиллерии — всего лишь слабым постукиванием в стенах. — Я не стал бы двигаться так быстро, — посоветовал голос.

— Кто ты? — прохрипел Дак'ир, поначалу сухость в горле удивила его.

Пронзительный скрип раздался у черепа Саламандра, когда сидящий в инвалидном кресле офицер фаланги выкатился на обозрение.

— Банхофф, милорд, — сказал он. — Вы и ваши Астартес пытались спасти моих людей на поле смерти, и я благодарен вам за это.

— Это мой долг, — ответил Дак'ир, все еще плохо соображая. Ему удалось сесть, несмотря на страшную боль в ранах и онемения, оставшиеся после того как проповедник разжал свою смертельную хватку. У Дакʼира на время перехватило дыхание.

— Лейтенант Банхофф? — сказал он, припоминая; на его лице отразилось недоверие, когда он увидел инвалидное кресло.

— Меня достал взрыв снаряда, — добавил офицер. — Взвод нес меня остаток пути. Тем не менее, меня также сняли с передовой.

Дак'ир почувствовал укол сожаления к лейтенанту, когда увидел разбитую гордость в его глазах.

— Я один? Мои братья пошли в битву без меня? — спросил Дак'ир.

— Они сказали, что вы слишком серьезно ранены. Приказали нам следить за вами, пока они не вернутся.

— Мой доспех… — Дак'ир был обнажен по пояс. Сняли даже его поддоспешник. Когда он перевалился через край койки, терпя новые приступы боли, он увидел кирасу своего доспеха, почтительно сложенную в углу комнаты. Вместе с ней был поддоспешник, разрезанный братьями, чтобы добраться до его ран. Дакʼир провел по ним пальцем. В свете единственной лампы они выглядели как синяки в форме пальцев.

— Вот… Я нашел это на соседнем складе. — Банхофф бросил Дакʼиру какой-то сверток, который держал на коленях.

Саламандр поймал его, движение было все еще болезненным, но давалось легче, и увидел, что это была роба.

— Она широкая, так что должна подойти вашему телу, — пояснил Банхофф.

Дакʼир посмотрел на лейтенанта, но все-таки натянул робу.

— Помоги мне слезть с койки, — сказал он.

При помощи Банхоффа Дакʼир слез с кровати и встал на ноги. Сначала он покачнулся, но быстро восстановил равновесие, после чего изучил обстановку.

Они находились в маленькой комнате, похожей на келью. Стены были из голого камня. Пыль накопилась в углах и висела в воздухе, придавая комнате зловещий вид.

— Что это за место?

Банхофф откатился назад, когда Дакʼир пошатываясь, прошел несколько шагов от койки.

— Катакомбы Скалы Милосердия. Мы их используем в качестве лазарета, — лицо лейтенанта потемнело, — и морга.

— Уместно, — ответил Дакʼир с мрачным юмором.

Странная атмосфера пронизывала это место. Дакʼир чувствовал ее, когда касался пальцами стен и вдыхал пыльный воздух.

Мы здесь…

Слова вернулись к нему, как поминальный плач. Они манили его. Он повернулся к Банхоффу, прищурившись.

— Что это?

— Вы о чем, милорд?

В погребальной тишине был слышен слабый скрип, словно перо водили по пергаменту. Глаза Банхоффа расширились, когда он тоже услышал это.

— Все клерки Муниторума наверху в стратегиуме…

— Он идет снизу…, - сказал Дак'ир. Он уже подошел к двери. Морщась от боли при каждом шаге, он выдавал свое недомогание, но стиснул зубы и последовал на звук скрипа.

— Здесь есть нижние уровни? — спросил он Банхоффа, когда они шли по затененному коридору.

— Ниже катакомб нет ничего, милорд.

Теперь Дак'ир шел быстрее, и Банхофф энергично катился, чтобы не отстать.

Скрип становился громче, и когда они добрались до конца коридора, дорогу преграждала баррикада из лесоматериалов.

— Ненадежная конструкция, — сказал Банхофф.

— Она старая… — ответил Дакʼир, заметив прогнившее дерево и паутину, обвившую его как вуаль. Он взялся за одну из досок и легко оторвал ее. Побуждаемый неведомой силой, Дакʼир разнес баррикаду, пока не наткнулся на каменную лестницу. Она вела в темную пустоту. Стояла сильная вонь ветхости и гнили.

— Мы идем вниз? — спросил Банхофф с легкой дрожью в голосе.

— Жди меня здесь, — сказал ему Дак'ир и начал спускаться по лестнице.

— Оставайтесь внутри оцепления! — заревел Цуʼган, когда еще один человек капитана Мангейма исчез в земле.

Невидимый барьер протянулся по полю смерти, проявляясь яркой вспышкой только, когда один из призраков атаковал его и отшатывался. Подобно молнии вспышка быстро рождалась и умирала, на краткий миг резко освещая происходящее. Орудийные расчеты вместе с пехотой в длинных тонких шеренгах упорно продвигались вперед и заняли огневые позиции, как только достигли отметки двести метров. Ряды Фаланги извергли в бурю лазерные залпы. К непрерывной стрельбе присоединились тяжелые болтеры и автопушки. На такой короткой дистанции отдача энергетических ударов была ослепительно яркой и, несмотря на темноту, некоторые солдаты надели защитные очки. Кое-кто воспользовался ими, чтобы не отвлекаться на тени, которые скрывались за психическим щитом библиария Пириила, лишь немногие не обращали на них внимание.

Барьер был узким, как и предупреждал Пириил, и хотя фаланга пыталась держать шаг с Саламандрами на пути к передовому рубежу атаки, некоторые заступали за него. Раздавался приглушенный крик, а затем больше ничего не было ни видно, ни слышно. К моменту образования огневого рубежа несколько дюжин солдат исчезли. Что касается Садамандр, потерь среди них не было.

Цуʼган видел мелькающие белые фигуры варп-эха сквозь психический щит библиария. Они не исчезали, злые и разочарованные, постоянно испытывая пределы силы Пириила. Хотя он не мог видеть лица библиария из-за боевого шлема, Цу’ган знал по пошатывающимся движениям эпистолярия, что тот переутомлен. Сейчас он был сосудом для почти высвобожденной силы варпа. Словно из открытых шлюзовых ворот энергия струилась через него, в то время как Пириил изо всех сил старался направлять ее в щит. Одна ошибка и он будет потерян. Тогда Цугану нужно будет действовать быстро, убив его прежде, чем плоть Пириила достанется другому, предвещая всем им смерть, неважно Саламандрам или нет.

Одно из существ пробилось через барьер, для этого ему пришлось материализоваться, и Цуʼган ударил его кулаком.

Это было похоже на удар по адамантию, и он почувствовал отдачу по всей руке и в плече, но смог отбросить существо назад. Оно ненадолго исчезло, но быстро вернулось с раздраженным выражением на своем жутком лице.

— Твердый как железо, — проревел Цуʼган по радиосвязи, когда стрельба усилилась.

Над головой снаряды «Сотрясателей» нашли свои цели, и пустотный щит колыхнулся у верхнего края.

Эмек отбросил другого призрака за пределы психического кордона, усилия, необходимые для этого были видны по его телодвижениям.

— Возможно слишком устойчивый, — согласился он.

— Немного, брат, — пришел горький ответ Цуʼгана. — Ягон, — передал он через боевой шлем, — что там с данными по щиту?

— Слабеет, милорд, — раздался шипящий ответ Ягона. — Но все еще недостаточно для прорыва.

Цуʼган нахмурился. — Баʼкен…

— Мы должны наступать, — ответил исполняющий обязанности сержанта. — Пятьдесят метров, и надавим на щит посильнее.

В ста пятидесяти метрах опасность от энергетических вспышек, отбрасываемых пустотными импульсами и от дружественного огня «Сотрясателей» сильно увеличивались, но с другой стороны у Саламандр не было выбора. Скоро, после того как иссякнут снаряды, обстрел «Василисками» закончится. До того времени пустотный щит должен пасть.

— Брат-библиарий, — начал Цуʼган, — еще пятьдесят метров?

Через несколько мгновений Пириил слабо кивнул и начал двигаться вперед.

Цуʼган обратил свое внимание к фаланге.

— Капитан Мангейм, мы продвигаемся. Еще пятьдесят метров.

Офицер фаланги дал резкое подтверждение, после чего продолжил подбадривать своих людей и напоминать им об их долге перед Императором.

Вопреки себе, Саламандр понял, что восхищается капитаном.

Колокола продолжали звонить, когда имперские войска возобновили свое движение.

Ступени были мелкими и несколько раз Дакʼир почти терял равновесие. Он держался за стены, едва избежав падения в неизвестную темноту.

У подножья лестницы он пошел на слабое пятно мерцающего света. Его теплое, оранжевое свечение говорило о свече или костре. Внизу была еще одна комната, и оттуда исходил царапающий звук.

Проклиная себя за то, что оставил свое оружие в комнате наверху, Дакʼир осторожно шагнул через узкий вход, который вынудил его нагнуться, чтобы попасть в маленькое, пыльное помещение.

За порогом комнаты он увидел книжные шкафы, набитые многочисленными свитками, томами и прочими секретами. Религиозные реликвии были упакованы в полуоткрытые ящики, заштампованные имперскими печатями. Другие вещи — божественные статуи, символы и раки Экклезиархии были расставлены по периметру комнаты. А в ее центре, работая пером и чернилами за низким столом, находился старый, закутанный в робу клерк.

Писец оторвался от своих трудов и заморгал напряженными глазами, рассматривая гигантского, чернокожего воина.

— Приветствую, солдат, — вежливо поздоровался он.

Дакʼир кивнул, неуверенный в том, где он находился. Покалывающее чувство пробежалось по его телу, но затем исчезло, когда он шагнул в ореол света, отбрасываемого единственной свечой писца.

— Ты из Муниторума? — спросил Дакʼир. — Что ты делаешь так далеко от стратегиума? — Дакʼир продолжал изучать комнату, шагнув ближе. Она была покрыта многолетней пылью и грязью, более подходящей для забытой кладовой, нежели для офиса клерка Департаменто.

Писец засмеялся тонким, скрежещущим звуком, который заставил Дакʼира немного занервничать.

— Вот, — сказал старик, отстранившись от своей работы. — Видите, что держит меня в этой комнате.

Дакʼир подошел к столу в ответ на манящий жест писца, странным образом принужденный поведением старика, и посмотрел на его работу.

Посвященная Пустошь — завещание ее последних дней, — прочел он.

— Скала Милосердия не всегда была крепостью, — пояснил писец за его спиной. — И не всегда она была одна.

Почерк написавшего пергаментный список был небрежен, но Дак'ир смог прочесть его.

— Здесь говорится, что Скала Милосердия некогда была базиликой, храмом Имперской Веры.

— Читайте, милорд… — побуждал писец. Дак'ир послушался.

— … и Посвященная Пустошь была ее сестрой. Двух бастионов света, сияющих подобно маякам среди старых верований, несущие просвещение и согласие Вапорису, — прочитал он прямо из текста. — В тени Афиума, каковой был лишь зарождающимся поселением, но с непомерными амбициями, жили сии столпы веры. Равные между собой в усердии и преданности, но не в укрепленности стен… — Дакʼир оглянулся на старого писца, которые пристально смотрел на Саламандра.

— Мне показалось, ты сказал, что они не были крепостями?

Писец кивнул, побуждая Дак'ира продолжить свои исследования.

— Одна была построена на твердом каменном выступе, и от него получила название; другая же — на глине. Во время Бесконечного Потопа 966.М40, когда дожди сильнее каких не помнил Вапорис, шли шестьдесят шесть дней, случилось так, что Посвященная Пустошь ушла в трясину вместе с пятьюстами сорока шестью святыми заступниками и священниками. Три мучительных дня и ночи базилика погружалась в землю, камень за камнем со своими обитателями, запертыми в стенах, которые стали им могилой. И три ночи звонили они в колокола на самых высоких башнях Посвященной Пустоши, взывая: «Мы здесь!», «Мы здесь!», но никто не пришел им на помощь.

Дак'ир остановился, когда ужасное понимание начало медленно приходить к нему. Желая знать больше и не обращая внимания на писца, он продолжил.

— Афиум был наихудшим. Люди этого города не пошли в растущее болото из-за страха за свою жизнь, даже не пытались спасти попавших в беду. Они закрыли свои уши от звона колоколов и закрыли свои двери и ждали, когда кончится дождь. А в это время базилика тонула, метр за метром, час за часом, пока высочайшие башни не поглотила земля и все ее обитатели не были похоронены заживо и не замолкли колокола.

Дакʼир повернулся, разглядывая старого писца.

— Призраки на поле боя, — сказал он, — они — варп-эхо проповедников и их патронов. Они ведомы ненавистью, ненавистью к Афиуму, который закрыл свои уши и позволил им умереть, как и я ведом виной.

— Виной?

Дакʼир собрался спросить об этом, но писец прервал его.

— Ты близок к концу, Хазон, продолжай читать.

Дакʼир был вынужден вернуться к чтению, словно зачарованный.

— Это завещание — единственное свидетельство того ужасного деяния, более того, это мое признание в соучастии в нем. В безопасности я был в Скале Милосердия, сидел праздно, пока другие страдали и умирали. Этого нельзя вынести. Это я оставляю как маленькую расплату, для того чтобы другие могли узнать о случившемся. Моя жизнь будет потеряна, как и их тоже.

На этом оно закончилось, и только тогда Дакʼир понял, что старик произнес его первое имя. Он резко повернулся, собираясь потребовать ответы … но опоздал. Писец исчез.

Обстрел «Сотрясателей» внезапно прекратился, как бьющееся сердце при внезапной остановке. Его отсутствие было безмолвным похоронным звоном фаланге и ее союзникам Астартес.

— Готово, — прорычал Цу'ган, когда имперский обстрел прекратился. — Мы прорвемся сейчас или встретим конец. Ягон?

— Все еще держится, милорд.

Теперь они были почти в сотне метрах от пустотного щита, наступая в последней попытке перегрузить его. Без поддержки тяжелой артиллерии, это казалось невыполнимой задачей. Все больше и больше солдат фаланги гибло в разрывах психического щита, утянутые во влажное забвение нематериальными руками.

— Я чувствую… что-то… — с трудом произнес Пириил, — Что-то в пустотном щите… Сразу за пределами моей досягаемости….

Несмотря на колоссальные усилия, библиарий слабел. Психический барьер терял свою целостность, а вместе с ним и любую защиту от варп-эха, кидающихся на его границы.

— Стойте непоколебимо! — закричал Мангейм. — Удерживайте позиции и стремитесь к славе, воины фаланги!

Благодаря исключительной стойкости и решимости гвардейцы держались. Даже, несмотря на то, что их товарищей поглощала земля, они держались.

Цу'ган не мог помочь, но снова почувствовал восхищение их мужеством. Как безумный дервиш, носился он вдоль линии, осыпая ударами врывающихся призраков, его плечи пылали от напряжения.

— Саламандры! Нас почти прорвали, — закричал он. — Защищайте фалангу. Защищайте ваших братьев по оружию своими жизнями!

— До здравствует Вулкан и слава Прометею! — поддержал Ба'кен. — Пусть Он на Земле увидит вашу отвагу, люди фаланги.

Эффект от слов сержанта был гальванизирующим. Вместе с вдохновляющими призывами Маннгейма они закалили солдат перед лицом почти неминуемой смерти.

Цу'ган услышал слева от себя низкий крик боли и увидел, как упал Лазарь, пронзенный, как и Дак'ир жуткими пальцами.

— Брат!

С'танг и Нор'ган бросились ему на помощь, в то время как Гонорий прикрыл их отступление своим огнеметом.

— Держитесь, Рожденные в Огне, держитесь! — заревел Цу'ган. — Не отступайте!

Стойкие до конца, Саламандры будут драться до последнего вздоха, и яростнее всех Цу'ган.

Закаленный в боях сержант приготовился дать последний обет своему примарху и Императору, когда в его ушах ожила радиосвязь.

— Ты сумел ускользнуть от смерти, игнеец, — бросил Цу'ган, когда понял, кто это был. — Но ведь выживание за счет славы всегда было твоей…

— Заткнись, Зек, и вызови немедленно Пириила, — потребовал Дак'ир, используя имя другого Саламандра и собрав столько неприязни, сколько он мог.

— Нашему брату нужна вся его концентрация, игнеец, — снова нагрубил Цу'ган. — Он едва ли может позволить себе отвлечься на тебя.

— Сделай это, или будет уже не важно, отвлечется он или нет!

Цу'ган громко зарычал, но подчинился, что-то в тоне Дак'ира убедило его в том, что это было важно.

— Брат-библиарий, — рявкнул он по связи. — Наш отсутствующий брат требует поговорить с тобой.

Пириил с трудом кивнул, его руки были подняты, так как он старался поддерживать барьер.

— Говори… — едва смог проскрежетать библиарий.

— Ты помнишь, что чувствовал перед первым штурмом? — быстро спросил Дак'ир. — Ты сказал, было что-то в щите, аномалия в его энергетической сигнатуре. Он психически усилен, брат, чтобы удерживать варп-эхо снаружи.

Благодаря яростному обстрелу в целостности пустотного щита начала образовываться слабая трещина, невидимая для смертного глаза, но очевидная как замерзшая молния для колдовского зрения библиария. И через него Пириил разглядел психический скрытый поток, стремящийся удержать сам барьер. С открытием Дакʼира пришло понимание, а затем замысел.

— Они хотят отомстить Афиуму, — сказал Пириил, начиная перефокусировать свою психическую энергию и превращая ее в острый клинок своего гнева.

— За соучастие в их смертях свыше тысячи лет назад, — заключил Дак'ир.

— Я знаю, что делать, брат, — просто сказал Пириил. Его голос наполнился психическим резонансом, когда он позволил пасть последним ограничителям своего психического капюшона. Кристаллический матричный гаситель, который обеспечивал психическую защиту, отключился, и библиарий открыл себя варпу.

— Во имя Вулкана, — произнес Дак'ир, прежде чем связь наполнилась психическими помехами и отключилась.

— Брат Цу'ган… — голос Пириила был глубоким и невозможно громким посреди шума битвы. Ураган сырой психической энергии струился сквозь него, окружив библиария вибрирующей, пламенной аурой… — Я почти опустил барьер…

У Цу'гана не было времени на ответ. Психический барьер пал и варп-эхо ворвались. Гром потряс небеса, и красная молния разорвала клубящиеся облака, когда варп-шторм достиг своего пика.

Брешь, которую Пириил ощущал психически, уже закрывалась.

— Держать позиции! — кричал Мангейм, в то время как его люди гибли. — Продолжать стрелять!

Огонь отступников, не тревожимых более ослабевшим имперским артобстрелом, был направлен на фалангу. Мангейму в горло попал шальной лазерный заряд, и он замолчал.

Цу'ган увидел, как упал офицер в тот момент, когда Пириила охватил неистовое пламя. Подбежав к Мангейму, сержант поднял убитого офицера на руки и увидел, как язык пламени вырвался из сверкающего тела Пириила. Он прошел сквозь пустотный щит, через невидимую брешь, протянувшись к разумам вражеских библиариев…

В Афиуме, глубоком тылу мятежников, внутри частично зарытого в землю бронированного бункера, группа псайкеров сидела в кругу, их сознания были заблокированы, их воля объединилась, чтобы набросить покров на пустотный щит, который ограждал от деяний их предков. Необходимость в их умениях появлялась только в Адскую Ночь, когда кровавый шторм раскалывал небеса и влек за собой пробуждение мести, жажду расплаты.

Один за другим они закричали, оранжевое пламя, невидимое для смертных глаз опустошало их палящими объятиями. Плоть плавилась, глаза стекали как воск под горячей лампой, и один за другим псайкеры сгорели. Жар внутри бункера был сильным, хотя термометры говорили о прохладной ночи, и за несколько секунд псайкеры превратились в пепел, а вместе с ними оборона Афиума.

На поле боя Цу'ган заметил изменение в воздухе. Угнетающее бремя, которое преследовало их с момента второго штурма за Адскую Ночь, исчезло, словно невидимые руки сняли свинцовые цепи.

Варп-эхо растворились, как туман под лучами жаркого солнца. Тишина опустилась на поле смерти, когда оружие замолчало. Пустотный щит вспыхнул, и мгновенье спустя отключился, отсутствие его гудящего шума сменилось воплями в городе Афиуме.

— Во имя Вулкана… — прошептал Цу'ган, не в состоянии поверить в то, что происходило перед его глазами. Ему не нужно было видеть, чтобы понять: призраки обратились на мятежников Афиума и методично убивали всех и каждого.

Но это не был конец. Еще нет. Пириил горел как зажигательный снаряд, готовый взорваться. Тело библиария неконтролируемо билось в конвульсиях, когда он пытался обуздать силы, которые высвободил. В нем струилось неистовое психическое пламя. Несколько солдат были уничтожены им, огонь разума становился реальным. Люди рухнули от жара, их тела обратились в пепел.

— Пириил! — закричал Цу'ган. Прижав к себе Мангейма, он поднял одной рукой болтер.

— … ты знаешь, что должен сделать.

Он выстрелил в спину Пириилу, мастерский выстрел пробил легкое Пириила, но рана была несмертельна. Пириил устоял на ногах, пламя вокруг него уменьшилось и опало к его коленям. Затем он без сознания свалился на бок, и пламя погасло.

— Цу'ган! Цу'ган!

Только через несколько секунд Цу'ган понял, что его звали. Необычная тишина установилась над полем смерти. Над ними, по мере прекращения варп-шторма, постепенно блекло красное небо, а дождь уменьшился. На горизонте занимался новый серый день.

— Дак'ир…

Ошеломленный, он забыл использовать унизительную кличку другого сержанта.

— Что случилось, Зек? Все закончилось? — Мангейм был мертв. Цу'ган понял это, когда офицер обмяк в его руках. Он не поколебался, даже в конце, и вел своих людей к победе и славе. Болтер Цу'гана был все еще горяч от выстрела в Пириила. Он с осторожностью выжег метку чести на коже капитана Мангейма. Она имела форму головы огненного дракона.

— Все кончено, — ответил он и отключил связь.

Тусклое солнце пробилось сквозь тучи. Рассеянные лучи устремились вниз, бросая свой свет на участок земли далеко в пустыне. Цу'ган не понимал, что это значит, только то, что когда смотрел на него, его старый гнев уменьшился, и его охватило странное чувство, которое не сохранится в грядущие дни.

Падал дождь. Родился новый день. Адская Ночь закончилась, но чувство осталось.

Это была умиротворенность.

 

Саламандр

 

Пролог

Тсу'ган ринулся вниз с каменного парапета храма.

— Нет! — вырвался из горла крик.

И, падая, он слышал хриплый смех.

Нигилан спланировал эту смерть. Обвел их всех вокруг пальца. И это оно — холодное осознание собственной ошибки — засело сейчас, словно кусок льда, в животе у Тсу'гана.

Он вспомнил бронированный силуэт, приближающийся оттуда, где должен был находиться сам, где — как верный Саламандр — обязан был стоять на страже. Заносчивость и самонадеянность заставили его ослушаться приказа. Тсу'ган решил, что ради славы стоит рискнуть.

Весь мир вокруг мелькнул расплывчатым мазком, когда Тсу'ган полетел к столь близкому полу храма. Из-за своей безрассудной поспешности сержант потерял из виду прятавшегося врага, который сейчас подкрадывался к Кадаю. Капитан стоял один у растекшейся лужи того, что осталось от варповой твари, которую он только что одолел. И он был слаб…

Ослепительный свет пропорол тьму, словно зазубренный нож, которому все равно, что резать. Тсу'ган падал, раскинув руки, и несколько мгновений растянулись в вечность, пока он провожал взглядом раскаленный луч, прожигающий мрак. Он видел, как луч задел Дак'ира, мгновенно оплавив его шлем. Боль от недоброй ласки луча исторгла мучительный крик. Сила луча, выпущенного из мультимелты, отбросила Дак'ира в сторону, избавив от неминуемой гибели. Даже не запнувшись, луч пронесся дальше и попал в Кадая. Капитан вспыхнул, словно факел. Жуткий свет окутал его тело. Кадай закричал, и на мучительный вопль эхом ответил Тсу'ган, который, согнув ноги, ударился в рокрит и присел. Рокрит треснул под тяжестью десантника.

С колотящимся в груди сердцем Тсу'ган уже выпрямился и бежал, не обращая внимания на опасность, таящуюся в темных углах храма. Расстояние до капитана казалось непомерно большим, а шанс на то, что Кадай еще жив, — ничтожно малым. И все же Тсу'ган не терял надежды.

И, только подбежав ближе и увидев провалившиеся внутрь доспехи Кадая, он понял, что его любимый капитан мертв. Проехавшись подошвами по рокриту, Тсу'ган резко затормозил, чтобы не потревожить оплавленные останки, и рухнул на колени. Он не поднял головы, даже когда услышал крики Н'келна и других боевых братьев, вернувшихся, чтобы помочь. Только они уже опоздали.

— Саламандры! Убивайте их!

Лай болтерных выстрелов перешел в грохочущее крещендо. Тсу'ган едва замечал, как дергаются вокруг фигуры гибнущих культистов — последователей порченого культа, который и привел Саламандр в это гиблое место, — когда выстрелы Н'келна и остальных принялись рвать их на куски. Он ощущал пустоту внутри, словно кто-то вонзил кинжал ему в живот и вырезал все внутренности. Почти физическая боль, сильнее и глубже, чем любая пытка, пронзила его до самой глубины души. Он словно перестал существовать в этом мире и просто наблюдал за происходящим вокруг со стороны.

Звон пули, отскочившей от наплечника, вернул Тсу'гана обратно. Горечь и нежелание поверить в смерть Кадая обернулись яростью. Дрожащие ладони превратились в кулаки, сжимающие болтер. Тсу'ган уже снова был на ногах. Он всмотрелся во мрак, но убийца Кадая уже сбежал.

Краем глаза Тсу'ган заметил, как бросился на него какой-то культист. Зашитый рот не давал презренной твари издать боевой клич. Тонкие, как у скелета, пальцы сжимали эвисцератор. На иссохшем, словно у мумии, теле болтались рваные одежды.

Этот сгодится.

Тсу'ган нырнул под неуклюжий взмах цепного меча, по шлему царапнули стрекочущие зубья. Продолжая движение, всадил кулак человечишке в живот, чувствуя, как лопаются ребра и дряблые мышцы. Со звериным рыком вырвал горсть внутренностей и прикончил культиста тяжелым ударом болтера.

Едва отметив, как смялся череп врага, Тсу'ган повернулся и расстрелял три фигуры в плащах, убегающие во тьму. Вспышки выстрелов осветили беглецов, и те заплясали под градом снарядов, словно обреченные марионетки. Тсу'ган достал следующего культиста, перебив ему шею ребром ладони. Еще двое пали от злого окрика болтера: их грудные клетки лопались, когда разрывные снаряды делали свое страшное дело. Еще один рухнул под ударом локтя, сломавшего ему шею, отчего голову культиста своротило набок.

Вокруг Тсу'гана двигались фигуры в зеленых доспехах — его боевые братья. Убивая, он лишь смутно осознавал их присутствие. Тсу'ган не отходил далеко от тела капитана, держа вокруг него защитный кордон, который никто не преодолел бы живым. Культистов было множество, и Тсу'ган упивался резней. Когда опустел болтер, он отбросил оружие и схватил продолжавший стрекотать эвисцератор, вырвав его из мертвых рук культиста.

Тсу'гана накрыла кровавая мгла. Он резал и рубил, рвал и полосовал, пронзал и расчленял, пока вокруг не выросла жуткая стена из кусков человеческих тел. Когда ряды культистов наконец поредели и немногих оставшихся догнали и убили, Тсу'ган ощутил, что могучие ноги его больше не держат. Он снова упал, снова — на колени, прямо в лужу вражеской крови. Концом эвисцератора провел длинную борозду в каменном полу, чтобы жизненные соки нечистых не коснулись тела капитана. Потом закрыл глаза и предался отчаянию.

— Брат-сержант, — донесся сквозь туман скорби голос. Голос наслаивал: — Тсу'ган!

Тсу'ган открыл глаза и увидел перед собой ветерана-сержанта Н'келна.

— Все кончено, брат. Враги повержены, — сообщил тот, словно это могло как-то утешить, и прибавил: — Твой боевой брат выжил.

Тсу'ган воззрился на него в замешательстве.

— Дак'ир, — пояснил Н'келн. — Он будет жить.

Тсу'гану мысль о Дак'ире даже не приходила в голову. Кадай — вот что сейчас имело значение. Слезы покатились по лицу Тсу'гана.

— Кадай… — еле слышно прошептал брат-сержант, — мертв. Наш капитан мертв.

 

Глава первая

 

I

Старые традиции

Дак'ир стоял над огненным озером, готовый сжечь своего капитана.

Оплавленные доспехи Ко'тана Кадая вместе с останками его тела привязали цепями к погребальной плите. Внизу плевалась и бурлила лава; языки пламени вспыхивали над ее поверхностью — и гасли, чтобы тут же возродиться в другом месте раскаленного потока. Черный мрамор погребальной плиты отражал багровое свечение лавы, прожилки в камне переливались красным и оранжевым. Две толстые цепи, прибитые костылями к торцу плиты, удерживали ее в вертикальном положении. Керамит защищал поверхность от жара магмы: плите предстояло отправить Кадая в последнее путешествие — к сердцу горы Смертного Огня.

Стоя в просторной пещере внутри скалы, Дак'ир вспоминал неторопливое, торжественное шествие к вершине величественного вулкана. Более сотни воинов проделали долгий путь сюда, пройдя строем от самого Гесиода, города-убежища. Огромная гора вонзалась в пламенеющее оранжевое небо Ноктюрна, похожая на обломленный наконечник копья. Из кратера на ее вершине поднимались тучи пепла, спускаясь вниз по склонам плавными серыми волнами.

Смертный Огонь являл собой прекрасное и одновременно устрашающее зрелище.

Но сегодня не было ни пирокластического неистовства, ни яростного извержения камней и пламени — лишь горестный стон по одному из сыновей, которого гора забирала обратно: Саламандра, огнерожденного.

— В огне мы рождены и в огонь вернемся… — нараспев повторял Дак'ир за братом-капелланом Элизием скорбные строки из ритуала погребения, точнее — из «Гимна сожжения». Несмотря на равнодушие в голосе капеллана, Дак'ир чувствовал, как слова, эхом разносящиеся по подземелью, находят отклик и в его душе.

Хотя камень пещеры, казалось, не ведал прикосновения человеческих рук, на самом деле святилище это создал магистр кузницы Т'келл. Устройство и удобство пещеры даже спустя многие тысячелетия по-прежнему оставались выше всяких похвал, даже в нынешнюю эпоху обветшания. Т'келл создавал ее свод под чутким руководством прародителя Вулкана и был среди первых из его учеников, восславивших его как примарха. Свои умения Т'келл передал будущим поколениям Саламандр вместе с сокровенными тайнами, изученными под руководством техноадептов Марса. Магистр кузницы был давно мертв, и его место заняли другие, но свершения Т'келла продолжали жить. Пещера была лишь одним из них.

Огромный резервуар лавы занимал ее дно. Горячая тягучая магма, выходя из-под земли, служила источником жизненной силы для горы Смертного Огня. Она собиралась в глубоком бассейне из вулканического камня, опоясанного слоями огнеупорного керамита, и, поднявшись, вытекала через один из многочисленных естественных протоков в скале. В пещере не было ни единого светильника, ибо в них не было нужды: лава источала теплое призрачное сияние. Двигались тени, пламя трещало и фыркало.

Капеллана Элизия скрывала тьма, хотя он стоял на скальном выступе, выдающемся из противоположной от Дак'ира стороны пещеры. Плевок лавы бросил резкий оранжевый отсвет на скалу. Этого Дак'иру хватило, чтобы разглядеть эбеново-черные доспехи и слоновую кость череполикого шлема. Вспышка коснулась лишь выпуклостей застывшей маски. Глаза капеллана под линзами рдели красным дьявольским светом.

Изоляционизм служил фундаментальным принципом прометейского учения. Считалось, что только так Саламандр может обрести необходимые для исполнения долга перед Императором внутреннюю стойкость и уверенность в себе. Элизий полностью вобрал в себя этот идеал. Он был замкнут и холоден. В ордене поговаривали, что вместо основного сердца у капеллана камень. Дак'ир подозревал, что слухи эти могут быть недалеки от истины.

И хотя Элизий почти всегда был сдержан, в бою он становился совершенно другим. Его неугасимое рвение, почти осязаемое, острое, как клинок, и неистовое, как голос болтера, сплачивало боевых братьев. Его ярость, его горячая приверженность культу Прометея передавалась и им. Сколько раз на войне вера капеллана превращала горькое поражение в тяжким трудом добытую победу.

На поясе у капеллана висел знак посвящения: символическое изображение молота. Это была Вулканова Печать, и некогда ее носил знаменитый капеллан Хавьер. Наследие Хавьера, давно уже мертвого, как и многие другие герои, перешло к Элизию.

Там, на самых высоких уступах пещеры, капеллан стоял не один.

Саламандры первой и третьей рот наблюдали за церемонией с кольцевых уступов, стоя во фронт в темных нишах и сверкая красными глазами. Этой глазной мутации не избежал ни один Саламандр. Генетический изъян, порожденный реакцией на излучение изменчивого домашнего мира, вместе с ониксово-черной кожей придавал Саламандрам почти демонический облик, хотя среди Астартес Императора не было защитников человечества благороднее и преданнее, чем огнерожденные.

Магистр ордена Ту'Шан наблюдал за церемонией с массивного каменного сиденья. По обеим сторонам от него расположились телохранители, Огнедышащие Змии, воины первой роты — его роты. Почетные отметины покрывали благородный лик Ту'Шана — физическая история его подвигов, выписанная на эбеново-черной коже, выжженные шрамы, какие были у каждого Саламандра в соответствии с прометейскими традициями. Немногие из ордена, лишь самые прославленные ветераны доживали до шрамов, которые выжигались на лице. Как регент Прометея, Ту'Шан был облачен в комплект древних силовых доспехов. Его могучие плечи облегала пара наплечников, выкованных в виде ощерившихся огненных ящериц, от которых орден и получил свое название. Мантия из саламандровой шкуры — усыпанная наградами и более древняя, чем те, что носили Огнедышащие Змии, — ниспадала по широкой спине магистра. Лысая голова Ту'Шана блестела, отражая свечение лавы. Тени от бурлящей магмы ползли по стенам, словно щупальца закатных сумерек. Глаза Ту'Шана походили на два плененных солнца. Уперевшись подбородком в кулак, магистр ордена предавался размышлениям, непроницаемый, словно камень самой горы.

Рассмотрев магистра ордена, Дак'ир перевел взор на Фугиса. Апотекарий был одним из Инфернальной Гвардии, старой свиты Кадая, от которой ныне осталось всего трое. Шлем Фугис снял и держал, прижав локтем к боку. Шлем был полностью белым, как и правый наплечник доспеха. По суровому костистому лицу апотекария двигались тени. Дак'иру показалось, что даже сквозь поднимающийся снизу мерцающий жар он заметил, как сверкнули глаза Фугиса. С тех самых пор как Дак'ир заслужил свой черный панцирь и стал боевым братом, на протяжении всех своих сорока лет службы он ощущал на себе пристальный взгляд апотекария. До того как стать Астартес, Дак'ир был игнейцем, кочевым жителем пещер Ноктюрна. Один этот факт уже был делом неслыханным, ибо никого из-за пределов семи городов-убежищ еще никогда не принимали в столь восхваляемые ряды Космического Десанта. В чьих-то глазах это делало Дак'ира исключительным, в чьих-то он выглядел отклонением. Определенно, с такой сильной, как у него, привязанностью к человеческим корням не сталкивался никакой апотекарий. Во время предбоевых медитаций Дак'ир грезил. Он четко и ясно вспоминал дни до превращения в сверхчеловека, до того, как его кровь, органы и кости были навсегда перекованы в крепкую как железо форму альфа-воина. Биологически он являлся космодесантником, как и остальные. С точки зрения психологии, трудно было сказать, какие возможности таились в нем.

Капеллан Элизий не нашел порока в душе Дак'ира. Наоборот, сила духа и устремления игнейца были исключительно чисты, настолько, что тот стал сержантом поразительно быстро, учитывая неторопливость и методичность, принятые в ордене.

Фугиса, однако, интересовала самая его сущность, и он не был скован радикализмом, которым страдал капеллан. Дак'ир представлял для него загадку, в которой апотекарий желал разобраться. Но в этот день его изучающий взгляд не донимал Дак'ира. Фугис ушел в себя, полный горестных мыслей: Кадай был не только его капитаном, но и другом.

В отличие от своих братьев сегодня Дак'ир облачился в наряд железодела, бродячего кузнеца, что обрабатывал железо, добытое в глубинах гор, и трудился в поте лица над тяжелыми наковальнями. Одеяние было архаическим, но на Ноктюрне по-прежнему придерживались старых традиций.

В самые ранние эпохи цивилизации, когда туземные племена жили в пещерах, поклоняясь огненной горе как богине и ее чешуйчатым обитателям как объектам духовного значения, железное дело считалось благородной профессией, а его мастера были вождями племен. Традиция сохранялась на протяжении тысячи лет, пережив развитие примитивных технологий и превращение зачаточного искусства выделки металла в кузнечное мастерство, приход Вулкана и тот момент, когда Чужеземец забрал его обратно на звезды.

Шкура саламандры покрывала чресла Дак'ира. Ремни толстых сандалий туго оплетали ноги. Обнаженная грудь Астартес блестела, словно лакированное эбеновое дерево, — ониксово-черная, тверже черной яшмы. В руках Дак'ир сжимал одну из толстых цепей, что надежно удерживали тело Кадая над огненным озером.

Прометейские обычаи требовали, чтобы умершего провожали два железодела. Напротив Дак'ира на таком же каменном выступе над лавой стоял Тсу'ган, облаченный в такой же наряд. Если игнейское наследие явно читалось на грубом и неровном лице Дак'ира, благородная родословная племенных царей Гесиода делала лик Тсу'гана надменным и жестоким. Его гладкий череп был тщательно выбрит, узкая темно-красная бородка походила на острый выступ скалы. Во всем этом было больше утверждения высокомерия и тщеславия, нежели просто напыщенности. Темные волосы Дак'ира, столь характерные для подземников, кочевников Игнеи, были подстрижены очень коротко.

Когда сержанты на мгновение встретились взглядами, в глазах Тсу'гана холодно вспыхнуло обвинение и едва скрытое презрение. Огненная прорва между ними бурлила и плевалась, словно отражая их враждебность.

Чувствуя нарастающий гнев, Дак'ир отвел взгляд.

Тсу'ган был одним из тех в ордене, кто считал исключительность Дак'ира отклонением. Рожденному в относительном изобилии и достатке, какие только возможны на вулканическом мире смерти, Тсу'гану претила самая мысль, что Дак'ир — достойный кандидат в Астартес. Факт того, что, став космодесантником, низкорожденный и незнатный Дак'ир стал ему ровней, неимоверно бесил Тсу'гана.

Но происхождение было лишь подспудной частью той неприязни, что пролегла между ними. Вражда, что так яро разделила двух сержантов, родилась еще на Морибаре — на их первом задании как неофитов, но ее силу и горечь навсегда изменило недавнее дело на Стратосе.

Морибар… Мысль о мире-гробнице, на котором Дак'ир побывал более сорока лет назад, пробудила горькие воспоминания. Это там Ушорак расстался с жизнью и там родилась кровная месть Нигилана.

Нигилана, который…

Былые воспоминания проступали из подсознания Дак'ира словно заостренные осколки кремня. Он снова видел смутные очертания дракона, чья красная чешуя блестела, словно кровь, под светом храма ложных богов. Вспышка мелты полыхнула перед глазами раскаленной добела звездой — яростная, горячая и неумолимая. Крик Кадая помутил сознание, и на мгновение остались лишь чернота и эхо его вызывающих чувство вины страданий…

Дак'ир очнулся. Пот катился по желобкам его искусственно увеличенных мускулов, но не от жара лавы — Саламандры обладали устойчивостью к таким вещам, — а скорее от терзающей изнутри боли. Второе сердце судорожно заработало вместе с участившимся дыханием, ошибочно посчитав, что тело входит в состояние повышенной готовности перед боем.

Дак'ир заставил сердце успокоиться, умея управлять своей своенравной физиологией при помощи множества умственных и физических приемов, вбитых в него суровыми тренировками. Он не испытывал подобных видений с самого Стратоса. Милостью Вулкана, видение продлилось лишь какие-то мгновения. Ни один из присутствующих собратьев не заметил этой мимолетной слабости. Дак'ир ощутил внезапное желание заорать и проклял всех богинь судьбы, что привели их по этому темному пути к страшному дню горя и печали, к безутешной скорби по обожаемому капитану.

Смерть Кадая оставила след на них обоих. Дак'ир носил свою отметину открыто — белое пятно скарификации на пол-лица от луча мелты. Он снова увидел его в своем видении — тот самый выстрел, что столь мучительно оборвал жизнь Кадая. А вот Тсу'ган прятал свои раны внутри, где они разъедали его, словно раковая опухоль. Пока еще их вражда была скрытой, чтобы не вызывать подозрений и недовольства ни у капеллана, ни тем более у магистра ордена.

Брат-капеллан Элизий почти завершил ритуал, и Дак'ир переключился на свои обязанности. Быть избранным — великая честь, и Дак'иру вовсе не хотелось промахнуться перед огненным взором магистра ордена Ту'Шана.

И вот наконец момент настал. Дак'ир удерживал тяжелую погребальную плиту уже несколько часов, но плечи даже не заметили этого напряжения, когда он начал выпускать цепь, медленно перебирая руками. На каждом из огромных, вдвое больше кулака Астартес, звеньев были выгравированы прометейские символы: молот, наковальня и языки пламени. Хотя звенья цепи не расплавились бы, даже коснувшись лавы, поднимающийся снизу жар раскалил их докрасна. Выпуская звено за звеном, Дак'ир сжимал каждое в руке и чувствовал, как символы медленно прожигают кожу.

При каждом перехвате от рук шел дым, но Дак'ир даже не морщился. Он был сосредоточен на задаче и знал, что за каждое звено в цепи следует браться в точности так, чтобы каждые три символа выжигались на ладонях в одном и том же месте. Любая ошибка, даже самая ничтожная, станет видна позже. Испорченную отметку счистят жрецы-клеймовщики, но вместо нее останутся позор и бесчестье.

Хотя Дак'ир с Тсу'ганом больше не встречались взглядами, они действовали сообща, выпуская звенья, одно за другим, в четком согласии. Металлическая цепь звенела, проходя через вороты наверху, в полутьме купола пещеры, и Кадай постепенно опускался в лаву. Вскоре погребальная плита погрузилась полностью. Доспехи и останки тела капитана разрушатся быстро. Сильный жар превратит последние следы его в пепел. И тогда Кадай уйдет вниз, возвращаясь к земле и Ноктюрну.

Плита появилась снова, когда цепь потащили обратно, уже чистая. Ее смертный груз исчез, черная поверхность дымилась. Когда плита достигла верхней точки, механизм под куполом щелкнул, и Дак'ир выпустил цепь — его долг был исполнен.

Шаркая ногами, вперед выступил обетный сервитор. Частью из плоти, частью механическое, существо горбилось под тяжестью массивной жаровни. Лоток из темного металла, приваренный к хребту сервитора, был полон скопившегося пепла от приношений. Когда сервитор приблизился, Дак'ир погрузил левую руку в пепел и большим пальцем нарисовал на правой похожий на череп символ.

Отвернувшись от сервитора, он хлопнул в ладоши, позволив хлопьям сгоревшей кожи с рук осыпаться вниз, в лаву. Подняв взгляд, Дак'ир обнаружил на месте носителя жаровни пару облаченных в мантии жрецов-клеймовщиков.

Даже без своих доспехов Астартес грозно возвышался над служителями ордена. Низко склонив головы, те поднесли горящие жезлы и выжгли на коже Дак'ира новые почетные шрамы. Саламандр приветствовал жар, едва осознавая причиняемую им боль, но в то же время впитывая его чистоту.

Безмолвный обмен взглядами с Тсу'ганом отвлек его внимание, и Дак'ир почти не заметил, как удалились жрецы. Так же как и сначала не обратил внимания на трех служителей, которые подошли вслед за жрецами, неся между собой комплект силовых доспехов.

Вспомнив, где находится, сержант поклонился служителям, протянувшим его боевые доспехи седьмой модели. Дак'ир по очереди брал части доспеха, неторопливо облачаясь, сбрасывая мантию железодела и снова превращаясь в Астартес.

Когда он почти закончил, из тьмы раздался низкий голос:

— Брат-сержант.

Дак'ир кивнул появившемуся бронированному Саламандру. Служители торопливо просеменили мимо него обратно в сумрак. Могучий воин, почти на две головы выше Дак'ира, был облачен в зеленые боевые доспехи ордена, эмблема пылающей оранжевой саламандры на черном поле левого наплечника указывала на то, что десантник является боевым братом третьей роты.

— Ба'кен.

Толстошеий и широкоплечий Ба'кен был грозен на вид. А еще он занимал должность специалиста по тяжелому вооружению у Дак'ира и был его самым доверенным товарищем.

Руки Ба'кена были распростерты. В латных перчатках он сжимал вычурно отделанный цепной меч и плазменный пистолет.

— Твои руки, брат-сержант, — произнес он торжественно.

Дак'ир вознес безмолвную молитву, принимая оружие и наслаждаясь его привычным прикосновением.

— Отделение готово? — спросил он и искоса глянул через озеро лавы на Тсу'гана. Тот также облачался в доспехи. Дак'ир отметил, что Иагон, заместитель Тсу'гана, одевает своего сержанта. «Ниже твоего достоинства, да?» Тихие слова Дак'ира сочились ядом.

— Третья рота ждет лишь тебя и брата Тсу'гана. — Ба'кен сохранил нейтральные выражение лица и тон. Он услышал сделанное украдкой замечание брата-сержанта, но решил не подавать виду. Ба'кен прекрасно знал о разладе между Дак'иром и Тсу'ганом. Он также знал о попытках Дак'ира наладить отношения со вторым сержантом, как и о том, что слова его стучались в глухие уши и закрытый разум.

— Когда я был молодым, еще простым неофитом, — заговорил Ба'кен, пока Дак'ир вкладывал цепной меч в ножны, а плазменный пистолет в кобуру, — я выковал свой первый клинок. Он был прекрасен — острый и крепкий, самое великолепное оружие, какое я когда-либо видел, потому что это был мой клинок и сделал его я. Я занимался с клинком постоянно, так упорно, что он сломался. И, несмотря на все свои старания и часы, проведенные в кузнице, я так и не смог его починить.

— Первый клинок всегда самый любимый — и самый бесполезный, Ба'кен, — отозвался Дак'ир, занятый креплением шлема к магнитным замкам на поясе доспеха.

— Нет, брат-сержант, — отозвался огромный Саламандр, — я не это хотел сказать.

Дак'ир прервался и взглянул на него.

— Некоторые связи, их просто невозможно создать, как бы нам этого ни хотелось, — пояснил Ба'кен. — Сам металл, понимаешь? В нем был изъян. Не важно, сколько времени я провел бы у наковальни, я все равно не смог бы его перековать. Ничто не помогло бы.

Лицо Дак'ира омрачилось, красные глаза затуманились от чего-то, похожего на сожаление.

— Не будем заставлять наших братьев ждать, Ба'кен…

— Как прикажешь. — Ба'кен не сумел скрыть нотку грусти в голосе. Он не счел нужным упомянуть, что сберег клинок, надеясь однажды все-таки починить его.

— …и нашего нового капитана, — закончил Дак'ир, сходя со скального выступа и вступая во тьму.

 

II

Горе

Дак'ир с Ба'кеном за спиной прошел вдоль шеренги воинов, пока не добрался до своего отделения. Несколько сержантов третьей роты приветствовали его, кто — коротким кивком, кто — тихим словом одобрения. Эти Саламандры — Лок, Омкар и Ул'шан, командиры отделений опустошителей, — были свидетелями трагической смерти Кадая на Стратосе.

Дак'ир на мгновение встретился взглядом с братом Емеком, который ободряюще сжал его плечо. Хорошо было снова оказаться среди своих братьев.

Однако другие были не столь доброжелательны.

У Тсу'гана имелось немало сторонников. Во всех смыслах Тсу'ган был идеалом прометейца: сильный, бесстрашный и самоотверженный. Такого воина легко полюбить, но в Тсу'гане присутствовала и жилка заносчивости. Его заместитель Иагон проявлял неменьшую самоуверенность, но его методы были гораздо хитрее и коварнее. Тсу'ган сердито зыркал с противоположной стороны храма. Взгляды его приверженцев были не менее уничтожающими. Дак'ир ощущал их, словно уколы раскаленных кинжалов.

— Брат Тсу'ган по-прежнему не согласен, — шепнул Ба'кен своему сержанту, проследив за взглядом Саламандра.

Ответ Дак'ира был более категоричен:

— Он точно не ведает страха, если продолжает противиться воле магистра ордена.

Не секрет, что назначение преемника Кадая не встретило всеобщего одобрения. Кое-кто из сержантов не таясь его оспаривал. И Тсу'ган выступал главным его противником. Открыто возмутиться ему и другим таким же не давал сам Ту'Шан. Решение магистра ордена — закон. Но его глаза и уши не могли быть всюду.

— Он явно ждал, что назовут его имя, — продолжил Дак'ир с ноткой затаенной неприязни.

— Наверное. Он уважал Кадая так же глубоко, как и ты, брат сержант. И вполне имеет право считать наследника недостойным, — заметил Ба'кен. — Ходят слухи, что Иагон начал организовывать поддержку своего патрона среди других сержантов.

Дак'ир резко обернулся:

— Он что, собирается оспорить командование ротой еще до того, как преемник Кадая принес присягу?

Некоторые из сторонников Дак'ира повернулись к нему — сержант произнес эти слова довольно громко. Дак'ир понизил голос:

— Если его поддержит достаточное число сержантов, он сможет поспорить с Ту'Шаном о своем капитанстве.

— Это всего лишь слухи. Может, за ними ничего и нет.

— Он не посмеет. — Дак'ир ощетинился при мысли, что Тсу'ган собирает силы в погоне за властью. Не то чтобы сержант был недостоин места капитана. Дак'ир признавал геройство и отвагу Тсу'гана, его боевую хватку. Но Тсу'ган был еще и охотником за славой, агрессивно добивающимся повышения. Амбиции — это похвально, они заставляют тебя стремиться к большему, но не за счет же других…

Более того, Дак'ира злило, что сам он ничего такого не слышал. К нему не относились с такой открытостью, как к Ба'кену. Во многом он и был тем изгоем, каким изображал его Тсу'ган. Дак'ир мог вдохновить своих воинов, мог повести их в бой — и они отдали бы за него свои жизни, как и он отдал бы за них свою. Но ему не хватало доброжелательности Ба'кена, его откровенности с воинами третьей роты. Из-за этого он часто оказывался в стороне от внутренней политики.

Дак'ир снова разгневался на сержанта, и вспыхнувший взгляд передал его ярость. Тсу'ган, гордо и надменно стоящий рядом с Огненными Змиями и с самим Ту'Шаном, перехватил этот взгляд и в свою очередь уставился на Дак'ира.

Что-то острое и настойчивое кольнуло сознание Дак'ира, и брат-сержант отвел глаза от Тсу'гана в поисках источника беспокойства. Сжимая эфес вложенного в ножны психосилового меча, Дак'ира пристально разглядывал библиарий Пириил. Ученик магистра Вел'коны, Пириил был полным псайкером уровня эпистолярия. Его тело было заключено в мудреный силовой доспех, дополненный убранством из зеленой ткани и эзотерическими символами. Позади головы дугой возвышался венец кристаллического капюшона. Книги и свитки крепились на цепях к латам, окрашенным в темно-синий цвет, как и положено библиарию. Плечи покрывал длинный плащ из шкуры дракона. Пириил прищурился, в глазах его едва заметно блеснули лазурные искры психического резонанса.

Что бы там его ни интересовало, Дак'ир нашел это разглядывание неприятным. Вероятно, Пириил перенял бразды наблюдателя от Фугиса, пока апотекарий был поглощен горем. Решив не пасовать, Дак'ир уставился в ответ, внутренне ежась от мощи библиария. Уступил в конце концов Пириил, слегка улыбнувшись, прежде чем отвести взгляд.

Дак'ир следом за ним посмотрел на длинный узкий выступ, расположенный выше того скального уступа, на котором сейчас находился он сам со своими братьями. Фигура, прикрытая плащом, стояла в центре возвышения на конце выступа, лицо ее скрывал тяжелый капюшон. Виднелся лишь горящий в глазах огонь. Позади фигуры из темноты безмолвно выступили два жреца-клеймовщика. Они одновременно взялись за грубую ткань плаща и стянули его вниз.

Перед ними с высоко поднятой головой возвышался брат-ветеран Н'келн. Его тело было обнажено, если не считать набедренной повязки. На голой коже виднелись свежие шрамы: знаки капитана, выжженные на груди и правом плече жрецами.

Возвышение было не просто скальным наростом. В его камень был утоплен диск, суровый серый металл которого скрывал внутренние устройства. Когда служители отошли, из возвышения взметнулся столб огня, целиком окутав будущего капитана. Адское пекло полыхало какие-то секунды, и, когда пламя угасло, Н'келн опустился на одно колено и склонил голову. От его черного как смоль тела поднимался дым, но Н'келн не обгорел. Наоборот, он светился от внутренней силы.

Магистр ордена Ту'Шан шевельнулся и поднялся с трона.

— Стихией огня оценивается наша отвага и измеряется наше рвение, — провозгласил он. Его низкий звучный голос словно исходил из самого сердца земли. В нем была раскаленная сердцевина из вдохновляющей страсти, и он нес такую мощь и властность, что все, кто слышал этот голос, мгновенно склонялись перед ним. — Выносливость и стойкость — принципы нашей культуры и нашего учения. Жертвенность и честь — добродетели, которых мы, огнерожденные, придерживаемся. Смирением мы ограждаем себя от спеси и собственного тщеславия.

Ту'Шан сосредоточил все свое внимание на Н'келне, который по-прежнему не поднимал взгляда.

— Сердце Вулкана бьется в моей груди… — начал магистр ордена, гулко ударив кулаком в латной перчатке по нагруднику и осенив себя знамением молота.

Н'келн впервые поднял взгляд после огненного крещения и закончил:

— С ним я сокрушу врагов Императора!

Ту'Шан широко улыбнулся, и тепло его улыбки отразилось в пылающем взоре.

— Не брат-сержант отныне… — нараспев протянул он, вскинув зажатый в руке могучий громовой молот. — Встань, брат-капитан.

Свод Памяти был почти пуст. Шаги одиноких Саламандр, идущих исполнить свои ритуалы, и служителей, занимающихся повседневной работой, гулко отражались от стен. Доносящиеся из катакомб внизу сквозь скальное сердце бастиона ордена в Гесиоде отголоски работы кузниц — звон наковален и лязг металла — ласкали слух.

Гесиод был одним из семи городов-убежищ Ноктюрна. Эти огромные колонии, фундамент которых был глубоко забурен в землю и соединялся со скальным основанием планеты, были основаны на местах семи поселений племенных царей Ноктюрна.

В каждом из этих городов находился один из семи бастионов ордена Саламандр. Эти аскетические и строгие резиденции были распределены между семью доблестными ротами ордена.

Гимнастические залы предоставляли суровые условия для ежедневных тренировок Астартес; реклюзиам, возглавляемый капелланом роты, занимался их духовными потребностями. На нижних уровнях находились солиториумы — почти голые каменные мешки, которые использовались для предбоевых медитаций и почетного шрамирования. Многочисленные дортуары населялись в основном служителями. В арсеналах хранилось оружие и военное снаряжение, хотя оно предназначалось в основном неофитам: бывалые боевые братья зачастую содержали собственные арсеналы в личных жилищах, живя среди народа Ноктюрна, где они могли лучше служить его защитниками и блюстителями порядка. Трапезные предоставляли пищу, а в главных залах проводились редкие общие собрания. Апотекарион занимался ранеными. Ораториумы и библиариумы служили средоточием знаний и учения, хотя культура Ноктюрна делала основной упор на жизненный опыт и закалку в пламени поля битвы.

Катакомбы проходили сквозь обширные сводчатые подвалы. Здесь чувствовалась духота, исходящая из кузниц, а копоть литейных и тяжелая металлическая вонь плавилен пропитывали каждую нору в камне. Огромные кузницы — храмы железа и стали, где наковальня, а не алтарь служила столпом поклонения, были повсеместны на Ноктюрне. Часы религиозных обрядов, проведенные в насыщенной жаре, среди пролитого пота и густого дыма, имели такое же значение для Саламандр, как и всякий предбоевой ритуал.

Самую верхнюю часть бастиона, Свод Памяти, избрали два воина в зеленых доспехах, чтобы предаться размышлениям и вознести молитву в память о погибшем капитане.

Храм представлял собой обширное и гулкое пространство. Гармоничные созвучия фонолитовых подвесок отражались от скрытых во мраке стен, высеченных из вулканического афанита. Стены уходили вверх, словно геодезическая интрузия, сходясь к похожему на кратер отверстию, открытому в огненно-оранжевое небо Ноктюрна. Шестиугольная площадка из бездонно-черного обсидиана служила массивным полом зала. Толстые колонны из темно-красного фелзита, пронизанного жилками флуоресцирующего адамита, поддерживали полуоткрытый потолок. Редкие вулканические камни и минералы, которыми был украшен величественный храм, добывались после Сезона Испытаний и суровой холодной зимы, наступавшей следом. Подобные образцы геологической красоты встречались на Ноктюрне повсюду. Самые драгоценные из них хранились за надежными стенами и генераторами пустотных щитов городов-убежищ. Багровые отсветы железных жаровен, установленных вдоль стен зала, мерцали на глянцевой поверхности полированного камня. В отраженном свете зал, казалось, сам светился глубинным огнем — словно храм преисподней, поднявшийся из недр мира. В центре зала ревел гигантский столб огня, языки пламени хлестали из раскаленной добела середины. Два воина, преклонившие у огня колени, казались ничтожными перед огненным столпом.

— Как ушел Кадай, так Н'келн возвысился, — торжественно произнес Дак'ир. На ониксовой коже играли янтарные отсветы мемориального огня. В латной перчатке сержант сжимал жертвенное подношение, которое и бросил в огонь. Подношение вспыхнуло и сгорело; наклонившись, Дак'ир ощутил на лице тепло своей огненной жертвы.

— Он останется в памяти, — отозвался благоговейно Ба'кен, сжигая свое подношение.

Церемонию погребения и вознесения завершило принятие Н'келном доспехов капитана. Традиционно, когда умирал старый капитан и его мантию принимал другой, преемник облачался в доспехи предшественника. По обычаю погибшего Саламандра предавали огню в пиреуме — массивной кузнице-крематории внутри горы. Согласно прометейским верованиям, сущность отошедшего в мир иной переходила в доспехи, когда его пепел приносили в жертву на погребальной плите и он возвращался внутрь горы. Ко'тан Кадай встретил свою смерть от мультимелты предателя. От него мало что осталось, поэтому доспехи тоже отправили внутрь горы. Это выглядело подобающей жертвой. Доспехи для Н'келна выковали новые — комплект штучной работы, созданный братом Аргосом, магистром кузницы. После того как Н'келн восстал из огня капитаном и облачился в боевые латы, собрание Саламандр разошлось. Ту'Шан с несколькими Огненными Змиями, присутствовавшими на церемонии, поднялся на борт «Громового ястреба», который ждал их на Шлаковой равнине за горой. Пронзив небосвод, штурмовик взял курс на Прометей, в крепость-монастырь, расположенный на спутнике-близнеце Ноктюрна, где Ту'Шану предстояло решить важные вопросы, касающиеся ордена и Галактики.

На долю остальных выпали неторопливое шествие обратно в Гесиод и возвращение к своим обязанностям.

Третья рота заслужила короткую передышку в кампании до следующей отправки в бой. Сейчас нужно было заняться укреплением духа и воли в бойцовских клетках, часовнях и у наковален. Перед возвращением к тренировкам Дак'ир с Ба'кеном поднялись в Свод Памяти. Как и многие другие из третьей роты, они пришли сюда, чтобы почтить память мертвых и отдать им дань уважения.

— Недобрые времена настали. — Ба'кен выглядел печальным, что было на него не похоже.

Горячий ветер подул с севера, от Едкого моря, он принес с собой запах горячего пепла и резкий привкус серы. Небольшой вихрь закружил почерневший пергамент, который Ба'кен возложил у огня, медленно разрывая его на части и обращая в пепел. Это напомнило десантнику о глубоких расколах в роте, последовавших за смертью Кадая.

— Когда заканчивается одна жизнь, начинается другая. Как в кузнечном горне, метаморфоз — это жизнь в превращении, — раздался спокойный и вдумчивый голос. — Где твой ноктюрнский догматизм, Сол? Ты заставил меня поверить, что родился в Фемиде.

Ба'кен натянуто улыбнулся, прогоняя печаль.

— Догматизма, может, и нет, но ведь сыны Фемиды — не философы, брат, — иронически-сухим тоном отозвался Ба'кен. Он склонил голову, приветствуя Емека, и в глазах его вспыхнули отблески пламени. — Мы воины, — прибавил он, сжав кулак в шутливом жесте.

Фемида была еще одним городом-убежищем, хорошо известным своими воинскими племенами и высокой и крепкой породой мужчин, которую еще больше усиливали генетические процессы превращения в космодесантника.

Емек широко улыбнулся, сверкнув зубами — ярко-белыми на фоне ониксовой кожи, и преклонил колени рядом со своими братьями.

— Не желаешь в ответ прослушать стих из «Прометейского опуса»? — парировал он.

Брат Емек, как и его последний капитан, родился в Гесиоде. У него была благородная, слегка напускная манера держать себя. Ярко-красные волосы, выбритые узкими шевронами, сходились ко лбу. Емек был моложе Ба'кена, прослужившего в ордене почти столетие, но не проявлявшего стремления продвинуться по службе, и даже моложе Дак'ира, и его глаза светились неиссякаемым любопытством. Он обладал впечатляющими способностями к учению и еще большим к тому желанием. Его познания прометейских традиций, философии, истории и культуры Ноктюрна превозносились даже капелланами ордена.

— Даже в столь подходящем случае, как этот, — ответил Дак'ир, — думаю, сейчас не время для декламаций.

Пристыженный Емек опустил голову:

— Мои извинения, брат-сержант.

— В этом нет необходимости, Емек.

Приняв покаянный вид, Емек кивнул и бросил в огонь свое подношение. На несколько секунд все трое соединились в безмолвном почтении. Потрескивание жертвенного огня служило музыкальным фоном для их отрешенности.

— Братья мои, я… — начал было Емек, но то, что он собирался сказать, застряло у него в горле, когда Саламандр глянул сквозь пламя на фигуру, стоящую позади.

— Смерть Кадая тяжело ударила по всем нам, — заметил Дак'ир, проследив за взглядом Емека. — Даже по нему.

— Я думал, его сердце вырезано из камня.

— Похоже, что нет, — сказал Ба'кен, вознеся безмолвную литанию, перед тем как подняться на ноги.

— Эта вражда с отступниками обошлась нам очень дорого. Как думаете, теперь ей конец?

Дак'ира прервали прежде, чем он успел ответить.

— Только не для нас, — зло отозвался Тсу'ган со своей обычной воинственностью.

Дак'ир поднялся на ноги и повернулся к сержанту, который шагал к ним через обсидиановую площадь.

— И не для них, — прибавил Дак'ир и прищурился, заметив позади Тсу'гана его вечного верного лакея Иагона.

Иагон был худым и костлявым, лицо его кривила постоянная презрительная усмешка. В этом он винил случай, произошедший с ним во время Гехемнатского восстания на Крионе-IV, когда во время зачистки генокрадского выводка биокислота какой-то твари из выводка повредила ему несколько лицевых мускулов, заставив уголки губ Иагона навсегда опуститься книзу.

Дак'ир находил это выражение лица весьма подходящим для такого, как Иагон. Сержант не сводил глаз с приближающейся пары Саламандр, смутно ощущая за спиной внушительное присутствие Ба'кена.

— Это старая месть, Емек, — поведал Дак'ир боевому брату. — Она тянется еще с Морибара, когда погиб Ушорак. Не думаю, что Нигилан или Воины-Драконы так просто забудут смерть своего капитана. Сомневаюсь, что даже смерть Кадая утолит их жажду мести. Нет, — решил он, — это закончится, когда один из нас умрет.

— Точнее, будет истреблен весь орден, — прибавил Тсу'ган без всякой на то надобности, в качестве уточнения для Емека. — Их или наш.

— То есть ты ожидаешь долгой войны на истощение, брат Тсу'ган? — спросил Дак'ир.

Губы Тсу'гана скривились в отвращении:

— Война вечна, игнеец. Хотя чего ждать от кого-то из вашего трусливого рода, кроме желания, чтобы когда-нибудь наступил мир.

— На этой планете и на многих других в Империуме найдется немало тех, кто с радостью приветствовал бы его, — ответил Дак'ир с возрастающей яростью.

Тсу'ган презрительно фыркнул:

— Они не воины, как мы, брат. Без войны мы бесполезны. Война — это мой сжатый кулак, это огонь в моей груди. Это триумф и слава. Война дарит нам смысл жизни. Я выбираю войну! Что мы станем делать, когда всем войнам придет конец? Какая польза от нас в мире? — Он выплюнул последнее слово, словно то застряло у него во рту, и сделал паузу. — А?

Дак'ир почувствовал, как твердеют желваки на скулах.

— Я скажу тебе, — прошептал Тсу'ган. — Мы накинемся друг на друга.

Наступило молчание, насыщенное угрозой чего-то жестокого и мерзкого.

Тсу'ган улыбнулся грустно и насмешливо.

Рука Дак'ира почти по собственной воле потянулась к ножнам у бедра.

Улыбка Тсу'гана превратилась в злобный оскал.

— Наверное, в тебе все-таки есть капля воинской крови, игнеец…

— Успокойтесь, братья. — Голос Иагона развеял кровавый туман, застивший глаза Дак'иру. Иагон раскинул руки, вечный показной примиритель. — У всех нас здесь одна кровь. Свод Памяти — не место для споров и ненависти. Храм — это убежище, где можно освободиться от чувства вины и перестать винить себя. Так ведь, брат-сержант Дак'ир? — подпустил он шпильку с улыбкой гадюки.

Ба'кен ощетинился, но Дак'ир успокаивающе поднял руку. Он уже выпустил рукоять клинка, поняв, что все это было лишь простой подначкой. Емек, не зная, как реагировать, просто наблюдал за происходящим.

— Не только для этого, Иагон, — ответил Дак'ир, обходя расставленные Иагоном силки. Он повернулся обратно к Тсу'гану, ясно давая понять, что до прихвостня ему дела нет.

Дак'ир придвинулся ближе, но Тсу'ган выдержал его пристальный взгляд и не отступил.

— Я знаю про твои дела, — сказал Дак'ир. — Н'келн — достойный капитан для нашей роты. Предупреждаю, не марай память Кадая, соперничая с ним.

— Я буду делать так, как лучше для роты и для ордена, ибо это мой долг и мое право, — с силой заявил Тсу'ган. Шагнув ближе, он зло прошипел сквозь зубы: — Я сказал однажды, что не забуду твоего участия в смерти брата-капитана. Ничего не изменилось. Но усомнись в моей верности и преданности Кадаю еще раз — и я убью тебя, не сходя с места.

Дак'ир уже понял, что с последним замечанием зашел слишком далеко, поэтому капитулировал. Но не из страха, а из стыда. Бросать вызов Тсу'гану — это одно, ставить же под сомнение его верность и уважение к прежнему капитану оснований у него не было никаких.

Удовлетворенный, что настоял на своем, Тсу'ган тоже сдал назад и двинулся в обход Дак'ира.

— Как давно он там? — спросил он, глядя за мемориальный огонь. В голосе Тсу'гана послышалась едва заметная нотка печали.

Свод Памяти с северной стороны был открыт всем стихиям. Сводчатый проход из белого дацита, гравированный изображениями огненных змиев, вел на длинный базальтовый выступ, нависающий над выбеленными солнцем песками пустыни Погребальных Костров. Подсвеченный вечерней зарей, неподвижно, словно часовой, там стоял апотекарий Фугис.

— С тех пор как мы пришли, — ответил Дак'ир, чувствуя, как пламя вражды между ними гаснет, пусть всего лишь на несколько мгновений. — Я не видел, чтобы он хоть раз шевельнулся.

— Он поглощен скорбью. — Емек тоже взглянул на апотекария.

Тсу'ган скорчил презрительную гримасу и отвернулся.

— Какая польза в скорби? Скорбь ничего не дает. Может скорбь уничтожить врагов или защищать рубежи Галактики? Скорбь будет противостоять нападкам варпа? Думаю, нет.

Едва скрывая презрение, Тсу'ган небрежно кинул обетный свиток, который сжимал в руке, в мемориальный огонь. Свиток соскользнул и вывалился, полусгоревший, из кальдеры скопившегося пепла. В какой-то момент показалось, что Тсу'ган почти решил подобрать его, но остановил себя.

— Я не нуждаюсь в скорби, — буркнул он. Затем повернулся и покинул Свод Памяти. Иагон отправился следом.

Когда сержант повернулся к огню спиной, Дак'ир сделал то, чего не сделал Тсу'ган, и принес безмолвную клятву помнить, пока пергамент сгорал.

Фугис неподвижно смотрел на простор пустыни. Он стоял на длинном выступе темной скалы, который часто использовался как естественная посадочная площадка для «Громовых ястребов» и других легких кораблей Саламандр. Площадка сегодня была пуста, если не считать апотекария, и Фугис был рад покою.

К северу за безводной пустынной местностью лежало Едкое море. Фугис видел его расплывчатую темную линию, из которой тупым клинком торчал высокий шпиль Эпимета, единственного на Ноктюрне прибрежного города-убежища. Его окружали шпили сателлитов поменьше, многочисленные буровые вышки и добывающие платформы, которые прочесывали морское дно и перекапывали самые глубокие впадины в поисках полезных ископаемых.

Среди безжизненных песков Фугис заметил, как сахрк, один из местных хищников, крадется за стадом завротуров. Гибкая, похожая на ящерицу тварь скользила, прижимаясь к бесплодной земле, и молнией проскакивала между кучами камней, стараясь подобраться к добыче на расстояние броска. Стадо, не подозревая об опасности, продолжало брести. Крупные, усеянные костяными пластинами туши покачивались, двигаясь друг за другом. Сахрк дождался хвоста колонны и прыгнул, свалив самца завротура. Бык рухнул наземь и издал жалобный звук, когда хищник отогнул пластины его костяного воротника, чтобы добраться до нежной плоти под ними. Сахрк принялся торопливо пожирать добычу, отрывая полосы кровавого мяса крепкими как железо челюстями. Видно было, как куски продвигаются по раздутому пищеводу. Остальное стадо испуганно заблеяло и зафыркало. Одни бросились бежать, не разбирая дороги, другие застыли на месте, окаменев от страха. Сахрк не обращал на них никакого внимания. Насытившись, он просто улизнул, оставив объеденную тушу гнить на солнце.

— Сильные всегда будут охотиться на слабых, — произнес Фугис. — Верно, брат?

Дак'ир шагнул в поле зрения апотекария. К мертвому завротуру уже стекались падальщики, чтобы доглодать то, что не доел сахрк.

— Если только сильные не вступятся за слабых и не возьмут их под свою защиту, — возразил Дак'ир, поворачиваясь к брату-Саламандру. — Я думал, ты не знал, что я здесь.

— Ты стоишь там уже пятнадцать минут, Дак'ир. Я знал. Просто решил не подавать виду.

Наступило неловкое молчание. Слышно было лишь низкое непрерывное гудение генераторов пустотных щитов Гесиода. Генераторы Эпимета на севере и Фемиды на востоке усиливали нудную какофонию, слышимые даже через просторы пустыни и из-под прикрытия гор.

— На Стратосе мы были слабыми. — Фугис не сумел скрыть злости в голосе. — И сильные за это нас наказали.

— Отступники не были сильными, брат, — настойчиво произнес Дак'ир. — Они были трусами, они нанесли удар исподтишка, в спину, и убили его…

— Бесславно! — рявкнул Фугис, развернувшись к Дак'иру и не дав тому закончить. Гримаса гнева перекосила его тонкое лицо. — Они прикончили его, как тот сахрк прикончил завротура: как свинью, как какую-то скотину.

Апотекарий заторможено кивнул, его злость уступила место горечи и фатализму.

— Мы были слабыми на Стратосе… но все началось еще на Морибаре, — прохрипел он. — Я проклинаю за это Кадая. За его тогдашнюю слабость, раз он не увидел и не положил конец опасности, которую представлял Ушорак, и за верность, которую он не вдохнул в Нигилана, когда была возможность.

Дак'ира ошарашила реакция Фугиса. Таким апотекария он раньше не видел. Фугис всегда был спокоен, даже бесстрастен. Это помогало ему сохранять остроту восприятия. И услышать от него такое — это внушало тревогу. Что-то умерло в нем, сгорело вместе с останками Кадая на погребальной плите. Дак'ир подумал, что, возможно, это была надежда.

Фугис подошел ближе. Второй раз за сегодня боевой брат стоял перед Дак'иром лицом к лицу. Но сержант не придал этому значения.

— Ты видел эту опасность, брат. Она приходила к тебе в видениях почти сорок лет. — Фугис сжал наплечник Дак'ира. Глаза апотекария были широко распахнуты, почти безумны. — Как бы я хотел, чтобы тогда мы знали то, что знаем сейчас…

Голос Фугиса затих. Вместе с ним угасла и охватившая апотекария вспышка, порожденная горем. Он уронил руки и отвернулся к заходящему солнцу.

— Может, тебе лучше обратиться к капеллану Элизию? У него… — Дак'ир замолчал: Фугис все равно его не слушал. Глаза апотекария, блестящие как два рубина, снова уставились на пустыню.

— Брат-сержант…

Дак'ир облегченно выдохнул, услышав голос Ба'кена. Он повернулся к большому Саламандру, который стоял в нескольких метрах позади, словно ждал там уже какое-то время, из уважения не показываясь.

— Брат-капитан Н'келн здесь, в Гесиоде, — продолжил Ба'кен. — Он желает поговорить с тобой.

— Останься с ним, пока не позову, — хриплым шепотом велел ему Дак'ир, показав взглядом на апотекария, прежде чем отправиться в Свод Памяти.

— Конечно, брат, — ответил Ба'кен и остался ждать возвращения своего сержанта на площадке для «Громовых ястребов».

Окруженный темнотой, Тсу'ган склонил голову и подозвал жестом жреца-клеймовщика.

— Подойди, — велел он. Голос эхом раскатился по тесному пространству солиториума. Отзвуки стихли, проглоченные черной, как воды Стикса, тьмой и шелестом переливающихся углей под босыми ногами Тсу'гана.

Иагон еще раньше снял с него силовые дос