До чего же они веселились, эти четверо! "Последняя надежда" с трудом преодолевала горные перевалы. У "Последней надежды" было четыре прокола, все даже запасные, камеры были залатаны и заклеены и держались только "не святым духом а бодрым духом самих грачей", как сострил Жюжю. "Последняя надежда" почти весь обратный путь ехала на трех цилиндрах. И все это было нипочем четырем веселым пассажирам.

Они чувствовали себя героями. Еще бы! Такая ответственная "командировка", и так все удалось. Все приглашения были доставлены по адресам, все люди, с которыми они виделись, встречали их приветливо, все обещали приехать в назначенный день в Турью долину. В Комитетах Мира, в союзах французских женщин и девушек, в Союзе молодых в Объединении бывших франтиреров и партизан - всюду их ожидал самый горячий прием.

Видимо, многие люди давно мечтали встретиться, поговорить сообща о том, что наболело, о самом важном для жизни, для народа, для страны.

Много писем везли грачи для передачи Жерому Кюньо и Марселине Берто.

"Тут я все написал, что думаю, - обыкновенно говорил тот, кто передавал письмо. - И про войну и про то, как нам всем жить дальше. Пускай уж они там перешлют мое писанье, куда знают..."

И еще несколько "Тетрадей Мира", заполненных подписями простых людей Франции, везла "Последняя надежда".

Вот почему так веселы были и Клэр, и Жюжю, и сменявшие друг друга за рулем Корасон и Этьенн. К тому же было лето, солнце сопровождало их с утра до вечера, мягкий, душистый ветер бил в лицо - тут можно было просто опьянеть! Вот они и вели себя так, словно все вдруг опьянели: ехали и орали во всю силу легких глупейшую песню коллективного сочинения:

Милые грачи,

Все вы ловкачи,

Носите с собою

Разные ключи.

Один ключ - от машины,

Второй ключ - от крыльца,

Третий открывает

Девичьи сердца!

Песня эта сочинилась как-то сама собой на одной из стоянок в деревне, когда Корасон вдруг хватился ключа от машины. Стали искать по карманам, и тогда вдруг у каждого в карманах оказалось пропасть разных ключей и ключиков. Жюжю тогда же, хохоча, придумал первые две строчки песни. А там и пошло и пошло... Каждый добавлял словечко, а иногда даже целую строку, пока не получилась песенка, к которой Клэр тут же придумала мотив. Как они торжествовали! Теперь у них есть коронный номер для ближайшего вечера!

 - Я подберу мотив на гитаре, и у нас будет отличный аккомпанемент, - обещал Корасон.

И грачи уже предвкушали успех, ожидающий их, когда они исполнят свою песню у Толстого Луи.

 - Мать будет смеяться, когда мы расскажем, что навело нас на такую песню, - сказала Клэр, тоже смеясь.

И тут все они вдруг почувствовали, как соскучились по своему Гнезду.

 - Сколько еще осталось километров?

А "Последняя надежда", как назло, тащилась вяло-вяло. Чего только не пробовали делать с ней Корасон и Этьенн! И свечи прожигали, и протирали контакты, и продували жиклеры в карбюраторе - ничто не помогало. Почихивая, покашливая, постукивая, старая машина тащилась по горной дороге, испытывая терпение четверых друзей.

На рассвете они выехали из последней деревушки. Листья, трава, цветы - все отяжелело от росы.

Птицы, стряхивая с крыльев ночную сырость, сонно заводили первые песни. Собаки у домов лениво чесались и всхрапывали. Звенели колокольчиками любопытные козы. На ходу откусывая хлеб, прошел на виноградник знакомый крестьянин и помахал грачам рукой.

И вот время близится к полудню, и уже виднеется белая грива Волчьего Зуба, а там, внизу, знакомая долина и голубые и розовые домики Гнезда. Весь пейзаж легок, прозрачен, воздушен, похож на те лазоревые шары, которые выдувала Клэр в детстве на конце соломинки.

Совсем близко знакомый поворот. А там, за поворотом...

 - Запевайте, - командует Клэр, перегибаясь через борт.

В открытое окно кабины высунулась мускулистая смуглая рука. Золотится на ней пушок. Это рука Этьенна, он сидит за рулем. Клэр чуть дотрагивается до руки и снова кричит:

 - Запевайте же!

На этот раз в кабине рядом с Этьенном - Корасон, а в кузове с Клэр едет Жюжю.

Милые грачи,

Все вы ловкачи,

Носите с собою

Разные ключи... -

бодро орут все четыре седока.

Так, с песней, с шумом, со смехом вкатывают они в распахнутые ворота Гнезда.

 - Эй! Эй! Что же вы нас не встречаете?

 - Ребята! Куда вы все подевались?

Тишина в Гнезде поражает приехавших. Никто не спешит им навстречу, никто не издает радостных восклицаний. Может, Мать позволила наконец, и все ушли в Турью долину? Да, да, разумеется, они совершенно позабыли об этом! Конечно же, они там, в долине! Однако должен же кто-нибудь остаться в Гнезде, работать в кухне, на огороде, присматривать за малышами?!

И тут, словно в ответ на их тревожные вопросы друг другу, из кухни выглядывает Лолота. Но почему же она, вместо того чтобы вскрикивать и раскрывать им объятия и звать их: "Скорей, скорей сюда, мои ягнятки, я накормлю вас, ведь вы с дороги небось голодны!" - она вдруг начинает плакать и с головой закрывается фартуком?

Арестованы Мать и Поль Перье. Подписан ордер на арест Жерома Кюньо, но его не удалось задержать, потому что он в отъезде. В Париже взят Дюртэн. Вчера в Верней прибыл из Парижа Пьер Фонтенак.

Рамо сам рассказал обо всем вернувшимся. Прибежала Франсуаза и с особенным чувством обняла сына.

Ошеломленные, грачи молчали. Этьенн положил на плечо матери большую, совсем уже мужскую руку.

 - Отец в Соноре? Товарищи сообщили что-нибудь о нем?

Франсуаза кивнула.

 - Он с Фламаром. Там у них много дела. Они оба вернутся к собранию.

Корасон глухо спросил:

 - Мама и Поль в здешней тюрьме? У Синей Бороды?

И, услышав "да", сказал тревожно и наивно:

 - Но ведь там течет со стен! Все это знают. Они наверняка простудятся. Ведь Мама так часто простужается.

Рамо ничего не ответил: он-то хорошо знал, что такое тюрьма!

Клэр, ни с кем не говоря, ни на кого не глядя, прошла через двор, завернула за гараж.

Но "лопухи" были заняты. Сжавшись в комок, обняв Мутона и уткнув лицо в траву, Жюжю исходил слезами. Он плакал, дрожа, вскрикивая, бормоча что-то, и вдруг принимался целовать какую-то уже насквозь мокрую тряпочку: не то платок, не то рукавчик от блузки Матери, И Клэр, отяжелевшая, тупая и слепая от слез, привалилась к нему. А Мутон, жалостно посвистывая носом, чуя собачьим сердцем неладное, лизал их горько-соленые щеки.

Так прижавшимися друг к другу и нашли их спустя некоторое время Корасон и Этьенн. Мальчики угрюмо взглянули на друзей: точно две темные кочки среди лопухов. Мутон бросился к ним, прося помощи.

Но что они могли? Жюжю, случалось, плакал от досады или огорчения, но Клэр... Они еще никогда не видели ее в слезах.

 - Клэр, - прошептал Этьенн, - Клэр...

Корасон нагнулся и погладил Жюжю по спине. Спина была горячая-прегорячая. Этьенн неуклюже и нежно взял Клэр за плечи, попробовал оторвать ее от земли, повернуть к себе ее голову. Теплые капли побежали у него по рукам. Он вздрогнул: "Как тогда, в машине, в дождь". Нет, не сметь вспоминать! Это было давным-давно. Тогда оба они были такими беспечными, такими легкими. И впереди тогда сиял только свет, было только счастье...

 - Послушай, Гюстав зовет вас обоих, - сказал Корасон. - Вы оба ему срочно нужны.

 - Гюстав?

Клэр отозвалась первая. Какой у нее чужой, хриплый голос! Она поднялась, делая вид, что отряхивает приставшие к платью травинки. Этьенн и Корасон сурово смотрели в сторону.

 - Я сейчас, - встал и Жюжю. Он побледнел, глаза у него запали. Уже никакого сходства с девочкой: ни круглых щек, ни гримаски баловня. Печальный, сразу повзрослевший мальчик.

 - Есть дело, Жюжю, - обратился к нему Корасон.

 - Дело? Какие могут быть дела, когда нет Матери?

 - Да. "Отважные" поручают тебе написать песню.

 - Да, песню, боевую, гремящую, грозную, такую, чтобы всех пронимала. Песню для народа. Чтобы можно было ее спеть завтра в Турьей долине. Чтобы, услышав такую песню, все тюремщики, все враги поняли бы силу народа и побледнели от страха! - Синие глаза Корасона сияли. Нет, он не только утешал Жюжю и придумывал ему дело по сердцу, он сам в эту минуту верил, что можно написать такую песню.

 - Жюжю напишет. Жюжю сможет. Правда, Жюжю? - Клэр взглянула на мальчика.

 - Не знаю... Попробую, - пробормотал Жюжю, поспешно выбираясь из лопухов. Он стыдливо запрятывал в карман то, что было у него в руке: мокрый лоскуток, который когда-то был платком Матери.

 - Попробую, - повторил он, убегая.

В "лопухах" остались трое "старейшин".

 - Что ж, пойдем к Гюставу? - спросила Клэр. Она все еще стояла так, чтобы мальчики не видели ее лица.

Корасон переглянулся с Этьенном.

 - Знаешь, Клэр, ведь тебе придется завтра выступать, - сказал Корасон.

 - Выступать? Мне? Да разве я умею? Ты с ума сошел, Корасон! - воскликнула Клэр. Она повернулась, и мальчики увидели непросохшие следы слез, припухшие веки, искусанные в плаче губы.

 - Это нужно, Клэр, - настойчиво повторил Корасон. - Все наши этого хотят. Ты должна рассказать о Матери. О том, какая она была. Как партизанила, как собрала и воспитывала всех нас. И Кюньо еще до отъезда просил передать, что хорошо было бы выступить кому-нибудь из нашей молодежи. А теперь, когда Матери нет с нами...

 - Дядя Жером так сказал? В самом деле? - Клэр растерялась. - Но я же не умею говорить. Я ничего не знаю. Там будут сотни, может, тысячи людей, а я выступала до сих пор только перед своими. Нет, нет, я ни за что не смогу! - твердила она взволнованно.

Этьенн, который молча слушал ее, вдруг сказал сердито:

 - Пускай хоть сотни, хоть тысячи людей придут, ты все-таки обязана выступить, Клэр! Твое имя - сила. Твоего отца знал народ. К тебе будут прислушиваться. Чем больше людей услышит тебя, тем лучше. Отец и мама тоже будут говорить, и Рамо, и Фламар. Надо, чтобы люди узнали правду. Народ должен потребовать освобождения наших. От тебя тоже многое зависит, Клэр!

Клэр слушала его, не веря своим ушам. А она-то воображала, что знает мальчика Этьенна, очень своего, доброго, наивного, с детским взглядом, с полудетскими еще представлениями. Она воображала, что умнее и старше, чем он. Но сейчас перед ней стоял совсем новый, незнакомый юноша с твердой волей, с глазами взрослого. Он говорил так убежденно и сильно, что его нельзя было не послушаться.

 - Но... я не знаю, что говорить, - пробормотала она нерешительно.

 - Об этом мы посоветуемся с дядей Жеромом и Рамо, - сказал Корасон. - Они скажут нам.

 Клэр, видимо, сдавалась.

 - Хорошо, тогда я,.. попробую, - шепнула она, точь-в-точь как Жюжю несколько минут назад.

Оба мальчика обрадованно переглянулись: теперь Клэр не будет плакать. Теперь она будет действовать!