Род Рагху

Калидаса

КАЛИДАСА. ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА

 

 

Чувство, чуждое священной обители, овладело мною», — говорит Шакунтала, героиня знаменитой драмы, в сцене первого акта, когда блистательный незнакомец предстает перед скромными девушками-отшельницами в саду уединенного лесного монастыря. Она произносит эти слова про себя, с робким удивлением, прислушиваясь к собственному сердцу и еще смутно догадываясь о природе охватившего ее волнения; но уже звучит в ее реплике тревожно-радостная нота, из которой рождается главная тема произведения — тема эта пронизывает все творчество великого поэта, автора бессмертной драмы. И поэзия Калидасы вступает в современную ей эпоху чудесной и неповторимой мелодией, выделяясь ясной гармонией и глубокой человечностью своего внутреннего содержания на фоне проникнутых духом аскетизма благочестивых легенд древней религиозной литературы Индии, ее величественных, но весьма громоздких, сложных и нередко противоречивых по содержанию памятников.

Это не значит, что творчество Калидасы представляет собой некое исключительное и чуждое явление в древнеиндийской литературе. Мир художественных образов и идей, который открывается нам в его поэзии, уходит корнями в индийскую почву. Имя Калидасы знаменует период высшего расцвета древней классической культуры, воплотившей в совершенных художественных формах духовные богатства, рожденные в древности творческим гением индийского народа. В начале классической эпохи, задолго до Калидасы, получают развитие новые для того времени жанры светской литературы. Создавая свои поэмы и драмы, он, несомненно, опирался на опыт предшествующих ему писателей; некоторые из них достигли в своем творчестве замечательных художественных свершений. И Калидаса, судя по всему, следует в своих произведениях выработанным до него и общепринятым литературным нормам, ничем не нарушая установившейся поэтической традиции.

И тем не менее в блестящей плеяде поэтов и драматургов «золотого века» древнеиндийской культуры фигура Калидасы возвышается над другими и занимает особое место. Среди писателей классической эпохи Калидаса, несомненно, выделяется размерами своего дарования; и поэзия его отмечена неподражаемым, только ей присущим звучанием, каждое произведение несет на себе печать его творческой индивидуальности. Не ломая освященных традицией канонов, Калидаса умеет найти новые и яркие краски для своих картин и образов, с удивительной изобретательностью использует в новых и неожиданных сочетаниях, в новых контекстах традиционные средства выразительности. Принимая как непреложные истины освященные религией воззрения своей эпохи на мироздание и на социальные и государственные институты, Калидаса тем не менее особенно глубоко и сильно выражает своим творчеством новый взгляд на мир и на человеческую личность, который отличает культуру классического периода от древнейших памятников литературы запечатлевших принципы господствовавшей в индийском рабовладельческом обществе идеологии.

Творчество Калидасы, по общему признанию, представляет собой вершину санскритской классической поэзии. Никто из предшественников его или последователей, чьи произведения дошли до наших дней, не достиг такой глубины проникновения в область сокровенных движений человеческой души и не сумел передать их самые тонкие проявления, трудноуловимые оттенки с такой точностью и изяществом поэтического выражения, никто не воспел так вдохновенно красоту природы родной страны и никто не отразил в своем творчестве так ярко и выразительно характерные черты индийского народного миросозерцания.

Знаменательно, что в новое время именно Калидасе суждено было первому из древнеиндийских писателей привлечь к себе внимание литературного мира Европы и что именно «Шакунтала», самое совершенное из его творений, явила западному читателю духовное богатство и своеобразие художественной культуры древней Индии (эта драма была одним из первых произведений санскритской литературы, переведенных на европейский язык непосредственно с оригинала в конце XVIII в.). Это соприкосновение с гением неведомой дотоле культуры открыло для европейской литературы новые горизонты, и таинственный Восток предстал для жителя Запада в новом свете. За пределами знакомого ареала античной и древнееврейской культурных традиций, там, где прежде рисовались взору экзотические земли, населенные варварами и дикарями, уже выступали очертания цивилизаций, богатством духовных ценностей не уступающих Древней Греции и Риму. Именно с этой поры литературы Индии, Китая, Ирана и других стран Азии вызывают особенный интерес исследователей, писателей, широкой читающей публики и становятся предметом пристального внимания и изучения в западных странах. Знакомство с ними обогащает арсенал европейской художественной культуры новыми образами, мотивами и сюжетами; духовное наследие народов Востока вливается, как общее достояние человечества, в сокровищницу мировой культуры.

В это общее культурное наследие входят и произведения Калидасы. И в наше время они не воспринимаются как мертвые памятники далекой и канувшей в вечность цивилизации, материал для текстологических и исторических штудий, интересный лишь узкому кругу исследователей. Они и поныне доставляют эстетическое наслаждение, поныне пленяют нас живой красотой своих образов, глубиной и искренностью поэтического чувства.

Но мы фактически ничего не знаем о создателе этих бессмертных творений. Личность крупнейшего поэта и драматурга древней Индии до сих пор остается для нас загадкой. Нам неизвестны ни годы его жизни, ни место его рождения, мы не знаем, кем он был и какое занимал положение в обществе, где провел детство и юность и где — годы творческой зрелости, что вдохновляло его на создание произведений, которым суждено было пережить века, имел ли он успех при жизни, был ли он богат или беден, кто принадлежал к его непосредственному окружению. На все эти вопросы мы, по-видимому, никогда не получим ответа. Древняя Индия не знала истории литературы в нашем понимании этого предмета, и биографический жанр в санскритской литературе не был развит во времена Калидасы. Не сохранилось никаких документов той эпохи, которые могли бы пролить свет на упомянутые вопросы, никаких свидетельств современников Калидасы или их ближайших потомков, ничего, что могло бы послужить материалом для достоверного жизнеописания. Только легенды, созданные народом и сохранившиеся в устной народной традиции, дошли до нас, но они не сообщают фактов реальной биографии поэта.

Можно было бы надеяться почерпнуть какие-то сведения о его жизни из его же произведений, сохранившихся до наших дней, но и они разочаровывают нас в этом отношении. В своих поэмах и пьесах Калидаса почти ничего не говорит о себе; во всем, что касается конкретных биографических данных, он оставляет нас на зыбкой почве догадок и предположений.

Голос великого поэта дошел до нас из глубины веков; нам известно его имя, о человеке же, который носил это имя, не сохранилось более никаких вестей. Он оставил нам только свои произведения. Фактов его биографии они не сообщают; но у нас нет иных источников и лишь по ним молено теперь получить какое-то представление о его личности, скрытой от нас непроницаемым туманом столетий, угадать черты его духовного облика.

Если мы ничего не знаем о фактах жизни Калидасы-человека, то творческая жизнь поэта открывается нам в его художественных образах, и современный читатель способен понять и оценить самобытность и остроту его художнического видения мира, его одухотворенное восприятие прекрасного, его страстное жизнелюбие и преклонение перед человеческой красотой. Личность писателя интересует нас прежде всего постольку, поскольку она проявляется в его творчестве и определяет характер его литературной деятельности, его художественный стиль. Известный современный индийский общественный деятель Ауробиндо Гхош в свое время говорил даже об этом отсутствии биографических данных как о «весьма счастливом обстоятельстве» для исследования и оценки произведений Калидасы; исторический материал, с его точки зрения, скорее мешает, чем помогает правильно понять творчество поэта. Конечно, мы не можем присоединиться к такому мнению; обстоятельства жизни и условия окружения автора не могут не сказываться определенным образом на характере его литературной деятельности, и знание их обогащает наше понимание его художественного наследия. Но возможен и обратный путь: воссоздание по произведениям писателя - не биографических фактов (сами по себе они действительно не представляют принципиального интереса для исследователя литературы), но — внутреннего мира автора, его творческого портрета, его художественной индивидуальности. Эта задача, правда, значительно усложняется, когда речь идет о писателях древней эпохи или средневековья. Черты индивидуального стиля здесь гораздо менее ясно различимы, чем у авторов нового времени; и Калидаса, как упоминалось, следует без явных отклонений традиционным формам художественного выражения, традиционным образам и сюжетам. Печать его творческого гения, однако, достаточно ярко выделяет его произведения в общей массе санскритской литературы, и подлинность авторства Калидасы устанавливается относительно легко, хотя средневековая индийская традиция приписывает ему многие тексты, явно принадлежащие другим писателям.

Полное отсутствие достоверных биографических сведений, ненадежность указаний на авторство в древней санскритской литературе не исчерпывают, правда, тех трудностей, которые встают перед современным исследователем творчества Калидасы. Еще более усложняет его задачу общий недостаток датированных исторических документов, освещающих социальную и политическую жизнь Индии той эпохи. История древней Индии во многом остается для нас не обоснованной письменными источниками, не избавленной от существенных пробелов, и она насыщена легендами не только в области литературы; до сих пор не разрешены полностью многие проблемы, касающиеся социального и политического строя страны, ее государственных институтов, экономической жизни и т. д.

Нам неизвестны не только годы жизни Калидасы; не сохранилось и прямых свидетельств, которые позволили бы с полной уверенностью отнести творчество поэта к определенному веку. Все еще не прекращается полемика между исследователями по этому вопросу; предлагаемые решения колеблются в диапазоне более полутысячелетия.

Индийская традиция называет Калидасу в числе девяти «жемчужин» двора Викрамадитьи — девяти знаменитых писателей и ученых, процветавших под покровительством легендарного царя Удджайини (Западная Индия), который носил это имя. Основываясь на традиции, некоторые историки литературы датируют время жизни Калидасы I в. до н. э., поскольку с 58 г. до н. э. начинается летосчисление эры Викрама, будто бы установленное упомянутым царем в ознаменование его победы над вторгшимися тогда в Индию скифами. Датировка эта — до настоящего времени одна из самых распространенных (ее придерживаются преимущественно индийские калидасоведы), но основания ее крайне шатки. Прежде всего, определенно установлено, что девять знаменитостей, коих предание помещает при дворе легендарного Викрамадитьи, никак не могли быть современниками (время жизни некоторых известно более или менее точно). И сама личность царя Викрамадитьи, победителя скифов и покровителя поэтов и ученых, основателя новой эры, вызывает серьезные сомнения историков. Нет надежных подтверждений в первоисточниках тому, что царь, носивший такое имя, действительно существовал в I в. до н. э.; название эры впервые появляется в тексте X в. По существу, это не имя, а титул, который в престижных целях не раз присваивали себе индийские цари на протяжении раннего средневековья.

В частности, этот титул носил Чандрагупта II (380-413), при котором наивысшего могущества достигла империя Гуптов, последнее крупное государство, объединившее под своей властью значительную часть Индии в преддверии эпохи иноземных завоеваний (если не считать кратковременного существования империи Харши в VI в.). В настоящее время наибольшее признание получило предположение, что Калидаса был современником Чандрагупты II и именно этот царь был тем Викрамадитьей, покровителем поэта, которого связывает с последним средневековая индийская традиция. Во всяком случае, только эти две датировки — I в. до н. э. и V в. н. э. — рассматриваются сейчас более или менее серьезно в научной литературе, посвященной Калидасе.

Мы не будем останавливаться здесь подробно на аргументах, приводимых сторонниками той или другой датировки. В пользу датирования творчества Калидасы эпохой империи Гуптов говорит целый ряд доводов, каждый из которых в отдельности не может служить непреложным доказательством, но в совокупности они представляются наиболее основательными. Особенно обоснованно и убедительно они были разработаны еще в 40-х гг. в исследованиях индийского литературоведа Б.Ш. Упадхьяйи, который путем сложных сопоставлений, с привлечением чрезвычайно обширного исторического материала показал, что творчество Калидасы вероятнее всего приходится на годы царствования Чандрагупты II и его сына Кумарагупты I. В своих работах индийский ученый предпринял попытку определить время жизни Калидасы с максимальной точностью; и хотя выводы его могут показаться слишком смелыми (согласно Б. Ш. Упадхьяйе, Калидаса жил приблизительно в 365—445 гг.), они безусловно заслуживают внимания.

Мы не знаем, действительно ли Калидаса пользовался покровительством Чандрагупты II, принявшего титул Викрамадитья, хотя легенды единодушно называют Калидасу придворным поэтом (в ту эпоху профессиональная литературная деятельность неизбежно опиралась на покровительство богатых меценатов, обычно — царей); но известно, что правители династии Гуптов поощряли развитие литературы и искусства.

Отец Чандрагупты II Самудрагупта сам писал стихи и покровительствовал поэтам. Эту традицию, очевидно, продолжали и его преемники. Правда, творчество Калидасы связывают обычно с городом Удджайини (чему есть ряд внутренних свидетельств в самих его произведениях), между тем как столицей Гуптов была Паталипутра, расположенная в Восточной Индии; однако именно Чандрагупта II присоединил Мальву с ее центром Удджайини к своей империи. Весьма возможно, что этот город, славящийся своим богатством и архитектурными памятниками, был временной резиденцией царя, который мог оказывать щедрое покровительство местным поэтам, ученым и другим деятелям культуры.

Самудрагупта был подлинным основателем великой империи. При его сыне и преемнике могущество Гуптов достигло своего апогея. Чандрагупта II значительно расширил пределы своего государства; как полагают, его завоевательные походы нашли отражение в поэме Калидасы «Род Рагху», в описании побед и завоеваний легендарного царя Рагху из Солнечной династии. Помимо Мальвы Чандрагупта II, сокрушивший сильное государство Западных Кшатрапов, присоединил к своим владениям территорию современного Гуджерата на западе, Вангу (современная Бенгалия) на востоке; согласно некоторым источникам, он совершил также поход на северо-запад до пределов Бах-лики (современные Северный Афганистан и Южный Таджикистан). Вся Северная Индия фактически находилась в это время под властью Гуптов; кроме того, в вассальной зависимости от них оказались обширные территории на юге, Камарупа (современный Ассам) на востоке, Непал на севере.

Блестящая эпоха могущества Гуптов была недолговечной, и в ней уже рождались центробежные силы, приведшие к скорой гибели империи. Решающим фактором стал внешний толчок — иноземное нашествие. В конце царствования Кумарагупты I (возможно, еще при жизни Калидасы) государству начали угрожать набеги многочисленных внешних врагов, которые с большим трудом отражены были имперской армией под командованием сына престарелого Кумарагупты царевича Скандагупты. Уже после смерти Кумарагупты I, в царствование Скандагупты, на Индию обрушилось нашествие кочевых орд гуннов (так называемые «белые гунны» или эфталиты). Хотя Скандагупте удалось разгромить армию гуннов в 457 г. и отбросить их за пределы своей империи, могущество государства было в значительной степени подорвано. После Скандагупты, при его преемниках, империя начинает быстро клониться к упадку. В VI в. возобновившиеся вторжения гуннов довершают ее крушение. Еще через сто лет многие богатые и великолепные города Северной Индии, процветавшие во времена Калидасы, уже лежали в руинах. Наступала мрачная эпоха в истории страны, эпоха феодальной раздробленности, разрушительных иноземных завоеваний, упадка древней культуры, торжества реакционных и застойных традиций в социальной и культурной жизни Индии.

В преддверии этой эпохи, в период последнего взлета политического могущества древнеиндийского государства, обусловившего яркий, хотя и относительно недолговременный расцвет классической культуры, и жил величайший поэт и драматург Индии Калидаса. Творчество его явилось вершиной, но в то же время знаменовало в какой-то степени и завершение богатейшей и самобытной поэтической традиции «золотого века» классической культуры Индии. Черты упадка обнаруживаются в санскритской литературе уже вскоре после Калидасы; пора расцвета минует, и хотя в последующие века еще появляется ряд крупных и своеобразных художников слова, они постепенно уступают место эпигонам. На исходе I тысячелетия н. э. санскритская литература начинает вообще сходить со сцены, и ее постепенно сменяют уже нарождающиеся новые литературы на живых народных языках. Но в становлении своем и они опираются на древнюю традицию.

О творчестве Калидасы с неменьшим основанием можно сказать, что оно предшествует новой эпохе в культурной истории Индии, стоит у истоков новоиндийских литератур, существование свое продолжающих в наши дни. Во всяком случае, память о великом поэте не угасает на протяжении веков, и она живет не только в сочинениях ученых и писателей, в произведениях письменной литературы, но и в народных преданиях, заменяющих нам теперь отсутствующие документальные биографические данные.

Так же как в Древней Греции семь юродов спорили о праве называться родиной Гомера, так и в Индии родным городом Калидасы называют то Удджайини, то Бенарес, то Дхару; одни легенды сообщают о том, что он провел юные годы в Бенгалии, другие помещают ею на Шри Ланке, третьи переносят на север, в Кашмир, некоторые же, напротив, полагают, что поэт родился на юге, в Андхре; называют и другие местности и юрода. Известный индийский ученый Бхаодаджи еще в прошлом веке высказал предположение, что Калидаса был уроженцем Кашмира, и это мнение получило впоследствии распространение среди калидасоведов. Кашмир, горный край, огражденный западными отрогами Гималаев, оставался независимым от Гуптов, но это была одна из процветающих областей страны, обладавшая развитыми культурными традициями, которая дала Индии многих выдающихся писателей и ученых во времена классической древности и раннего средневековья.

Легенды сообщают, что Калидаса был брахманом по происхождению. В произведениях самого поэта нет ничего, что безусловно подтверждало бы это, и ничего, что бы этому сколько-нибудь противоречило. Проповедь почтения к брахманам и признание брахманских привилегий — общее место в индийской литературе древней эпохи, и соответствующие декларации у Калидасы ничего не говорят о его кастовой принадлежности. Но подвергать сомнению данные традиции в данном случае нет оснований. В древней и средневековой Индии брахманы играли роль своего рода наследственной интеллигенции, и большинство известных нам деятелей культуры и науки действительно принадлежали к этому сословию.

Тем не менее брахманское происхождение само по себе уже не означало в те времена высокого положения в социальной иерархии. Те же легенды говорят, что Калидаса происходил из бедной семьи и в юные годы был пастухом (согласно некоторым преданиям, он осиротел в возрасте шести месяцев и был воспитан в семье пастуха). Все это может отражать реальные факты его биографии, хотя никакой уверенности в этом отношении у нас нет. Рассказывается также весьма маловероятная история о неожиданном возвышении Калидасы благодаря женитьбе на дочери богатого брахмана (или, согласно некоторым версиям, на бенаресской принцессе).

Эта девица, царевна или брахманка, слыла ученейшей женщиной и отказывала всем женихам на том основании, что они не могут равняться с нею в учености. Согласно одним версиям — отец, разгневанный ее упрямством (согласно другим — отвергнутый жених), поклялся проучить ее и выдать замуж за самого невежественного и глупого человека, какого ему удастся приискать. В поисках такого жениха отец невесты набрел однажды в лесу на некоего юношу, который пилил сук, сидя на нем лицом к дереву. Это и был Калидаса. Его привели в дом девицы, которая устроила ему экзамен. Юного пастуха между тем предупредили, чтобы он не раскрывал рта до свадьбы, невесте же объяснили, что приисканный ей жених — человек глубокой мудрости и образованности, но дал обет молчания; поэтому ученая дева ради испытания начала вести с ним диспут посредством жестов. Она показала ему один палец; это должно было означать что вселенная имеет единую причину своею существования. Калидаса показал в ответ два пальца; посвященные в заговор «ученики» жениха объяснили, что ответ его исполнен глубочайшего смысла, ибо в действительности происхождение и существование вселенной обусловливают два независимых начала - дух и материл. Невеста вынуждена была признать себя побежденной.

Вскоре после женитьбы, однако, она раскрыла обман; Калидаса выдал себя, согласно одной версии, заговорив во сне о коровах, которых он пас на родине; согласно другой, во время посещения картинной галереи он проявил полное невежество в изящных искусствах, выказав в то же время профессиональные познания, когда речь зашла об изображенных на одной из картин коровах. Далее одни легенды рассказывают, что, изобличив Калидасу, ученая жена прогнала его; согласно другим, она посоветовала ему обратиться к богине Кали и молить ее даровать бедному пастуху мудрость и ученость, тот отправился в храм Великой Богини, супруги Шивы, и она вняла ею молитве.

Еще по одной версии, изгнанный из дома жены, Калидаса по собственной инициативе поступил в школу, чтобы приобрести недостающие ему знания; но наука не давалась ему. Его соученики уговорили его провести ночь в храме грозной богини Кали, надеясь потом хорошенько позабавиться. Не думая об опасности навлечь ее гнев, простак согласился; чтобы представить доказательство своего пребывания в храме, он вымазал руку пеплом из священного очага и хотел оставить отпечаток на лице статуи богини. Та, чтобы избежать оскорбления, предстала перед смельчаком и обещала ему исполнить любую его просьбу. Он пожелал стать мудрейшим из людей. Богиня сказала ему, что он запомнит содержание всех книг, которые успеет перелистать за ночь, и будет всегда побеждать в диспутах. Калидаса всю ночь перелистывал книги в комнате своего учителя, где проходили обычно занятия, и под утро, усталый, заснул. Когда начался урок, он еще спал. Во время урока учитель сделал незначительную ошибку в санскритской речи, и сонный Калидаса, приведя всех в изумление, поправил его, сославшись на соответствующее место в грамматике великого Панини, которую, как было известно, он ранее совершенно не знал. Так он стал ученейшим человеком в стране и впоследствии попал ко двору царя Викрамадитьи, где собирались самые знаменитые ученые и поэты Индии. Именно тогда, говорят легенды, он получил имя Калидаса, что означает буквально «раб Кали». Приведенная легенда, вероятно, и возникла в связи с этимологическим толкованием имени Калидаса.

В преданиях о детстве и юности Калидасы он выступает как типичный герой народной сказки; образ удачливого «глупца», вызывающего насмешки окружающих, но в конце посрамляющего признанных умников, хорошо известен в фольклоре многих народов (Иванушка-дурачок в русском фольклоре, германский Эйленшпигель, Молла Насреддин у народов Средней Азии — достаточно характерные примеры). Возможно, однако, что Калидаса, как мы отмечали, действительно происходил из бедной семьи, об этом говорит большинство преданий. И тогда нетрудно понять, что только чудесным вмешательством божества могли объяснить неискушенные люди, как простой пастух, хотя бы и брахман по рождению, стал одним из об-

разованнейших людей своего времени (а об этом совершенно определенно свидетельствуют его произведения). Но даже если упомянутые легенды не отражают действительных фактов биографии поэта, они говорят о глубокой любви к нему народа, создателя этой легенды, в которой образ Калидасы сливается с образом популярного фольклорного героя.

Народные предания рассказывают далее о жизни Калидасы при дворе просвещенного царя-мецената, об интригах завистливых придворных, безуспешно пытающихся посеять раздор между царем и поэтом, которых связывают непринужденные дружеские отношения, — в этих рассказах Калидаса держится с могущественным монархом весьма независимо, по существу на равных, — об остроумных ответах Калидасы на головоломные задачи и загадки, которые царь задает ему по тому или иному случаю, стихотворных экспромтах, которыми поэт парирует коварные провокации своих соперников, разоблачает невежество самоуверенных выскочек или, напротив, выручает бедняков, попавших впросак под впечатлением блеска и великолепия непривычной для них дворцовой обстановки. Мы не знаем, что в этих рассказах может соответствовать в какой-то мере реальным фактам биографии поэта, если вообще они их сколько-нибудь отражают. Достоверность их ставит под сомнение уже то, что большинство подобных анекдотов связывает Калидасу с царем Бходжей, который жил на несколько веков позднее; имя Калидаса носили (или принимали) некоторые поэты-эпигоны раннего средневековья и упомянутые рассказы, как предполагают, могли быть порождены памятью о каком-либо из этих тезок великого писателя.

Того же происхождения могут быть сведения о пребывании Калидасы послом при дворе царя Шри-Ланки Кумарадасы. Согласно этим легендам, Калидаса и умер на Шри-Ланке, пав жертвой интриги корыстолюбивой куртизанки. Царь Кумарадаса, близкий друг Калидасы, рассказывает далее легенда, потрясенный его гибелью, покончил с собой, прибегнув к самосожжению. Однако Кумарадаса правил на Шри-Ланке в начале VI в., что не согласуется с доводами, датирующими жизнь и творчество Калидасы царствованиями Чандрагупты II и Кумарагупты I. Это предание тоже может относиться к какому-нибудь другому Калидасе. Если же великий поэт действительно кончил жизнь на Шри Ланке, это было, очевидно, в правление другого монарха.

Все эти сведения, сообщаемые легендами, слишком туманны и ненадежны, и мы должны обратиться от них к произведениям самого Калидасы. Извлечь из них материалов для биографии поэта не удается; можно лишь предполагать, что он действительно жил долгое время в Удджайини, что, по-видимому, много путешествовал и особенно хорошо знал Северную Индию; возможно, был шиваитом (во всяком случае, исповедовал индуистскую религию). Наконец, творчество Калидасы свидетельствует с несомненностью, что он действительно был глубоко и разносторонне образованным человеком.

В Индии классического периода обязательным требованием, предъявляемым к поэту, было глубокое знание не только литературы и ее теории, но и ряда смежных искусств и научных дисциплин, широкая образованность и эрудиция. И Калидаса в полной мере обладал требуемыми познаниями — необходимость их для поэта обосновывается в традиционных трактатах. Помимо грамматики и собственно поэтики санскритский писатель должен был хорошо знать логику, основные этико-философские доктрины, науку об управлении государством, теорию военного дела, а также науку о любви, он не мог не быть искушенным в музыке, в искусстве танца и пантомимы, должен был разбираться в теории театрального искусства.

Калидаса, очевидно, был хорошо знаком с философской мыслью древней и своей эпохи — с упанишадами, с учениями санкхья и йога. По-видимому, он читал «Артхашастру», древнейший известный нам трактат по науке государственного управления и политической экономии, авторство которого приписывается Каутилье, министру царя Чандрагупты Маурья, хотя окончательно он сложился, вероятно, значительно позднее, вобрав в себя многовековой опыт политической мысли древней Индии. Поэту были, несомненно, известны и «Натьяшастра», приписываемая Бхарате, и «Камасутра» Ватсьяяны. Теологические доктрины, популярные в его время, также были ему, разумеется, хорошо знакомы, равно как и пураны, религиозно-эпические поэмы раннего индуизма, но следует заметить, что собственно религиозной тематике Калидаса в своих произведениях уделяет очень мало внимания — не больше, чем это требовалось традицией, и гораздо меньше, чем, например, такой писатель, как Ашвагхоша, его предшественник, посвятивший свою поэзию пропаганде буддийского вероучения.

Из произведений Калидасы можно сделать вывод, что он был правоверным индуистом, причем принадлежал, по всей вероятности, к приверженцам шиваитского направления. Он отдает дань благочестивым изречениям и декларациям и не подвергает сомнению общепризнанные «истины» индуистского вероучения, но религия как таковая мало его занимает. Он широко черпает из мифологии образы и сюжеты, в его произведениях находят отражение народные верования и обряды, но все это используется в чисто художественных целях, и в конечном счете религиозная идеология не накладывает значительного отпечатка на творчество Калидасы.

Очень мало можно добавить к тому, что сказано было о жизни и о личности Калидасы на основании косвенных данных, догадок и легенд, дошедших из глубины веков. Один из исследователей в нашем столетии, пытаясь восстановить облик Калидасы по его произведениям, пишет: «Можно быть уверенным, что он был красивым человеком... Несомненно, в нем было очарование, привлекавшее сердца женщин, и, в свою очередь, женщины привлекали его. Несомненно, его любили дети. Складывается ощущение, что ему никогда не пришлось испытать болезненных душевных потрясений, какие приносят с собой сомнение в вере или муки отвергнутой любви; что, напротив, его отношения с мужчинами и женщинами отличались искренностью и божественной грацией, и он прошел жизнь, не давая власти над собой страстям, но и не подавляя их, с душою и чувством, восприимчивыми ко всякой красоте в этом мире. Мы знаем, что его поэзия пользовалась популярностью при его жизни, и мы не можем сомневаться в том, что и личность его была в равной степени привлекательна для окружающих, хотя, возможно, никто из современников не понимал в полной мере его величия. Ибо натура его отличалась необыкновенной уравновешенностью, и он чувствовал себя одинаково в своей стихии и при блестящем дворе, и на дикой горной вершине, с людьми высшею круга и с простолюдинами. Таких людей никогда не оценивают полностью при жизни. Они продолжают расти в своем величии после смерти»

Этому высказыванию американского индолога А. У. Райдера вторят индийские калидасоведы Г. В. Девастхали и Р. Ч. Маджумдар; предположив, что городом, воспитавшим великого поэта, был Удджайини, они далее пишут: «Сам он был человеком, одаренным всей ученостью своего времени, богатым, аристократичным, вращающимся исключительно в высшем обществе, знавшим и любившим жизнь в самой роскошной из столиц той эпохи...»

Насколько верен портрет, нарисованный Райдером по впечатлению, возникающему при чтении произведений Калидасы, насколько близки к истине индийские авторы, основывающиеся на тех же косвенных данных и интуитивных догадках, мы, по-видимому, уже никогда не узнаем. Но нам известно, что далеко не всегда образ писателя, складывающийся при знакомстве с его творчеством, совпадает с впечатлениями современников, встречавшихся с ним в жизни (которых не хватает нам в данном случае). Судя по произведениям Калидасы, можно представить его баловнем судьбы, чья жизнь не знала трагических потрясений и протекала в аристократическом обществе в безмятежном созерцании красоты мира, благополучная и небогатая внешними событиями; но уверенными в этом мы быть не можем, тем более что внимательное знакомство с его творчеством не подтверждает такое впечатление безусловно: видимо, не столь уж безмятежным и идиллическим было его восприятие жизни хотя светлое жизнеутверждающее начало действительно определяет основную тональность его поэзии.

Мы можем только гадать о том, кто из индийских писателей, ученых, философов, исторических деятелей был современником Калидасы. О его предшественниках в области литературного творчества мы вообще ничего не знаем, хотя произведения его определенно венчают богатую традицию профессионального поэтического сочинения, доводя до совершенства разработанные на протяжении веков формы и приемы. У истоков санскритской классической поэзии воздвигаются два великих эпоса древней Индии — «Махабхарата» и «Рамаяна», неисчерпаемые источники сюжетов и образов для всей последующей литературы. Известно, что на дальнейшее развитие поэзии особенное влияние оказала «Рамаяна», называемая в индийской традиции «первой поэмой», авторство которой приписывается Вальмики, легендарному «первому поэту»; действительно, ее язык и стиль предвосхищают во многом характерные черты произведений эпохи расцвета; следы этого влияния усматривают и у Калидасы. «Рамаяна» в основной своей части была создана, по-видимому, около IV-III вв. до н. э. Но между Вальмики и эпохой, к которой принадлежит Калидаса, простираются века, покрытые туманом для современного исследователя истории древнеиндийской литературы. Наиболее известный поэт, писавший на санскрите, произведения которого дошли до наших дней и которого можно определенно отнести к этому промежуточному периоду, - Ашвагхоша, автор знаменитой поэмы «Жизнь Будды».

Он жил при императоре кушанской династии Канишке, то есть, по-видимому, в I —II вв. н. э., во время очередного подъема могущества индийской империи. В его произведениях мы уже находим полностью развитыми основные черты языка и стиля санскритской классической поэзии. В произведениях Калидасы можно обнаружить отголоски некоторых мотивов и стилистических приемов, характеризующих творчество этого выдающегося писателя.

Ашвагхоша является также первым санскритским драматургом, чьи пьесы сохранились до нашего времени (хотя только в отрывках). Как и его поэмы, они свидетельствуют о достаточно высоком уже развитии формы, завершившем сложение литературного жанра, и предполагают не одно столетие его становления, хотя более ранние классические поэмы и драмы до нас не дошли. Другим предшественником Калидасы в области драматургии был знаменитый Бхаса, время жизни которого относят к III — IV вв. н. э. (есть и более ранние датировки). До нас дошли тринадцать пьес, которые современные исследователи по ряду косвенных данных приписывают Бхасе; но полной уверенности, что все они принадлежат этому автору, у нас нет, поскольку в сохранившихся рукописях имя его не указано. Почти бесспорно, что ему принадлежит знаменитая драма «Пригрезившаяся Васавадатта», выделяющаяся высокими художественными достоинствами; она несомненно оказала влияние на Калидасу. Из других его предшественников на поприще драматического творчества нам известны Саумилла и Кавипутра, но только по именам.

К IV в. н. э. относят творчество Арьяшуры, автора «Гирлянды джатак», сборника коротких повестей, написанного прозой и стихами (стихи перемежают прозу и в других памятниках древнеиндийской повествовательной литературы), — и здесь обнаруживается влияние Ашвагхоши. Приблизительно к этому же времени можно отнести создание ранней версии знаменитого сборника басен и сказок «Панчатантры», авторство которого приписывается легендарному мудрецу Вишнушарману; многократно переработанный в последующие века, он дал начало популярнейшему в средневековой индийской и других восточных литературных традициях жанру «обрамленной повести» и оказал огромное воздействие на мировую литературу. Незаурядными художественными достоинствами обладает также проза Ватсьяяны, автора знаменитого трактата «Камасутра» («Руководство в науке о любви»), содержащего помимо прочего ценные сведения о быте и общественной жизни эпохи; Ватсьяяна мог быть современником Калидасы или жить незадолго до него. Сам Калидаса в своем творчестве не обращался, по-видимому, к прозаическим жанрам, но упомянутые произведения были ему знакомы, и проза его драм была подготовлена в какой-то мере развитием повествовательной литературы в предшествующие века.

Названными именами почти исчерпывается все, что мы знаем о литературе раннеклассического периода, отделяющего Калидасу от великого родоначальника санскритской классической поэзии, автора «Рамаяны». Здесь нужно заметить, однако, что в классический период литература в Индии развивается не только на санскрите. Богатая литературная традиция создается на пракритах, среднеиндийских языках, восходящих к тому же источнику, что и санскрит (т. е. к диалектам древнеиндийского языка), родственных ему, но представляющих более позднюю стадию истории языка. В отличие от санскрита, который уже задолго до эпохи Калидасы оторвался от народной почвы и приобрел несколько искусственный характер как утонченный, «обработанный», «отделанный» (буквальное значение термина санскрит) язык образованных слоев общества, очищенный от вульгаризмов, пракриты в начале классического периода были, вероятно, значительно ближе к живой речевой стихии и доступнее для более широкой аудитории. Пракриты, впрочем, оказали на санскрит известное влияние. Стилизованные формы среднеиндийских языков употреблялись и в классической драме для речевой характеристики представителей низших слоев.

В раннеклассический период бурный расцвет переживает в Индии литература на пали, представляющем наиболее раннюю форму средне-индийского литературного языка. Развитие этой литературы тесно связано с буддийской традицией; большинство ее памятников включено в канон секты тпхеравадинов (так называемого южного буддизма), но среди них богато представлены и художественные жанры, в основном лирическая поэзия и повествовательная проза.

Правда, ко времени Калидасы литературная традиция на языке пали в Индии фактически прекращается, что связано определенным образом с упадком буддизма, постепенно вытесняемого за пределы страны победоносным индуизмом. Но художественные произведения создаются и на других среднеиндийских языках. Около II в. н. э. в Южной Индии появляется антология лирической поэзии на языке махараштпри «Саттасаи» («Семьсот строф»), стихи которой в основной части строятся на песенном фольклоре; составление ее приписывается царю Хале, правившему в ту пору в Андхре. Около III или IV в. н. э. был создан замечательный сказочный эпос на языке пайгиачи — «Великий сказ», его авторство приписывается Гунадхье; до нас не дошел оригинал этого памятника, но он оказал очень большое влияние на санскритскую литературу и породил многие версии и подражания в позднеклассический период.

Однако и санскритская, и пракритские литературы были, очевидно, значительно богаче, чем можно судить по тем произведениям, которые дошли до наших дней. Несомненно, что за века, отделяющие «Рамаяну» от Калидасы, в Индии появилось значительно больше памятников художественной литературы и значительно больше писателей, поэтов и драматургов участвовало в развитии классической литературной традиции, чем нам теперь известно. Но большинство текстов раннеклассического периода не сохранилось, и мы как бы сразу вступаем в эпоху высшего расцвета, минуя подготовивший его период.

Переходя непосредственно к художественному творчеству Калидасы, мы сталкиваемся с еще одной проблемой. До нас дошло немалое количество произведений, приписываемых Калидасе, — всего около тридцати поэм и пьес, — но подавляющее их большинство принадлежать ему никак не может. Возможно, некоторые из них принадлежат писателям, носившим то же имя, о чем мы упоминали выше. Но здесь надо учитывать также, что для историка древнеиндийской литературы установление действительного авторства представляет проблему далеко не всегда легко разрешимую. И дело не только в том, что древняя Индия не знала авторского права. Как в индийской, так и в других древних и средневековых культурах понятие индивидуального авторства во многом не совпадало с современным, сложившимся исторически относительно недавно.

Все же на основании анализа языка, стиля, художественных достоинств современные исследователи выделяют из приписываемых Калидасе поэм и пьес шесть, единодушно признаваемых его произведениями. Это две эпические поэмы - «Род Рагху» (Raghuvamca) и «Рождение Кумары» (Kumarasambhava), одна лирическая поэма -«Облако-вестник» (Meghaduta) и три драмы - «Малявика и Агнимитра» (Malavikagnimitra), «Мужеством добытая Урваши» (Vikramorvaci) и «Шакунтала, признанная по кольцу» (Abhijnanacakuntala). К ним добавляют иногда и седьмое — лирическую поэму «Времена года», относительно которой нет определенного мнения: одни ученые решительно отрицают принадлежность этого произведения Калидасе, другие не менее решительно утверждают, что поэма «Времена года» могла быть написана только Калидасой.

Добавим в заключение, что мы не можем с уверенностью сказать, известны ли нам все произведения Калидасы. Возможно, кроме названных шести или семи, он создал еще и другие, не сохранившиеся до наших дней. Мы не знаем продолжительности жизни Калидасы (хотя многие исследователи склонны приписывать ему долголетие, охватывающее несколько царствований). По стандартам нового времени шесть-семь сочинений не очень значительного объема — не слишком много для одного автора. Однако и от других санскритских писателей классического периода до нас дошло не более того; редко когда число произведений кого-либо из них превышает три или четыре (пример Бхасы с его тринадцатью пьесами остается сомнительным, как мы отмечали) — на этом фоне Калидаса может показаться достаточно плодовитым писателем, даже если он не создал ничего сверх того, что нам известно. Но следует иметь в виду, что до нас дошли, по-видимому, далеко не все произведения санскритской литературы эпохи расцвета, не говоря уже о текстах раннеклассического периода, почти полностью утраченных.

 

Поэмы Калидасы

Если поэма «Времена года» действительно принадлежит Калидасе, это, по всей вероятности, первое или одно из первых его творений. Исследователи, оспаривающие его авторство, ссылаются главным образом на художественное несовершенство отдельных частей поэмы, подражательный и условный характер многих метафор и других выразительных средств, определенную незрелость поэтической манеры. Их оппоненты возражают, что именно это и может объясняться неуверенностью юного поэта, еще только вступающего на стезю художественного творчества. Поэма тем не менее, кому бы она ни принадлежала, говорит о незаурядном даровании ее автора, отдельные слабости не заслоняют ее несомненных достоинств, истинного поэтического чувства, которым проникнуты содержащиеся в ней картины природы. И общий характер произведения, изображающего жизнь природы и человека в их внутреннем единстве, кажется глубоко родственным гению Калидасы, воплотившим это единство в своем творчестве наиболее ярко и выразительно; хотя черта эта свойственна вообще древнеиндийской поэзии.

Допуская авторство Калидасы, мы можем рассматривать «Времена года» как своего рода поэтическое введение ко всему его творчеству. Здесь впервые раскрывается перед нами все великолепие индийской природы в ее чудесных превращениях, в блистательной и чарующей игре красок. Впервые мы узнаем эту прекрасную цветущую страну, залитую солнечным сиянием, ее леса и воды, равнины, холмы и горы, среди которых развернется действие калидасовских поэм и драм и предстанут перед нами их герои и иные персонажи: могучие воители и тоскующие влюбленные, прелестные юные девушки, величественные мудрые отшельники и искушенные в мирских делах царедворцы, боги, наделенные человеческими чувствами и страстями, и люди, красотой подобные богам.

Картины природы в поэме проникнуты лиризмом, они даются чрезвычайно эмоционально через восприятие влюбленных, и американский индолог Райдер удачно, следует признать, характеризует ее содержание, замечая, что поэма «Времена года» могла бы называться «Календарь любви». Здесь мы находим многие образы и сравнения, характерные для Калидасы, как характерно для него и художественное воспроизведение мира природы, увиденного глазами поэта, плененного красотой своей возлюбленной. Все это, включая мотив разлуки, который неоднократно возникает на страницах «Времен года» в образе тоскующего путника, повторится потом в более совершенной и богатой поэтической форме в «Облаке-вестнике», зрелом создании гения Калидасы, признанном шедевре его лирического творчества.

Одним из наиболее значительных произведений Калидасы считается эпическая поэма «Род Рагху». Она особенно ценится традиционной индийской критикой как непревзойденный образец жанра «махакавья» — главного в санскритской классической поэзии.

Махакавья — большая эпическая поэма, воспевающая деяния богов или подвиги древних героев. Мы уже говорили, что у истоков классической поэзии древней Индии стоит великий эпос — «Рамаяна» Вальмики, которую индийская традиция называет «первой поэмой». Однако между «Рамаяной» и эпическими поэмами классического периода различие достаточно велико; авторы этих поэм ориентировались на «Рамаяну» (в меньшей степени на «Махабхарату»), что можно сравнить с ориентацией европейских поэтов эпохи классицизма на «Илиаду» и «Одиссею» Гомера. Современные исследователи санскритской литературы довольно точно определяют жанр «махакавья» как «искусственный» или «придворный» эпос. Сложение его знаменовало окончательный переход от устно-поэтической традиции, в которой создавались изначально «Махабхарата» и «Рамаяна», к «книжной» поэзии. Первым дошедшим до нас произведением жанра «махакавья» была упоминавшаяся поэма Ашвагхоши «Жизнь Будды»; после Ашвагхоши следует пробел в несколько веков, и только поэмы Калидасы дают нам возможность судить о дальнейшем развитии жанра в эпоху расцвета.

Некоторые ученые считают «Род Рапсу» одним из относительно поздних произведений Калидасы, поскольку его поэтическое мастерство проявилось в нем с достаточно зрелой силой и завершенностью. Однако, при всем богатстве выразительных средств, которое Калидаса демонстрирует в своей поэме, «Род Рагху» слишком близко и тщательно следует традиционным канонам и, на наш взгляд, показывает меньше оригинальности в трактовке легендарных сюжетов, чем другая его эпическая поэма- «Рождение Кумары». Это самое большое по объему произведение Калидасы по существу наименее отвечает общему духу его творчества и оставляет местами впечатление поэтического упражнения на заданную тему — выполненного блестяще, но все-таки не вполне самостоятельного. И нам представляется, что «Род Рагху» — скорее опыт молодого честолюбивого поэта, задавшегося целью испытать свои силы в жанре, несвойственном лирической природе его дарования.

Тем не менее эта поэма действительно отмечена большими художественными достоинствами и содержание ее не сводится к варьированию предписываемых традицией тем и образов; какое бы место мы ни отвели ей в творческой биографии Калидасы, следует признать, что она достойна его таланта и высокая оценка, которую дает поэме традиционная критика, небезосновательна.

Как и другие авторы поэм махакавья классического периода, Калидаса следует великому образцу — «Рамаяне», и само содержание «Рода Рагху» частично перекликается с содержанием эпопеи Вальмики. Поэма Калидасы представляет собой легендарную хронику царей Солнечной династии, возводившей свое происхождение к Вивасвату, богу солнца; к этому мифическому роду принадлежал и знаменитый Рама, герой древнего эпоса, Рагху — один из наиболее прославленных предков Рамы, имя которого дало название всему роду; и в самой «Рамаяне» Солнечная династия несколько раз именуется «родом Рагху».

В эпических сказаниях, описывающих деяния царей Солнечной династии, а также представителей другого легендарного царского рода — Лунной династии (героям которого посвящена «Махабхарата»), в фантастическом преломлении отразились реальные исторические события древней эпохи. История междоусобной распри и великой битвы в «Махабхарате» воспроизводит перипетии борьбы между двумя народами — куру и панчалами — за гегемонию в Северной Индии в начале I тысячелетия до н. э.; в «Рамаяне» отразились воспоминания о раннем продвижении ариев в Южную Индию и об их военных столкновениях и союзах с племенами аборигенов. Разумеется, напрасно было бы искать в этих эпопеях, в течение веков передававшихся изустно из поколения в поколение, точного изложения исторических фактов; они насыщены мифологическим элементом, воспоминания о реальных исторических событиях и лицах тесно переплетаются в них с образами, созданными народной фантазией. Но, пожалуй, еще менее связаны с историей в современном понимании этого слова классические санскритские махакавья, подобные поэме Калидасы. Для автора «Рода Рагху», во всяком случае, изображение исторических деяний царей само по себе не составляло главной задачи, но было подчинено другим (в первую очередь художественным) целям.

Санскритские традиционные трактаты по теории поэзии предписывают для махакавьи мифические или исторические сюжеты, изображение битв и походов, подвигов героев царского рода, их побед и празднеств и т. п. — все это есть в поэме Калидасы; предписывается и введение описаний природы, времен года, свадеб, любовных сцен — и это мы находим в «Роде Рагху»; и более того, в поэме лирическое начало тоже занимает чрезвычайно большое место, оттесняя во многих песнях эпический элемент на второй план. Канва «исторического» повествования используется поэтом для демонстрации его искусства в живописании картин природы и любовных переживаний, поэма изобилует лирическими отступлениями.

Что касается самого повествования. Калидаса заимствует сюжеты древних преданий и легенд, содержащиеся в литературе пуран, а также в самой «Рамаяне». Поэма «Род Рагху» состоит из девятнадцати песней и излагает ряд эпизодов, последовательно рисующих деяния виднейших представителей славного рода.

Первая песнь «Рода Рагху» посвящена царю Дилипе, с которого поэт начинает историю династии; только коротко упоминает он при этом о Ману, ее родоначальнике, «первом из царей», сыне бога солнца; в индийской мифологии Ману играет роль прародителя всего человечества, он, подобно библейскому Ною, возобновляет род человеческий после потопа. Но Калидаса на этих мифологических сюжетах не останавливается, начиная с одного из ближайших потомков Ману.

Во второй песни необычное впечатление на европейского читателя производит эпизод с коровой — по-видимому, совсем не то, какое он должен был вызвать, по мысли автора, у современников, принадлежащих одной с ним культуре. Если нам трогательное ухаживание царя за коровой может показаться скорее смешным, совсем иначе это воспринималось индийцами, для которых с незапамятных времен корова была объектом благоговейного поклонения и почитания. Введение указанного эпизода в начало поэмы, по мнению индийского литературоведа К. С. Рамасвами Шастри, не случайно и исполнено глубокого смысла: корова — символ чистоты и невинности, и зашита ее означает воплощение идеала кшатрийской рыцарственности и благородства. Образ Васиштхи, легендарного мудреца и подвижника, связывается во многих легендах с волшебной коровой «камадух», исполняющей все желания своего владельца; целый цикл сказаний в древней эпической литературе посвящен истории вражды Васиштхи с царем Вишвамитрой, тщетно пытавшимся отобрать у него чудесную корову Нандини.

Что касается мотива самопожертвования в той же, второй песни, он навеян, вероятно, популярной притчей о благочестивом царе Шиби, который, спасая голубя, искавшего у него убежища, и не желая причинить ущерба гнавшемуся за голубем соколу, коему природой определено питаться мясом, предлагает хищнику собственную плоть (сюжет встречается в «Махабхарате», в буддийском каноне, где этот мотив воплощается в различных версиях, также в других памятниках древнеиндийской литературы). Как и в легенде о Шиби, в «Роде Рагху» жестокий выбор, перед которым поставлен герой, оказывается в конце концов лишь испытанием его благочестия, ниспосланным богами. Лев, тщетно соблазнявший Дилипу откупиться от мудреца деньгами или другими коровами (долг кшатрия — спасать беззащитных от смерти, провозглашает царь), наконец исчезает — то была лишь иллюзия, сотворенная самой же божественной коровой; на голову героя падает с небес дождь цветов — знак благоволения богов. Царь получает прошение и возвращается в свою столицу, где его радостно приветствуют подданные.

Начало третьей песни описывает ожидание царственной четой ребенка, томление царицы, нежную заботу о ней царя, по велению которого свершаются предписанные обряды.

Третья песнь, где рассказывается о рождении, детстве и юности Рагху, содержит также знаменитый эпизод с похищением жертвенного коня. Калидаса использует в этом эпизоде мотив, встречающийся в эпосе и пуранах, где, однако, мы не находим прямого соответствия рассказу о подвиге Рагху-богоборца. Похищение жертвенного коня связывается в истории Солнечного рода с именем прадеда Дилипы, царя Сагары, чьих сыновей в третьей песни «Рода Рагху» и упоминает Индра. Это сказание излагается в различных версиях в «Рамаяне» и в пуранах. Сыновья Сагары платятся за свою дерзость — осмелившиеся оскорбить Вишну, они обращаются в пепел разгневанным богом, и сводному брату их суждено продолжить род; его сын возвращает коня, заслужив милость Вишну благочестием и кротостью (в версии «Рамаяны» Дилипа - сын этого праведника, правнук Сагары, его же сын — не Рагху, а Бхагиратха, прославившийся тем, что низвёл на землю небесную реку Гангу, прибегнув для этого к жесточайшему умерщвлению плоти). Калидаса переносит жертвоприношение коня на несколько поколений вперед, и у него этот сюжет кардинально преобразуется: покорность божественной воле, сокрушающей строптивых, сменяется вызовом, прославлением мужества человека, одерживающего победу над судьбой.

Мотив богоборчества, который мы находим в ряде древних эпических памятников (Иаков в Ветхом Завете, Гильгамеш в шумерском эпосе), не чужд был и древнеиндийской литературе. Он встречается до Калидасы в «Махабхарате», где герой Арджуна сражается с богом Шивой, явившимся ему в облике дикого охотника; и в сказаниях о Кришне герой также бросает вызов Индре и даже побеждает его, однако сам он при этом обожествляется и выступает как аватара (воплощение) Вишну.

Как и в этих преданиях, у Калидасы в эпизоде единоборства Рагху с Индрой звучит вера в могущество человека, восхищение его отвагой и волей, когда он становится равен богу, отвергая рабскую покорность перед властью небесных сил. И сам Индра отдает должное мужеству смертного и, забыв о высокомерии небожителя, говорит с ним как с равным по окончании боя; образ бога здесь очеловечен так же, как возвышен образ человека. В поэме «Род Рагху», да и во всем творчестве Калидасы этот эпизод — одно из немногих мест, где поэт демонстрирует свое искусство в героико-эпическом жанре, но следует признать, что талант его проявляется здесь не менее ярко, чем в глубоко родственной ему и предпочитаемой обычно лирической стихии.

В четвертой песни поэмы описываются походы и завоевания Рагху, объединившего всю Индию под своей властью. Как уже упоминалось, по мнению многих исследователей, в лице Рагху здесь воспет Чандрагупта II, при дворе и под покровительством которого протекала, вероятнее всего, творческая деятельность Калидасы. Однако подробно эти войны не описываются. Поэта больше привлекают картины природы тех областей и уголков Индии, через которые прошла армия Рагху в своем походе; и в этой песни, где достаточно ярко проявляется мастерство Калидасы в эпическом роде поэзии, торжествует все же свойственный его творческой индивидуальности лиризм.

В пятой песни лирическое звучание поэмы усиливается, воинственно-героический тон ее меняется, следует поэтическое повествование о любви и сватовстве Аджи, сына Рагху, к прекрасной царевне Индумати. Шестая песнь посвящена торжеству сваямвары, на которой Аджа затмил красотой всех своих многочисленных соперников, царей и царевичей из различных стран. В седьмой, где описывается проезд сына Рагху со своей новообретенной женой по главной улице столицы видарбхов, усыпанной цветами, — обращает на себя внимание сравнение с лотосами лиц дев, взирающих из окон на царевича, — здесь усматривают влияние Ашвагхоши, у которого в третьей песни поэмы «Жизнь Будды» во время проезда царевича Сиддхартхи, будущего Будды, по городу окна домов по обе стороны улицы точно так же расцветают лотосами — лицами любопытных красавиц. Нужно только заметить, что понятие об оригинальности поэтического стиля в древнеиндийской литературе отличалось от современного. Использование традиционных метафор и сравнений не осуждалось и не относилось к недостатку самобытности. Такие постоянные сравнения, как лицо-лотос, лицо-луна, взгляды-пчелы, ноги-лотосы, бедра-слоновьи хоботы и т. п., повторяются из строфы в строфу, из поэмы в поэму и у Калидасы, и у других санскритских поэтов. И яркие метафоры, найденные одним поэтом, охотно заимствуются другими, пополняя общее богатство выразительных средств. Мастерство писателя оценивается по умению распорядиться этими средствами в том или ином контексте, в искусстве нанизывать звучные и выразительные строфы, варьирующие столь же традиционные темы — описания природы в различные времена года (предпочтительно весной, осенью, в сезон дождей), описания женской красоты, героического единоборства, царских чертогов, лесной отшельнической обители, царской охоты и т. п.

Седьмая и восьмая песни, рассказывающие о любви Аджи и Индумати, отмечены особенно глубоким поэтическим чувством и художественной выразительностью. Здесь раскрываются наиболее сильные стороны лирического дарования Калидасы: мастерски построены описания свадебных обрядов, возвращения в Айодхью; картина боя между войсками Аджи и его соперников-царей в седьмой песни, очередная иллюстрация искусства поэта в эпическом жанре, сменяется затем опять лирикой поэтических сцен счастливой любви, завершающихся элегией — монологом Аджи, свидетельствующим о том, что поэзия Калидасы не сводится к одной мажорной ноте, воспеванию безоблачных радостей жизни, но не чуждается и трагического тона. Поэт оплакивает вместе со своим героем прекрасную Индумати, чей лирический образ, образ сказочной царевны, он рисует с любовью, мягкими и изящными штрихами. Трогательную хрупкость и грациозность героини он подчеркивает фантастическим эпизодом ее гибели: нежную Индумати убивает гирлянда небесных цветов!

Исполненное живого и искреннего чувства, отмеченное человечностью переживания, повествование о горе и смерти Аджи звучит не совсем обычно в санскритской поэзии той эпохи. Калидаса проявляет здесь определенную смелость, отступая от традиционных мотивов и моральных догм. В древнеиндийском обществе с его резко выраженной патриархальной идеологией самоубийство вдовы, восходящей на погребальный костер своего умершего супруга, считалось похвальным поступком (и для многих женщин не только любовь к мужу могла стать причиной добровольного самоубийства: участь вдовы в правоверной индуистской семье была более чем жалкой). Но обратные примеры почти не упоминаются в древней литературе; смерть из-за любви к женщине скорее осуждается как «недостойная» мужчины, хотя тема страданий в разлуке с любимой принадлежит к числу традиционных в санскритской классической поэзии — в творчестве Калидасы она занимает чрезвычайно важное место. Правда, с господствующей религиозной идеологией и моралью эпохи тема эта не вполне согласуется, ее истоки — в народной поэзии.

В девятой песни рассказывается о правлении царя Дашаратхи, сына Аджи. Начало песни производит впечатление контрастного перехода от вдохновленных поэтическим чувством строф предшествующей части к довольно стандартному набору панегирических стихов, в традиционной манере восхваляющих традиционные царские добродетели. Только бегло упоминает поэт о воинских подвигах Дашаратхи, принимавшего участие в битвах богов под предводительством Индры с асурами. Затем следует описание весны, занимающее значительную часть девятой песни. Весной царя увлекает в лес жажда охоты; и далее идет описание охотничьей экспедиции, во время которой Дашаратха поражает своими стрелами множество вепрей, буйволов, тигров, львов и других диких зверей. Эти охотничьи сцены могут показаться несколько неожиданными современному читателю поскольку они явно противоречат вступительным строфам песни где поэт восхваляет царя, в частности, и за то, что он был неподвластен страсти к охоте, одному из главных традиционно порицаемых пороков древних и средневековых индийских монархов. Эта непоследовательность лишний раз подчеркивает условность панегирических строф, предваряющих в поэме описания различных царствований.

Умолчать об охотничьей страсти царя Дашаратхи Калидаса не мог — именно она сыграла роковую роль в судьбе этого эпического героя. Девятая песнь завершается трагической сценой: царь, думая поразить слона, вместо этого смертельно ранит юного отшельника, пришедшего к реке за водой. Намерение убить лесного слона само по себе греховно для царя — убиение слонов воспрещалось, их следовало ловить живьем и приручать, на что существовала царская монополия. Поэт так объясняет поступок Дашаратхи: «Даже ученые люди, когда они ослеплены страстью, вступают на путь греха» (IX. 74). За этот грех царя постигает тяжкая кара.

Начиная с девятой песни Калидаса вступает на почву, уже возделанную до него великим поэтом, его предшественником. Отсюда начинается изложение сюжета «Рамаяны» Вальмики, ведь царь Дашаратха - отец великого героя древних сказаний Рамы. В «Рамаяне» эпизод с невольным убиением отшельника отнесен к другому месту: сам Дашаратха рассказывает перед смертью, уже после изгнания Рамы, об этом злосчастном своем поступке и о проклятии жене Каушалье. У Калидасы изложение событий упорядочено хронологически. Девятая песнь кончается возвращением Дашаратхи в столицу, десятая содержит историю рождения Рамы.

Некоторые исследователи считают песни, посвященные Раме, лучшими в поэме Калидасы. Во всяком случае, они занимают в ней центральное место; Рама является величайшим из героев рода Рагху, ему уделено в поэме больше всего песней, и вся галерея царей, которая предстает перед нами в этом произведении, как бы ориентирована на ее центральный образ.

Калидаса, по-видимому, сам считал песни X —XV композиционным стержнем своей поэмы. Можно полагать, что именно эти части он отделывал наиболее тщательно. Здесь он проявляет особенную изобретательность, нанизывая метафоры, сравнения, мифологические аллюзии, хитроумную игру слов, демонстрируя весь арсенал традиционных поэтических средств выражения. Но, пожалуй, именно здесь он менее всего оригинален в своем поэтическом языке, и эти части более всего производят впечатление блестящего, но несколько искусственного варьирования вошедших в употребление клише, феерического представления традиционных образов и стилистических фигур.

Следует принять во внимание, что Калидаса находился в довольно трудном положении, когда приступал к описанию деяний Рамы. Едва ли уместно было притязать на соперничество с Вальмики, и такой задачи он себе, очевидно, не ставил. Обращаясь к этому знаменитому сказанию, Калидаса должен был проявить немалый такт, и он избирает тот путь, который подсказывает ему здравый смысл и поэтическое чутье: он не пытается затмить автора <Рамаяны», но, насколько это возможно, уклоняется и от рабского следования прославленному образцу.

Как известно, «Рамаяна» не дошла до нас в своем первоначальном виде. Помимо печати, которую наложила на ее текст многовековая устно-поэтическая традиция, отчасти несомненно сгладившая черты авторского стиля, обширные части канонической версии эпоса явно целиком принадлежат позднейшей эпохе, отдаленной от времени создания «первой поэмы». Из семи книг, составляющих окончательную ее редакцию, в которой «Рамаяна» сохранилась до наших дней, первая (во всяком случае, в значительной своей части) и последняя (целиком), по единодушному мнению исследователей, являются поздними добавлениями. Сейчас мы уже не можем установить, было ли утрачено (полностью или частично) оригинальное начало поэмы или Вальмики начал сразу со сцены отречения Дашаратхи от трона; но «Книга о детстве» (Bala-kanda) в целом определенно принадлежит не ему (даже если и содержит, как предполагают некоторые, отдельные части оригинального текста) и была добавлена, по-видимому, несколькими столетиями позднее сложения первоначальной версии. Поэма Вальмики кончалась возвращением Рамы в Айодхью, история же вторичного отречения его от Ситы, составляющая содержание седьмой книги, тоже была присочинена уже после создания основных частей «Рамаяны».

И здесь следует отметить знаменательное обстоятельство: из шести песней «Рода Рагху», излагающих сюжет сказания о Раме, две посвящены событиям первой (поздней) книги «Рамаяны», две повторяют историю изгнания Ситы, что же касается самой поэмы Вальмики, все ее содержание (II-VI книги «Рамаяны») умещено фактически в рамки одной песни «Рода Рагху» (двенадцатой). Представляется достаточно очевидным, что Калидаса знал о принадлежности первой и последней книг эпоса поздним авторам (они могли быть еще и не включены в поэму Вальмики). Трудно сомневаться в том, что Калидаса сознательно ограничился пересказом содержания поэмы Вальмики в пределах одной песни, зато основное внимание уделил тем преданиям о Раме, которые не были затронуты в древней версии «Рамаяны». Таким образом, если поэт и дерзнул с кем-либо соперничать в своем сочинении, то не с самим Вальмики, а лишь с ею анонимными продолжателями.

В десятой песни Калидаса рассказывает о торжественном жертвоприношении, предпринятом бездетным царем Дашаратхой ради обретения потомства; далее следует своего рода «пролог на небесах», предваряющий рождение главного героя.

Все это, как и следующая затем повесть о рождении Рамы, в котором воплотился бог Вишну, и далее, в одиннадцатой песни, рассказ о юных годах героя, соответствует содержанию первой книги «Рамаяны», «Книги о детстве». Калидаса, однако, в своем изложении значительно отклоняется от известной нам версии памятника. В дошедшем до нас тексте «Книги о детстве» боги обращаются сначала к Брахме, и уже он направляет их за помощью к Вишну; Калидаса посредничество Брахмы опускает. У него вообще роль Вишну особенно подчеркнута и сам эпизод значительно развернут; сначала идет пространное славословие, с которым боги приближаются к Вишну, затем его столь же пространный и торжественный ответ. Шиваит Калидаса здесь как бы платит дань почтения божеству соперничающего культа и добросовестно воспроизводит характерную фразеологию вишнуитских гимнов. И это весьма знаменательно, поскольку в поэме Вальмики образ Рамы изначально, по-видимому, вообще не имел связи с культом Вишну; в древних частях эпоса герой выступает как смертный человек, и мотив воплощения божества в его образе отсутствует. Ко времени Калидасы Рама был уже обожествлен как одно из земных воплощений Вишну; в «Роде Рагху» явственно выражена идея о его небесном происхождении.

В десятой песни Калидаса рассказывает о рождении у трех жен царя Дашаратхи четверых сыновей; в младших братьях Рамы тоже воплотились, хотя и частично, божественные силы. Значительных расхождений с версией «Книги о детстве» здесь не наблюдается, так же, как и в следующей, одиннадцатой песни.

Затем следует рассказ о том, как царевичи вместе с Вишвамитрой пришли в Митхилу, столицу Видехи, где царь Джанака выдавал замуж свою дочь Ситу.

История женитьбы Рамы на Сите занимает важное место в общем своде «Рамаяны», где ею завершается первая книга; Калидаса же излагает ее крайне сжато. Некоторые существенные моменты, как, например, чудесное рождение Ситы из борозды, только бегло упомянуты; с конца одиннадцатой песни Калидаса переходит к краткому пересказу содержания эпоса Вальмики, явно рассчитанному на читателя, уже знакомого с древней поэмой. Он не задерживается на деталях, многие важные перипетии сюжета и эпизоды упоминает вскользь, а некоторые вообще опускает. Так, в начале двенадцатой песни, соответствующей второй книге «Рамаяны», совершенно исключен образ злой и завистливой горбуньи Мантхары, чей наговор вызвал у царицы Кайкейи опасения за судьбу своего сына и побудил ее потребовать у Дашаратхи изгнания Рамы. У Калидасы Кайкейи сама приходит к этой мысли и в результате вина ее усугубляется; образ не злой, но легкомысленной и подверженной дурному влиянию женщины таким образом упрощается. Воспользовался ли Калидаса другой версией «Рамаяны» или сам отклонился от сюжета поэмы Вальмики, он, несомненно, не имел намерения разрабатывать подробно содержание основной части эпоса о Раме и сознательно сокращал свое изложение, где это было возможно.

Так же бегло рассказывает он далее о жизни изгнанников в лесу, о явлении Шурпанакхи, сестры Раваны, влюбившейся в Раму, и о нанесенном ей оскорблении, о борьбе братьев с ракшасами, которых наслала на них мстительная демоница. Сцена похищения Ситы Раваной, занимающая также важное место в «Рамаяне», умещена Калидасой в пределы одной строфы.

Очень коротко рассказывается далее о скитаниях братьев в поисках Ситы, о дальнейших их приключениях, наконец, о великой битве между обезьянами и ракшасами на Ланке, в которой была сломлена мощь Раваны, его чудовищного брата Кумбхакарны и сына, чародея Индраджита, и о гибели Раваны от руки Рамы. Последний эпизод - поединок Рамы и Раваны, который составляет, собственно, кульминацию сказания, — дан несколько более развернуто: поэт описывает удары, которыми обменивались бойцы, небесную колесницу, посланную в разгар битвы Раме самим Индрой, волшебное оружие Брахмы, которым только и мог Рама, произнеся нужные заклинания, поразить Равану и снести ему все его десять голов, ликование богов, осыпавших победителя с высоты небес дождем благоухающих цветов (небесные цветы как награда богов - обычный мотив в древнеиндийском эпосе). В то же время Калидаса совсем не говорит, например, о победе Лакшманы над Индраджитом, а такой важный момент, как испытание Ситы огнем, упоминается лишь мимоходом, буквально в двух словах.

Зато в тринадцатой песни Калидаса развертывает в ряд роскошных красочных картин не имеющий существенного значения в сказании «Рамаяны» эпизод возвращения Рамы с его возлюбленной и соратниками в Айодхью. В посвященной творчеству Калидасы литературе уже отмечалось, что тринадцатая песнь «Рода Рагху» представляет собой любопытную параллель к другой его поэме - «Облако-вестник». И здесь, и там изображается природа Индии — ее леса и поля, горы и равнины, реки и озера, увиденные с высоты птичьего полета. Только в «Облаке-вестнике» это Северная Индия на пути от Деканского плоскогорья к Гималаям, а в «Роде Рагху» — юг, от океанского побережья в направлении к среднему течению Ганга, Мы не знаем определенно, какая из этих поэм была написана раньше; но если, как полагают некоторые ученые, «Облако-вестник» предшествует «Роду Рагху», следует признать, что описание воздушного полета Рамы и Ситы в тринадцатой песни рассматриваемой нами поэмы свидетельствует о некотором снижении поэтического вдохновения, относительно бледном перепеве прошлой темы. Как бы то ни было, поэтическое мастерство Калидасы в «Облаке-вестнике» представляется нам более зрелым, более отточенным.

Тем не менее и в тринадцатой песни «Рода Рагху» встречаются Яркие и выразительные строфы, в которых проявляется свойственное Калидасе искусство живописания красоты природы и человека. Еще одна черта, сближающая эту часть поэмы с «Облаком-вестником», -усиление лирического начала в описании природы, которое в обоих произведениях строится сходным образом. И в той, и в другой поэме описание это дается от первого лица, вкладывается в уста героя, взволнованного сильным переживанием. В «Облаке» лирический герой сам описывает путь, по которому полетит его вестник с посланием к далекой возлюбленной; в «Роде Рагху» Рама показывает Сите расстилающуюся внизу страну, и почти всю эту песнь занимает его обращение ко вновь обретенной после разлуки подруге. Благодаря этому приему в обоих произведениях картины природы приобретают особое звучание, пейзаж одухотворяется и живет с человеком одной жизнью.

В этой песни «Рода Рагху», как и в «Облаке-вестнике», и как во всей поэзии Калидасы, важный элемент идейно-эмоционального содержания составляет мотив разлуки. В «Роде Рагху» эта разлука в прошлом; но, пролетая над теми местами, где он когда-то скитался в поисках утраченной возлюбленной, Рама вновь переживает минувшее и, обращаясь к Сите, вспоминает былые невзгоды и душевные терзания; знакомые картины природы доныне проникнуты для него чувством любовной тоски, как и тогда, повсюду видится ему образ подруги.

Четырнадцатая и пятнадцатая песни поэмы, как мы говорили, охватывают события, которые в «Рамаяне» описываются в седьмой книге — «Последней» (Uttara-kanda) - и которые присовокуплены были к сказанию, очевидно, уже после создания эпопеи Вальмики, заканчивавшейся возвращением Рамы в Айодхью. Это предположение косвенно подтверждается поэмой Калидасы, который, как отмечалось, уклоняясь, видимо, от соперничества с Вальмики, ограничивается крайне беглым пересказом оригинальной части эпоса (исключение составляет тринадцатая песнь, где он, напротив, развертывает тему, в поэме Вальмики имеющую лишь эпизодическое значение, пользуясь случаем проявить сильные стороны своего лирического дарования), содержание же последней книги излагает гораздо более подробно.

В двенадцатой песни он опускает полностью важный момент отречения Рамы от Ситы после взятия твердыни Ланки, упоминая только мимоходом об испытании огнем; в четырнадцатой песни вторичное отречение героя от супруги, скомпрометировавшей себя пребыванием, хотя и невольным, в доме Раваны, составляет главное содержание. Впрочем, у Калидасы это отречение нельзя назвать вторичным, поскольку он не рассказал о первом (у Вальмики, напротив, не было, очевидно, второго); не исключено, что он сделал это сознательно, смягчив таким образом ту черту бездушия и жестокости, которую вносит в образ Рамы эпизод повторного отречения от любящей и верной супруги.

Сочувствие поэта, несомненно, на стороне героини. Монолог Ситы, оставленной в лесу близ обители Вальмики по приказанию Рамы, выразительно рисует ее нежную и любящую, но в то же время гордую и стойкую натуру. Но Калидаса вслед за анонимными авторами «Последней книги» стремится оправдать и Раму, объясняющего свой поступок государственными интересами. Это решение, однако, нелегко дается герою; автор стремится вызвать к нему сочувствие, говорит о его душевных муках — тем сильнее подчеркивается его готовность пожертвовать личным ради общественной пользы, подчинить его чувству долга.

Вообще в четырнадцатой и пятнадцатой песнях поэмы Калидаса проявляет сравнительно мало оригинальности и довольно точно следует за текстом седьмой книги «Рамаяны». Изложение его здесь не более чем добросовестный пересказ содержания известного эпического памятника в стиле классической поэзии; и если в предшествующих песнях были отдельные отклонения от дошедшего до нас текста «Рамаяны», то эта часть поэмы не оставляет сомнений в том, что Калидаса пользовался именно общеизвестной версией «Последней книги».

Деяния Рамы «Последней книги», совершенные им под давлением «общественного мнения» якобы в интересах блага государства, рисуют нам его образ не с самой привлекательной стороны. Калидаса излагает их с эпическим бесстрастием; как мы заметили, он даже старается оправдать Раму, отрекшегося от Ситы, а эпизод с убийством шудры пересказывает внешне как будто одобрительно. Но в том, что сам поэт одобряет бесчеловечное поведение своего героя, мы не можем быть вполне уверены. В четырнадцатой песни он, во всяком случае, осуждает его устами мудрого Вальмики. «Я гневаюсь на старшего брата Бхараты, поступившего с тобою жестоко без причины», — говорит Вальмики, обращаясь к Сите (73). Заслуживает внимания, что этих слов нет в соответствующем эпизоде «Последней книги» - единственное, может быть, место, где Калидаса значительно отклонился от своего первоисточника. И пусть слов прямого осуждения нет в эпизоде с казнью шудры, это деяние Рамы явно созвучно его отречению от Ситы как жертва, принесенная помимо воли, по требованию жреческой морали, которому не подчиниться невозможно.

В шестнадцатой песни поэмы примечателен эпизод ночного видения царя Куши, сына Рамы, в котором ему является божество города Айодхьи. Весьма вероятно, что картина покинутого города навеяна какими-то личными впечатлениями поэта. Хотя эпоха Гуптов, как известно, была временем расцвета городов, но уже и при них некоторые древние центры культуры лежали в развалинах, покинутые жителями и отданные во власть джунглей.

Божество Айодхьи, побуждающее царя опять перенести в этот город столицу династии Рагху, - образ мифологический, он не измышлен автором. Культ покровительствующего божества города был развит в Индии издавна - оно изображалось, как правило, в образе женщины. В одном из эпизодов «Рамаяны» Вальмики тоже выступает богиня, олицетворяющая город — Ланку, столицу ракшасов, победа над нею героя Ханумана предшествует падению самого города.

Далее фантастический элемент проявляется в эпизоде встречи Куши со змеиным царем. Змеиные цари, обитающие в реках, нередко выступают в древнеиндийских сказаниях то как враждебные, то как благосклонные к человеку существа. Наги - существа полузмеиной, получеловеческой природы — играют важную роль в индийской мифологии; нагини — змеиные девы — особенно славятся своей красотой, и некоторые герои индийских сказаний женятся на «змеях» — прекрасных женщинах сверхъестественного происхождения.

Некоторые ученые полагают, что поэма «Род Рагху» осталась незаконченной, — слишком неожиданно прерывается повествование; между тем в пуранах после Агниварны следует перечисление еще многих правящих членов династии. В этом усматривают и еще одно основание считать «Род Рагху» последним произведением Калидасы: оно могло остаться незаконченным из-за смерти поэта. Однако едва ли можно согласиться с таким мнением. Совершенно ясно, что не случайно поэма заканчивается описанием царствования порочного и сластолюбивого Агниварны.

Изображая правление Агниварны, Калидаса явно противопоставляет этому царю его героических и деятельных предков. «Род Рагху» в большей своей части воспевает традиционные достоинства царей, членов славной династии, но поэму Калидасы нельзя равнять с многочисленными произведениями в панегирическом стиле, которые так хорошо знакомы восточной придворной поэзии. Не льстивый намек на современного поэту и покровительствующего ему монарха составляет содержание «Рода Рагху». В изображении Калидасой могучих и мудрых царей легендарных времен сквозь условную панегирическую форму рисуется идеальный, в представлении поэта, образ правителя государства. Проблема идеального государя не могла не волновать выдающиеся умы Индии в ту эпоху, когда сильная централизованная монархия, такая как империя Гуптов, представляла собой прогрессивное историческое явление. Отчасти эта проблема, как мы увидим, нашла отражение в драмах Калидасы. Несколько позднее другой выдающийся древнеиндийский писатель, Вишакхадатта, ставит ее в центр своего драматического творчества.

Эта идея и объединяет повести о различных царствованиях, каждая из которых представляет собой самостоятельное целое и которые все вместе составляют «Род Рагху» — своего рода портретную галерею царей. Благочестивый Дилипа, готовый пожертвовать жизнью за священную корову; воинственный Рагху, отважно бросающий вызов богу; нежно и самозабвенно любящий Аджа; мудрый и смелый Дашаратха; Рама, могучий герой и суровый правитель, отринувший человеческие слабости, — эти величественные, но далекие от современной поэту действительности образы героев древних сказаний вызывают его восхищение (даже если не все их деяния он одобряет безусловно). Можно сказать, что мы выходим из тумана легенд и вступаем на историческую почву, начиная с Атитхи. Конечно, автор не изображает в посвященной ему песни историческую личность; но в образе Атитхи уже отчетливее выступают черты реального правителя государства, и, пожалуй, именно в нем Калидаса в наибольшей степени воплотил свой идеал монарха. По восшествии на престол Атитхи освобождает узников из тюрем, прощает осужденных на казнь (таков был древний обычай, но именно Атитхи у Калидасы отмечает им начало своего царствования). В дальнейшем он всецело посвящает себя государственным делам; каждый день его строго расписан по часам; уделяя сну и отдыху лишь необходимое время, он ежедневно собирает совет, вершит суд, разбирая поступающие иски и жалобы, неустанно заботясь о благе подданных, о строгом соблюдении закона в государстве; он знает все, что происходит в его владениях, через своих агентов, бдительно следит и за политикой соседних царств; он умножает свою казну и расширяет владения, но проявляет милосердие к покоренным, воздерживаясь от жестокости и грабежа; он щедр, он скромен и не любит лести. В описании его царствования нет уже места ни фантастике, ни романтическим любовным приключениям.

Калидаса ставит в пример современным ему правителям их знаменитых предков, легендарных героев древности, праведных царей былых времен. В образе Агниварны он показывает уже вырождение монархии и здесь, не исключено, воспроизводит черты каких-то реальных правителей, исторических личностей близкой ему эпохи. Калидаса жил, очевидно, в то время, когда в общественной и политической жизни страны уже наметились первые признаки грядущего упадка, приведшего к гибели империи Гуптов. Но все лее конец поэмы звучит оптимистически: ребенок, рождения которого ожидает царица, возродит былую славу династии и могущество государства; вера в лучшее будущее, в преодоление надвигающейся угрозы падения царства вдохновляет поэта.

Если «Род Рагху» можно условно назвать «исторической» поэмой, другое творение Калидасы в эпическом жанре — поэма «Рождение Кумары» — основано на чисто мифологическом сюжете. В первой поэме, как мы отмечали, в эпическое повествование на всем протяжении его вплетается пронизывающий все творчество Калидасы лирический элемент и в отдельных частях лирическое начало решительно преобладает, в еще большей мере это можно отнести к «Рождению Кумары».

Сюжет этой поэмы относится к центральным в шиваитской мифологии, и Калидасе он, по-видимому, был ближе, чем вишнуитские легенды, использованные в «Роде Рагху». Но в индийской литературе он появляется относительно поздно. Поэт мог заимствовать его из пуран или из какого-то другого, неизвестного нам источника. Трактовка этого сюжета у Калидасы ближе всего к мифу, изложенному в «Ваю-пуране», однако есть основания полагать, что зависимость здесь обратная — по-видимому, автор пуранической версии следовал Калидасе в построении и развитии сюжета. Сказание о рождении Кумары, бога войны, мы находим также в «Махабхарате», но здесь расхождения с классической поэмой слишком значительны.

Полагают, что поэма «Рождение Кумары» осталась незаконченной. До нас дошло только восемь песней ее, принадлежащих Калидасе (аутентичность восьмой песни к тому же оспаривается). Вторая часть произведения (песни IX—XVII) принадлежат анонимному автору позднейшей эпохи, решившемуся закончить творение великого поэта; она резко отличается от подлинных песней по языку и стилю и не равна им художественными достоинствами.

Калидаса, по существу, не довел повествование до центрального момента сюжета, давшего поэме название. Нам неизвестны причины, которые могли помешать ему закончить «Рождение Кумары», — было ли это последним его произведением и смерть прервала работу, отказался ли он от продолжения сознательно, полностью не исключена также возможность, что авторское окончание поэмы было утрачено и не дошло до наших дней.

Тем не менее и в незаконченном виде поэма «Рождение Кумары» представляет собой замечательное творение художественного гения Калидасы и причисляется традиционной санскритской критикой, как и «Род Рагху», к образцовым произведениям жанра «махакавья».

От деяний легендарных царей «Рода Рагху» Калидаса переходит в поэме «Рождение Кумары» в мир богов и иных мифических существ (или наоборот, если хронологическая последовательность написания этих произведений была обратной); но к жизни простых смертных он здесь значительно ближе, и на земной, человеческий характер образов и чувств, поэтически воплощенных в рассмотренных песнях, указывают почти все исследователи.

Некоторые из них видят в любовном союзе Шивы и Парвати символическое выражение идеи единения человека с природой, идеи, пронизывающей художественное содержание всего творчества Калидасы. Другие (в частности, Р. Тагор) считают, что в «Рождении Кумары» поэт хотел показать величие возвышенной любви, преимущество духовного начала над чувственным. Внешняя красота Парвати не могла покорить Шиву; только подвижничество и очищение души помогли ей завоевать свое счастье.

Но какое бы из этих толкований внутреннего смысла поэмы мы ни приняли, главным остается то, что и это произведение Калидасы воспевает любовь. Красота и могущество любви, торжествующей после всех перипетий борьбы за нее победу над аскетическим отрешением от жизни, — именно это в конечном счете утверждается в поэме, внешне выдержанной в традиционном религиозном духе, но в действительности подспудно содержащей еретический протест против мертвящих догм индуистской морали. В ту эпоху, как и много столетий спустя, индийская женщина занимала в обществе положение униженное и зависимое; браки, как правило, заключались за детей их родителями, и обычно жених и невеста не виделись до самого дня свадьбы. В свете этих обычаев и моральных норм поведение Парвати, самоотверженно борющейся за свою любовь, действительно можно "Рассматривать как вызов, восстание против рабской покорности судьбе.

В этом отношении она предвосхищает образы героинь знаменитых драм Калидасы — Шакунталы и Урваши (если допустить, что поэма была написана раньше). Но важно отметить, что для изображения таких свершений во имя любви, утверждающих право на свободу проявления естественного человеческого чувства, поэт удаляется от земного мира в высшие сферы небожителей, в отдаленные времена мифического прошлого — в более близкой ему действительности, в жизни людей, простых смертных, подобным сюжетам, очевидно, не было места.

С другой стороны, весьма любопытна и знаменательна легенда, рассказывающая, что богиня Парвати (она же — Кали, давшая имя поэту), оскорбленная дерзостью автора «Рождения Кумары», осмелившегося раскрыть перед смертными сокровенные тайны ее любви, изобразившего небожительницу как земную женщину, прокляла Калидасу. Поэтому будто бы он и не смог закончить поэму и оборвал ее на восьмой песни, не дойдя до рождения Кумары, которое, судя по названию произведения, должно было стать центральным моментом его содержания. «Гнев богини» означает, по-видимому, реальную реакцию на поэму Калидасы ревнителей брахманской морали, шокированных скрытым за мифологическими фигурами, но явно ощутимым гимном человеческому чувству, одерживающему над этой моралью победу. Известно, что традиционная критика действительно порицала Калидасу за то, что он наделил богов человеческими чувствами. Можно предположить, что эта критика и вынудила поэта оставить произведение незаконченным.

Написанное в стиле кавья классической санскритской поэмы, это произведение Калидасы, как и «Род Рагху», отличается большой виртуозностью и совершенством форм и стихосложения, искусным подбором слов, различными стилистическими украшениями, аллитерациями и другими поэтическими фигурами. Но главную красоту поэме придает непосредственная искренность чувства, вложенного в изображение природы и любовных сцен. Мастерски написаны в поэме картины Гималайских гор в первой и шестой песнях, весенний расцвет—в третьей, жалоба Рати — в четвертой, вечер и ночь в горах — в восьмой и многие другие. Отметим в поэтической структуре поэмы гармоническое чередование контрастирующих эмоциональным содержанием стадий развития сюжета («света и теней», по выражению индийского калидасоведа Г. Ч. Джхалы): описание величественного спокойствия горных вершин в первой песни сменяется смятением богов перед угрозой торжества сил зла во второй, в третьей яркие краски весеннего расцвета и пробуждения природы уступают затем место холодному сиянию горной обители отрешившегося от страстей великого бога, после чего в четвертой песни следует патетический взрыв исполненного горести и отчаяния монолога Рати, в пятой песни сцены сурового покаяния Парвати завершаются насмешливой речью Шивы, в которой проявляется еще одна черта дарования Калидасы — его тонкий и мягкий юмор, национальная черта, вообще в высокой степени свойственная индийскому художественному творчеству; юмор и далее вторгается в серьезные сцены сватовства и явления Шивы во дворец Хималайи, разряжая торжественную атмосферу шестой и седьмой песней, в последней, восьмой, эротика любовных сцен искусно оттеняется проникнутыми глубоким чувством картинами природы.

Во всей полноте лирическое дарование Калидасы раскрывается в его бессмертной поэме «Облако-вестник». Здесь гений Калидасы поднимается на недосягаемую высоту и проявляется в блестящей смене поэтических картин, несравненных по глубине и искренности чувства, по искусству проникновения в сокровенную жизнь природы, по богатству, яркости и тонкой нежности красок и оттенков, по изяществу и совершенной красоте художественного выражения. Это небольшое по объему произведение, состоящее всего из ста одиннадцати четверостиший, представляет собой поистине «бесценное сокровище» индийской поэзии.

У священных вод в рощах горы Рамагири давно томится в разлуке с любимой герой поэмы — якша, за некое упущение в исполнении своего долга осужденный на изгнание богом Куберой. Якши в индийской мифологии — горные духи, служащие богу Кубере, властителю северных гор; в эпоху Калидасы получил широкое распространение культ якшей, уходящий корнями в древние народные верования. Образы якшей играли весьма заметную роль в индийской литературе и искусстве классического периода; здесь они принимают облик прекрасных юношей и дев — сохранившиеся статуи и барельефы, их изображающие, пластичностью и гармонической стройностью соперничают с лучшими образцами античного искусства эпохи его расцвета. Некоторые из них могли бы служить иллюстрациями к поэме Калидасы, у которого образ якши, существа полубожественной природы, также в высшей степени очеловечен и исполнен поэтической красоты.

Однажды, в летний месяц ашадха, он, изнуренный любовной тоской, увидел облако у вершины горы — так начинается поэма.

Месяц ашадха (соответствующий июню-июлю европейского календаря) непосредственно предшествует сезону дождей, когда после иссушающего летнего зноя обновляется и буйно расцветает природа Индии. В этот сезон становится невозможным всякое передвижение по дорогам страны; все живое ищет укрытия до начала дождей; прекращается на время всякая деятельность под открытым небом. Люди, по каким-либо причинам оказавшиеся на исходе лета вдали от своей семьи, торопятся вернуться к домашнему очагу, пока их не застигли дожди. Очевидно, в связи с этим в индийской лирике время дождей ассоциируется с темой разлуки. Эта тема воплощается часто в описании переживаний верной жены, терпеливо дожидающейся возвращения супруга из военного похода, — на этом мотиве строится, в частности, один из распространенных жанров древнетамильской лирической поэзии — муллей; или же, как у Калидасы, в центре оказывается образ героя, томящегося в разлуке с любимой. Истоки этих лирических жанров лежат в народной поэзии. Что касается поэмы Калидасы, некоторые исследователи как на один из источников, ее вдохновивших, указывают на «Рамаяну» Вальмики. Переживания Рамы, страдающего в разлуке с Ситой, действительно занимают значительное место в поэме Вальмики; и Калидаса в первой же строфе своей поэмы вводит эти ассоциации, помещая героя в той местности, которая связана с именем Рамы, близ вод, освященных омовениями дочери Джанаки (т. е. Ситы). Однако ситуация в «Облаке-вестнике» совершенно другая, нежели в «Рамаяне».

Исследователи, усматривающие происхождение идеи «Облака-вестника» в «Рамаяне», указывают на эпизод полета Ханумана, сына Ветра, с вестью от Рамы к Сите (в пятой книге эпоса). Первым высказал предположение о влиянии этого эпизода на замысел поэмы авторитетнейший из ее средневековых комментаторов Маллинатха. И сам Калидаса далее в тексте поэмы упоминает о полете Ханумана и сравнивает с ним облако-вестник. Но сходство здесь во всех отношениях слишком отдаленное, и есть основания полагать, что другие образцы послужили для Калидасы более непосредственными источниками вдохновения — и более всего таким источником могла быть народная поэзия, где и родилась, по-видимому, тема облака-вестника.

Основное содержание поэмы составляет замечательное описание стран и городов, лесов, полей, озер и рек, равнин и гор, над которыми пролетит облако на своем пути в Алаку, чудесный город якшей в северных горах, где живет возлюбленная героя. Это описание, как мы уже отмечали, перекликается с другим, в тринадцатой песни «Рода Рагху», где рассказывается о полете воздушной колесницы Рамы от острова Ланки до Айодхьи. Маршрут полета в «Роде Рагху» и в «Облаке-вестнике» разный; и мы уже упоминали, что в первом из названных произведений описывается в основном Южная Индия, во втором - северные области страны. Но оба описания объединяют мотивы разлуки (хотя в «Роде Рагху» она в прошлом, в воспоминаниях) и, что еще более примечательно, общий прием повествования от первого лица, который придает как тринадцатой песни «Рода Рагху», так и поэме «Облако-вестник» в целом драматический характер. (Что касается самого описания, различие также в том, что в первой поэме оно в настоящем времени, во второй — в будущем).

Вся поэма представляет собой обращение влюбленного к облаку. Описание пути, который предстоит пролететь облаку, поэт влагает в уста лирического героя. Вследствие этого все картины и образы поэмы, преломленные через внутренний мир тоскующего влюбленного, пронизываются единым настроением, и в лирических описаниях областей и стран, отделяющих его от супруги, «раскрываются стремления, надежды, отчаяние, радость, печаль его смятенного сердца»

Прекрасные картины природы ярко освещаются живым и страстным чувством, строфы поэмы звучат грустной и глубоко проникающей в душу мелодией.

Но эта грусть светла, она лишена безнадежности. Герой верит в грядущее соединение свое с возлюбленной. В «Облаке-вестнике», как и в других произведениях Калидасы, ярко проявляют себя жизнеутверждающее и светлое мировоззрение поэта, его любовное и радостное восхищение красотой природы, его восторженное преклонение перед человеческой красотой.

Природа Индии предстает в поэме во всем своем великолепии, в ее живом многообразии, в необычайном, сказочном богатстве ее непрестанно меняющихся красок. Герой видит, как облако-вестник пролетает над полем, благоухающим после пахоты, над лесными пожарищами, над горными склонами, покрытыми рдеющими рощами манго, над цветущими зарослями речных берегов, над ясными и спокойными или бурно волнующимися водами рек, над садами, ограды которых белеют распустившимися цветами кетака (пандана), над рощами джамбу (розовых яблонь), темнеющих созревшими плодами, над озером с золотыми лотосами, над снежными вершинами и скалами.

Калидаса рисует эти картины с необыкновенным искусством, он показывает явления природы с замечательной наглядностью и глубоким поэтическим проникновением; неожиданным и тонким сравнением он умеет воссоздать почти зрительно ощутимый образ, в короткой стихотворной строфе раскрыть внутреннюю сущность явления и чрезвычайно точно очертить его внешний облик. Если в других своих поэмах, о которых говорилось выше, Калидаса прибегает нередко к традиционным поэтическим фигурам, конвенциональным средствам выражения, то в «Облаке-вестнике» его лирический талант достигает полной зрелости и оригинальности; сравнения, метафоры, образы необычайно жизненны и достоверны и говорят о тонкой наблюдательности, о свежем и проникновенном поэтическом видении мира, они дышат живой непосредственностью восприятия, ничего искусственного, застывшего в принятых формах в них не ощущается.

Калидаса широко использует в своих сравнениях и образах различные мифологические и сказочные элементы, которые, однако, отнюдь не отрывают их от жизни. В «Облаке-вестнике», как и в других поэмах Калидасы, мир богов и других мифических и сказочных существ, созданных народной фантазией, существует бок о бок с реальным миром природы и сливается с ним, придавая ему своеобразное поэтическое очарование.

Выразительность и музыкальность строф «Облака-вестника» невоспроизводимы в переводе. Обусловленные свойствами санскрита возможности сжатого и многозначного выражения, вмещающего в немногих словах богатый и яркий образ, теряются в передаче средствами другого языка, при которой текст неизбежно развертывается в многословные и громоздкие периоды; лишь весьма отдаленно отражается в них поэтическая прелесть оригинала.

Определенные трудности представляет при переводе на другой язык и передача выразительных средств оригинала: метафор, сравнений, своеобразной игры слов, нередко лежащей в их основе. Исследователи отмечают высокий уровень организации поэтического текста у Калидасы, тонкое искусство воплощения художественного содержания в гармонически ему соответствующей форме. «В индийской поэзии, — отмечает С. Д. Серебряный, — высоко ценилось умение... охватить, объять одной словесной формой различные явления, различные планы бытия». Яркие образцы такого умения представляет гениальная поэма Калидасы.

Каждая строфа в поэме представляет собой законченное целое, своеобразную поэтическую миниатюру, содержащую мастерски нарисованную картину, яркий образ;, по выражению известного украинского индолога П. Г. Риттера, переводчика «Облака-вестника» на русский и украинский языки, Калидаса их «нанизывает один за другим, словно драгоценное ожерелье», создает «из этих пестрых и разноцветных камней роскошную мозаичную картину»; не только маршрут полета облака, но и глубокое внутреннее единство идейно-художественного содержания связывает эти строфы.

Высокое совершенство стихотворной формы, богатство и выразительность поэтического языка отличают все рассмотренные нами поэмы Калидасы. Написанные на санскрите, сравнительно сложные по литературной форме, в свое время они доступны были, вероятно, только для образованных людей. Калидаса, однако, в этом отношении несравним с санскритскими поэтами позднеклассической эпохи с их изощренными и совершенно искусственными произведениями, рассчитанными только на узкий круг посвященных, избранных ценителей. Лирика Калидасы, как и его эпические поэмы, выгодно отличаются от этой литературы периода упадка простотой и искренностью художественного выражения и своей неутраченной еще связью с народным творчеством. Но высшую славу в своей стране и за ее пределами принесли великому индийскому поэту ею драматические шедевры.

 

Драмы Калидасы

Во времена Калидасы эпоху своего расцвета переживает санскритский классический театр. Драматургия в этот период становится преобладающим жанром. И не случайно именно в этом роде литературы достиг Калидаса вершин своего творчества.

Мы уже неоднократно отмечали лирический характер дарования Калидасы. С замечательным искусством использовал поэт драматическую форму для самого полного раскрытия сильнейших сторон своего таланта, для особенно глубокого и яркого изображения внутреннего мира человека, его тончайших душевных движений и переживаний. Калидаса достигает совершенства в жанре лирической драмы, своеобразном и до относительно недавнего времени необычном для европейского читателя виде драматической литературы, где в центре внимания— не бурные конфликты и столкновения характеров, но тонкая и трудноуловимая игра чувств и настроений, душевная жизнь героев, раскрывающаяся на фоне живых и поэтических картин природы.

Об истории индийской классической драматургии до Калидасы и о его предшественниках на драматическом поприще нам известно мало. Очевидно, по времени близко к Калидасе творчество знаменитых драматургов Бхасы и Шудраки. Шудрака, крупнейший после Калидасы драматический писатель эпохи расцвета, был, возможно, его старшим современником. Произведения Шудраки составляют контраст лирическим пьесам Калидасы бурным развитием действия, отсутствием сказочного элемента, некоторой приземленностью образов и драматических картин, ярко отражающих быт и нравы современного автору индийского общества. Видимо, более отдален от Калидасы во времени, но ближе по характеру творчества Бхаса, который своей знаменитой пьесой «Пригрезившаяся Васавадатта» и явился, как можно полагать, создателем жанра лирической драмы в древнеиндийской литературе. Совершенно очевидно, что именно эта пьеса вдохновила Калидасу на создание первого драматического произведения — «Малявика и Агнимитра»; недаром он в прологе среди своих предшественников называет Бхасу. Сюжет «Малявики» явно связан с сюжетом «Васавадатты», хотя Калидаса его разрабатывает совершенно в ином русле.

Сюжет и образы драмы Бхасы восходят к историческим источникам, герой ее — царь Удаяна, которого Калидаса упоминает в «Облаке-вестнике», правил в V в. до н. э. Действие своей первой пьесы Калидаса так же основывает на исторических событиях, но переносит его в эпоху более близкую своему времени. Герой произведения — царь Агнимитра из династии Шунга, правивший в середине II в. до н. э. О правлении его известно очень мало, и некоторые исследователи подвергают сомнению те сведения, которые можно извлечь из драмы Калидасы, поскольку в других источниках их не находят. Впрочем, и у Бхасы, и у Калидасы исторические события составляют только фон для романтической интриги.

В основе сюжета той и другой драмы — «карнавальный» мотив временного снижения социального статуса героини: царица или царевна становится служанкой у своей счастливой соперницы и живет при ее дворе неузнанной; развязка следует за сценой узнавания. Кульминация же в пьесе Калидасы связывается с обрядом дохады, восходящим к архаическому культу плодородия, — дева должна коснуться ногою дерева ашоки, чтобы оно расцвело.

Калидаса использует тот же «карнавальный» мотив, что и Бхаса, но значительно изменяет сюжетную структуру; самое же существенное - совершенно преобразует идейно-эмоциональное содержание драмы в рамках сходного сюжета. Тема человеческого страдания, приобретающая у Бхасы трагическое звучание, сменяется в «Малявике» комедийным мотивом женской ревности. При этом мотив военной угрозы, побуждающий героиню Бхасы к самопожертвованию, у Калидасы отдаляется на задний план, почти не занимая внимания зрителя.

Эта ранняя пьеса Калидасы отмечена высоким совершенством драматической формы. Заслуживает внимания искусное построение третьего акта, где на сцене одновременно три группы действующих лиц ведут каждая свой самостоятельный диалог; в центре — героиня и ее служанка, не подозревающие, что за ними наблюдают с двух сторон: с одной — царь и шут, с другой — соперница со своей служанкой. Переплетающиеся между собой, эти диалоги создают своего рода полифонию, образуемую различной эмоциональной реакцией каждой из подслушивающих сторон на диалог центральной группы. Подобное же сложное построение сцены имеет место в четвертом акте «Пригрезившейся Васавадатты» Бхасы (там действие так же происходит в саду, но подслушивающей стороной является героиня), и есть основание предположить сознательную ориентацию молодого драматурга на этот образец. Калидаса, однако, еще более усложняет сцену (у Бхасы — только две группы). Этот прием — его называют «сценой наблюдения» — незнаком древнегреческому театру, но появляется в римской комедии и полного развития, как указывают исследователи, достигает в структуре драмы эпохи Возрождения. Значительно расширяющий возможности для различения внешнего и внутреннего драматических состояний (наряду с репликами «в сторону»), этот прием за много веков до европейского Возрождения не менее богатое развитие получает в древнеиндийской классической драме, именно в драме лирической (возможно, впервые — у Бхасы и Калидасы).

«Малявика и Агнимитра», пожалуй, больше других пьес Калидасы подходит по своей художественной форме под европейское понимание драмы. Санскритскую классическую драматургию западные исследователи издавна упрекают за слабое развитие действия («презрение к действию», «однообразие интриги»). В этой пьесе Калидасы интрига не слишком замысловата, но развита весьма искусно, действие движется легко и стремительно, не в пример большинству поздних санскритских драм, грешащих некоторой тяжеловесностью композиции; события естественно и свободно складываются в единую сюжетную линию, ярко и определенно обрисовывая характеры действующих лиц и им отвечая.

Мы отметили очевидную связь ранней пьесы Калидасы с «Пригрезившейся Васавадаттой» Бхасы. Но еще гораздо большее сходство в сюжете обнаруживают с самой «Малявикой» две пьесы, написанные, по-видимому, значительно позднее; это «Ратнавали» и «Приядаршика» Харши, датируемые VI в. н. э. Здесь зависимость от предшественника не вызывает сомнений, что уже давно было замечено исследователями; а сюжетное сходство представляет интерес, в частности, для определения жанровой природы драм Калидасы.

Древнеиндийская традиционная теория драмы дает дефиниции десяти основных жанров драматических произведений. Классификация эта в некоторых отношениях условна и не вполне совпадает с современным понятием жанра. В теории и в сохранившейся драматической литературе выделяются два главных традиционных жанра: патока и пракарана. В натаке герой — царственного происхождения, сюжет заимствуется из древних сказаний (исторический или мифологический), именно в рамках этого жанра получила становление древнеиндийская лирическая драма; к нему относят все пьесы Калидасы. В пракаране сюжет сочинен автором, героем может быть брахман, но действующие лица принадлежат обычно преимущественно к среднему сословию; европейские индологи сопоставляют пракарану с «буржуазной драмой». Наиболее значительная из сохранившихся пьес этого жанра - «Глиняная повозочка» Шудраки.

«Малявика и Агнимитра» обозначается в рукописях как натака; между тем упомянутые пьесы Харши, разительно схожие сюжетно, относят к жанру натика, принадлежащему к второстепенным (в число десяти основных он не входит) и сложившемуся, по-видимому, относительно поздно.

Указанное сюжетное сходство при традиционном различении жанров уже давно отмечалось исследователями, но только недавно в работе московского индолога Ю. М. Алихановой жанровая природа этих трех пьес освещена была в ее историческом становлении и вскрыта связь художественной структуры «Малявики и Агнимитры», послужившей образцом для натик Харши, с праздником весны, к которому в прологе к пьесе Калидасы не случайно приурочивается представление.

С этим издревле распространенным по всей Индии карнавальным празднеством типа римских сатурналий связано определенным образом и само происхождение древнеиндийского драматического театра, Ю. М. Алиханова основанием для обращения драматурга к празднику весны предполагает введение его в официальный культ при дворе Гуптов; Калидаса, по-видимому, и явился создателем нового жанра санскритской драмы, построенного на структуре этого праздника и получившего впоследствии наименование натика. Важные моменты действия пьесы (как раз те, которые не зависят от сюжета «Пригрезившейся Васавадатты») определяются указанной структурой, прежде всего — обряд ради цветения ашоки, имеющий важное значение для развития сюжета. В то же время лежащее в его основе обращение царевны в рабыню, отвечающее карнавальной атмосфере того же праздника (временная инверсия социальных отношений составляет характерную черту последнего), непосредственно восходит к сюжету «Васавадатты» и звучит отголоском древней легенды о Шармиштхе, упоминаемой в самой пьесе.

Калидаса создает изысканную и легкую комедию придворной любовной интриги, не претендующую на глубину содержания и образов. Но за этими непритязательными сценами придворной жизни проступают черты древнейших зрелищных форм, порождения той народной культуры (так называемой «смеховой»), в недрах которой получил становление и образ шута, видушаки, занимающий, по существу, центральное место в пьесе. Необычное для классической драмы выдвижение шута на ведущую роль, возможно, связано с теми же обрядовыми истоками жанра.

Образ Гаутамы, в котором с особенным блеском проявился юмор Калидасы, движет действие пьесы, остроумие и энергия этого персонажа оживляют сцены и создают все новые возможности для развития интриги и поддержания драматического интереса. Он действительно оттесняет на второй план царственного героя, образ которого бледнее и пассивнее, хотя тоже очерчен с большим искусством. В ходе действия отчетливо вырисовывается добродушный, но легкомысленный и слабый характер царя, его галантное преклонение перед женской красотой, его способность к неожиданным и пылким, но вряд ли особенно глубоким увлечениям. Эти черты явственно вырисовываются за прозрачным покровом традиционных хвалебных характеристик, звучащих в пьесе, и придают образу несомненную жизненность. Влюбленный в Малявику царь совершенно беспомощен в осуществлении своих желаний, заботу об этом он возлагает на шута — ясно, что это человек безвольный, привыкший, чтобы за него действовали другие. И отражение военной угрозы царь возлагает на других; она его не слишком волнует и не мешает ему безмятежно предаваться любовным похождениям, в то время как судьбы государства решаются без него «за сценой».

Калидаса является прославленным мастером в создании поэтических и чарующих женских образов, примеры которых мы уже видели в его поэмах. Но в «Малявике и Агнимитре», пьесе, считающейся одним из ранних его произведений, талант его еще не проявляется в этом отношении в полной мере. Образ Малявики полон изящества и грации, но характер героини неглубок. Лирические сцены пьесы рисуют прелестную и робкую девушку, поглощенную своей любовью к царю, и этим исчерпывается все, что можно сказать о ней. Малявика под стать Агнимитре, совершенно неспособна к борьбе за свое счастье. В пьесе она тоже играет пассивную роль, события развертываются вокруг нее, но сама Малявика не принимает в них действенного участия. Тем не менее образ ее выписан с немалым художественным мастерством и отнюдь не лишен жизненного правдоподобия.

С неменьшим мастерством очерчены в «Малявике и Агнимитре» и второстепенные персонажи: ревнивая, но гордая и великодушная царица Дхарини, пылкая и капризная Иравати, мудрая и ученая монахиня Каушики, лукавая и веселая наперсница героини Бакулавалика и др.

Пьеса «Малявика и Агнимитра» представляет собой единственное произведение Калидасы, совершенно лишенное фантастического элемента (если не считать чудесного цветения ашоки в четвертом акте). Действие ее вращается исключительно в сфере придворного быта, изображенного достаточно реально и живо. Мы уже говорили об исторической основе пьесы. В свое время высказывались даже предположения (очевидно, впрочем, несостоятельные), что сам Калидаса жил при дворе Агнимитры. И уж во всяком случае, вряд ли следует искать черты исторического Агнимитры в образе героя пьесы; хотя известные реальные черты придворной жизни времен Калидасы могли, видимо, найти отражение в этом произведении.

Некоторые ученые считают «Шакунталу» последним по времени драматическим произведением Калидасы; другие полагают, что «Мужеством добытая Урваши» показывает определенные черты упадка драматического таланта Калидасы, повторяя отдельные находки его наиболее значительной драмы. Не вдаваясь в рассмотрение аргументов сторонников того и другого мнения, примем последовательность, предложенную в первом русском издании переводов драм Калидасы, и обратимся прежде к «Шакунтале».

«Шакунтала, узнанная по кольцу» — вершина художественного творчества Калидасы и всей древнеиндийской классической поэзии. «Из видов поэзии прекраснейший — драма, из драм прекраснейшая — ,,Шакунтала"», — говорит старинное санскритское изречение. Это замечательное произведение Калидасы, шедевр индийского художественного гения, переживший века, всегда останется в числе драгоценнейших творений мировой литературы.

Сюжет драмы заимствован из древних преданий. Мы встречаем его в первой книге «Махабхараты», а также в «Падма-пуране». Неизвестно, заимствовал ли Калидаса сюжет из эпоса, или из пуран, или из какого-то иного, не дошедшего до нас источника. Центральный мотив его, отраженный в самом названии драмы, — возлюбленная, узнанная по кольцу, — отсутствует, во всяком случае, в версии «Махабхараты», хронологическое отношение сказания о Шакунтале в «Падма-пуране» к пьесе Калидасы остается неопределенным, очевиден только фольклорный характер этого сюжетного мотива.

Калидаса вводит также в сюжет эпизод с проклятием, ставшим причиной трагического перелома в судьбе героини. Проклятие мудреца — одна из важнейших тем индийской мифологии, играющая первостепенную роль в эпической поэзии древней Индии, а также используемая в классической драматургии; она соответствует той роли, которую в древнегреческой трагедии играет идея рока. Проклятие обрушивается обычно на героев древних сказаний за невольную, часто ничтожную вину; но действует оно с неотвратимой силой, даруемой магией подвижничества, вера в которую пронизывает архаическое мировоззрение. Проклятие отшельника губит Дашаратху в «Рамаяне» (этот эпизод включен Калидасой в девятую песнь «Рода Рагху»), великого героя Карну в «Махабхарате» (эта тема лежит в основе одноактной пьесы «Бремя Карны», приписываемой Бхасе), царя Парикшита в обрамляющем сказании эпоса «Махабхараты» — и многих других. Оно же служит драматическому повороту действия в «Шакунтале».

Знаменательно совпадение в оценках художественного содержания четвертого акта драмы в традиционной и в современной европейской критике. Мифологические образы духов леса и представления архаического культа плодородия, еще не утратившие в творчестве древнего поэта живой связи с породившим их мировосприятием, но уже очищенные от ритуальной обусловленности, обретают в картинах этой драмы непосредственно художественную функцию, мифологическая метафоричность эстетизируется, миф как бы на наших глазах преобразуется в поэзию. В этих сценах образ героини обретает наиболее яркое художественное воплощение в его естественном единстве с миром природы; она предстает здесь словно рожденная этой прекрасной цветущей страной, голосами птиц разговаривающей с ней, ветвями деревьев приветствующей ее, неотделимая, как кажется, от окружающей ее мирной атмосферы лесного монастыря, от родных ей ланей, птиц, лиан, цветов, деревьев. Печаль расставания предвещает грядущее крушение надежды на счастье.

И эта отмеченная редким изобразительным мастерством и глубоким поэтическим чувством картина четвертого акта не остается красивым лирическим отступлением в драме, но вписывается органически в ее действие, которое замедляет здесь ход, с тем чтобы в следующем акте, сменяющем контрастным переходом приветливый и отрешенный от суеты мир лесной обители на холодный блеск царского дворца, привести героиню к трагическому испытанию.

В пятом акте прекрасный и трогательный образ Шакунталы предстает в новом освещении. Простую и чистосердечную девушку, выросшую на лоне природы и в неразрывном единении с ней, мы видим в глубоко чуждой ей обстановке. «Музыка первых четырех актов внезапно стихает. О, глубокое молчание и одиночество, которые ее тогда окружают! - восклицает Тагор, разбирая это место драмы в своей статье о „Шакунтале". - Она, чье нежное сердце сделало родным себе весь мир пустыни, стоит теперь совершенно одна. Она наполняет эту окружающую ее пустоту своей великой печалью»

Царь, околдованный проклятием, не узнает своей возлюбленной и отвергает ее. В интермедии перед этим в репликах второстепенных персонажей (канчукина, вайталиков — придворных певцов) описываются и особенно подчеркиваются величие и достоинство царя и его царского долга. Это еще резче подчеркивает патетический характер последующей сцены отречения, предельно усиливающей драматическое напряжение, сцены катастрофы, подготовленной проклятием Дурвасаса.

Тема отречения восходит, по-видимому, к эпическому сказанию о Шакунтале, хотя нет уверенности в том, что именно оттуда заимствовал Калидаса сюжет своей драмы. Сцена повторяет также сюжетный мотив эпоса «Рамаяны», здесь использование его очевидно в перекличке с финалом седьмой книги эпопеи (знакомство с которой подтверждается четырнадцатой и пятнадцатой песнями «Рода Рагху» Калидасы) и особенно в обращении Шакунталы к Земле, явственно напоминающем об уходе Ситы к матери-богине, которому соответствует вознесение Шакунталы к своей небесной матери.

В конце пятого акта — характерное для поэтики древнеиндийской драмы введение комической интермедии после вершины трагедийного напряжения, разрешающегося катастрофой. Несомненно, драматург отчетливо оценивал в своем творческом воображении художественный эффект этого перехода и парадоксального воплощения счастливой судьбы в образе бедного рыбака, представителя одной из низших каст в социальной иерархии. Спасительный поворот событий, возвращающий героя и героиню к жизни и обретению счастья, определяется в сценке грубой перебранки фарсового характера, в которой комический эффект усиливается, видимо, «шепелявящим» магадхи, языком рыбака и городских стражников, ее участников.

Следом за этой сценкой, нарисованной очень живо и реалистично и исполненной юмора, начинается шестой акт, с новой силой и проникновенностью воплощающий господствующую в творчестве Калидасы тему разлуки.

С конца пятого акта в действие драмы все больше вторгается элемент чудесного. Сначала мы только слышим о демонах и небесных девах, но в шестом акте представители сверхъестественного мира уже появляются на сцене. Седьмой акт окончательно переносит действие в этот неземной мир, и перед зрителем встают величественные образы древних мифов.

Последние два акта драмы занимают в ее композиции особое место. Комическая интермедия, отделяющая трагический финал земной любви от явления небесной девы, отмечает кардинальный поворот в развитии сюжета драмы, разграничивая слагающие ее две части. Утраченную возлюбленную герой находит в ином, высшем мире. В мифической древности, к которой относится действие пьесы, мир земной и потусторонний еще не разделены глухой стеною, жизнь продолжается и за пределами земными, где Душьянта обретает сына, долженствующего продлить его род; тем не менее благополучная развязка в последнем акте не снимает трагедийного звучания первой части «Шакунталы».

В свое время европейская критика, смущенная особенностями древнеиндийской классической драмы, склонна была толковать их как признаки некоей неполноценности или ограниченности этого искусства, не достигшего высот, завоеванных античной трагедией, — мы упоминали выше упреки в «презрении к действию» и «однообразии интриги», которые обращали некогда к санскритской драме. К ним добавлялся тогда и упрек в «боязни трагических катастроф» (в цитированной книге С. Леви). В дальнейшем эту черту акцентируют обычно как одно из главных отличий индийской драмы от античной; причины этого недостатка усматривают в социальных, этических, религиозных и философских ценностях, признаваемых обществом, ее создавшим, и в других факторах; указывают также на диктат традиционного канона, сковывающий индийское драматическое творчество. Однако именно «Шакунтала», вершина индийской драматургии, сосредоточившая в себе наиболее типичные ее характеризующие элементы, при внимательном прочтении опровергает расхожее мнение о неспособности индийского творческого духа возвыситься до трагедии.

Известно толкование Р. Тагора, видевшего в сказочно-мифологических мотивах злых чар проклятия и чудесного кольца-приметы в «Шакунтале» символическое отражение реальной душевной жизни человека. Герой драмы, по мысли Тагора, должен был пройти через очистительный огонь страдания, чтобы по достоинству оценить сокровища своей любви и возвысить свою душу от преходящей и мимолетной игры страстей до истинного и высокого чувства; проклятие отшельника оборачивается в конце концов высшим благом для любящих. Это толкование древней драмы великим поэтом нового времени освещает для нас неисчерпаемое богатство эмоционально-идейного содержания, отличающее немногие бессмертные творения мировой литературы. Можно, правда, усомниться в том, что для самого автора драмы и проклятие, и талисман были такими иносказаниями, какие отвечают восприятию произведения современным читателем. Метафора еще живет в поэзии Калидасы своей мифологической жизнью; герой действительно очарован в сцене отречения и действительно не узнает свою возлюбленную (в отличие от более «реалистического» в этом отношении сказания о Шакунтале в эпосе). И потеря кольца-талисмана, тоже определенная роком, лишает героиню защиты. Ее трагическая вина — забвение религиозного долга, заслоненного чувством, — влечет за собой неотвратимую кару судьбы.

Не царь Душьянта, а Шакунтала является главным действующим лицом драмы, не случайно названной ее именем. Ее судьба определяет разделение этой драматической поэмы на две части, первая из которых (акты с первого по пятый включительно) завершается трагическим финалом; ибо метафора, заключающаяся в основе ее сюжета, — вознесение героини, отмечающее этот финал, — есть, очевидно, метафора смерти.

В современном литературоведении получило признание выдвинутое американским театроведом X. У. Уэллсом положение о «равновесии» как принципе, определяющем художественную структуру санскритской драмы, в корне отличающем ее от европейского драматического искусства и обусловливающем, в частности, невозможность развития трагического жанра в этой литературе. Согласно этой концепции, действие в индийской драме отмечено «парадоксальным равновесием», достигаемым противостоящими силами, которые тяготеют в ней не к конфликту, но к гармонии; сюжет строится на разлуке и воссоединении, и действие принимает форму циклического движения, заканчивающегося у начальной точки.

Действительно, разлука и воссоединение, нарушение и восстановление гармонии составляют основу сюжета «Шакунталы», но заметим, что исключительность гармонического мировосприятия в индийской драме несколько утрируется западным исследователем и едва ли правильно выводить из него абсолютное отрицание трагедии, утверждать несовместимость с нею принципа равновесия. Близость характеров и содержания некоторых древнеиндийских драм европейской (гегелевской) концепции трагедии справедливо отметил в свое время П. А. Гринцер. Именно Гегель в своей теории драматического искусства придавал первостепенное значение внутренней гармонии, определяющей глубинный художественный эффект трагедии. В идейно-художественной структуре греческой трагедии восстановление нарушенной гармонии реализуется иначе, нежели в индийской драме, но в принципе не менее определенно. Страшная катастрофа «Эдипа-царя» находит разрешение во второй пьесе дилогии Софокла («Эдип в Колоне»). Той же эстетической цели служит, по существу, вторая часть (последние два акта) «Шакунталы».

Продолжая сравнение этих великих драм древней литературы, укажем, что в обеих в развитии сюжета важную роль играет фактор неведения или, точнее, неведения-узнавания (перехода от незнания к знанию, по определению Аристотеля). Неведением обусловлена трагедия Эдипа — в греческой драме переход «от незнания к знанию» означает катастрофу для героя. Неведение, порожденное проклятием, разлучает героя и героиню в «Шакунтале» — рассеяние его чар приводит героя через страдание к счастливому концу. Мы уже сопоставляли выше функцию проклятия в древнеиндийской литературе с идеей рока; в трагедии Софокла проклятию в развитии драматического действия соответствует пророчество.

Можно сопоставить древнеиндийскую драму с греческой и в отношении так называемого понятия «трагической вины». И в той, и в другой судьба карает героев за вину невольную, обусловленную неведением, - здесь сказывается, видимо, неразличение понятий греха и несчастья в сознании древнего общества. Но в драме, знаменующей своим появлением определенный прогресс социального сознания, несправедливость этой кары уже очевидна для зрителя, чем обусловлено чувство сострадания, составляющее пафос художественного произведения.

Страдание героя в древнегреческой трагедии носит достаточно личный характер, что знаменует преодоление архаического мировоззрения, в котором личность еще не выделяется из окружающей природной и социальной среды. По существу то же можно сказать о патетике разлуки в индийской драме. В «Шакунтале» трагизм ситуации не достигает той остроты и непомерности душевного потрясения, доведенного до кошмара, которые поражают в «Эдипе», не разрешается леденящими кровь катастрофами, но для индийского драматурга трагедия любящего сердца, как мы можем убедиться, не менее значительна, чем крушение царств и гибель древних родов. Эта тема именно в индийской драме - в шедеврах Бхасы и Калидасы - получает впервые совершенное художественное воплощение, знаменуя одно из высочайших ее достижений, в котором она на много веков опережает европейскую драматургию.

Не случайно в связи с этим выдвижение в драмах Калидасы (как и в «Пригрезившейся Васавадатте» его предшественника Бхасы) на первый план женского образа. Мы уже отмечали, что именно Шакунтала занимает центральное место в драме; образ царя Душьянты, также играя ведущую роль в развитии действия, уступает по своему значению образу героини. Противостояние человека, сильного духом, удару судьбы достаточно выразительно представлено именно в ее образе в кульминационной сцене пятого акта. В своей гениальной драме Калидаса с несравненным мастерством рисует величие и благородство чистой женской души и создает в образе Шакунталы бессмертный символ самоотверженной любви.

Всеми исследователями отмечается особенно высокое поэтическое мастерство, проявленное Калидасой в создании «Шакунталы». Глубина содержания сочетается здесь с совершенной гармонией и изяществом художественной формы. Богатство языка и выразительных средств, блестящее и утонченное искусство драматического раскрытия образов ставят «Шакунталу» в число наиболее выдающихся высокохудожественных памятников мировой литературы.

Немногим уступает «Шакунтале» своими художественными достоинствами другой драматический шедевр Калидасы — «Мужеством добытая Урваши»; обе драмы написаны на мифологические сюжеты. Сюжет «Урваши» встречается, хотя в довольно туманной форме, уже в одном из гимнов «Ригведы»; более подробно он излагается в «Шатапатха-брахмане» и позднее неоднократно используется в древнеиндийской литературе. Сказание о Пуруравасе и Урваши встречается в пуранах (в «Вишну-пуране», «Падма-пуране» и «Матсья-пуране»), в «Махабхарате» (в ее девятнадцатой, дополнительной книге, «Хариванше»), в «Великом сказе» Гунадхьи и в других литературных памятниках.

Драма Калидасы имеет более всею общих черт с версией «Матсья-пураны», и полагают, что именно оттуда заимствован сюжет. Но и в этом произведении Калидасы, как и в «Шакунтале», сюжет и образы древнего сказания наполнились новым содержанием.

Если «Малявика и Агнимитра», как мы отмечали, изображает вполне реальные события и лица, в «Шакунтале» уже вторгается элемент сверхъестественного, главным образом в заключительных актах (составляющих вторую часть), то последняя драма Калидасы с самого начала окутана атмосферой сказочного мира. Если Шакунтала -дочь небожительницы, живущая в мире смертных, то героиня последней драмы Калидасы сама принадлежит небесному царству, и действие первого же акта вовлекает зрителя в круговорот чудес.

Герой пьесы Пуруравас, хотя и смертный, ближе к этому сверхъестественному миру, чем к земле и повседневности. Отец его — Будха, сын Сомы, бога Луны, и сам — персонификация планеты Меркурий. Его мать — Ила, дочь Ману, прародителя человечества, героя индийской версии мифа о потопе. Действие в этой драме Калида