Шизофрения: клиника и механизмы шизофренического бреда

Каменева Елена Николаевна

В настоящей монографии подытоживается опыт многолетних наблюдений больных шизофренией, находившихся в 3 Московской психоневрологической больнице, а также в Институте психиатрии МЗ СССР на базе больницы им. Кащенко.

 

Предисловие

Проблема шизофрении изучается в течение десятков лет и все же она далека от своего разрешения. Успехи биологии в разработке явлений наследственности и в особенности большие возможности, которые открывает овладение павловским учением, стимулируют психиатров к более активным стремлениям выяснить патогенез шизофрении и разработать патогенетическую терапию. Разрешение этой задачи требует участия больших коллективов научных работников с привлечением не только психиатров, но и представителей других специальностей.

В основе шизофрении лежит мозговой процесс, но поскольку мозг держит в своем ведении не только собственно психические, но и все соматические процессы, она в то же время — общее заболевание, приводящее к нарушениям во всех системах организма. У многих больных первыми проявлениями болезни оказываются не симптомы психического порядка, а нарушения деятельности сердца, легких или какого-либо иного органа. Поэтому первые проявления болезни нередко наблюдаются не психиатром, а невропатологом, терапевтом, педиатром, равно как врачами других специальностей. С другой стороны первыми проявлениями болезни могут быть странности поведения, неправильное отношение к другим. По всем этим причинам больные шизофренией в начальной стадии обычно попадают не к психиатру, а к врачам других специальностей.

Между тем психиатру с самого начала очень важно выяснить истинный характер наблюдаемых изменений в личности, чтобы установить правильное отношение к их носителю и вовремя начать лечение.

При таком условии понятно, как важно, чтобы врачи, независимо от их специальности, имели достаточно полные сведения и о характере этой болезни, и о ее проявлениях.

Естественно, что знакомство с нею, и возможно более полное, необходимо прежде всего для психиатра. За последнее время наша медицинская литература пополнилась рядом руководств по психиатрии, но ощущается потребность в специальных монографиях, в которых можно было бы найти более полное и стоящее на высоте современных требований изложение той или другой большой проблемы.

Монография Е. Н. Каменевой предназначена восполнить этот пробел, и мы думаем, что автор выполнила поставленную перед собой задачу успешно. В монографии излагается как будто узкая и очень специальная проблема — бредообразование при шизофрении, но бред, являющийся результатом расстройства мышления, занимает центральное место в проблеме шизофрении.

Бред — это то, что изменяет отношение больного к другим, это то, от чего больной сам страдает и заставляет страдать других и становится нередко для них опасным.

Профессор Е. Н. Каменева опытный клиницист, много работавший в области шизофрении и особенно по вопросу бредообразования. Это дало ей возможность полно осветить клинику различных картин бреда при шизофрении, дать яркие иллюстрации картин бредообразования.

Ценным нужно считать также хорошее освещение литературы вопроса. Следует отметить, что при освещении механизмов бредообразования, она стремится основываться на концепции бреда, данной И. П. Павловым. Правда, эти физиологические положения не внесены полностью во все части книги, не охватывают, в частности, всех сторон бредообразования, но это дело будущего.

Проблема шизофрении занимает центральное место в психиатрии; предстоит еще очень много работы над ней и книга Е. Н. Каменевой несомненно будет полезна и не только для психиатра. Каждый врач в ней может найти много полезного в своей научной и практической работе.

 

Введение

Проблема шизофрении является наиболее актуальной проблемой психиатрии. Это обусловливается главным образом тем, что, несмотря на большое распространение этого заболевания, этиология и патогенез его остаются неясными. Точно так же остаются неясными и его границы. Одни авторы преувеличенно расширяют, другие чрезмерно суживают эти границы, а некоторыми авторами даже и самое понятие шизофрении как отдельного заболевания ставится под сомнение. Однако, несмотря на ряд нерешенных вопросов, касающихся этой проблемы, клиника шизофрении — характерные особенности ее симптоматики, а также течения с тенденцией к своеобразному дефекту — до окончательного выяснения вопроса об ее этиологических факторах заставляет смотреть на нее, как на единства в клиническом смысле и диагносцировать ее как таковую среди других психических заболеваний.

В основе шизофрении, как считает большинство советских авторов, лежит токсико-дегенеративный процесс при наличии врожденной слабости клеток коры головного мозга. Процесс этот на раннем этапе своего развития обусловливает преимущественно функциональные патофизиологические сдвиги в высшей нервной деятельности, лежащие в основе многих из ее клинических проявлений.

Подробное изучение с различных сторон характерных симптомов шизофрении необходимо, во-первых, для точного своевременного распознавания этого заболевания, во-вторых, оно представляет и исследовательский интерес для выяснения основных нарушений при шизофрении и соответствующих патофизиологических механизмов, показателями которых многие из этих симптомов являются.

Среди различных симптомов шизофрении симптом бреда является одним из наиболее сложных. Накопившаяся обширная литература, посвященная изучению бредообразования, свидетельствует об особом интересе исследователей к этой проблеме. Не случайно среди всех психопатологических симптомов бред вызывает наибольший интерес. Представляя собой психопатологическое явление, он вместе с тем на первый взгляд кажется ближе всего стоящим к явлениям нормальной человеческой психики; он часто отражает повседневные переживания, желания и опасения, внешне представляя видимость количественного усиления отдельных сторон психической жизни. Эта, с одной стороны, кажущаяся простота построения бреда, с другой — часто занимательность его содержания издавна привлекали к нему внимание исследователей. Однако обширная литература, посвященная проблеме бреда, почти до последнего времени была загромождена ложными психологическими воззрениями и идеалистическими теориями, и сама проблема остается неразрешенной до настоящего времени. Многие исследователи рассматривали бред не как симптом психического заболевания, а как «феномен патологической душевной жизни», беря его в отрыве от клинической картины психического заболевания и патофизиологических основ.

Успешное развитие, особенно за последние годы советской психиатрии, твердо вставшей на материалистические позиции в связи с решением Объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР о перестройке советской медицины на основе физиологического учения И. П. Павлова, побуждает к пересмотру проблемы бреда при шизофрении с новых позиций. На протяжении последних десятилетий учение И. П. Павлова уже являлось твердой основой ряда исследований (А. Г. Иванов-Смоленский и его сотрудники, А. С. Чистович, К. М. Быков и др.).

Учение И. П. Павлова и его школы об условных рефлексах, о второй сигнальной системе и ее взаимодействии с первой сигнальной системой, об охранительном торможении в коре больших полушарий головного мозга и фазовых состояниях, учение К. М. Быкова об интерорецепции помогают более глубоко изучить проблему шизофрении и объяснить ряд ее проявлений, которые до сих пор не находили научного материалистического понимания. В данной работе сделана попытка осветить некоторые стороны бредообразования при шизофрении под этим новым углом зрения. Полагая, что любой симптом, в том числе и бред, не может рассматриваться изолированно, в отрыве от других клинических проявлений, мы будем трактовать его вместе со всем психопатологическим синдромом, в который он включен, и в тесной связи с шизофреническим процессом в целом.

В настоящей монографии подытоживается опыт наших многолетних наблюдений больных шизофренией, находившихся в 3-й Московской психоневрологической больнице (раньше называвшейся 1-й Московской психиатрической больницей), а также в Институте психиатрии МЗ СССР на базе больницы им. Кащенко. У большинства больных отмечалась выраженная картина шизофрении и не возникало сомнения в диагнозе. Многие из них многократно поступали в больницу, что давало возможность проследить динамику развития симптома бреда и всего бредового синдрома.

Помимо теоретического интереса, стимулом к разработке этой трудной проблемы явилось и практическое ее значение, так как в настоящее время имеется еще мало обстоятельных работ с освещением патогенеза шизофренического бреда как процессуального симптома в патофизиологическом аспекте и подробным клинико-психопатологическим анализом. А между тем этот симптом является одним из основных и наиболее частых в клинике шизофрении и имеет диагностическое значение. Поэтому знание всех его особенностей и умение его выявить чрезвычайно важно для врача-клинициста. Врачи, работающие в области научной и практической психиатрии, испытывают потребность ознакомиться с литературой по данному вопросу, встречаясь с ним постоянно в своей повседневной работе. Знакомство с нею необходимо и для врачей других специальностей (терапевтов, невропатологов и других), так как в связи с системой диспансеризации, существующей в советском здравоохранении, к ним прежде всего попадают больные с начинающимися и еще нераспознанными психическими заболеваниями.

Все эти соображения и побудили нас к опубликованию данной работы, хотя она и не исчерпывает всех сторон этой сложной проблемы и не ставит своей задачей дать полную развернутую теорию бредообразования при шизофрении.

 

Глава первая

Обзор основных направлений в изучении бреда

Хотя задача автора и ограничивается только изучением шизофренического бреда, тем не менее при обзоре литературы приходится останавливаться и на работах, касающихся проблемы бреда при других психозах. Это тем более необходимо, что ряд вопросов, существенных для понимания шизофренического бреда, ставился при изучении бреда как симптома, наблюдающегося при разных заболеваниях. Однако обширность литературы о бредообразовании делает невозможным приведение ее целиком, а также подробное изложение содержания отдельных заслуживающих внимания работ. Кроме того, подробные обзоры этой литературы уже имеются в ряде работ как русских (А. С. Чистович, В. И. Аккерман и другие), так и зарубежных (Шмит и другие) авторов. В настоящей работе будут приведены данные лишь из некоторых работ, давших основные направления в развитии учения о бредообразовании. Кроме того, оригинальные взгляды отдельных авторов будут приведены в последующих главах.

На первом этапе развития психиатрии как медицинской науки (вторая половина XIX века), когда впервые появились крупные работы, касающиеся бредообразования, симптом бреда еще не являлся предметом самостоятельных исследований. Определяя собой на этом симптоматологическом этапе психиатрии, так же как и другие симптомы, все заболевание, бред изучался лишь в тесной связи с заболеванием — параноей. После признания возможности «первичного помешательства» были впервые поставлены вопросы, касающиеся генеза бреда при параное (вернее, самой паранои). При общей тенденции к наивной психологизации, присущей этому этапу психиатрии, симптом бреда при параное рассматривался как явление, представляющее собой лишь количественное, а не качественное отличие от заблуждений или ошибок, свойственных психике здоровых людей. Генез этого явления усматривался либо в нарушении деятельности интеллекта — расстройство течения представлений (А. И. Ковалевский, С. С. Корсаков, Вестфаль, Крамер), либо в нарушении со стороны аффективной сферы (Зандберг, Шпехт и другие). Это нарушение аффективной сферы понималось либо как своеобразное аффективное состояние страха, напряженного ожидания, недоверия, которое обусловливало появление соответствующих бредовых идей, либо, позднее, как доминирующая роль аффективно-окрашенных переживаний (Блейлер, Майер).

Однако уже в 1847 году в противовес психологическим концепциям русский психиатр П. П. Малиновский в своей книге «Помешательство» выступил с материалистическим пониманием психических заболеваний, в том числе и протекающих с бредовыми идеями. Помешательство, по Малиновскому, есть нервная болезнь, в которой отправление мозга прямо или сочувственно изменяется так, что при кажущемся телесном здоровье душевные способности долгое время проявляются неправильно.) В другом месте этой книги Малиновский указывает на то, что бред в помешательстве есть выражение сущности болезни, но предмет бреда — обстоятельство случайное. Отсюда становится ясным, что П. П. Малиновский считал бред также продуктом измененного отправления мозга.

Значительно позднее, а именно в 1872 году, Гризингер опубликовал статью, в которой он подчеркивал первичный (примордиальный) характер симптома бреда, причем в основу его он клал нарушения функций клеток коры больших полушарий, чем обусловливалось неправильное течение представлений. Все же основным направлением в изучении бреда на этом этапе развития психиатрии, если судить по зарубежной литературе, было психологическое направление. Оно сохранилось и в последующие годы и нашло свое отражение в дискуссии, развернувшейся вокруг крепелиновской паранои, в которой косвенно была затронута проблема бреда и, в частности, пределы возможности психологического понимания его.

С появлением «Общей психопатологии» Ясперса, в которой он пытался построить психопатологию (и феноменологию как основную часть ее) как обособленную науку, ничего не имеющую общего с психиатрией как медицинской наукой, отрывая ее целиком от соматики, в немецкой литературе изучение проблемы бреда вступило в новый этап. Представители этого феноменологического направления в изучении бреда, следуя указаниям Ясперса, ставили себе задачей лишь детальное описание психопатологических симптомов в так называемом «поперечном разрезе», в качестве феноменов патологической душевной жизни, игнорируя связь их с болезненным процессом. Симптомы душевного заболевания не только отрывались от заболевания в целом, его закономерностей и его соматической основы, но рассматривались как что-то постоянное, раз навсегда данное, законченное и лишенное всякого развития. Бред рассматривался в том же аспекте, то есть в качестве «феномена» патологической душевной жизни, без всякой связи с болезненным процессом и без всякой попытки выяснения его патогенеза, что отнимало у него присущее ему значение симптома болезни.

Это феноменологическое направление не смогло разрешить проблемы процессуального бреда, а остановилось в лице Груле у порога этой проблемы. Удовлетворившись одним лишь описанием бреда как чистой функции и лишь указав на связь его с органическим процессом как первичного симптома, Груле отказался от каких-либо попыток объяснить его с точки зрения процессуальных механизмов, обнаружив, таким образом, свои агностические позиции, присущие также всему этому направлению).

Справедливо отказавшись от психологического понимания процессуального бреда, углубив его психопатологическое изучение, представители феноменологического направления не смогли, таким образом, выдвинуть теорию, освещающую его патогенез, оставив феномен бреда как бы висеть в воздухе, оторванным и от клинико-нозологических рамок и от своих патофизиологических основ. В этом проявилась вся слабость этого направления в изучении проблемы бреда, его общая методологическая недостаточность.

Следует упомянуть также о работах Шторха, которые примыкают к феноменологическому направлению, но отличаются своеобразием. Ставя перед собой задачу описать особенности переживаний больных шизофренией «видеть их в их мире», Шторх обнаружил сходство мышления больных шизофренией и тесную связь их бредовых переживаний с мышлением отсталых народов, описанным Леви-Брюлем. Эта теория, ставящая знак равенства между проявлениями нормального мышления отсталых народов и симптомами душевного заболевания, многократно подвергалась справедливой критике. Кроме того, работы Шторха загромождены мистическими понятиями и поэтому не могут представить какой-либо ценности в качестве материалов научного исследования. Симптоматика шизофрении в этих работах отрывается от шизофренического процесса, внешнее сходство между поведением больных шизофренией и поведением «примитивных народов» отождествляется без указаний на их безусловное различие.

Наряду с феноменологическим направлением в изучении бреда в тот же период времени в западноевропейских странах выдвигается и другое направление, берущее начало из психоанализа Фрейда и близкого к нему учения Адлера. Примат жизни влечений, главным образом сексуальных, и различных перверзий этих влечений, находящих убежище в бессознательном и прорывающихся иногда в форме патологических симптомов, — вот в общих чертах основные положения учения Фрейда и Адлера, игнорирующего роль социального фактора в формировании человеческой личности и церебральную основу болезненных явлений и заменяющего объективное изучение механизмов психопатологических явлений произвольными псевдонаучными построениями.

Представители этого направления (Шильдер, Кант, Кан, Юнг и другие) рассматривают всякий бред, в том числе и процессуально-шизофренический, как своеобразную компенсаторную реакцию заболевшей личности. Она имеет целью либо осуществление особым путем в символической форме вытесненных сексуальных влечений (большей частью гомосексуальных) или влечения к власти при одновременном наличии чувства малоценности, либо носит характер возмещения личности психологических ущербов, обусловленных процессом. Так, по Кану, бред является попыткой выйти из переживания «витальной угрозы и обособления», по Отто Канту — «восстановить утерянную связь с коллективом».

Это стремление обязательно найти конечный («финальный») смысл бреда при одностороннем неправильном акцентуировании значения в его генезе сексуальных влечений или чувства малоценности с волей к власти, а также мистически приписываемая роль «бессознательному», привели к тому, что это направление в изучении бреда стало совершенно неприемлемым для исследователей, стоящих на материалистических позициях. Представители этого направления на основании своих исследований процессуального брела приходили к произвольным, подчас абсурдным выводам. Не отрицая формально процессуальной основы бреда при шизофрении и оперируя на первый взгляд такими биологическими понятиями, как влечение, инстинкт, представители этого направления выдвигали на первый план все же психологические механизмы — психогенез вместо патогенеза, кладя в основу возникновения бреда осуществление аффективных потребностей, проявление вытесненных желаний и прочее. Изучение бреда как процесс-симптома заменялось, таким образом, психологическим пониманием его смысла, смазывалась несомненно существующая резкая грань между процессуальным шизофреническим бредом и психогенным).

Все это только затуманивает понимание сущности процессуального бреда и препятствует правильному его диагносцированию. Показательна в этом отношении работа Блейлера «Аффективность, внушаемость, параноя», в которой автор явно процессуальный шизофренический бред трактует как результат патологического развития личности (паранои), как результат удовлетворения аффективных потребностей, становясь, таким образом, на позиции авторов психоаналитического направления. Не меняет этих позиций и допускаемая автором возможность наличия в прошлом у параноиков шизофренического сдвига и отнесение этих случаев паранои к симптомокомплексам, так как самый бред все же рассматривается им как психогенный (вторичный), а не процессуальный. Впрочем, согласно взглядам Блейлера и некоторых других представителей этого направления, бред является всегда вторичным и не представляет принципиального отличия от заблуждений здорового человека. Это утверждение возвращает нас к наивным воззрениям авторов конца XIX столетия.

Наряду с этими двумя направлениями в изучении бреда многие исследователи (П. Б. Ганнушкин, Т. А. Гейер, А. Н. Молохов, Ланге, Кречмер, Гаупп, Клод, Монтассю и другие) разрабатывали и обсуждали традиционное учение о параное и близких к ней параноических реакций с акцентуированием внимания на особенностях преморбидной личности и на характере столкновения ее с социальной средой (Кречмер, Сензитивный бред отношения).

Это учение о параное, понимавшейся сначала в немецкой литературе чрезмерно широко, у позднейших немецких авторов претерпевает некоторый сдвиг в сторону признания возможности процессуальной обусловленности бреда. Так, Крепелин, вначале давший широкие контуры паранои, в дальнейшем, на основании наблюдения течения и исхода, принужден был чрезвычайно сузить ее рамки, но и эта небольшая группа в дальнейшем практически оказалась почти неуловимой и в немецкой психиатрии свелась к нескольким казуистическим случаям, тщательно каждый раз описываемым и цитируемым в различных работах, авторы которых то присоединялись к этому диагнозу, то отвергали его. Эта редкость крепелиновской паранои заставила в дальнейшем уже более осторожно говорить о параноических реакциях, развивающихся у своеобразных психопатических личностей, и даже о параноическом синдроме, возникающем на основе шизофренического дефекта или мягко протекающей шизофрении (Блейлер, Кречмер, А. Н. Молохов и другие).

Дискуссия, развернувшаяся вокруг паранои Крепелина, считавшего ее бредовым развитием психопатической личности, и дальнейший путь развития учения о параное — последнего убежища учения о «первичном помешательстве», представляет интерес с точки зрения проблемы бредообразования, показывая всю несостоятельность трактовок в психологическом плане бредовых, прогредиентно текущих психозов. Эта тенденция, унаследованная от старой психиатрии, а именно психологизирование бреда, до известной степени сохранилась и в современной психиатрической литературе в концепции некоторых авторов о реактивных параноидах, явно переоценивающих роль психогенного фактора в возникновении бреда.

В Западной Германии и в послевоенные годы разработка проблемы бреда в основном опирались все на тот же описательно-феноменологический принцип. Однако этот принцип в настоящее время используется в Западной Германии для разрешения клинико-диагностических вопросов в большей степени, чем это имело место раньше. Это мы находим, например, у Курт-Шнейдера. Последний детально останавливается на различных проявлениях бреда. Он призывает к осторожности в оценке состояний, импонирующих как бредовые, в смысле их отнесения к шизофреническому бреду, и к осторожности в диагносцировании бреда вообще. Он указывает, что нередко имеет место не бред, а бредоподобное состояние, обусловленное ситуационно и психологически понятное. Такие бредоподобные реактивные состояния, в основе которых лежат эмоции, могут иметь место у психопатов и у здоровых. Особенно подробно автор останавливается на симптомах «бредового восприятия» и «бредовых выдумок». Первый он считает специфичным для шизофрении, второй, по его мнению, может встречаться при различных других заболеваниях. В основу бредового восприятия он кладет «„непонятные“ патологические переживания».

На симптоме «бредового восприятия» при изучении бреда подробно останавливается также Матуссек, подвергая этот симптом детальному анализу. Критикуя положение Ясперса о том, что восприятие в этих случаях не изменено, он находит ряд особенностей, характеризующих бредовое восприятие в отличие от нормального: «прикованность» больного к объекту восприятия, выделение отдельных его частей, чаще частей лица, нарушение «ранга» элементов восприятия, при котором несущественное выступает на первый план, разрыв нормальных связей между элементами восприятия и формирование новых патологических связей. Мы видим, что Матуссек ограничивается феноменологическим описанием данного симптома, не делая попыток изучить механизмы его возникновения.

Современное учение о бреде во французской литературе отражает две тенденции, справедливо отмеченные Кронфельдом: тенденцию к психологизированию, с одной стороны, и механицизм — с другой. Образцом механистического понимания бреда в сочетании с изучением его в психологическом плане являются работы Клерамбо, а также Миньяра. Бред по Клерамбо является реакцией рассуждающего больного, часто сохранившего интеллект, объяснением, истолкованием патологических явлений, вызываемых органически обусловленным «психическим автоматизмом». Таким образом, бред рассматривается как вторичное явление. У других авторов, сторонников механистического понимания галлюцинаций в качестве «неврологических автоматизмов», а также у авторов, разрабатывающих учение Дюпре и Камю с сенестопатиях, мы видим такое же понимание бреда как вторичного явления, возникающего вследствие интерпретации галлюцинаций и патологических ощущений.

Особое место в современной французской литературе занимают работы парижской школы, возглавляемой Клодом (Эй, Руар, Нодэ), в которых делается попытка построить учение о бреде на основе концепции Джексона. Нодэ в монографии, посвященной критике хронических галлюцинаторных психозов Баллэ, описывает различные бредовые синдромы (паранояльный, параноидный и парафренический), полагая, что они возникают на различных уровнях «психической активности» при ее деградации в зависимости от основного заболевания, могущего иметь различные причины. Для этой школы является характерным то, что бред, не отличаемый принципиально по своим механизмам от галлюцинаций, рассматривается в качестве патологического «верования», имеющего корни в аффективности и питающегося желаниями и надеждами или возникающего на основе «интуиции», происходящей из «бессознательного».

В этой концепции, которую авторы называют динамической, построенной, по их заявлению, на основе учения Джексона, мы находим мало продуктивного в отношении понимания собственно процессуального (шизофренического) бреда. Многие положения авторов относятся скорее к паранояльному, бреду или к сверхценным идеям. Вызывает сомнение также понятие «психической активности», употребляемое авторами, и правомерность идентифицирования ее с понятием активности (низших центров) в понимании Джексона. Концепция авторов близка к положениям фрейдизма в смысле акцентуирования роли бессознательных аффектов и желаний и их привлечения для объяснения различных форм бреда. Положительной стороной в работах о бреде как указанных, так и многих других французских авторов, помимо яркого клинического описания и углубленного психопатологического анализа бредовых синдромов, является справедливое указание на роль патологических вариантов сна в генезе бреда («гипноидное», «онироидное» состояние, «ониризм»), хотя патофизиологические механизмы их остаются нераскрытыми.

Особняком стоят работы Жанэ, посвященные различным вопросам психологии, в том числе бреду и галлюцинациям. Жанэ пытается в основу бреда положить «чувства», которые он почему-то понимает как нечто промежуточное между элементарным актом и верованием. В картине бреда он выделяет всевозможные патологические чувства, как, например, «чувство захвата», «чувство внедрения», «чувство воздействия» и другие, которые по существу своему являются бредовыми переживаниями, подлежащими объяснению. Оригинальным, но мало убедительным является его воззрение на бред с точки зрения «двойных форм социального поведения», как, например, «дарить и получать», «показывать и прятать» и т. п., которые он пытается восстановить в истории развития человечества. Бредовым механизмам он дает психологические объяснения. Так, например, он вводит понятие «социальной объективации», как тенденции, присущей детям и «примитивным» людям, перекладывать свою вину на других.)

Попытки освещения бреда в патофизиологическом плане в основном мы имеем в советской психиатрии. Прежде чем остановиться на работах советских авторов, приведем некоторые данные, касающиеся развития учения о бреде в отечественной литературе вообще, внесшей свой значительный вклад в изучение данной проблемы.

Начиная с конца XIX столетия, мы имеем в русской литературе как монографические работы, относящиеся так или иначе к проблеме бреда, так и ряд оригинальных и справедливых высказываний, касающихся как симптома бреда, так и бредовых психозов вообще. В этих работах отражается ясность мышления, присущая представителям русской психиатрии на раннем этапе ее развития, со способностью к критическому отношению к неправильным точкам зрения зарубежных авторов. Некоторые из этих работ мало известны, хотя представляют не только исторический интерес, но и большую ценность по существу вопроса. В некоторых из них мы находим высказывания, предвосхитившие сходные точки зрения, высказанные позднее зарубежными авторами. Так, например, в 1881 году П. И. Ковалевский опубликовал монографию «Первичное помешательство», в которой четко отграничивает это заболевание от аффективных психозов (мании и меланхолии)). Сущность «первичного помешательства» он усматривает в «первичном поражении мыслительной области». В своем общем руководстве по психиатрии (1885) он подвергает критике точку зрения Вестфаля, а также Снелля, которые полагали, что при бредовых психозах имеют место изолированные нарушения интеллекта. Вопреки этому П. И. Ковалевский справедливо указывал на диффузный характер слабоумия у этих больных, общее ослабление их «мыслительной деятельности» с изменениями в общей структуре их личности, приводящими к общей деградации.

Такое же категорическое отрицание точки зрения на бред как изолированное расстройство (мономанию), разделявшейся многими зарубежными авторами, мы находим и у Н. М. Попова, С. С. Корсакова, а в дальнейшем у В. П. Сербского, В. Ф. Чижа и у других отечественных авторов. «Бредовая идея, — писал Н. М. Попов, — лишь одно из проявлений болезни… внимательное исследование больного всегда укажет еще на иные уклонения от нормы, так как при душевном заболевании поражается весь психический орган, изменяются хотя в весьма различной степени все важнейшие его функции». В этом труде мы находим и другие весьма тонкие и прогрессивные для того времени идеи, касающиеся бреда, как, например, указание на связь бреда с нарушением «я» и единства личности, на роль патологии внутренних органов для возникновения бредовых идей, указание на «неудержимую тенденцию к аллегоризации», присущую бредовым больным, и другое. Так же, как и других представителей отечественной психиатрии (В. П. Сербский и другие), его не удовлетворяет формальное определение бреда в немецкой психиатрии, как «ложной идеи, не соответствующей действительности» и сопровождающейся глубокой убежденностью больного. Он считал, что основным критерием при изучении бреда должен быть «способ возникновения бредовой идеи». Останавливаясь подробно на способах возникновения бреда у параноиков (по существовавшей тогда терминологии), он тонко описывает состояние этих больных в период формирования бреда, высказывая идеи, близкие к которым были развиты впоследствии в немецкой литературе. Так, он отмечает первичное тревожное и напряженное состояние бредовых больных с переживанием какой-то внутренней перемены, а в качестве второй особенности — их «неудержимое стремление аллегоризировать» — во всем видеть «символы, знаки, какой-то таинственный смысл». На этой основе, по автору, рождается бредовая идея, которая указывает на нарушение единства личности — новое «я». Обманы чувств только облегчают формирование бреда. В этом описании возникновения бреда мы находим указание на своеобразное настроение бредового больного и его своеобразное восприятие окружающего (бредовое восприятие) с переживанием особого значения, а также указание на самостоятельное, независимое от галлюцинаций, возникновение бреда.

Экспериментально-психологическому исследованию больных первичным помешательством посвящена работа К. Н. Завадовского, в которой он отмечает ряд особенностей ассоциаций у бредовых больных: эгоцентрические, бредовые ассоциации, многословные рассуждения и пр.

С. С. Корсаков подчеркивал отличие бредовых идей от заблуждений и возможность их дифференцирования при выяснении условий их развития. В основе бреда он усматривает «патологическую связь между суждениями», а «напряженность болезненного сочетания мыслей» придает им характер «непреложной истины»). В качестве одного из источников бреда он указывает на патологические ощущения — парестезии, болевые ощущения и прочее, при наличии у больного тенденции к их аллегоризации. Учение о мономании, как бредовом заболевании с частичным нарушением в форме единичной нелепой идеи, он категорически отвергал. Внимательный анализ клинической картины, по его мнению, всегда показывает, что наряду с бросающейся в глаза нелепой идеей существуют другие нарушения психики. Описывая бред значения при первичном помешательстве, С. С. Корсаков подметил также склонность параноика видеть во всем окружающем символы, и то, что бред вообще имеет эгоцентрический характер. Среди различных форм паранои С. С. Корсаков впервые описал своеобразную ее разновидность — paranoia hyperphantastica, при которой бред связан главным образом с продуктами фантазии, противопоставляя ее другой форме помешательства, которая связана с болевыми ощущениями и различными парестезиями — paranoia neuralgica paraesthetica.

В учебнике психиатрии И. Г. Оршанского мы также находим интересные замечания, предваряющие воззрения, высказанные позднее зарубежными авторами. Разделяя неправильную точку зрения многих авторов своего времени, отрицавших принципиальное отличие бреда от предрассудков здорового человека, и подчеркивая в происхождении бреда роль «течения представлений», он тем не менее отмечает своеобразие этого течения как основу бреда, именно «судорожную фиксацию» какого-нибудь представления, получающего особую прочность в сознании. Самое определение бреда у И. Г. Оршанского, так же, как и у других отечественных авторов, свидетельствует о неудовлетворенности его обычными формальными определениями, принятыми в то время, и попытках к более углубленному пониманию этого явления. Так, помимо несоответствия бредовой идеи с действительностью, он отмечает также в качестве одного из ее признаков несоответствие ее с положением больного, а также с его мыслями, поступками и целями. Бред, по И. Г. Оршанскому, сводится к «диссоциации нормального строя, к внутренней и внешней дисгармонии, к расстройству внутренней и внешней причинности»). Автор отмечает также влияние социальных факторов на формирование бреда, рассматривая его с точки зрения «расстройства приспособленности психической жизни к среде как физической, так и социальной». Это, в свою очередь, привело автора к понятиям «расстройства психической координации», «психической атаксии», вылившимся впоследствии в понятие об «интрапсихической атаксии», введенное Штранским для характеристики основного расстройства при шизофрении. Атаксия мышления, на которой автор подробно останавливается, как своеобразное расстройство с нарушением ассоциаций и логической сферы, присуща хроническому параноику, способствует формированию бредовой системы и ведет даже к формированию особого атактического бреда.

Интересно также указание у И. Г. Оршанского, как и у многих отечественных авторов, на связь бреда с патологическими ощущениями; бред рассматривался им как «логическое приспособление к ненормальным ощущениям, которые больной получает как от своих телесных органов, так и от внешнего мира». «Содержание мысли уклоняется от своего нормального пути, но зато этой ценой достигается некоторое соответствие и устанавливается равновесие между логикой больного и его ощущениями»). Хотя это понимание бредовой идеи как логического объяснения и нельзя считать правильным, однако признание какой-то роли патологических соматических ощущений в происхождении бреда для начала XX столетия нужно считать прогрессивным. Существенным в его воззрениях, так же как и у многих других названных выше отечественных авторов, является четкое указание на ошибочность толкования бреда только как симптома расстройства логических суждений больного, а также трактовка его как симптома, указывающего на общее нарушение всей психической жизни больного, «тесно связанного со всей его личностью, претерпевающей при этом тотальные изменения со стороны интеллектуальной, аффективной и волевой сферы». Автор указал также и на иллюзорное восприятие окружающего у бредового больного. В. П. Сербский также категорически подчеркивал связь бредовой идеи с личностью больного в целом; возможность существования бредовой идеи при нормальной в остальном умственной деятельности он считал заблуждением.

Несколько в стороне от других стоит вышедшая в 1890 г. классическая монография В. X. Кандинского, посвященная в основном проблеме псевдогаллюцинаций; однако автор подходит в ней вплотную также и к проблеме бреда, именно бреда воздействия. Сегла, Клерамбо и другие зарубежные авторы значительно позднее пытались описать различные галлюцинаторные явления и объяснить их анатомо-физиологическую основу. В. X. Кандинский в этой работе впервые четко различает и описывает истинные галлюцинации с характером объективной действительности, псевдогаллюцинации как субъективные восприятия чувственного характера, и ложные идеи, к которым он относит такие явления как «мысленные внушения», «мысленная индукция», «насильственное мышление» и прочие явления, которые можно отнести к бреду воздействия. Четко и образно он описывает симптом «насильственного говорения» — внутреннего и действительного, также относящийся к бреду воздействия, а также «чувство внутренней раскрытости», симптом, вошедший впоследствии в синдром психического автоматизма Клерамбо.

В работе В. X. Кандинского имеется и ряд общих положений, касающихся бреда. Так, он ставит вопрос о причине высокой степени убедительности и несомненности «первичных ложных представлений, в силу которой продукты деятельности представления моментально и неизбежно приобретают для больного значение, одинаковое с совершившимися фактами». Эти мнимые истины (бредовые — Е. К.), по его мнению, «суть результат бессознательного умозаключения, причем остающиеся неосознанными посылки создаются болезненно расстроенной деятельностью головного мозга».) Принципиально важное значение имеет его деление бреда на чувственный бред, опирающийся преимущественно на патологические ощущения, различные изменения восприятия и галлюцинаторные явления, и интеллектуальный бред, причем значение первого и тех чувственных восприятий, на которые он опирается, им особенно подчеркивается.

Подробно останавливается В. X. Кандинский также на псевдогаллюцинаторных воспоминаниях, заключающихся в том, что «какой-нибудь измышленный факт, т. е. какое-нибудь представление, созданное фантазией больного, мгновенно становится псевдогаллюцинацией, зрительной или слуховой, и эта псевдогаллюцинация ошибочно принимается сознанием больного за живое воспоминание действительного факта, совершившегося в далеком или недавнем прошлом»). Это четкое описание псевдогаллюцинаторных воспоминаний имеет существенное значение для понимания парафренических синдромов, В основе которых именно лежат такого рода псевдогаллюцинаторные фантазии. Из всего вышеприведенного видно, что монография В. X. Кандинского построена на материалистическом мировоззрении, в ней также имеется тенденция к физиологическому освещению психопатологических явлений; она сохранила свое значение и интерес до настоящего времени.

Четкое клиническое описание бреда воздействия в его различных выражениях (вербальном, сенсорном и моторном) мы находим также в работе В. М. Бехтерева «О бреде гипнотического очарования». Хотя автор в соответствии с взглядами того времени (1905 г.) и считал возможным относить эту форму бреда к истерическим и истеро-неврастеническим психозам, тем не менее он указал на их близкое отношение к параное, а также тонко подметил и описал различные стороны синдрома бреда воздействия, как-то: отсутствие сложной систематизации, точки соприкосновения его с бредом порчи или одержимости и др.

Заслуживает внимания также монография П. Б. Ганнушкина «Острая параноя», вышедшая в 1904 г. Хотя большая часть больных, приведенных в ней, согласно настоящей классификации должна быть отнесена к шизофрении с ремиттирующим течением, тем не менее это не умаляет ее значения. Острая параноя рассматривается автором как симптомокомплекс, имеющий, наряду с хронической параноей, самостоятельное значение или имеющий вторичное происхождение. Основным симптомом в нем является бредовое толкование действительности, связанное со своеобразным расстройством мышления и носящее не хаотический, а закономерный характер, причем галлюцинации, часто включающиеся в данный симптомокомплекс, по автору, лишь детализируют, разрабатывают бред, но не являются его причиной. П. Б. Ганнушкин, таким образом, не повторил ошибок Вернике и ряда других авторов, склонных упрощенно рассматривать в галлюцинаторно-параноидных синдромах бред как следствие галлюцинаций, как результат их объяснения.

С. А. Суханов в своей работе, вышедшей несколько позднее (1908 г.) делает уже значительный шаг вперед в трактовке бредовых психозов, со всей категоричностью относя хроническую параною к раннему слабоумию, а острую параною — к маниакально-депрессивному психозу или к интоксикационным психозам.

Большой интерес представляют воззрения Я. А. Анфимова, посвятившего в 1913 г. бреду при первичном помешательстве ряд статей. Работы эти были весьма прогрессивными, так как проникнуты материалистическим мировоззрением. Автор близко подошел к пониманию патофизиологических механизмов бреда, сближая его со сновидениями. Возражая против названия «sine materia» по отношению к заболеваниям без ясного патоанатомического субстрата, автор искал материальную основу бреда. Он полагал, что у бредовых больных имеются иные материальные психофизиологические основы мышления или иная «биофизическая формула логики». Останавливаясь на общих условиях, нарушение которых ведет к душевным расстройствам, автор указывает на нарушение внутричерепного давления, изменения обмена веществ в мозгу, нарушение оптимума психического напряжения. «Больной биохимизм» мозга немедленно отражается, по автору, на психическом напряжении, а с ним меняется и чувство реального в восприятии, суждения утрачивают логическую ценность и создается канва для бредовых построений мышления. В качестве источника бреда большое значение автор придает нарушению общего чувства — «сенестезиопатии», следствием чего являются различные патологические ощущения. Эти измененные ощущения телесной жизни, по его мнению, чисто автоматически облекаются в форму неполных и ложных суждений, например при ипохондрическом бреде.

В советской психиатрии в связи с углублением и расширением научной и практической работы в данной специальности, а также разработкой других медицинских дисциплин, мы находим уже попытки, с одной стороны, углубить психопатологическое изучение структуры и механизмов различных форм бредообразования при различных заболеваниях, и в частности при шизофрении, с другой стороны, определить патофизиологические механизмы разных форм бреда.

Так, П. А. Останков различал содержание бреда и его конструкцию и на основе этого принципа отграничивал параноический бред от парафренического. Если в первом случае, по автору, бред преследования проистекает из борьбы за те или другие идеи (изобретательство и т. п.), то во втором случае бред развивается не логически, а интуитивно и имеет в основе органический анатомический процесс, обусловливающий явления психического автоматизма, играющего роль в механизмах этого рода бреда.

Бреду воздействия посвящена работа В. Н. Мясищева, вышедшая из Патологорефлексологического института, руководимого В. М. Бехтеревым. Хотя не со всеми положениями, развиваемыми в этой работе, можно согласиться, но существенно в ней то, что автор не говорит о феномене бреда вообще, как мы имели это у зарубежных авторов, но выделяет различные его разновидности (невропатический, параноический и параноидный типы) и соответствующие механизмы в зависимости от характера основного заболевания. Он устанавливает также связь бреда с преморбидной личностью больных и их предшествующими переживаниями, не выводя его вместе с тем целиком из этих переживаний.

Специально шизофреническому бреду посвятил в 1936 году монографию В. И. Аккерман. Бред в ней трактуется психопатологически (феноменологически) с позиций работ зарубежных авторов, преимущественно французских, как продукт расстройства мышления и механизмов «присвоения». Эти механизмы присвоения выдвигаются в качестве дифференциально-диагностических критериев отграничения шизофренического бреда от бреда иного происхождения. Механизмы присвоения кажутся автору более надежными дифференциально-диагностическими критериями, чем механизмы отчуждения. Патофизиологические механизмы бреда автор не рассматривает.

Попытку изучения механизмов некоторых видов шизофренического бреда мы встречаем в работе А. А. Меграбьяна «Синдром отчуждения и бред», хотя в основном эта работа посвящена синдрому деперсонализации («отчуждения» по автору). Бред, по автору, является следствием тех же нарушений, которые лежат в основе синдрома отчуждения, а именно «дезинтеграции» аффективности и обусловленного ею расстройства мышления, вследствие выпадения его чувственного тона. Существенным в данной работе является то, что автор пытается наметить некоторую связь между болезненным процессом и его механизмами, с одной стороны, и основными психопатологическими явлениями при синдроме отчуждения, с другой стороны. Таким образом, эти психопатологические явления не рассматриваются им в отрыве от болезненного шизофренического процесса, как в работах многих зарубежных авторов, касавшихся этой темы.

На современном этапе развития психиатрии четкие положения, касающиеся бреда и охватывающие большой клинический опыт, мы имеем в работах В. А. Гиляровского, особенно в его последней работе, посвященной учению о галлюцинациях. В ней дана критика теорий бреда зарубежных авторов (в первую очередь Груле), оставляющих без рассмотрения реальную материальную основу этого симптома. В противовес этому В. А. Гиляровский подчеркивает, что в основе бреда лежат патофизиологические механизмы. Особенно большое значение в возникновении бреда он придает измененным ощущениям и восприятиям. Бред, связанный с патологически измененными ощущениями, выделен автором под названием «катестезического» бреда.

Новое понимание бреда с освещением его патофизиологических механизмов — нарушений высшей нервной деятельности — дано в работах И. П. Павлова и его учеников и последователей. Важно прежде всего основное положение И. П. Павлова, вносящее ясность в понимание некоторых механизмов бреда при шизофрении, которую он охарактеризовал как хроническое гипнотическое состояние. Основные идеи о бреде изложены им в двух статьях: «Чувство овладения и ультрапарадоксальная фаза» и «Проба физиологического понимания навязчивого невроза и паранои». Ряд замечаний к проблеме бреда высказан был им также на его «Средах».

В первой из этих статей И. П. Павлов подробно останавливается на «чувстве овладения», которое он, в противовес психологической трактовке Жане, пытается объяснить физиологически. При данном симптоме, по его мнению, имеет место ослабление категории противоположения, которая «есть одно из основных и необходимых общих понятий, облегчающее упорядочивающее и даже делающее возможным вместе с другими общими понятиями наше здоровое мышление».) В основе этого нарушения он усматривает патофизиологические сдвиги, а именно, ультрапарадоксальную фазу, т. е. неполное торможение клеток коры больших полушарий головного мозга, при котором корковые клетки дают эффекты не соответственно раздражающим агентам, как это бывает в норме, а обратные характеру последних; именно, тормозные раздражители дают положительный эффект, а положительные — отрицательный. Вследствие этого смешиваются такие категории, как «оскорблять и быть оскорбляемым», «говорить и Вам говорят», «я и не я и др.». Наличием ультрапарадоксальной фазы в коре головного мозга И. П. Павлов объяснял тот факт, что «больной считает реально существующим то, чего он боится, или то, чего он не хочет». Он приводит примеры: человек желает иметь тайные мысли, а ему кажется, что они постоянно открываются, ему хочется быть одному, а его мучает мысль, что в комнате кто-то есть, и др.

Другим патофизиологическим механизмом бреда, который хорошо объясняет стойкость бредовых идей, а также ту настойчивость и упорство, с которыми больные отстаивают свои бредовые убеждения, является механизм патологической инертности раздражительного процесса, на котором И. П. Павлов подробно останавливается в другой из указанных статей. Хотя Павлов касается в ней бреда при параное, однако большинство случаев крепелиновской паранои должно быть отнесено к шизофрении, поэтому эти высказывания И. П. Павлова представляют большую ценность для понимания систематизированного бреда при шизофрении. Как показывает заглавие, И. П. Павлов сближает навязчивые явления с бредом, так как в основе того и другого лежит один и тот же механизм патологической инертности раздражительного процесса, различающийся по интенсивности. Инертный раздражительный процесс значительной силы по закону отрицательной индукции производит на периферии сильное торможение, благодаря чему исключаются влияния на него остальной коры полушарий (т. е. у больных: отмечается неспособность к критике).

Эти свои положения И. П. Павлов иллюстрирует наглядными примерами, а также описанием больных из психиатрической литературы. Явления патологической инертности раздражительного процесса И. П. Павлов кладет и в основу «умственного автоматизма», описанного Клерамбо.

Таким образом, в основе бреда, по И. П. Павлову, лежат нарушения высшей нервной деятельности — патологическая инертность раздражительного процесса и ультра-парадоксальная фаза, то существующие врозь, то выступающие рядом, то сменяющие друг друга. В зависимости от наличия одного или одновременно этих двух патологических сдвигов в высшей нервной деятельности И. П. Павлов различал две формы бреда. Однако сильное и длительное патологическое возбуждение тех или других динамических структур коры может привести к развитию в ней ультрапарадоксальной фазы. Тогда одна форма бреда перейдет в другую.

Помимо этих основных положений и других замечаний И. П. Павлова о бреде, которые мы находим в «Средах», представляет особый интерес определение бреда как искаженного неправильного отношения к действительности). Бред преследования, по И. П. Павлову, является скорее бредом чувств, чем мыслей. Его можно свести к искаженному процессу торможения, так как физиологическая основа страха, играющего в нем большую роль, есть торможение. В вопросе о «бреде умственном, о бреде мыслей надо сопоставить, в каком соотношении находятся первая и вторая сигнальные системы». «Основные законы раздражительного и тормозного процессов должны оставаться целиком значимыми для обеих сигнальных систем»).

Анализируя патофизиологические механизмы бреда при прогрессивном параличе, И. П. Павлов указывал, что больной прогрессивным параличом подобен человеку, видящему сны. При этом ослаблена вторая сигнальная система, общие понятия не действительны, он опирается на ощущения, идущие от первой сигнальной системы. Отсутствует регулирующее влияние второй сигнальной системы, образуются «фантастические связи», возникающие в первой сигнальной системе. Может быть, при прогрессивном параличе оживляются следы прошлых впечатлений.

Все эти основные положения И. П. Павлова имеют прямое отношение к шизофреническому бреду. Эти основные положения о патофизиологических механизмах бреда и другие высказывания И. П. Павлова легли в основу работ его учеников и последователей. Среди этих работ в первую очередь следует указать на работу А. Г. Иванова-Смоленского, посвященную изучению нейродинамической структуры эйдетического и вербального бреда. Пользуясь методикой ассоциативного эксперимента и считая ее пригодной для исследования патофизиологических механизмов бреда, он провел патофизиологическое и клиническое исследование двум больным с параноидными психозами (в одном случае — с диагнозом шизофрении, в другом — парафрении). На основании полученных данных он выделил, в зависимости от преобладания в бредовых концепциях эйдетического или чисто вербального компонента, две формы бреда: эйдетическую и вербальную. У первой больной галлюцинаторные и бредовые переживания были насыщены яркими зрительными образами, носящими характер кошмаров. В ассоциативном эксперименте отмечено увеличение скрытого периода, зрительный характер ассоциаций с обилием цветовых образов. При ассоциативном эксперименте были выявлены также и патодинамические структуры, являющиеся кортикальным отражением конфликтных ситуаций. Анализируя полученные данные ассоциативного эксперимента, А. Г. Иванов-Смоленский высказал предположения, что в длительно возбужденной патодинамической структуре, отражающей трудную ситуацию, наступает частичный сон, являющийся выражением охранительного торможения и ограничивающий деструктивный процесс. Автор указывает что при пробуждении больной сонное торможение застревает в патодинамической кортикальной структуре; при адекватных реакциях больной во всех других отношениях активирование патодинамической структуры вызывает к жизни образные, напоминающие сновидения, бредовые концепции больной.

У другого больного отмечался пышный бессвязный бред, преимущественно космического характера в сочетании с псевдогаллюцинациями (мысли передаются на расстояние и звучат в голове больного). При этом особенностью больного в противоположность первому наблюдению явилась необычайная бедность зрительными образами его бредовых высказываний, их чисто вербальный характер. В ассоциативном эксперименте преобладали речедвигательные реакции. В преморбидной личности больного отмечались психастенические черты. Больной относится к «умственному» типу по И. П. Павлову. Автор пришел к выводу, что защитное торможение в данном случае «прорвано», и патологическая кортикальная структура находится в состоянии распада, за что говорят нелепый бессвязный бред и явления «мозгового автоматизма» (звучание мыслей и др.). Последние автор рассматривает как результат деструктивных центральных раздражений в речевой области коры.

Систематизируя свои наблюдения, А. Г. Иванов-Смоленский различает: а) бред инертного возбуждения с явлениями длительной и высокой возбудимости в пределах какой-либо системы или структуры кортикальных связей, б) бред деструктивного происхождения и в) сноподобный бред, связанный с явлениями инертности, застойности торможения. При этом в течение одного и того же заболевания возможны переходы одной формы в другую. Патодинамическая структура, представляющая собой кортикальное отражение трудной конфликтной ситуации, в зависимости от характера заболевания может стать источником бреда по любому из вышеописанных патофизиологических механизмов. Бредовые концепции могут носить то преимущественно образный, то вербальный характер в зависимости от преимущественного поражения то систем первичной, то вторичной сигнализации. Тип высшей нервной деятельности влияет как на механизм возникновения бреда, так и на его форму. В своей монографии А. Г. Иванов-Смоленский на основе физиологического учения И. П. Павлова четко формулирует ряд положений, касающихся патофизиологии шизофрении и ее симптоматики, имеющих для нас большое принципиальное значение.

Проблеме бреда посвящена монография А. С. Чистовича, («О патофизиологии и патогенезе некоторых форм бреда»), в которой приводятся также данные ассоциативного эксперимента и развивается концепция, близкая к концепции, А. Г. Иванова-Смоленского. С одной стороны, подчеркивается роль парциального сна для возникновения бреда — гипнотическое состояние с фазовыми явлениями, с другой стороны — подчеркивается и роль психогенных факторов в этиопатогенезе бреда. Среди этих факторов особенно подчеркивается роль «сексуально-этических конфликтов», обусловливающих формирование функционально-патологического очага в коре головного мозга (патодинамическая структура). Последняя вызывает патологические нарушения в коре — картину фазового переходного от сна к бодрствованию состояния; отсюда фантастичность бреда, его противоречие с реальностью. Патодинамическая структура, выявившаяся в ассоциативном эксперименте в особых экстрасигнальных ответах, проявляется на фоне приторможенной остальной корковой деятельности. Бред преследования, по мнению автора, возникает вследствие положительной индукции с сексуального инстинкта на оборонительный рефлекс. Среди многообразных причин «слабости мозга», являющихся по автору необходимым условием для возникновения бреда, он подчеркивает роль сосудистых нарушений, связанных с врожденным сифилисом.

Данная монография является первой крупной работой, в которой автор делает попытку осветить сложную психопатологическую проблему с точки зрения физиологического учения И. П. Павлова. Некоторые положения в данной работе вызывают сомнения, как-то акцентуирование роли сексуальных травм в патогенезе бреда, а также утверждение общности механизмов психогенного и процессуального бреда без указания на их отличие. Однако эта работа, так же как и другие попытки советских авторов вплотную приблизиться к выяснению патогенеза психопатологических симптомов, в том числе и бреда, с точки зрения патофизиологических механизмов не только представляют большой интерес, но и открывают новый этап в психопатологии. Они обещают, благодаря растущим достижениям павловской школы, в ближайшем будущем дать понимание патофизиологических механизмов многих психопатологических явлений).

Говоря о работах представителей павловской школы, следует упомянуть также о работе Л. А. Орбели «О физиологических основах бреда»). Рассматривая бред в основном с позиций павловских положений о патологической инертности раздражительного и тормозного процессов и ультра-парадоксальной фазы, автор не соответственно с взглядами Павлова оторвал субъективное наблюдение, которое он относит к психологии, от объективного исследования условно-рефлекторной деятельности, считая их различными и равноценными методами исследования. При изучении бредовых состояний его внимание больше всего привлекла «изолированность» больного от внешнего мира. Он полагал, что в основе бреда лежат изолированные очаги, возбуждения и торможения. Аналогией в нормальной физиологической деятельности низших животных он признавал, например, «дежурство» — отсутствие сна одной конечности у моллюсков при общем сонном их состоянии. Однако это указание на «очаговость», физиологическую изолированность бреда, которую подчеркивает автор, не исчерпывает его клинической сущности и не вполне характеризует этот симптом, который нельзя рассматривать как что-то абсолютно отграниченное, изолированное, независимое от деятельности всей коры и личности больного в целом.

В последние десятилетия в советской литературе появилось много работ, посвященных проблеме бредообразования как при шизофрении, так и при других психозах. Кроме указанных выше работ, мы имеем монографию А. З. Розенберга «Бредовые психозы позднего возраста», в которой он подвергает заслуженной критике концепцию пресенильных (или так называемых инволюционных) параноидов и на основании ряда наблюдений доказывает, что больные, относимые к этой категории, в действительности должны быть отнесены к другим нозологическим формам (шизофрении, церебральному артериосклерозу и др.). Далее, мы имеем монографию С. Г. Жислина «Об острых параноидах», монографию Я. М. Когана «О структуре парафренических заболеваний», ряд статей о бреде М. И. Вайсфельда, Е. А. Шевалева, A. Л. Эпштейна и других.

Многие из этих работ заслуживают критических замечаний. Так, у Я. М. Когана мы видим чрезмерное расширение круга заболеваний, при которых встречается парафренический синдром (маниакально-депрессивный психоз, пресенильные и даже алкогольные психозы). Неправомерно также деление бреда на первичный и вторичный и совсем неубедительна связь парафренического синдрома с преморбидным характером — «конституцией». Агностически звучит в наше время понятие первичного бреда, отстаиваемое М. И. Вайсфельдом. Работы последнего, хотя и богаты тонкими наблюдениями, но носят чисто феноменологический характер (автор является психологом). Солидаризируясь в основном с развенчанной даже в Германии концепцией сензитивного бреда отношения Кречмера, С. Г. Жислин в этиопатогенезе бреда приписывает чрезмерно большую роль психогенным факторам, вынося такой бред за рамки шизофрении и какого-либо процесса вообще. Присоединение к психогенному фактору соматогенных факторов различного происхождения (астения, хронический алкоголизм, пресениум и др.) не объясняет также происхождения бреда как такового. А. Л. Эпштейн в статье, посвященной синдрому душевного автоматизма, без достаточной критики использует неясное понятие протопатической чувствительности и аффективности в представлениях зарубежных авторов, оставляя без должного внимания работу о псевдогаллюцинациях В. X. Кандинского. Трудно согласиться с выводом, к которому он приходит, что «синдром душевного автоматизма есть лишь одна из разновидностей редуцированных форм психической жизни», что мы имеем в нем «сдвиг в сторону более древней системы освоения окружающей среды»). Е. А. Шевалев в своих работах касается главным образом динамических сторон бредообразования в психопатологическом плане — его экспансии, затухания и т. п. Большое внимание уделил проблеме бредообразования в своей монографии, посвященной острой шизофрении, О. В. Кербиков. Он пытается разрешить эту проблему с точки зрения некоторых положений марксистско-ленинской философии. За последнее время появились новые работы, освещающие отдельные формы бреда с позиций физиологического учения И. П. Павлова (С. З. Пащенков «Об ипохондрическом бреде», Н. П. Татаренко «Влияние глубины торможения 2-й сигнальной системы на бредовые переживания у шизофреников», Ю. Е. Сегаль и др.).

Из этого краткого обзора основных направлений в изучении бредообразования видно, что эта проблема в течение почти столетия проделала большую эволюцию. Вначале преобладали наивно-психологические попытки понимания его происхождения, в настоящее время изучаются патофизиологические механизмы его. Советские авторы положили начало изучению материалистической основы бреда.

 

Глава вторая

Симптом бреда в клинике шизофрении, его общая характеристика и основные механизмы

Симптом бреда в клинике шизофрении является одним из наиболее частых симптомов, но не всегда он достаточно ярко выражен. Лишь в редких, исключительных случаях он отсутствует совсем. Там, где отсутствуют четко оформленные бредовые «идеи», все же чаще всего имеются отрывочные, неясные для самого больного, бредовые переживания, или так называемая «бредовая настроенность»; при этом у больного имеются смутные опасения и страхи, связанные с людьми, предположения о каких-то отрицательных действиях с их стороны.

При параноидной форме шизофрении бред чаще всего бывает систематизированным; в острых стадиях аффективно насыщенный, он является основным, наиболее демонстративным ее симптомом, но в качестве второстепенного симптома он обычно имеет место и при других формах шизофрении, например, при кататонической. Об этом можно судить по отрывочным высказываниям больных, иногда по их поведению, а также по описанию ими своих болезненных явлений по выходе из психотического состояния. В этих случаях чаще всего имеет место бред воздействия, отравления или особого значения.

При гебефренической форме шизофрении бред характеризуется нестойкостью и бывает поверхностным, иногда нося характер «выдумок», возникающих на фоне вычурности и дурашливого поведения. Иногда при этой форме шизофрении он принимает видимость сверхценной идеи, однако, будучи нелепым и абсолютно некоррегируемым, он сочетается с неправильным поведением: употребление особой пищи, якобы полезной, убеждение в своей одаренности в каком-нибудь отношении, иногда даже настоящий бред величия с настойчивым стремлением к реализации своих воображаемых талантов или какой-либо бредовой теории, стремление к лечению от воображаемого заболевания и пр. Общий фон эмоционального уплощения, типичный для гебефренической формы шизофрении, накладывает свой отпечаток и на бред; он не носит такого массивного, стойкого и аффективно-насыщенного характера, как это бывает при параноидной форме шизофрении.

В полиморфной клинической картине вяло и благоприятно текущей шизофрении бредовые идеи, наблюдающиеся наряду с другими симптомами, носят чаще всего абортивный, неразвернутый характер. При этом не всегда можно говорить собственно об «идеях», а скорее о своеобразных аффективных переживаниях страха, недоверия, тревоги, связанных с людьми. Чаще всего это так называемые идеи отношения или рудиментарные идеи преследования. Особенностью является их несистематизированность и нестойкость, часто по их миновании у больного восстанавливается к ним критическое отношение.) В отдельных случаях и при вяло благоприятно текущих процессах абортивный бредовой синдром может занимать центральное место в клинической картине. Можно говорить в этих случаях об абортивно-параноидной форме шизофрении. При обострении ее в связи с различными внешними или возрастными факторами можно наблюдать развертывание бредового синдрома до выраженного психотического состояния.

Симптом бреда и бредовые синдромы близкие или даже идентичные с шизофреническими встречаются не только при шизофрении, но и при различных других заболеваниях, например при органических заболеваниях специфической этиологии (сифилис головного мозга), при эпилепсии; поэтому взятый сам по себе вне всей клинической картины и того фона, на котором он возникает, симптом бреда не может иметь абсолютного диагностического значения. В тех случаях, где бред развивается впервые в зрелом или пожилом возрасте, особенно важно тщательное неврологическое и серологическое обследование больного для исключения сифилитического заболевания головного мозга. Однако этот симптом почти всегда говорит за токсическое или токсико-органическое поражение головного мозга. Выраженные бредовые синдромы чаще всего имеют место при шизофрении, поэтому диагностическое значение их хотя и не абсолютно, но все же велико. Знание всех особенностей проявления бреда чрезвычайно важно в клинической практике для дифференцирования между шизофренией и различными реактивными состояниями, сверхценными идеями и пограничными состояниями вообще. Однако дифференциальный диагноз, ввиду правдоподобности некоторых бредовых идей и могущей иметь место относительной сохранности личности бредовых больных, не всегда бывает легок.

Многообразие оформлений бреда является клиническим фактом. Это вполне соответствует положениям И. П. Павлова и его школы. Характер «жизненных трудностей» и тип высшей нервной деятельности накладывают свой отпечаток на всю картину заболевания и на бредовой синдром. Однако для разрешения проблемы бреда, исходя из клинико-психопатологических данных, необходимо найти то общее существенное, что объединяет различные проявления бреда.

Повседневное клиническое наблюдение большого количества больных шизофренией с бредовыми синдромами показывает, что наряду с многообразием бредовых оформлений можно подметить также известную стандартность бреда, закономерную повторяемость бредовых тем. Почти всегда можно встретиться с темой преследования, отношения, величия, воздействия, изменения собственной личности либо физической либо психической. Эти темы чаще лежат в основе клинических синдромов того же названия.

При изучении бреда у многих больных можно также увидеть стандартность, типичность основных бредовых высказываний, хотя индивидуальный характер предшествующих переживаний и особенности склада преморбидной личности больного имеют несомненное значение в генезе и оформлении бреда. Так, в случаях бреда преследования больные сообщают обычно о преследовании их целой организацией карательного или сыскного характера, название которой меняется в зависимости от эпохи и государственного строя; в случаях бреда воздействия больные говорят о гипнозе, токе, радио, различных аппаратах, которыми управляют те же организации или организации научно-исследовательского характера; при ипохондрическом бреде больные уверены в наличии у них того или другого злокачественного заболевания (чаще всего сифилиса или рака); больные с бредом отношения говорят, что их «учат», «перевоспитывают», «исправляют», «лечат особым способом», «укрепляют их волю» и т. д.

Эта закономерная повторяемость, повседневная общность бредовых тем и вообще бредовых высказываний сочетается с другими типичными клиническими особенностями бредовых больных: массивные аффекты, напряженность со склонностью к агрессии у больных с бредом преследования, тревога и недоумение при бреде отношения, различные патологические ощущения в сочетании с интенсивным страхом за свое здоровье со склонностью к агрессии или к самоубийству при ипохондрическом бреде и т. д. Все эти типичные клинические особенности складываются в типичные бредовые синдромы. Именно о них мы и будем говорить в противовес изучению бреда как изолированного психопатологического феномена.

Учитывая весь опыт клинической психиатрии и наш собственный, мы выделяем следующие основные бредовые синдромы при шизофрении: во-первых, бред преследования со стороны людей, во-вторых, бред отношения их к больному, в третьих, бред воздействия со стороны людей, в-четвертых, ипохондрический бред, в центре которого лежит убеждение в наличии вредоносных изменений в теле, в-пятых, парафренический бред, представляющий большей частью дальнейшее развитие первых двух, однако протекающий с новыми особенностями. Во всех случаях процессуального бреда, несмотря на сложность его оформления, можно найти основные элементы (радикалы) того или другого или даже нескольких из этих основных бредовых синдромов. Наиболее патогномоничным для шизофрении является, по нашему мнению, бред воздействия (психического).

В дальнейшем изложении мы иногда будем говорить также и о формах бреда. Однако следует подчеркнуть, что форма и содержание бреда тесно связаны между собой, образуя одно нераздельное целое, хотя в пределах одной и той же формы могут иметь место различные бредовые темы.

В руководствах по психиатрии бред с давних времен описывался в главе расстройств интеллектуальной деятельности и определялся как неправильное суждение или представление, заблуждение, ошибка, не поддающаяся коррекции. Многие современные авторы (главным образом зарубежные) пытались выводить бредовые идеи при шизофрении только из расстройств мышления, отрывая его таким образом от других более элементарных ступеней познавательной деятельности. Несомненно, что различные расстройства мышления играют большую роль в генезе бреда, однако сами по себе они не объясняют еще его происхождения. Так, например, при гебефренической форме шизофрении могут быть выраженные расстройства мышления, однако бреда может и не быть. В процессе бредообразования несомненна также роль нарушения аффективности. Клинико-психопатологическое изучение указывает на постоянное участие аффективности, особенно в острых стадиях формирования бреда, а именно аффекта страха, тревоги и других аффектов, трудно определимых в психологических категориях. Однако ни эти эффекты, ни патологические ощущения, с которыми они часто сочетаются, также не исчерпывают бреда.

Только физиологическое учение И. П. Павлова, разработанное его учениками (К. М. Быков, А. Г. Иванов-Смоленский и др.), пролило новый свет на проблему генеза шизофренического бреда. Оно показало, что бред не может быть просто выведен из расстройств мышления или аффективности, как это наивно полагали авторы XIX столетия. Оно прежде всего показало, что бред при шизофрении возникает на основе торможения с фазовыми состояниями в коре головного мозга. В связи с фазовыми состояниями идея, не представлявшая раньше для больного особого значения, или даже противоречащая его убеждениям и желаниям, а также и различные слабые ощущения могут стать исходным пунктом для бреда; идеи, представления принимают для больного характер реальности, достоверности.

Другой патофизиологический механизм — патологическая инертность раздражительного процесса в нервных клетках коры больших полушарий, связанных с ощущениями, представлениями и чувствами, с торможением в силу отрицательной индукции нервных клеток на периферии, обусловливает особую интенсивность и стойкость бредовых переживаний и невозможность их коррекции. Ультрапарадоксальная фаза может иметь значение в патогенезе всех выше указанных бредовых синдромов, но учитывая наличие и других патофизиологических механизмов, а также клинико-психопатологические особенности, можно было бы разделить бредовые синдромы на две группы. В одной из них, к которой относится ипохондрический бред во всех его разновидностях и отчасти бред физического воздействия, основную роль играет патология телесного восприятия, т. е. нарушение касается интерорецепции. В другой группе, к которой относятся остальные бредовые синдромы, мы имеем формирование патологических связей, возникающих больше с экстерорецепторов. В бреде преследования, отношения, воздействия предполагаемое больным участие других людей является обязательным. Теоретически они не могли бы осуществиться в обстановке, где участие других людей и возможность воздействия с их стороны были бы абсолютно исключены в сознании больного. В указанных бредовых синдромах отражено, с одной стороны, нарушение нормальных связей между больным и коллективом, с другой стороны — формирование новых (бредовых) связей.

И. П. Павлов с присущей ему проницательностью определил бред как искаженное отношение больного к окружающему миру. Он полагал, что искажение происходит преимущественно во второй сигнальной системе). Мы знаем, что основной формой человеческих взаимосвязей является речь — вторая сигнальная система, специфически человеческая сигнальная система, неразрывно связанная с первой сигнальной системой. В последующих главах будет показано, как выражается это нарушение специфически человеческих взаимосвязей в шизофреническом бреде.

 

Глава третья

Бред преследования

Изложение мы начнем с бреда преследования, так как он представляет собой оформленный самостоятельный синдром и вместе с тем выражает универсальную тенденцию почти всех видов бреда при шизофрении (кроме ипохондрического), т. е. тенденцию больного усматривать вредное, отрицательное отношение людей к нему.

Имеются две разновидности бреда преследования. При первой разновидности речь идет о бреде преследования в собственном смысле слова. Больным кажется, что за ними следят другие люди, которых они обычно называют агентами, шпионами, сыщиками и пр. Больной может замечать преследование везде, но чаше всего это бывает в общественных местах, где много незнакомых людей: на улице, в трамваях, в кино и в других общественных местах. Возникающий у больного страх заставляет его сходить с трамвая иногда на ходу, уходить из кино, сворачивать на другие улицы и вообще скрываться от мнимых преследователей. При этом больному кажется, что следящий за ним человек выходит и следует вслед за ним. На ранних стадиях заболевания симптом этот выражается в неопределенных ощущениях: больному может казаться, что кто-то стоит или идет сзади него; возникает страх. Если кто-нибудь входит, открывает дверь, если машина останавливается у подъезда дома и т. п., у больного мгновенно появляется не всегда ясно оформленная мысль: «вероятно за мной», или все ограничивается только переживанием страха.

Вслед за переживанием «слежки» за собой обычно быстро возникает и представление о цели этого выслеживания: «чтобы убить», «схватить» и т. п. Больные при этом говорят о преследовании их бандитами, убийцами, всевозможными агентами и др., но иногда переживание преследования не имеет конкретного объяснения в сознании больного.

По сравнению с другими видами бреда бред преследования у больных шизофренией наиболее прост по своей структуре и основной идее; он является наиболее элементарным выражением переживания опасности, преследования, угрозы жизни и благополучию больного в условиях его повседневного существования.

Приведем наблюдение.

Больной В., 37 лет, протезист. Находился в 3-й Московской психоневрологической больнице в 1951 году.

Анамнез со слов больного: В детстве был здоровым, учился отлично. Из инфекций перенес корь, скарлатину, возвратный тиф. Алкоголем не злоупотреблял. По характеру был замкнут, недоверчив. Женат, имеет двух детей. Заболел в 1936 г. в двадцатидвухлетнем возрасте во время прохождения службы в армии: больной стал замечать, что за ним следят какие-то люди. В 1941 г. лечился в психиатрической клинике. Отмечались слуховые галлюцинации: казалось, что о нем говорят, его называют «порочным», «гомосексуалом». После демобилизации из армии «слежка» продолжалась, незадолго до настоящего поступления переживание преследования усилилось. Везде он видел людей, которые за ним следили; замечал особые сигналы: мужчины поднимали руку, женщины поправляли прическу. При этом у больного сжималось сердце, в руке возникало ощущение электрического тока. На работе он тоже замечал какую-то «провокацию»; кто-нибудь из сотрудников или посторонних лиц поворачивался к нему спиной, а все остальные в это время смотрели на него. Иногда, уже выходя на улицу, он становился тревожным, испытывал страх, искал подозрительных людей, и когда «находил», становился как будто бы спокойнее.

Соматически и неврологически без особых уклонений от нормы.

Психический статус: больной доступен, ведет себя правильно, умеренно общителен с другими больными. Внешне несколько вял, но по временам, при обострении бредовых переживаний, у него нарастает аффективная напряженность. Сообщает, что за ним постоянно следят одни и те же лица, являющиеся, видимо, членами какой-то шайки. «Везде встречаю их».. Когда эти люди подходят к больному, то поднимают руку, сразу же их лица бросаются в глаза. Если эти люди заглядывают ему в глаза, то вызывают, по словам больного, ненависть, злобу. Об этом больной писал жалобу. Больной уверен, что существует связь между этой организацией преследователей и сотрудниками по работе. Он видел их в вестибюле учреждения в котором работал. Спрашивал о них у своего начальника, но тот отрицал. Иногда на улице они пытались заговорить, задавая ему какие-нибудь вопросы. В больнице, по его словам, этих преследователей не замечает. Отмечает «наплыв мыслей» о преследовании, шпионах и т. п. Интеллект расстройств не представляет. Речь связная, достаточно последовательна.

Лечение проводилось инсулином. Через две недели после начала лечения состояние больного ухудшилось, появилась аффективная напряженность, подозрительность. Больной стал говорить о желании убить людей, которые его преследуют, стал обвинять окружающих в том, что они бросают на него «особые взгляды». В дальнейшем состояние улучшилось, при выписке больной уже обнаруживал некоторую критику, допускал, что обвинял людей напрасно.

При проведении словесного эксперимента обнаружены однообразие и бедность словесных реакций. Преобладали, по классификации А. Г. Иванова-Смоленского, индивидуально-конкретные ответы. Отмечена тенденция к стереотипии. Так слово «человек» повторилось в эксперименте четыре раза, слова «хорошо», «нехорошо» — четыре раза.

Среднее время реакций было замедлено — три секунды. После проведенного лечения несколько увеличилось количество репродукций — с 44 до 49 из 50. Слово «человек» повторилось три раза. Словесные реакции сохранили свой бесцветный, однообразный характер.

Основным симптомом у больного является типичный бред преследования, сочетающийся на высоте своего проявления с аффектами злобы и страха. Галлюцинаций не отмечено. В формировании бреда сыграло роль иллюзорное восприятие каких-то особых жестов и движений, совершаемых окружающими людьми, которые больной относил к себе, т. е. нарушения в первой сигнальной системе. Однако восприятие это оказалось тесно связанным с мыслями больного, явилось основой его бредовых идей, сложившихся в определенную систему. В этом проявилась неразрывная связь первой сигнальной системы со второй.

Переживание преследования, опасности, грозящей больному, со стороны людей, часто проходит через все стадии развития шизофренического бреда и является его основным стержнем. По сравнению с относительно элементарно построенным бредом «слежки», встречающимся и при интоксикационных психозах, например алкогольных, более патогномоничным для шизофрении является бред преследования в широком смысле слова, оформляющийся в развернутом виде при наличии хронически и неблагоприятно текущего процесса. В данном случае дело не ограничивается только переживанием «слежки», здесь речь идет о более сложном и многообразно проявляющемся преследовании, выражающемся в нанесении обид, «насмешках», «подвохах», «намеках», имеющих конечной целью как-то «погубить» больного, уничтожить его физически и морально, повторяющихся на каждом шагу его жизни. При этом конечная цель не всегда достаточно ясно представляется больному.

При систематизированном бреде преследования больной бывает уверен, что против него систематически действует целая организация. Еще неоформленным проявлением бреда является так называемая «параноидная настроенность», выражающаяся в общей установке недоверия к людям и подозрениях в том, что к больному «плохо относятся», «делают нарочно», «выживают» и т. п.

Обе указанные выше разновидности бреда преследования клинически резко не разграничиваются и часто могут иметь место одновременно у одного и того же больного. В основе их лежит одна и та же тенденция больного видеть преследование, враждебную деятельность, направленную со стороны людей против него. Аффект тревоги, страха следует особенно подчеркнуть, как частое явление, сопутствующее бредообразованию на ранних стадиях его развития, и особенно в остром периоде его ясного оформления, как в приведенном выше наблюдении). У больных с еще неразвернутым бредом преследования нередко отмечается появление непонятного для них страха перед людьми, заставляющего избегать их. Иногда этот страх носит неопределенный характер, иногда формируются определенные опасения. Так, больному Л. казалось, что на работе товарищи ударят его тяжелыми предметами. Больной В. казалось, что на улице ее вот-вот кто-то ударит сзади, «пригнет». Больной П. в период, предшествующий оформлению бреда, «стал всех бояться», стало казаться, что против него собираются какие-то материалы, мучило тревожное ожидание неприятностей в результате взаимоотношений с людьми. Обычны жалобы больных на страх, испытываемый ими, если кто-нибудь идет сзади, если кто-нибудь неожиданно входит, на страх, возникающих на улице, в темноте и т. д.

Эти аффективные переживания качественно своеобразны, иногда они носят особо интенсивный, «витальный» характер. Можно думать, что в основе их лежат мощные импульсы, исходящие из подкорки. Как было указано выше, многие авторы еще в XIX столетии пытались выводить бред преследования в целом из аффектов. Однако эта теория не объясняет того факта, что бред всегда связан с людьми, а также не объясняет возникновения основного стержня бреда — бредовой некритичности, сохраняющейся у больных шизофренией по миновании аффективного состояния.

При благоприятно и медленно развивающихся шизофрениях или в ранних стадиях параноидной шизофрении в клинической картине преобладают аффективные компоненты тревоги, страха, однако они содержат в себе в рудиментарной форме переживания особого отношения к окружающим людям, какой-то связи с ними, ожидания опасности с их стороны.

Приведем наблюдение такого неразвернутого бреда преследования при шизофрении.

Больной Г., 38 лет, инженер. Болен со студенческих лет; заболевание проявилось с явлений навязчивости. В возрасте 24 лет после психотравмы были нестойкие идеи преследования, состояния раздвоения. В дальнейшем с годами, периодически обостряясь, стали нарастать головные боли, идеи отношения, стал злым, апатичным. В больнице все время испытывает какой-то страх, тревогу; появилась подозрительность. Мучают мысли о том, что «не то сказал», «не то сделал», все время кажется, что в чем-то виноват: «боюсь как преступник, а в чем дело сказать не могу». После беседы с врачом беспокоится, что дал такие подробные сведения о себе, боится, что это может быть как-то использовано против него; особенно беспокоит больного, что он рассказал о своих страхах, из чего могут сделать вывод, что он на самом деле в чем-то виноват. Отдельные замечания, высказанные больным, оставляют в нем смутное неприятное чувство, кажется, что они могут стать причиной неблагоприятных последствий. После этого долго не может ничем заниматься. Кажется, что сделал что-то скверное. После того, как сообщил как-то врачу, что у него есть ружье, долго волновался, казалось, что ружье собираются у него отнять Часто думает о том, что его считают симулянтом, случайно повторяющиеся вопросы кажутся проверкой. После беседы с врачом появляется тревога, переживание какой-то зависимости: «точно стал зависеть от человека, с которым разговаривал, кажется, что он может со мной что-то сделать, появляется страх перед ним». Если лицо, с которым больной только что разговаривал, посмотрит на него, это еще больше подкрепляет подозрения Иногда в разговоре окружающих больной усматривает намеки, направленные в его адрес. Взгляды окружающих часто становятся неприятными, вызывают тревогу. Часто кажется, что про него говорят окружающие, что подошел не вовремя к людям, с ним не хотят разговаривать. Иногда накапливаются отдельные факты, которые поддерживают мысль в направлении его подозрений, но последние не систематизируются.

В данном случае у больного, страдающего в течение ряда лет периодически обостряющейся шизофренией, имеют место непонятные для него, ничем немотивированные состояния страха и тревоги, возникающие всегда при соприкосновении с окружающими людьми и сопровождающиеся неясными опасениями какой-то опасности со стороны этих людей. Подобного рода аффективные состояния больных не могут рассматриваться как какие-то первичные явления, из которых может быть выведен бред.

Возникновение в бредовых состояниях при шизофрении как бы нового качества психического функционирования, отличного от обычного и необъяснимого психологически, становится понятным с точки зрения учения И. П. Павлова о том, что в основе бреда лежат фазовые явления в коре головного мозга, т. е. гипнотическое состояние.

Необходимо обратить внимание еще на один клинический факт, имеющий место иногда у больных шизофренией вообще и при наличии бреда преследования в особенности. У многих из этих больных уже в ранних стадиях заболевания можно констатировать какое-то глубокое изменение их отношения к другим людям. Больные с относительно благоприятным течением шизофрении, доступные и способные отнестись критически к своим переживаниям, отмечают, что с начала заболевания они стали по-другому относиться к людям, чем раньше. Уменьшается потребность в общении с людьми и непосредственность при этом общении, любовь к людям, сочувствие к ним и желание помочь, исчезает чувство симпатии. Все это заменяется каким-то недружелюбным или холодным отношением к людям, больные в каждом человеке подмечают неприятные, отрицательные черты. Наряду с этим, а иногда и одновременно, появляется недоверие к людям, предположение об отрицательном отношении с их стороны: больным кажется, что их обманывают, хитрят с ними и т. д. В дальнейшем может возникнуть абортивно-параноидный синдром в виде общей параноидной настроенности, постоянной подозрительности и настороженности, склонности к идеям отношения и преследования в широком смысле этого слова: больному кажется, что ему делают на зло, подводят, выживают, избегают, говорят плохое и т. п. При этом аффекта страха может еще не быть. Эти картины могут нерезко переходить друг в друга.

Приведем наблюдения.

Б-ная В., в возрасте 32 лет, перенесла острый приступ шизофрении с выраженным параноидным синдромом (бред преследования и отношения). За 8–10 лет до явного начала заболевания изменилось ее отношение к людям: стала «разборчиво» относиться к ним, чаще люди вызывали в ней чувство антипатии, общение с ними стало неприятным. Одновременно с этим больная стала недоверчивой, перестала делиться своими переживаниями с подругами; стало казаться, что они все расскажут, что говорят с нею неискренно. На работе казалось, что на занимаемую ею должность хотят поставить другое лицо. Иногда казалось, что в общественных местах все на нее обращают внимание, говорят о ней, смотрят на нее. Эти явления с годами усиливались.

Б-ной Л., 37 лет, врач по профессии. Отмечает у себя появление с юности подозрительности к людям и отчуждения от них; «хотелось жить одному где-нибудь среди природы». Люди стали противны или безразличны, друзей не имел. Среди людей был всегда как-то скован, обособлен. Было постоянное чувство настороженности «готовности к подозрениям». С годами подозрительность нарастала; малейший повод ее усиливал. В дальнейшем развернулись выраженные идеи преследования и отношения, которые заставляли больного постоянно менять места работы; появились также расстройства мышления и другие симптомы шизофрении.

Б-ная С. следующим образом описывает изменение своего отношения к людям, появившееся за несколько лет до явного начала шизофрении, протекавшей с параноидным синдромом: «Раньше была общительная, доверчивая, но уже давно стало казаться, что всем только мешаю, не подхожу к компании, что люди недовольны мной, не хотят разговаривать, говорят обо мне плохое». Люди стали ей вообще неприятны, стала замечать все их отрицательные стороны.

Те же черты враждебности и недоверия, но с более выраженной аффективной насыщенностью мы наблюдаем у бредовых больных в острой стадии шизофренического процесса. Это глубокое и стойкое изменение эмоционального отношения к людям вначале может носить избирательный характер и других выраженных эмоциональных расстройств может еще не обнаруживаться. Как раз параноидные больные длительное время сохраняют профессиональные и интеллектуальные интересы и не обнаруживают столь выраженного безразличия к окружающему, как многие другие больные шизофренией без выраженного параноидного синдрома.

Таким образом, можно говорить о нарушении нормальных взаимосвязей между личностью больного и человеческим коллективом, причем имеются все данные за то, что шизофреническому процессу присуще вызывать это нарушение, которое является одним из основных проявлений клиники шизофрении.

Можно думать, что эти клинические факты обусловлены определенными патофизиологическими сдвигами в высшей нервной деятельности, что у больных в связи с заболеванием шизофренией нарушаются те прочные условные и даже безусловные связи с внешней средой, с коллективом, которые входят в структуру человеческой личности при ее формировании. При этих условиях возникают новые патологические связи, лежащие в основе бредовых идей. Это может привести к указанным выше изменениям отношения больного к другим людям и переживанию иного отношения к ним — отсутствие влечения к обществу людей, чувства симпатии, параноидная настроенность. При кататоническом ступоре, в основе которого лежит диффузное торможение коры головного мозга, у больных полностью отсутствует связь с коллективом — ступорозные больные ничем не реагируют на поведение окружающих людей и не включаются в жизнь коллектива. У них не только наступает нередко полное торможение функции речи, но и отсутствует и элементарная ориентировочная реакция — поворот головы к собеседнику. Мы этого не видим обычно при параноидной форме шизофрении, при которой торможение менее диффузно и менее глубоко.

Основной специфически человеческой формой общения является речь — вторая сигнальная система по И. П. Павлову, которая неразрывно связана с первой сигнальной системой. Следовательно, указанным нарушениям взаимоотношений больного с людьми должны в какой-то степени соответствовать и нарушения речи.

В синдроме бреда преследования в развернутых его стадиях мы находим различные нарушения речи и мышления. Они могут быть обнаружены так называемым ассоциативным (словесным) экспериментом, даже в тех стадиях его развития, когда клинически при обычной беседе с больным они еще не обнаруживаются. В острых бредовых синдромах преобладают обычно «низшие» словесные реакции, по классификации А. Г. Иванова-Смоленского, указывающие, по его мнению, на торможение высших форм речевой деятельности.

Приведем наблюдение.

Больной Д., 36 лет. Милиционер. В 1951 году находился в 3-й Московской психоневрологической больнице. Со слов больного и его жены известно, что он развивался нормально. Окончил шесть классов средней школы, учился средне. В детстве перенес скарлатину, в 1944 году — малярию. По характеру был робким, боязливым, стеснительным. Пил умеренно. Заболел недавно остро, после того как был вызван в качестве свидетеля (задержал преступника). Перед этим болел гриппом. Появился страх, стало казаться, что за ним следят, что его «схватят», «убьют». Люди казались подозрительными, на улице казалось, что встречал одних и тех же людей, запирал двери, плохо спал, сам с собой разговаривал.

Соматически: недостаточность митрального клапана. Со стороны нервной системы отклонений нет.

Психический статус: больной ориентирован в месте и времени, подавлен, тревожен, несколько заторможен, речь замедлена, с задержками. Жалуется на то, что в голове много разных мыслей, трудно думать, кажется, что за ним следят. Опасается мести со стороны задержанного преступника. Испытывает страх, хочется спрятаться от людей; все кажется, что его убьют. Люди кажутся подозрительными.

Данные словесного эксперимента: больному предложено 50 слов. Среднее время реакции — 3 секунды. Репродукций — 34. Отмечается, выраженная стереотипия. Девять раз реагирует на слово-раздражитель словом «хочется», восемь раз — словом «нет», два раза — словами «не хочется», три раза — словом «да». Слово-раздражитель «следить» вызывает торможение аффективного характера с задержкой в течение 11 секунд: отвечает «не за кем». Последующее торможение длится 5 секунд. Из остальных реакций три носят эгоцентрический характер: конец — «думаю», «привычка» — «не могу» и т. п.: две — носят рече-двигательный характер; девять раз повторил слово-раздражитель. В 58 % имеют место вообще неполноценные реакции, из которых большинство, по классификации А. Г. Иванова-Смоленского, относится к категории низших. После проведенной инсулинотерапии психическое состояние больного изменилось к лучшему. Страх прошел, ведет себя правильно, относится с известной критикой к прошлым бредовым идеям: «Зачем меня убивать? Кому это нужно?». Перед выпиской (спустя пять недель) снова проведен словесный эксперимент, результаты значительно выше: неполноценных реакций — всего 20 %. Среднее время реакции — 2 секунды Слово-раздражитель повторяется всего два раза. В словесных реакциях больного лишь одно слово повторяется два раза.

У данного больного отмечался острый бредовый синдром с выраженным аффектом страха. Данные словесного эксперимента указывают на расстройства мышления и речи, именно выявляются низшие формы речевой деятельности, свидетельствующие о торможении высших речевых форм.

Торможение коры в некоторых случаях приводит к положительной индукции подкорки, что обусловливает растормаживание и различного рода диссоциации ее функций). Этим объясняется мощный, массивный характер аффектов страха или гнева, которые имеют место в острых бредовых состояниях. Фазовые явления в коре больших полушарий приводят к нарушениям психического функционирования; возникающие промежуточные состояния между сном и бодрствованием сопровождаются своеобразным избирательным изменением восприятия. Вследствие этого у больного возникает бредовая убежденность, которая сохраняется и после минования болезненного состояния. В этих случаях в ответ на все убеждения врача больные утверждают, что они ясно видели людей, следующих за ними и делающих те или другие жесты или движения, которые относились к ним, видели «угрожающие лица», слышали «как они сговаривались между собой» и т. д. Все эти переживания носят характер непосредственности, конкретности, убедительности для больного, соответствуя, по этой убедительности и непосредственности, восприятию. Следует подчеркнуть, что именно тонкое изменение восприятия играет существенную роль в бреде преследования, так же, как в некоторых других бредовых синдромах.

Это изменение восприятия в определенном направлении, соответствующее аффекту страха, являющееся как бы его иллюстрацией, устанавливает известную общность всего этого состояния со сновидением. Близкие к этому картины наблюдаются иногда при состояниях расстройства сознания, например, при начинающемся алкогольном делирии, когда больные, испытывая сильный, токсически обусловленный аффект страха, видят у окна бандитов, собирающихся их убить, и т. п. Необходимо отметить, что в основе острого бредового состояния также лежит общее нарушение психического функционирования при наличии состояния торможения, менее глубокого и диффузного, чем это бывает при делирии. И. П. Павлов при этом говорит о «слабом сонном состоянии», «первой степени гипнотического состояния», «дымке торможения»). Больные при этом воспринимают окружающее ошибочно, искаженно, то-есть иллюзорно, но у них нет зрительно-галлюцинаторных явлений, как у делирантов.

Таким образом, бред преследования с самого начала своего возникновения не является следствием только расстройства мышления, интерпретацией «первично» неизвестно откуда возникающей. Бред преследования развивается на основе нарушения корковой динамики и требует для своего появления определенной степени торможения коры больших полушарий, обусловливающего общее нарушение психического функционирования, а именно, состояние промежуточное между сном и бодрствованием с измененным сновидно-иллюзорным восприятием окружающего. Больше всего нарушения касаются второй сигнальной системы, но в силу ее неразрывной связи с первой находят в ней свое отображение. Возникновение в клинике бредового синдрома, особенно бреда преследования, слуховых галлюцинаций, в которых больной переживает отрицательное отношение к себе людей, становится понятно из того, что речь (язык слов) является специфически человеческой сигнализацией, основным средством общения людей.

 

Глава четвертая

Бред отношения и бред значения

Общее понятие о бреде отношения

Одним из основных стержней шизофренического бреда является «патологическое отнесение к себе». Это болезненное явление лежит в основе бреда отношения и его разновидности — бреда значения (кроме редко встречающихся не эгоцентрических форм его). В качестве особого заболевания он описан Серье, и Капгра, под названием бреда толкования.

Бред отношения у больных шизофренией часто входит в синдром бреда преследования, при котором обнаруживается та же тенденция больного «отнесения к себе», — больной уверен во враждебной деятельности людей, направленной против него: о нем «плохо говорят», «намекают» на его недостатки или преступления, ему «подбрасывают вещи», смеются над ним, на него указывают, различными намеками и знаками обнаруживают враждебную против него настроенность.

Бред отношения на определенной стадии своего развития также может иметь отрицательное для больного содержание, т. е. отражать «преследование». Этот факт, очевидно, явился причиной того, что бред отношения в старой психиатрической литературе редко признавался самостоятельным клиническим синдромом, растворяясь в общей клинической форме бреда преследования (параноя). Но для бреда преследования характерно своеобразное расстройство, лежащее в его основе. При бреде преследования больной уверен не только в пренебрежении, насмешках над ним, что часто наблюдается при бреде отношения, но больной убежден еще в том, что ему «хотят причинить вред», подвергнуть его опасности, его «выслеживают», чтобы «убить», «избить», «схватить» и т. д. Это непосредственно переживаемое больным чувство опасности, угрозы, отмечаемое уже в самых начальных стадиях бреда преследования, заставляет думать о самостоятельных патофизиологических основах этих двух разных форм бреда, которые могут комбинироваться в систематиризованном бреде.

Отдельные идеи отношения могут наблюдаться уже в начале шизофрении при благоприятном течении процесса. Наряду с «окликами», легкими расстройствами мышления, депрессивно-апатическими состояниями и церебральными ощущениями, эти отдельные идеи отношения входят в абортивно-психотический синдром вяло и доброкачественно текущей шизофрении или начальную стадию в дальнейшем остро протекающих психотических приступов. При этом больным кажется, что о них говорят в их присутствии, хотя слов они обычно не слышат, что на них «смотрят». Это первые характерные симптомы бреда отношения.

Переживание особого отношения к себе людей, повышенного внимания, вначале может еще не заключать в себе отрицательного или положительного содержания. Иногда, не понимая в чем дело, больной ищет причины такого повышенного к себе внимания. У отдельных больных, даже в ранней стадии развития бреда отношения, переживаемое повышенное внимание людей может интерпретироваться в положительном смысле. Больная В. в начале заболевания шизофренией полагала, что на нее смотрят на улице потому, что она миловидна и изящно одета. Чаще все же больные мыслят с самого начала в отрицательном плане: на него все смотрят на улице, так как замечают, что он психически больной, что он имеет странный вид, на производстве также смотрят на него и говорят о нем, так как он плохо работает и т. п.

Специфическим ядром всего синдрома является все же не переживание больным враждебного отношения к себе, которое не обязательно, а переживание себя в качестве центра внимания окружающих людей — «патологический эгоцентризм» (С. С. Корсаков). Оно проходит через все стадии бреда отношения и в дальнейшем с прогрессированием заболевания иногда приобретает положительный знак идей величия — на больного «смотрят с почтением», ему «уступают дорогу», «оказывают внимание». Больной сначала чувствует себя в центре внимания окружающих его людей, в дальнейшем — центром международных событий и, наконец, космических явлений. Последнее выходит за пределы бреда отношения и относится к парафреническому синдрому.

Неправильная тенденция к психологизированию психопатологических явлений при шизофрении с попытками объяснять шизофренические симптомы по аналогии с нормальными психологическими явлениями заставляет некоторых авторов рассматривать идеи отношения начальных стадий при этом заболевании в качестве понятной психогенной реакции личности. Так, Вестфаль сравнивает состояние больного с бредом отношения с переживанием здорового человека, надевшего новую форму, которому поэтому кажется, что на него все смотрят.

Видимость такой «понятности» возникновения бреда отношения удается до известной степени установить по отношению к абортивно-параноидному синдрому на ранних стадиях благоприятно текущей шизофрении. Так, например, высказывания больного о том, что на производстве товарищи говорят о его плохой работе, подсмеиваются над ним, избегают его, нередко отмечающиеся в начале благоприятно текущей шизофрении, могут действительно отображать психогенную реакцию на ситуацию сниженного в своей трудоспособности и чувствующего свою неполноценность больного. Однако при детальном расспросе больного, особенно там, где заболевание прогрессирует, можно обнаружить наряду с этими «психологически понятными» идеями отношения, идеи, которые выводить из ситуации или чувства неполноценности не представляется возможным; по отношению к ним нельзя провести аналогию с нормальными психологическими переживаниями.

Таким образом, и так называемые «психологически понятные» идеи отношения не всегда являются только простой психогенной реакцией больного на ситуацию. При дальнейшем развитии заболевания можно иногда ясно наблюдать их переход в «психологически непонятные» с точки зрения личности и ситуации. Ряд подобных примеров был приведен нами в одной из работ.)

Бред значения

Переходим к рассмотрению разновидности бреда отношения — к бреду значения. В клинике мы встречаем бред значения обычно в одном синдроме с бредом отношения, но в более выраженных психотических состояниях, при более тяжелом течении заболевания. Психопатологически бред отношения и бред значения с трудом разграничиваются, так как в бреде значения почти всегда имеется момент «патологического отнесения к себе». Как бы на границе между ними, служа связующим звеном, стоит так называемый «бред намека», выделенный Берце.

Приведем соответствующие наблюдения.

1) Больной К. стал «замечать», что столовые закрываются как раз тогда, когда он идет обедать; когда ему хочется пить, оказывается, что в титане нет воды; в магазинах специально для него устраиваются очереди. 2) Когда больного П. переводили на инвалидность, ему показалось, что «вся Москва наполнилась стариками и инвалидами», он «везде их встречал» и был уверен, что это делалось для того, чтобы его «подразнить». 3) Больной П. замечает, что окружающие его больные «часто прикладывают руку к виску», по его мнению «это означает, что его должны расстрелять». 4) Больной Ф. часто слышит, как кругом него произносят слово «ванна» и уверен, что «этим намекают на конфликт», который у него был с соседями из-за ванны, т. е. на отрицательные черты его характера. 5) Больной С. уверен, что столик, стоящий у его кровати, поставлен с умыслом и является «намеком» на когда-то взятый для себя на производстве стол. Черный халат ему дан, чтобы указать «на черноту его души». 6) Больной Т. увидел трамвайные линии и «понял», что они отделяют его от армии и людей. 7) Больной Л. увидел на улице машину с надписью «хлеб»; это означает, что он не должен есть. 8) Больному Л. товарищ показал мясо, купленное для жены; это означает, что больного должны убить. 9) Врача больницы, в которой лежал больной Л., звали Борисом; из этого он понял, что должен бороться (Борис — борись). 10) Больному У. кажется странным, что дают столовые ложки вместо чайных, этим хотят дать понять, что от него надо много узнать (большие ложки — много узнать). 11) Когда кто-то из больных заиграл на пианино, больной С. усмотрел в этом знак, что ему пора выписываться. 12) Больная Б., приведенная в кабинет, увидела на стене портрет профессора Г. — портрет означает, что она не будет жить.

В первом наблюдении имеет место чистый бред отношения; факты, которые отмечает больной, не содержат в себе особого значения, но отмечаются им, так как имеют отношение к нему и отношение не случайное — они «подстроены» специально для него. Другие наблюдения (2, 3, 4, 5) являются типичным так называемым бредом намека. — жесты, факты, предметы не случайны, а преднамеренны, они имеют особое значение, которое относится к больному, являются намеком на его неполноценность, пороки, на грозящие ему наказания. Наконец, в остальных примерах мы имеем бред значения.

Не трудно заметить, что «бред намека» не содержит в себе чего-нибудь своеобразного, что позволило бы его выделить в качестве самостоятельной формы, он имеет в своей основе все те же признаки — отнесение к себе и восприятие за обычным видимым их значением иного, особого значения жестов, действий, предметов и пр. Эти жесты, действия, предметы воспринимаются больным как имеющие отношение к нему, кажутся подстроенными людьми специально для него и, кроме того, содержат в себе, помимо присущего им обычного, еще иное значение (вернее назначение), связанное с настоящими или предшествующими переживаниями больного, которые они конкретизируют. В пятом из приведенных наблюдений столик, по убеждению больного, не только намеренно поставлен около него, но имеет, кроме присущего ему, еще другой смысл, назначение — он должен напоминать ему о взятом им когда-то столе. В четвертом наблюдении слово «ванна» не только имеет отношение к больному, но иносказательно указывает на его плохой характер и пр. Каждый пример бреда намека может быть поэтому подведен либо под категорию бреда отношения, либо под категорию бреда значения, либо обоих вместе.

В других примерах бреда значения больные также приводят в связь с собой (относят к себе) предметы, явления, слова, вкладывая в них при этом иной смысл (мясо означает, что больного убьют, трамвайные линии — отделение больного от людей и т. п.). Наличие этой тенденции «отнесения к себе» в выраженном бреде значения, постоянное сосуществование этого бреда в одном синдроме с простым бредом отношения и нерезкость переходов между ними заставляют считать бред значения лишь усложненной формой бреда отношения, появляющейся в более выраженных психотических стадиях болезни. Только, если в простых случаях это отношение к больному выражено непосредственно (например, над ним смеются, из-за него закрываются столовые и т. д.), в усложненной форме оно выражено замаскированно через посредство иносказательных знаков: слов, действий, предметов, имеющих особый смысл.

Термин «символическое восприятие», употребляемый нередко по отношению к подобным психопатологическим явлениям, неудачен, так как воспринятое далеко не всегда является символом предполагаемого нового значения (на это справедливо указал М. И. Вайсфельд). Ассоциации между воспринятым предметом и его иным значением могут быть самыми разнообразными: по смыслу, по аналогии, по контрасту, по внешнему сходству, по созвучию или другие чисто словесного характера. В тех случаях, где логические связи еще не нарушены, ассоциативная связь — внешняя или внутренняя — детерминирует до известной степени содержание воспринятого в ином значении. Так, например, слово «ванна» напоминает больному о конфликте с соседями из-за ванны, столик у кровати вызывает воспоминание о взятом столе, рука у виска напоминает жест при револьверном выстреле в висок и т. п. Эта связь однако может быть и совершенно внешне формальной (большие ложки означают, что от больного надо много узнать, цифра 2 — что жена и сын хотят засадить больного в больницу).

У многих больных нельзя установить никакой, даже внешней словесно-звуковой связи между объектом восприятия и его новым для больного значением. Так, например, нет никакой внутренней связи или даже внешней ассоциации между увиденным портретом и заключением больной В. о том, что она не будет жить. Поэтому правильнее всего назвать это восприятие «инозначащим» (аллегорическим), так как слова, предметы или явления воспринимаются в ином значении.

Внешне создается впечатление, что воспринятое больным иногда представляет для него как бы ребус, который он расшифровывает путем часто неожиданных, подчас остроумных каламбуров и игры слов. Например, одна больная, получив от мужа в передаче айву, расшифровала это как иносказание с таким значением: «Ай, ва! ва! ты попала в больницу!»

Бред значения часто встречается в клинике шизофрении как в острых так и в подострых состояниях, при выраженных психотических картинах. Он не относится как простой бред отношения, к начальным симптомам, но нередко остается нераспознанным там, где спонтанные высказывания больных бывают отрывочны и расспрос не проводится достаточно углубленно.

Приведем наблюдение.

Больная Л. 31 года. Находилась в 3-й Московской психоневрологической больнице. Из анамнеза известно, что больная всегда была хрупкого здоровья, много болела. По характеру веселая, общительная. Десять лет тому назад вышла замуж, имела один выкидыш. Шесть месяцев тому назад, после неприятного письма мужа, стала тосковать, появились страхи. После гриппа, предшествовавшего ее поступлению в больницу, состояние ухудшилось, видела в окно каких-то людей, боялась что ее отравят. При поступлении больная растерянна, малоподвижна, несколько заторможена. Формально ориентирована, но не понимает, как попала в больницу и зачем. Смущают взгляды людей, больной кажется что на нее больше смотрят, чем на других, она не может понять, почему это происходит. Больная утверждает, что о ней «говорят глазами», а что именно говорят — не знает. «Они говорят между собой и делают какие-то знаки… почему-то садятся у батареи…» Этому больная придает какое-то особое значение. Цвет халата, которым пользуется больная, тоже имеет для нее какое-то значение. На больную действуют взгляды врачей, при этом она теряется Когда ложится, то не может поднять головы. Она чувствует, что ее «кто-то глазами укладывает». Слуховые галлюцинации отрицает.

В последующие дни, по словам больной, «продолжаются знаки глазами и руками». При этом, если кто либо гладит пальцами правой руки волосы, это означает: «правильно». Если же кладут руки на шею, то это означает: «уколы». В больнице, по словам больной, вообще разговаривают только знаками Если врач ударяет рукой по кровати, то нервы больной лучше укрепляются. Она уверена, «то вообще ее лечат по-особому: „Здесь все врачи только я одна больная“». Больная думает, что здесь больница, но вместе с тем и еще какое-то учреждение, — «может быть тюрьма». Ей «что-то передают глазами». Больная не взяла передачу, так как это означало бы, что она не должна здесь ничего есть.

Состояние больной оставалось таким же и в последующее время. Проведено лечение инсулином.

Таким образом, мы видим, что у больной, страдающей шизофренией, четко выявились бред отношения и бред значения; больная относила к себе взгляды, жесты и действия окружающих ее людей, вкладывая в них особый смысл.

Часто больные с данным бредовым синдромом сначала указывают на странность, непонятность происходящего вокруг них, на какое-то иное, еще непонятное его значение, будучи растерянными и испытывая чувство тревоги. Недоумевая, они задают вопросы: «Что здесь происходит? Здесь что-то странное, какие-то знаки… намеки… я ничего не понимаю…». Эти состояния нередко неправильно диагносцируются как состояния расстройства сознания по аментивному типу.

Приведем еще одно наблюдение.

Больная Ар. 34 лет. Медсестра. Наблюдалась там же. До болезни была веселой, общительной, подвижной. Изменилась за последние два месяца, ревновала мужа без основания, говорила, что ее отравляют, что за нею следят.

Психический статус: доступна, ведет себя корректно, просит обследовать ее умственные способности, так как считает, что попала в больницу напрасно. Замечает, что каждое слово здесь имеет какое-то иное значение. Например, слово «утюг» означает «гладить», но его произносят так, чтобы обратить ее внимание. Часто говорят нарочно одни и те же слова несколько раз, например все время говорят «ножницы», «иголки»… Дома муж ей положил полотенце, здесь тоже дали полотенце. Врач специально для нее сказала слово «сыро». Замечает иное значение слышимых слов. Особенно часто здесь произносят слово «мама». Это означает для больной намек на ее отношение к матери, которую она любила больше мужа. Часто слышит слово «сыро»; ей кажется, что этим что-то хотят напомнить, но что — она не знает. Некоторые слова, часто повторяющиеся в разговоре, она относит к себе. Ее преследует цифра 2; дают предметы в двойном количестве, например, дали два полотенца, два помидора… «Преследуют» также цвета — белый, голубой, желтый. Кажется, что на нее больше смотрят, чем на других, что среди больных есть знакомые лица. Ей все время что-то напоминают, но что — она не понимает.

Еще более яркое проявление бреда отношения и значения мы имеем у следующего больного.

Больной О., 43 лет. Находился в 3-й Московской психоневрологической больнице. У двух братьев и тетки больного отмечалась глухонемота. Вырос в бедной семье. В детстве был объектом насмешек товарищей и даже учителей. Больной переживал это тяжело, часто плакал. По окончании школы работал в почтовом ведомстве Был мнительным, застенчивым, чувствительным, молчаливым. 20 лет женился. Вскоре после женитьбы стал бояться, что заболеет туберкулезом. В этот же период обнаружилась у него половая слабость. В 1930–1931 г. (33 лет) больному стало казаться, что все знают о его половой слабости, смеются над ним, перешептываются, делают его мишенью для своих издевательств. Эти кажущиеся насмешки переживал тяжело, стал необщителен, «с головой ушел в работу», после чего это состояние прошло. В 1935 году был командирован работать на завод. Там ему казалось, что все на него как-то особенно смотрят, что на нем сконцентрировано всеобщее внимание, появились мысли, что он в чем-то виноват. Работа была сложной, ответственной. Вскоре стало казаться, что он может выдать государственную тайну, что у него можно выпытать ее во сне или применив гипноз. Появилась тоска, хотел себя уничтожить, чувствовал себя «самым скверным из людей». В таком состоянии в 1935 году был помещен в санаторий, где пробыл около 2 месяцев. Там первое время ни с кем не общался, казалось, что больные настроены против него; был подозрителен. Постепенно стал чувствовать себя лучше. После выписки работал в различных местах, но не подолгу, так как все казалось подозрительным и странным. При приеме дел казалось, что не хватает листов в папках, что акт написан неправильно и т. п. Часто казалось также, что его испытывают, подсылают к нему людей, чтобы проверить его. Простые действия, жесты окружающих, например постукивание по столу пальцами, казались имеющими особый смысл. Постепенно состояние ухудшалось; в 1937 году впервые поступил в психиатрическую больницу.

В больнице вел себя правильно, общался с больными и персоналом, охотно беседовал с врачом о своих переживаниях, высказывал бредовые идеи самообвинения, касающиеся преимущественно его предшествующей работы, а также бредовые идеи отношения. Себя называл преступником, о чем отчасти делал вывод из отношения к нему окружающих и различных их жестов. Иногда, под влиянием убеждений врача, к бредовым переживаниям появлялась некоторая критика. Тяжело переживал свою неполноценность в половом отношении, легко принимал на свой счет отдельные высказывания окружающих на эту тему.

Спустя 20 дней был выписан. Повторно поступил в 1940 году. За эти годы, по его словам, переменил несколько мест работы, перешел на инвалидность. В психическом состоянии были колебания.

Соматически и неврологически при настоящем поступлении уклонений от нормы не обнаружено.

Психический статус: больной ориентирован в месте и времени, ведет себя правильно. Работает, принимает участие в общих развлечениях. С больными общается избирательно, но ко всем относится доброжелательно. Контактен, охотно беседует с врачом и рассказывает о своих переживаниях. Настроение чаще подавленное. Считает себя вообще больным. Говорит, что у него «мания преследования», так как «привык рассматривать все не просто, а в смысле недоверия, преследования». Настоящего понимания того, что он болен, у него нет. Уровень развития довольно высокий, формальные способности не расстроены. Сообщает, что за последнее время стал слышать голоса, которые его обвиняют, утверждал, что на заводе, где он работал, была создана специальная обстановка, чтобы свести его с ума. Одно время ему казалось, что его хотят отравить, одурманить. На съезде, на котором больной участвовал, казалось, что его специально «показывают» собравшимся, а их ему.

В больнице все окружающее кажется больному странным. Знает, что это больница, а вместе с тем иногда думает, что здесь не больница, а «учреждение для перевоспитания и приготовления достойных людей». По-прежнему считает себя плохим человеком: «дряблым мещанином», «шкурником». Обвиняет себя в том, что имел отношение к гибели одного ответственного лица; его надо за это уничтожить, казнить. Замечает, что больные говорят ему жестами, что у него «пустая голова», «тупой лоб». Не может разговаривать с людьми, так как его «слова принимают какой-то другой смысл», или он как будто взваливает «на кого-то поклеп». Сочетанию слов: «Я ни в чем не виноват» придает смысл. «Я ни в чем-то виноват!». О себе больной говорит, что он «всемирный преступник, в нем Иуда, Каин, Юлиан отступник». Все время замечает, что люди или не обращают на него внимания, или ловят его взгляд, делают какие-то намеки. Однажды больной, надевая носок, вывернул его наизнанку; это означало, что ему нужно вывернуть наизнанку душу. Врач взялся за карман, это означало, что он плохой человек и его посадят в подвал. Больные толкают его на оскорбительные поступки по отношению к людям, которых он уважает. Манерой завтракать (оставил на тарелке часть манной каши) он нанес оскорбление своему врачу: «оскорбил белое существо». Когда говорят о молоке, это означает, что он «должен говорить обиняком». Если сестра размахивает ключом, то она хочет заставить его посмотреть в замочную скважину, чтобы он увидел пришедшую жену. Отдельные слова больной расчленяет на несколько слогов. Например, слово «человек» для него означает «чело» и «век»; он уверен, что некоторые больные понимают и возмущаются аналогичными словами. Не знает, как себя вести, как встать, сесть, умыться… Больной уверен, что «в больнице есть какой-то особый скрытый порядок». Старается, делать то же, что и другие, но больные его подводят. Например, ему кажется, что больные становятся в ряд, чтобы встречать дежурную сестру, он также пытается встать, но другие нарочно его заслоняют. Больному кажется, что если проходит врач, то няня нарочно становится между ним и врачом Больные иногда несут полотенце справа, иногда слева, для больного это имеет какое-то значение. Цвета также имеют определенное значение: белый цвет — знак уважения, а иногда презрения; сейчас цвет белых халатов — знак чистоты. Раньше сиреневый цвет наводил больного на мысль, что он развратник, но он не может понять почему здесь больные в куртках сиреневого цвета пользуются особым уважением.

Иногда чувствует, что мозг его чем-то отравлен, что он под гипнозом. В мозгу отчетливо возникают чьи-то голоса и мысли, но по-настоящему он их не слышит. Уверен в том, что люди могут узнать чужие мысли. Мозг его как бы «голый и с точки зрения радиоизлучения ничем не покрытый»; поэтому посторонние могут читать его мысли. Он не может остановить в голове поток мыслей, которые не нужны, например, похабные слова: «мозг заполнен похабщиной», говорит больной. Перед глазами возникают аналогичные картины. В голове у него «грязные мысли о людях; их читают все»… «Как только в голове возникают такие мысли, больные начинают кашлять, двигаться, значит им неприятно». У него «стереоскопия», т. е. остается в глазах то, что делают другие люди, а он должен это повторять. Вообще есть какая-то связь между ним и другими людьми. Начал молиться богу, хотя не верит в него, но делает это «как дикарь», «идолопоклонник», так как кажется, что кругом него люди выполняют религиозные обряды и он должен их повторять: «распорядок дня как-то связан с религией». Иногда люди кажутся больному «чертями или дьяволами в образе людей».

После восьми месяцев пребывания в больнице состояние больного заметно не изменилось. Он выписался, но вскоре снова поступил в таком же состоянии. Высказывает те же идеи самообвинения, преследования и особого значения. Убежден, что его подозревают в ужасных преступлениях, ждет казни. Сообщает, что его невидимой силой использовали в гнусных делах, что он преступник, погибший человек, но вместе с тем не знает своей вины Уверен, что у него повидимому, какой-то органический недостаток, благодаря которому он не может жить в человеческом обществе: «не понимаю себя и людей». Говорит, что повидимому за ним систематически проводится наблюдение. Сообщил, что однажды в переулке на тротуар, по которому он шел, въехала автомашина и поехала по направлению к нему. Уверен, что это было не случайно. Как-то покупал сало в магазине и вскоре товарищ сообщил ему, что у него вырезали сальник; в этом тоже он видит какую-то связь, какое-то значение, но какие понять не может. Однажды он ездил в Павлов-Посад. На остановке вошла женщина, говорила о Павловом «пассаже» и многозначительно указывала на него; это означало, что его должны «ссадить», «посадить». При выходе из вагона он закурил папиросу. Неизвестная женщина попросила закурить, при этом она смотрела в сторону и делала кому-то знаки; больной подумал, что она была подослана. В простые обыкновенные слова вкладывается внутренний, «нехороший», «темный» для него смысл. И в его слова вкладывают особый смысл. Например фраза: «Дайте воды» — может означать «Дай те воды»: «те — это вы или я», «вода — это пустое, болтовня». Другой смысл: «Дай его в ады». Не понимает разговоров больных, т. е. «того смысла, который они хотят вложить в него», так как «простыми словами выражают сложные мысли» в зависимости от интонации, ударения и т. п. К нему они относятся с презрением, так как он не понимает их и не умеет разговаривать, как они. Больной часто испытывает при этом страх и тревогу.

Психический статус больного оставался без перемен вплоть до его выписки.

У больного параноидная форма шизофрении, которая тянется уже много лет. В этом наблюдении мы имеем хорошую иллюстрацию бреда отношения, который занимает доминирующее место в картине заболевания на всем его протяжении. Интерес представляет прежде всего самая эволюция симптоматики. Если на первом этапе заболевания (в 1930 г.) идеи отношения отражали переживание сексуальной неполноценности больного и являлись как будто «понятными», а в дальнейшем (1937 г.) хотя уже теряли этот характер, но оставались все же еще связанными в своем содержании со служебной ситуацией, то в 1940 году эта связь уже начинает теряться — мы видим порой у больного переживания магического порядка: больные кругом выполняют какие-то религиозные обряды, и он должен их повторять; люди уже кажутся чертями или дьяволами в образе людей. Демонстративным является особенно последнее пребывание больного в больнице с переживанием измененных отношений с человеческим коллективом. Помимо идей преследования и отнесения к себе жестов, слов, действий окружающих, у больного было еще непонимание обычных форм человеческого общения с явлениями подражания, с наличием иносказательного языка (жесты, интонация, символические действия, расчленение слов, ассоциации по созвучию и т. п.). Инозначащее понимание относится здесь почти целиком к тому, что больной воспринимает в окружающей человеческой среде, не распространяясь на абстрактные понятия и содержание прочитанного в книгах, как это имеет место в парафренических синдромах, о которых речь будет ниже.

Наряду с указанными бредовыми идеями отношения, особого значения, преследования, самообвинения, имеются также идеи воздействия с переживанием обнаженности собственного мозга (и субъективного мира), его доступности для других людей — чтение его мыслей и внедрение в него чужих.

Это наблюдение является весьма ценным для изучения бреда отношения и бреда значения. Возражением против объединения бреда значения с бредом отношения может служить указание на существование не эгоцентрических, т. е. не связанных с личностью больного бредовых идей и бредовых синдромов особого значения, например, бред конца мира (Ветцель).

Однако этот синдром представляет при шизофрении, видимо, большую редкость. Нам не пришлось иметь подобных наблюдений на протяжении многих лет. На основании наблюдения некоторых сходных картин можно предположить, что в основе его лежит онейроидное состояние, т. е. состояние своеобразно измененного сознания, обусловливающего особый фантастический космический характер переживаний, нередкий вообще в этом состоянии при шизофрении во время острых психотических вспышек. У некоторых больных имеют место картины, носящие переходный характер, в которых онейроидный компонент выражен нерезко и вся картина острого психоза богата параноидными переживаниями. Возможность появления бреда конца мира и сравнительная частота космического не эгоцентрического бреда вообще у эпилептиков в состоянии расстроенного сознания также указывает на особую основу и особый генез этих же бредовых переживаний при шизофрении.

Психопатологические особенности бреда отношения и бреда значения и их генез

При попытках изучения сущности и генеза бреда отношения многие авторы подчеркивали различные моменты в этом бреде и тех синдромах, в которые он включен. В старой психиатрической литературе, в которой бред отношения рассматривался в общем плане изучения паранои в качестве одного из ее проявлений, мы большей частью находим попытки выведения его, так же как и бреда преследования, из характера преморбидной личности и из аффективного состояния больных. Это неправильное акцентуирование роли аффективной сферы и конституции в учении о бреде отношения и преследования удержалось и в более поздней литературе, например, у Кречмера («Сензитивный бред отношения»).

Несмотря на то, что понимание сущности бреда отношения при шизофрении пошло не по правильному пути, все же некоторые авторы конца XIX и начала XX столетия клинико-эмпирически подметили и оттенили в этом синдроме его основные клинические черты — отнесение к себе и патологический эгоцентризм (С. С. Корсаков, Нейссер). Эти черты можно найти в различных стадиях его развития.

Пытаясь выделить тот основной стержень, который лежит в основе бреда отношения и бреда значения, при сопоставлении всех их клинических проявлений мы находим, что в клиническом плане наиболее существенным для него является формирование каких-то необычных взаимосвязей между больным и коллективом. Как будет видно из дальнейшего изложения, расстройство это еще больше, чем при бреде преследования, имеет отношение к нарушению второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой и отражает их диссоциацию. Больной постоянно чувствует себя поставленным в особое отношение к другим людям, всему коллективу — фиксирует на этом свое внимание, замечает к себе усиленное внимание, или, наоборот, пренебрежение, или даже деятельность, направленную против него. Различные психопатологические переживания, входящие в синдром бреда отношения, — на больного смотрят, о нем говорят (он в центре всеобщего внимания), или, наоборот, его избегают, игнорируют, ему делают намеки, прямые и замаскированные, словами, жестами, посредством предметов — являются выражением нарушения обычных нормальных взаимоотношений больного с человеческой средой, нарушением словесной сигнализации.

Уже при простом бреде отношения у больного имеет место неправильное восприятие обычных проявлений в коллективе: взглядов, смеха, разговоров и т. п. Улыбки, жесты, взгляды людей, не относящиеся к нему, случайно услышанные фразы больной относит к себе. Они как бы заменяют специфическую человеческую сигнализацию и влияют на поведение. При этом особое значение принимают слабые раздражители, а реальные факты и нормальная человеческая речь частично теряют свое значение. Это указывает на гипнотическое состояние в коре больших полушарий головного мозга (парадоксальная фаза).

При бреде значения нарушение деятельности второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой выступает еще более резко. В отличие от простого бреда отношения, при бреде особого значения больной не только относит к себе мимику, жесты и действия окружающих, но еще усматривает в них особый иносказательный смысл. Все или почти все, воспринятое больным в коллективе, является для него выражением иносказательного языка. Следовательно, здесь еще более четко извращаются взаимодействия между первой и второй сигнальными системами: текущие впечатления из окружающей жизни (первая сигнальная система) принимают характер особого языка. С другой стороны, отмечается и нарушение со стороны второй сигнальной системы — больные нередко жалуются, что не понимают обычной человеческой речи, что люди говорят с ними на особом языке знаков, намеков — «азбука Морзе», «азбука глухонемых», «шифр», «пантомима» и пр. Особенностью этого своеобразного иносказательного языка, завязывающегося в представлении больного между ним и людьми, является преобладание первой сигнальной системы над второй: это язык посредством воспринятых больным зрительно жестов, движений, действий и в меньшей степени слов; последние также принимают иной смысл по созвучию и другим признакам.

Можно выделить несколько разновидностей бреда значения. В первых двух разновидностях наряду с обычной речью больной воспринимает еще иносказательную речь; при этом в первой из них сигналами служат жесты и движения окружающих, во второй — действия. Примерами первой из этих двух разновидностей бреда значения могут быть следующие наблюдения. Больная С. полагает, что случайное прикосновение врача к ее носу означает, что врач ее водит за нос. Больной К. замечает, что окружающие больные часто прикладывают руку к голове. Это означает, что его считают психически больным.

Примерами другой разновидности бреда значения могут быть следующие наблюдения. Больной К., услышав игру на рояле, решил: это знак, что ему пора выписываться. Больной С. угощение его папиросами понял как намек, что он не смог бросить курить. Иллюстрацией могут являться также и ранее приведенные наблюдения.

Во всех этих и подобных им наблюдениях движения, жесты, действия окружающих людей, понимаемые иносказательно, являются для больных как бы новым языком, дублирующим нормальную речь и частично ее заменяющим. В словесном эксперименте у этих больных мы имеем различные нарушения словесных реакций, указывающие на нарушение деятельности второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой, что будет показано в соответствующей главе.

В третьей разновидности данного расстройства выступает извращенное понимание речи — словесной сигнализации. Любое услышанное слово может принимать для больного характер особого сигнала (намека), обращенного к нему, и соответствовать содержанию бредового синдрома. Например слово «Горький» (фамилия писателя) больной воспринимает как намек на свою горькую жизнь, слово «Борис» (имя) означает для больного, что он должен бороться (борись), слово «ванна» является намеком на конфликт из-за ванны и т. п.

В другой категории сама звуковая структура слова расчленяется больным на отдельные фрагменты, слоги, причем каждый из них приобретает для больного особое значение, чаще всего бредовое. Так, например, один больной слово «завтракал» воспринял как состоящее из двух слов: «завтра» и «кал». Больной Ор. фразу «я увидел человека» воспринял как «я увидел человека» и т. п. Во всех подобных случаях значение слова как общепринятого символа — сигнала сигналов, отображающих реальную действительность, нарушается. Оно приобретает новый смысл с ограниченным аффективно-эгоцентрическим (бредовым) содержанием. Этот симптом можно рассматривать, таким образом, как выражение нарушения второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой. Еще в большей степени это нарушение выступает в парафренических синдромах.

Особенностью нового инозначащего восприятия больным окружающего является нестойкость, непостоянство этого нового значения. Так, показывая больному повторно воспринятые в недалеком прошлом и истолкованные бредовым образом предметы, действия или цвета, мы не получаем идентичных ответов; больные могут сказать, что они уже ничего необычного не означают.

Таким образом, приобретаемый окружающими предметами и явлениями для больного новый, иной смысл не фиксируется навсегда. Это бредовое инозначащее восприятие появляется в определенные моменты, при определенных условиях, именно, чаще всего в присутствии людей, с которыми связываются ведущие бредовые переживания и которые как бы хотят дать понять больному что-то в иносказательной форме; это «что-то» является обычно подкреплением и конкретизацией ведущих бредовых переживаний. Большая часть примеров инозначащего восприятия и является выражением такого иносказательного языка между больным и окружающими людьми. Так, например, больная Н. во всех жестах, словах и действиях окружающих людей видела намеки, которые она называла «сигналами», «пантомимой» (врач потрепал ее по плечу — это значит: «надо выходить замуж»; няня вытирает стол — это значит: «снимитесь и уходите»; няни считают простыни — это значит: «муж», «замуж» и т. д.). Больная сообщает, что в отсутствии людей она не замечает никаких «знаков» или «сигналов» и воспринимает предметы обычно. «Когда нет людей, — говорит больная, — вещи немые, сигналов нет, но они появляются, когда входят люди». Если же эти инозначащие восприятия возникают в отсутствие людей, все равно люди мыслятся больным недавно бывшими, стоящими где-то за вещами и явлениями, подстроившими их соответствующим образом, чтобы дать что-то понять ему. Поэтому неудивительно, что в искусственной обстановке врачебного кабинета, при специально задаваемых вопросах о значении того или другого показываемого в данный момент предмета или действия последние не воспринимаются больным иносказательно.

Таким образом, бред особого значения является дальнейшим, более сложным проявлением того же расстройства, которое мы имеем при более простом симптоме бреда отношения, так как мы здесь имеем искаженное понимание всего, что служит общению и взаимоотношению людей, что является проявлением и продуктом человеческой деятельности; прежде всего устная и письменная речь и далее действия, вещи, могут восприниматься и пониматься в ином значении.

Уже при легких формах психотических состояний сначала изменяется отношение больного к другим людям, его личность выдвигается как бы на особое место в человеческом коллективе, далее нарушается правильное понимание всего того, что служит средствами общения и что исходит или может исходить из этого коллектива. Интересно отметить, что бред значения, т. е. восприятие окружающих предметов или явлений иносказательно, имеет место чаще всего при тех клинических картинах, при которых слуховые галлюцинации отсутствуют или слабо выражены. Эти два симптома, которые появляются при нарушениях главным образом второй сигнальной системы, в клинической картине как бы заменяют друг друга. Иногда больной может чувствовать себя объектом иного восприятия людей. Больная Н. утверждала, что все, что бы она ни делала, в глазах людей имеет другое значение: «Я дышу, читаю и это все означает по мнению людей другое, в это вкладывается иной смысл».

Иногда инозначащее понимание воспринятого может не быть отнесенным к себе. Сюда относятся те более редкие наблюдения, в которых устанавливается, что больные в речи, мимике и жестах окружающих их людей могут усматривать особое значение, не имеющее прямого отношения непосредственно к ним. Это может иметь место, например, у больных с парафреническим синдромом.

Для некоторых больных общественные явления больших масштабов, которые также тесно связаны с деятельностью людей, принимают другой смысл по сравнению с тем, который они имеют. Так, например, в первый год Отечественной войны у бредовых больных, почти, как правило, мы встречались с отрицанием войны; военные события: воздушные налеты, бомбардировки, разрушенные дома и т. п. представлялись этим больным маневрами, театральным представлением и другими явлениями, подстроенными людьми либо для неизвестных целей, либо чаще всего для того, чтобы ввести их в заблуждение. Сюда же относится и так называемая бредовая дезориентировка, при которой больные, находящиеся в больнице, утверждают, что кругом происходит инсценировка, комедия, что окружающие больные и персонал — замаскированные актеры, родные подменены и т. д.

Таким образом, все приведенные клинические наблюдения убеждают нас в том, что в симптомах бреда отношения и особого значения имеет место нарушение второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой — их диссоциация с патологическим преобладанием первой над второй: смысл черпается не из слов, а из жестов, показываний предметов, действий и пр. В возникновении вышеприведенных симптомов значительную роль играет гипнотическое состояние коры, охватывающее именно те функциональные системы, которые имеют отношение к рече-мыслительной деятельности как специфически человеческой функции (вторая сигнальная система): при этом в расстройство закономерно вовлекается и первая сигнальная система, неразрывно связанная со второй. Наличие фазовых состояний обусловливает то, что ранее безразличные для больного раздражители (слабые раздражители), например, случайно услышанные слова, на больного оказывают действие одинаковое с обращенной к нему речью (уравнительная фаза) или даже более сильное (парадоксальная фаза).

Законно поставить вопрос, откуда же происходит эта тенденция «отнесения к себе» всех происходящих явлений в окружающем — особенность, характеризующая бред отношения во всех его стадиях и могущая находить в дальнейшем свое выражение в бреде величия? Нет никаких сомнений, что в основе этой тенденции лежат своеобразные патофизиологические механизмы, хотя на современном этапе развития патофизиологии мы не можем еще сказать ничего достоверного о их сущности. В порядке гипотезы можно предположить, что собственная личность (собственное «я») больного, патологически измененная, принимает для него при шизофрении характер патодинамической структуры, которая вместе с тем является «очагом большой деятельности» (Павлов), притягивающим к себе все, даже безразличные раздражения, падающие на кору больших полушарий.

 

Глава пятая

Бред воздействия

Бред воздействия является составной частью общего синдрома воздействия, который вследствие своей яркости и четкой отграниченности являлся предметом многочисленных исследований; он выступал в них под различными названиями: «синдром влияния» (Кронфельд), «синдром внешнего воздействия» (Клод), «чувство овладения» (Жанэ), «синдром психического автоматизма» (Клерамбо) и др. Впервые четкое описание его, как было указано в обзоре литературы, мы имеем у В. X. Кандинского.

Под бредом воздействия понимаются психопатологические явления, выражающиеся в следующих утверждениях больного: 1) мысли его не принадлежат ему, они внушены другими людьми; или его собственные мысли похищаются и узнаются другими людьми, («чувство внутренней раскрытости» Кандинского); 2) действия его исходят не от него, а от чужой воли, они тоже внушены ему; 3) тело его и процессы, происходящие в нем, являются объектом физического воздействия других. Отдельные больные говорят также о внушенных чувствах, образах, желаниях. Вообще все ощущения, переживания больного, физические и психические, могут казаться не своими, а чужими, являющимися результатом чужого насильственного психического или физического воздействия («отчуждение»).

Клинически различают бред психического и физического воздействия. Наиболее часто при бреде психического воздействия больные говорят, что находятся под гипнозом какого-нибудь лица или ряда лиц, которые подчиняют их волю своей, подчиняют их мысли или чувства, заставляют их делать или думать то, что хотят. При бреде физического воздействия больные чаще всего говорят о различных физических воздействиях на их тело (см. следующую главу). Часто оба вида бреда воздействия сочетаются в одной клинической картине, вследствие чего объединение их под одним общим названием вполне оправдано.

В настоящей главе мы будем говорить преимущественно о бреде психического воздействия. Последний в чистом виде по впечатлению автора встречается реже, чем бред физического воздействия. И та и другая разновидности бреда воздействия указывают на неблагоприятное течение шизофрении, иногда развивающейся в этих случаях на основе резидуальной органики (особенно бред физического воздействия) и плохо поддающейся лечению.

По сравнению с бредом преследования и отношения бред воздействия обладает одной своеобразной особенностью. Если в этих предшествующих формах бреда личность больного является объектом осуждения и гонения в пределах общечеловеческих взаимоотношений, то в бреде воздействия происходит необычное воздействие на тело больного (бред физического воздействия), или внедрение в самые интимные стороны его личности: чувства, мысли, волю — посторонней воли и мыслей. При этом сам больной часто уж не является только объектом различных действий, исходящих из человеческого коллектива, а невольно вовлекается самой интимной сущностью своей в эти действия: он принуждается мыслить, чувствовать, говорить, действовать под чужим влиянием. Эти особенности, характеризующие бред воздействия, заставляют с самого начала предполагать, что в основе его лежат более глубокие нарушения личности больного, чем в бреде преследования и отношения. В силу этого он наиболее патогномоничен для шизофрении.

Эти две стороны синдрома воздействия — воздействия извне и переживание изменения собственной личности — давали основание различным исследователям, после В. X. Кандинского, фиксировать внимание и переносить центр тяжести в объяснении сущности этого синдрома то на одной, то на другой из его особенностей. Одни авторы более подчеркивают момент воздействия, другие, к которым относится большая часть французских авторов, в своем учении о «психическом автоматизме» акцентуируют пассивность, безучастность личности больного к происходящим в нем психическим процессам — интеллектуальным, эмоциональным или волевым. Эта концепция психического автоматизма отличается, однако, неясностью и даже противоречивостью у различных авторов. Так, если одни пытаются психологически понимать его, сопоставляя переживание автоматизма при бреде воздействия с чувством «потери свободы» у психастеников (Селье, Жане), так как у них обычно отмечается слабость воли и потребность в чужом руководстве, — другие понимают его как органическое нарушение, имеющее патогистологическую и патофизиологическую основу. Так, для Клерамбо и Миньяра собственно бред воздействия является интерпретацией больным «автоматизма», который сам по себе обусловлен органически и физиологически.

Совершенно необоснованными являются попытки психологизирования синдрома воздействия, являющегося всегда выражением болезненного процесса. Представляя в своих рудиментарных стадиях некоторое сходство с невротической застенчивостью, он тем не менее клинически и патогенетически отличен от нее. Что касается теории психического автоматизма Клерамбо, то во-первых, патофизиологические и патогистологические рассуждения его о природе психического автоматизма являются чисто вербальными, не базирующимися на каких-либо объективных данных, во-вторых, эта теория не объясняет собственно происхождения бреда, сводя генез его ко вторичным интерпретациям больных. Кроме того, представления Клерамбо об анатомической (гистологической узко топической) основе синдрома не соответствует его клинической дифференцированности, иногда аффектогенной избирательности его появления и направления, придающей ему функциональный отпечаток. Можно думать, что в основе синдрома воздействия лежит тонкий дифузный процесс токсико-органического характера, вызывающий патодинамические изменения, обусловливающие нарушение глубоких основ личности. Эти патодинамические расстройства понятны с точки зрения учения И. П. Павлова, как нарушения правильного соотношения процессов возбуждения и торможения и формирования патологических условных связей. И. П. Павлов со всей определенностью указал на роль преобладания тормозного процесса с наличием ультрапарадоксальной фазы в генезе «чувства овладения» (относящегося к синдрому воздействия).

Помимо явлений так называемого психического автоматизма, т. е. пассивности, безучастии больных по отношению к собственным психическим процессам, необходимо подчеркнуть еще одну особенность в клинике синдрома воздействия, на которую указал В. X. Кандинский), именно момент «насильственности» — то, что психическое или физическое патологическое функционирование этих больных как бы навязано им извне, при этом навязано другими людьми.

Указание на это переживание «принуждения» или просто передачи больному чего-то извне другими людьми с характером насилия почти всегда содержится в высказываниях больных даже там, где весь синдром выражен еще не резко и где нет еще четко сформулированного бредового суждения.

Приводим наблюдения.

Больной С., 38 лет. Композитор. С 15 лет у больного отмечаются «невротические явления», выражающиеся в состояниях подавленности. Явно болен лет 8, четко оформились основные симптомы настоящего состояния; больного без причины в присутствии людей стало охватывать волнение, стал чувствовать какие-то токи, идущие к нему, казалось что на него смотрят, говорят о его недостатках, подкапываются под него, испытывал головные боли. Состояние периодически ухудшалось. В больнице, куда поступил в период ухудшения состояния жалуется на постоянное чувство «натянутости» в присутствии людей. При взглядах людей «парализуются руки и ноги» чувствует «одервенение», «скованность», «пропадает голос», «лицо становится напряженным», «прекращается дыхание». При взглядах на него людей больному кажется, что его «гипнотизируют», что «от людей исходят какие-то флюиды», «токи», «нити», испытывает страх, волнение, неловкость. Все эти явления отмечаются в большей степени в присутствии женщины или авторитетного лица. Все время кажется также, что на него смотрят, говорят о нем. Настроение часто бывает подавленным или апатичным. Жалуется также на головные боли, расстройства мышления.

Близкие к выше приведенным переживаниям отмечались и у больного Иб. 25 лет. Болен лет с 13–14. Постепенно стал малообщительным, подозрительным. Чувствует постоянную натянутость при людях. При взглядах людей «парализуются руки и ноги», чувствует «какое-то одервенение, пропадает голос». «Если подойдет человек весь меняюсь», говорит больной. При этом вместо улыбки появляется гримаса, лицо делается напряженным, перестает дышать. Не может разговаривать с людьми, чувствует скованность движений. Ощущает в себе наличие какой-то посторонней силы: «какой-то другой человек диктует, а я подчиняюсь, — это внушение». У больного отмечаются также идеи отношения: кажется, что о нем говорят, на него смотрят, иногда неясно слышит «голоса», «отрицательные эпитеты». Лечение не улучшило состояния больного.

Больной X. сообщает, что присутствие людей ему «безотчетно неприятно», при этом настораживается, становится тревожным, тоскливым; не может смотреть в лицо собеседника, уверен, что по глазам могут узнать его мысли, «обнаружить для себя что-то неприятное»; поэтому больной постоянно смотрит вниз. Больной Г. боится взглядов, так как посредством этих взглядов человек может что-то «отцедить» у него, «унести» что-то, принадлежащее ему.

Больной К. не может смотреть в глаза людям, так как ясно «вырисовываются зрачки», кажется, что его «гипнотизируют».

Во всех подобных наблюдениях бреда воздействия, начиная с его рудиментарных стадий, мы имеем формирование необычных взаимосвязей между больным и людьми. При этом патологические переживания и ощущения появляются обязательно в присутствии людей, часто в присутствии только определенных лиц, и исчезают при их отсутствии.

Близко к бреду воздействия стоит переживание «обнаженности», «открытости» своего субъективного мира для других людей, «чувство внутренней раскрытости», описанное В. X. Кандинским; при этом у больных часто «стирается грань между собой и другими людьми» (аналогичные переживания мы уже имели у больного Ор., приведенного в предыдущей главе).

Своеобразной разновидностью клинических проявлений бреда воздействия является переживание «отчуждения» собственных психических и физических процессов. У больных при этом часто возникают весьма сложные психопатологические картины.

Приведем наблюдение.

Больной Ф., 26 лет. Из анамнеза известно, что в детстве перенес небольшую травму головы с кратковременной потерей сознания. Окончил высшее учебное заведение (химический факультет) и уехал на работу в Ташкент, где заболел в 1944 году. Высказывал идеи преследования и воздействия: говорил, что им распоряжается какой-то человек, вел себя неправильно. Был привезен в Москву и помещен в психиатрическую клинику, где лечился инсулином. Было кратковременное улучшение. Был выписан, но вскоре поступил в больницу в связи с ухудшением состояния. В 3-й Московской психоневрологической больнице находился в 1946 году.

Со стороны соматической и неврологической сфер особых уклонений от нормы не отмечено.

Психический статус: в месте и времени ориентирован. Большую часть времени лежит в постели. Временами поведение правильное. В беседу вначале вступает охотно, но ответы часто неясны, непоследовательны. Говорит, что с ним творится что-то сверхъестественное: на него действуют какие-то две силы: «одна спасает, другая мучает». У него имеется двойник, кажется, что мучают кого-то другого. Больной уверяет, что не чувствует своего тела. Ночью к нему приходят какие-то два человека, покрывают его футляром, режут его, выкалывают глаза, но вместе с тем мучают не его, а другого человека, лежащего рядом; иногда кажется, что мучают какую-то девушку. Иногда больному кажется, что его тело попало в другое место, его режут и жгут а вместо него на кровати лежит искусственно сделанное чучело. Кто-то постоянно старается «подменить под него» и документы и тело. Кроме обычного, больной ощущает еще какой-то другой, невидимый мир, слышит «беззвучные голоса». В дальнейшем больной стал мало доступным. Проведенное лечение сульфозином особого эффекта не дало.

У больного, наряду с синдромом воздействия и отчуждением собственных ощущений, клиническая картина усложняется тем, что это отчуждение явилось основой для переживания двойника, который будто испытывает патологические ощущения вместо больного. Обращает на себя внимание также удвоение бредовых переживаний: два человека, две силы, два мира — симптом, который мы иногда встречаем в бредовых картинах.

Переживаниям воздействия у больных сопутствует иногда своеобразное аффективное состояние, иногда ощущения, носящие или явный или неясный характер (например, можно предполагать, что у больного С., описанного выше, подобные ощущения лежали в основе переживания токов и флюидов, о которых он говорил). Более четкие патологические ощущения мы находим у других больных, например у больного С., который сообщил, что находится длительное время под воздействием одной женщины, при этом чувствует, «как ее мысли проникают в его голову извне, сзади, через мозжечок».

У многих больных можно видеть совершенно ясно, что переживание воздействия возникает в состояниях, промежуточных между бодрствованием и сном. Жалобы, например, на воздействие гипнозом у них сочетаются с указанием на эпизодически наступающие состояния сонливости иногда с галлюцинациями или другими психопатологическими явлениями.

Приведем примеры собственных наблюдений.

Больной Т., 29 лет. В 3-й Московской психоневрологической больнице находился в 1949 году с диагнозом шизофрения. Рос и развивался нормально. В детстве перенес корь, скарлатину, дифтерит. Часто болел гриппом; три года тому назад заболел малярией, которая повторилась и в дальнейшем. Психическое заболевание началось после перенесенной малярии, стал испытывать «мимолетные усыпления», во время которых чувствовал слабость и сонливость; не смог учиться. Обострение наступило вскоре после перенесенного гриппа. На вечеринке почувствовал, что его гипнотизирует жена товарища, шепчет ему слово «спи», и у него при этом появляется сонливость. С этого же времени или несколько раньше появилась мысль, что за ним следят, считают его преступником, что его отравляют.

Соматически: тахикардия до 100 ударов в минуту, РОЭ 28, со стороны нервной системы отмечается ослабление реакции зрачков на конвергенцию и легкий нистагм при крайнем положении глаз.

Психический статус: больной вял, несколько манерен, малоподвижен. С больными общается мало. Сообщает, что «есть группа гипнотизеров, которые по временам его усыпают», при этом он чувствует слабость, сонливость, хочется прилечь, лишается своей воли, его заставляют повторять отдельные фразы, внушают разные мысли. Убежден, что на вечеринке его чем-то опоили и усыпили; он сразу почувствовал, что ничего не видит; слышал голоса, появилась слабость. В больнице плохо спит по ночам, при этом временами чувствует на себе воздействия гипнотизеров, о чем говорит неохотно. Днем больше лежит, повидимому, имеются слуховые галлюцинации. Лечение инсулином, сульфазином и сном эффекта не принесло. Выписан без заметного улучшения. После этого больной поступал еще несколько раз в этом же состоянии.

Больная Б., страдающая шизофренией, утверждала, что на нее действует «наводкой» и внушением «дворник татарин» так, что она не может говорить; «ударяет в голову», «расшибает внушением», «глаза тяжелеют, занавешиваются, хочется спать». Иногда при этом видит танцующих женщин, слышит слова, что дочь убита и т. п.

Повидимому, в основе этих состояний лежит торможение коры больших полушарий, носящее более или менее диффузный характер, но с преимущественным торможением во второй сигнальной системе. Можно думать, что при этом имеют место и фазовые состояния. Существенно, что и аффективные, и сенсорные, и сноподобные переживания больных часто связаны с окружающими их людьми, приписываются им, возникают избирательно по типу условных связей (в присутствии или при взгляде определенных лиц и т. п.) Представление о воздействии со стороны определенных лиц возникает у больного обычно одновременно с восприятием жестов, действий, случайных взглядов этих людей. Говоря о воздействии электрическим током, химическими веществами или лучами, больной обычно предполагает и людей, управляющих этими воздействиями, чаще всего посредством особых аппаратов; обычны указания больных в этом смысле на лаборатории, научные институты, «научные коллективы телевидчиков» и т. д. Самую квалификацию воздействия в качестве тока, гипноза, радио или другого способа следует считать индивидуальной интерпретацией больного; она варьирует, меняясь в зависимости от эпохи с ее техническими достижениями, степени развития личности и ее способности усваивать смысл этих достижений и терминов и использовать эти знания для соответствующих интерпретаций. Выбор больным объяснения способа воздействия на него стоит также в связи с тем направлением, в котором переживается воздействие, т. е. касается ли оно психических или соматических процессов. В одном случае больные предпочтительно говорят о гипнозе, в другом — о воздействии лучами, аппаратами и другими физическими или химическими способами.

Вопрос о характере нарушений, лежащих в основе бреда воздействия, ввиду сложности этого синдрома особенно труден. В бреде физического воздействия роль патологических ощущений выступает совершенно ясно, но и в бреде так называемого психического воздействия, как было сказано выше, не отсутствуют патологические ощущения или симптомы нарушения функции сна и бодрствования, указывающие на торможение коры больших полушарий головного мозга. Уже говорилось выше также, что клинико-психопатологические особенности бреда воздействия заставляют предполагать нарушения, глубже затрагивающие личность больного, чем это имеет место при других формах бреда, мысли больного и все его интимные субъективные переживания как бы выворачиваются наизнанку, делаются открытым достоянием других людей (угадывание мыслей и чувств — «чувство внутренней раскрытости»), или чужие мысли вторгаются в психику больного. С другой стороны, переживания больного теряют свой субъективный характер, принимают для него, чуждый внешний непроизвольный характер, совершаются помимо него, т. е. возникают насильственно. Эта потеря больным чувства спонтанности и субъективности дает основание предполагать, что при данном синдроме имеет место нарушение каких-то механизмов, участвующих в формировании сознания «Я» (субъективного мира).

Какие именно физиологические механизмы лежат в основе сознания «Я», чувства субъективности психических процессов — вопрос чрезвычайно сложный. Попытку приблизиться к его разрешению мы находим у предшественника И. П. Павлова, великого русского физиолога И. М. Сеченова в его классическом труде «Рефлексы головного мозга». Он указал, с одной стороны, на роль процессов торможения в коре головного мозга для формирования субъективной психической жизни человека, с другой — на роль неопределенных темных ощущений в полостях груди и живота в качестве основы самосознания. В основе явлений самосознания, по мнению И. М. Сеченова, «лежит не что иное как более или менее сложный рефлекс»).

Применительно к описываемым патологическим явлениям при бреде воздействия можно в порядке гипотезы высказать следующие соображения. Как известно, субъективному процессу мышления сопутствуют легкие интероцептивные раздражения, идущие в кору из органов речи: губ, языка, и являющиеся источником смутных ощущений и едва заметных движений, И. П. Павлов с полным основанием объединил речь и мышление в одном понятии — второй сигнальной системы. Оставаясь почти незаметными для здорового человека, при психозах, в частности при шизофрении, в связи с торможением коры головного мозга, эти ощущения могут приобретать более отчетливый характер, что и может придавать субъективным процессам больных (в основном это процессы мышления) характер чуждости, деланности; при этом теряется чувство их субъективности. У некоторых больных в связи с этим возникает переживание вкладываемых готовых мыслей и слов. С другой стороны, и полное исчезновение указанных смутных ощущений может обусловить переживание потери произвольности собственных психических процессов — чувство автоматизма. Необходимым условием для возникновения собственно бреда воздействия, как системы неправильных суждений (в отличие от переживания автоматизма без бреда), является более диффузное и глубокое торможение коры с фазовыми состояниями. Наличие последних (особенно ультрапарадоксальная фаза) объясняет нам часто своеобразное содержание бреда воздействия. Так, например, переживание воздействия, «внедрения» в тело и психическую жизнь носит характер насилия, касается преимущественно моральной стороны и отображает морально неприемлемые для больного, противоречащие всему складу его личности тенденции. Физическое воздействие часто касается половой сферы: больной становится объектом извращенных половых актов. Переживание насилия над волей может заключаться в том, что больной чувствует, что его толкают к актам агрессии, которые сам он осуждает, заставляют вопреки его воле заниматься онанизмом, нарушать режим в больнице, браниться и т. д.; люди, угадывающие мысли больного, рассказывают ему (в галлюцинациях) отдельные факты из его прошлой жизни, достойные осуждения и порицания. Эти особенности содержания синдрома воздействия, так же как и многих галлюцинаторно-параноидных синдромов, становятся понятными, если допустить наличие фазовых состояний в клетках коры больших полушарий. Вследствие этого для больного приобретают значение слабые раздражители: в норме не влияющие на поведение мысли и переживания (парадоксальная фаза), а также появляются чуждые, отвергаемые здоровым человеком, мысли, чувства и т. п. (ультрапарадоксальная фаза).

Историческое формирование сознания и самосознания человека протекало в условиях общения людей друг с другом в процессах трудовой деятельности, в тесном взаимодействии с развитием речи и мышления. Отсюда становится понятным, что в патофизиологических нарушениях, лежащих в основе синдрома воздействия, основную роль играют нарушения второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой, и в смысле формирования патологических, как бы заменяющих речевое общение влияний (переживание гипноза), и в смысле появления слуховых галлюцинаций, чаше псевдогаллюцинаций. Чаще они носят характер «эхо» — повторения мыслей больного другими людьми, звучания в голове мыслей, принадлежащих другим и т. п. Близко к ним стоит переживание чуждости собственных мыслей, как будто вложенных кем-то другим. Характерно, что галлюцинации описываются больными в тех же словесных формулировках, что и переживание воздействия: больные говорят о передаче им голосов посредством гипноза, об угадывании их мыслей, повторение которых они слышат среди окружающих, о действии на них гипнозом посредством голосов и пр. Синдром воздействия и галлюциноз нередко сливаются и переходят друг в друга без резких границ. Часто больные не могут точно сказать, слышат ли они голоса или ощущают в голове передающиеся им чужие мысли: они обозначают то голосами, то чуждыми внушенными мыслями одно и то же явление.

Приведем наблюдения.

Больная Т., по ее словам, сначала слышала голоса соседок за стеной, которые говорили о ней. В дальнейшем она стала говорить о внушениях со стороны врача в виде «беззвучных разговоров умственного характера». При этом она чувствовала, как «чужая мысль дошла до мозгового центра откуда-то сверху и приказала»… «Это как гипноз». Кажется также, что ей внушают то, что она думает, как будто сама не думает. Больной Н. слышит голоса двух мужчин и двух женщин, которые рассказывают ему о телевизоре, электромагнитном поле и др. Чувствует их воздействие на свою нервную систему. «Точно колпак надет на мозжечок», «Тянут мысли из головы и заставляют думать о том, что не нужно», «Мозг находится под влиянием, затуманен, работает с механическим напряжением, а голоса запугивают — „умертвим!“». Больной С. слышит голос, который критикует его жизнь, обсуждает его поступки. Думает, что кто-то беседует с ним «сверхчувственно». Кроме того, испытывает ощущение, что кто-то «вытаскивает из головы скрытую мысль и она делается достоянием другого». Кроме того, больной думает также, что его мозг воздействует на людей и «устанавливается контакт взаимного притяжения».

Слуховые галлюцинации — «голоса» при синдроме воздействия переживаются больным как насильственное, часто физическое, внедрение в его психическую жизнь человеческих мыслей. Акустический компонент галлюцинаций в данном синдроме является не обязательным. Он понятен из близкой функциональной связи механизмов речи с деятельностью слухового анализатора.

 

Глава шестая

Бред физического воздействия

При трактовке бреда воздействия необходимо особо коснуться бреда физического воздействия, т. к. он имеет специфические черты. Спецификой его является то, что кажущееся физическое воздействие со стороны людей бывает направлено на тело больного, которое против его воли подвергается различным манипуляциям. Эти манипуляции с телом больного производятся либо непосредственно людьми, проникающими к нему, большей частью по ночам (его насилуют, истязают, уродуют половые органы, оперируют, переливают чужую кровь и т. п.), либо действуют на расстоянии посредством различных аппаратов или других способов (жгут электрическим током, колют лучами и т. п.). Особенностью всех этих переживаний является то, что все они носят характер насилия, тягостного или даже мучительного для больного.

Один из существенных вопросов по отношению к бреду физического воздействия издавна заключался в том, как рассматривать вышеуказанные описания больными своих переживаний: отражают ли они истинные патологические ощущения или представляют собой только яркие бредовые представления?

Различие в терминологии, употребляемой различными авторами, отражает также эти сомнения. В старых руководствах по психиатрии указанные переживания больных приводятся в качестве примеров галлюцинаций общего чувства, другие авторы говорят о психосоматических ощущениях, о парестезиях. С. С. Корсаков с присущей ему проницательностью, подчеркивал реальный характер этих ощущений, т. е. то, что больные действительно их ощущают. Н. М. Попов в 1897 г. говорил об иллюзорных восприятиях, лежащих в основе бредовых идей. Французские авторы применительно к этому синдрому чаще всего употребляют термин, выдвинутый Дюпре и Камю, — «сенестопатии», считая их в отличие от бреда реальными ощущениями, аномалией общей чувствительности (сенестезии). Вместе с тем эти авторы относят к ним и такие симптомы, как тоска, чувство пустоты, неспособность думать и т. п., что делает понятие о сенестопатиях совершенно неопределенным.

Такое разнообразие в понимании этого явления отчасти объясняется большим разнообразием переживаний больных. Если у одних больных нарушение сенсорной сферы несомненно, то у других больше выступает бредовая сторона — неправильное суждение. Мало удачным надо признать старое понимание этих явлений как галлюцинаций общего чувства. Если понимать под галлюцинацией восприятие, возникающее без внешнего объекта, то этот термин не может вообще быть применен по отношению к ощущениям, относящимся к общему чувству, так как эти ощущения и в норме (соматические, висцеральные) обязаны своим происхождением внутренним, а не внешним раздражениям и исключить их не представляется возможным. Самые же утверждения больных о физическом воздействии на них («вытягивают желудок», «электризуют половые органы», «чертят на теле» и т. п.), которого на самом деле не оказывается, являются ложными суждениями, не поддающимися коррекции, то есть подходят под категорию бреда.

Эта неувязка отражает общую неточность психиатрической терминологии, сложившейся на этапе недостаточного развития знаний в области физиологии и патофизиологии головного мозга. В настоящее время более углубленное изучение заболеваний центральной нервной системы показало, что ряд патологических ощущений, сходных с шизофреническими, встречается у органиков и имеет церебральную основу, как, например, ощущение увеличения или уменьшения конечностей, деформации тела и внутренних органов, исчезновения частей тела и т. п. Эти расстройства встречаются иногда наряду с другими патологическими ощущениями в синдроме физического воздействия, что говорит за их общую церебральную природу. Клинико-психопатологическое изучение многих больных с бредом физического воздействия, ярко и образно рассказывающих о переносимых ими физических мучениях, тоже говорит за то, что в основе их лежат патологические ощущения.

Приведем наблюдение, из которого это особенно ясно видно.

Больной Р., 35 лет. Холост, находился в 1-й Московской психиатрической больнице с перерывами с 1936 по 1938 год.

Отец больного умер от прогрессивного паралича. Двоюродная сестра по линии матери, а также мать больного — душевно-больные.

Больной со школьных лет был неусидчив, нетерпелив, никогда не мог довести до конца начатое дело. С коллективом товарищей был связан только формально. В пятнадцатилетнем возрасте тяжело переживал смерть своего товарища. Появились мысли о «бренности существования», долгое время снился товарищ, его похороны: «находился в каком-то тумане». Стал бояться похорон и избегал их. Такое состояние длилось приблизительно год. С этого времени отмечает у себя появление какого-то «чувства симметрии». Не мог видеть неровно стоящих предметов, неправильно лежащих вещей, должен был обязательно поправить: «косое положение напоминало гробовые формы». Стал педантичным и аккуратным. Часто проверял, хорошо ли заперта дверь, плотно ли закрыт ящик и пр. Вскоре после смерти товарища дядя больного заболел сыпным тифом. Зная, что тиф передается через насекомых, больной стал испытывать зуд во всем теле; казалось, что его кусают насекомые, не мог заснуть. Обратился к врачу, который не нашел никакого заболевания.

В шестнадцатилетнем возрасте перенес операцию аппендицита, при этом отмечались сильные боли, которые ощущал не только в полости живота, но и во всем теле. Боли, по его словам, были скорее «психические, чем физические». После уменьшения болей чувствовал общую слабость, к которой примешивалась какая-то тоска. После операции чувствовал себя удовлетворительно, продолжал ученье.

В 7-ом классе совершенно не занимался психологией, т. к. боялся, что, изучая законы психики, найдет у себя какие-либо «непорядки». В возрасте 16–17 лет перенес корь с осложнением на сердце. Когда узнал об этом, «сразу почувствовал свое сердце», стал прислушиваться к малейшим ощущениям, возникавшим в области сердца, стал усердно лечиться у врачей. Постепенно стал забывать о сердце, но долго еще старался быть осторожным, не ходил быстро. В 1921 году (19 лет), после некоторого напряжения в работе (в это время учился в вузе и работал корреспондентом) почувствовал слабость, повышенную утомляемость, стал хуже работать, в связи с чем обратился к невропатологам.

Проводились физиотерапия, общеукрепляющее лечение, после чего почувствовал себя лучше, приступил снова к работе. В 1923 г. перенес тяжело протекавший грипп, после чего снова почувствовал слабость, повышенную утомляемость, появилась тоска, пропал интерес к жизни, собственное существование стало казаться бессмысленным, хотелось его прекратить, приобрел даже револьвер, но не осуществил своего намерения, вследствие болезни отца и проснувшегося в связи с этим чувства долга. После некоторого перерыва снова приступил к работе, проработал до 1925 г. и был призван в армию. Через год заболел тропической малярией и «неврастенией» и был демобилизован. Работал секретарем, в дальнейшем занимал другие должности. Активность, которую проявлял больной вначале на каждой новой работе, скоро пропадала, появлялась подавленность, ослабевал интерес к работе. Наряду с этим нарастала сонливость, повышенная утомляемость, появлялись головные боли. Все последующие годы лечился у невропатологов и психиатров, несколько раз был в санаториях для нервнобольных, после чего чувствовал временное улучшение, хотя какая-то подавленность оставалась.

В 1936 году, после безуспешного лечения электризацией, впервые появилось ощущение каких-то токов проходящих по телу, подергиваний и мысль о том, что тело его «намагничено» Вскоре почувствовал, что им владеет какая-то «сила», что в нем «два человека» один — он сам, другой — какой-то беспокойный, буйный, одержимый этой силой. Эта сила, или «магнит», заставляла его кричать, бегать, вскакивать на койку, передвигать мебель и т. д. В то же время стало казаться, что один из врачей задался целью его отравить, для чего давал ему пить какое-то желтое лекарство. И когда он его выпил, сразу почувствовал перемену в своем физическом состоянии — «сместилась нервная система». Казалось, что его хотят убить. После выписки дома все время лежал, чувствовал, что находится «под влиянием токов», испытывал «адские боли» во всем теле. В 1936 году был впервые помещен в 1-ю Московскую психиатрическую больницу.

Соматически и неврологически — без особых уклонений от нормы.

Психический статус: сознание не расстроено, ориентировка правильная. В отделении ведет себя по-разному: иногда старается быть полезным персоналу, помогает в уходе за больными, выполняет канцелярскую работу; иногда отказывается выходить в зал, уединяется, лежит закрывшись одеялом. Много времени проводит за писанием писем родным, в различные учреждения и ответственным лицам. Режиму не всегда подчиняется, часто подолгу не встает, не умывается, не ест вместе с остальными больными. С персоналом вежлив, корректен Мимика вялая, несколько манерен, речь монотонная, высказывания однообразны. С врачом насторожен, высказывает не все, отказывается говорить о половой жизни и об ощущениях в половых органах, которые испытывает, как можно понять по некоторым его намекам.

Настроение почти всегда подавленное, часто плачет, во время беседы рыдает. Избавиться от своего тяжелою состояния, от всех страданий которые испытывает, решил путем смерти, предпринимает суицидальные попытки. Имеются идеи преследования, самообвинения, обвиняет себя в том, что в прошлом занимался онанизмом. Высказывает бредовые идеи физического и психического воздействия. Группа врагов с целью мести, при помощи где-то скрытой особой электро-радиоустановки, наэлектризовывает его «индукцией физиологического электричества». Он — «человек-электрод», «электро-моточеловек» и совершенно «автоматизирован и механизирован». Он никогда теперь не сможет владеть собой, а его психической и моторной деятельностью управляет особая радиотелефонная станция на расстоянии, она находится в распоряжении его врагов. Он постоянно находится под «внешним влиянием». Люди, находящиеся в радиотелефонной станции, передавая в его «наэлектризованный мозг» разные мысли, «думают за него», «сводят его с ума»; «лишают сознания». Он переносит тяжелые «средневекового характера муки», «дикие пытки тончайшего изуверского садизма»; страдания его носят физический характер: испытывает, по его словам, сильные боли в различных частях тела и во внутренних органах. Его желудок искусственно наполняется воздухом, вследствие чего он чувствует «адские боли» не может дышать. Чтобы уменьшить эти боли и «дергания в желудке», которые сильнее при наполненном желудке, он старается не есть. При помощи электричества его враги сжимают ему также шейные мышцы, затрудняют дыхание. Это приводит его в «бешенство» и поэтому он делается «буйным», не может владеть собой, чувствует «как будто на шее надет железный ошейник». Через эту же радиостанцию ему передаются голоса, внушают разные несвойственные ему мысли, внушают ему «разные я», таких он в себе чувствует несколько; мысли, взгляды и поведение этих «я» ему совершенно чужды. Он чувствует, как будто ему «вдвигают в голову разные диапозитивы» разных переживаний и мыслей. Голоса внушают ему разные циничные и преступные мысли, превращают его в преступника, заставляют его заниматься онанизмом, нарушать режим и т. д. Он не может от них избавиться при всем желании, он «паяц на воздушной привязи» при помощи «контакта физиологического электричества наэлектризованного организма с воздушным электричеством, получаемым радиотелефонной установкой». Голоса как бы «обволакивают мозг», они не носят характера звучности, он ощущает их в передней части головы, в области лба. По временам чувствует себя «как какое-то облако тяжелое и мохнатое», представляющее из себя электрический центр, вокруг которого особая электрическая атмосфера, действующая на всех. В своих многочисленных письмах и жалобах, адресованных в различные учреждения и прокуратуре, просит принять меры, оградить его от влияния этой радиоустановки. Родственников не хочет видеть, так как уверен, что он своим наэлектризованным организмом может плохо подействовать на своих близких и даже убить их. Предпринимая суицидальные попытки, со слезами потом говорит, что люди с радиостанции, управляющие его волей, парализуют все эти попытки, создают у него анестезию или делают так, что он парализован во всех своих действиях. Считает себя погибшим человеком. Состояние больного за время пребывания его в больнице резко не менялось. Переведен в колонию.

Яркие описания данным больным, страдающим параноидной формой шизофрении, своих переживаний убедительно показывают реальную чувственную основу имеющегося у него бреда физического воздействия. Слуховые псевдогаллюцинации включены в картину синдрома как часть общего переживания воздействия на больного со стороны людей, дополняют и конкретизируют его.

Заболевание началось, повидимому, в ранней юности и сначала протекало благоприятно; при этом представляется возможным сопоставить развернутую галлюцинаторно-параноидную симптоматику с синдромами, возникавшими в ранних неврозоподобных стадиях болезни, когда еще без наличия бреда появлялись своеобразные ощущения в теле и другие ипохондрические переживания, тесно связанные вместе с тем с психогенными факторами. Ипохондрические идеи больного легко, в свою очередь, реализовались в соответствующих ощущениях. Эта легкость возникновения психогенным путем не только идей, но и ощущений и аффективных переживаний, связанных с телом, типа «невротических» в начальных стадиях болезни, является, повидимому, первым показателем кортико-висцеральных нарушений, обусловливающих «прорыв навязчивых интероцептивных сигналов в сферу сознания» (К. М. Быков) и нарушения в связи с этим всего психического функционирования. Переживание воздействия электрическим током включается на этапе развернутого заболевания сразу вместе с ощущением этого тока или магнита и не является, следовательно, интерпретацией этих ощущений. Почти одновременно появляются и другие бредовые идеи, связанные с людьми, наряду с потерей переживания как своей телесной обособленности, так и отграничения своего субъективного мира. На последнее указывает переживание психического воздействия и постороннего управления субъективными психическими процессами больного. Эти собственно бредовые переживания обязаны своим происхождением, повидимому, торможению коры с фазовыми явлениями. Следствием нарушения деятельности коры головного мозга являются патологические продукции мышления больного — детализированная разработка в применении к себе различных теорий электричества.

Теория психического автоматизма в изложении Клерамбо обнаруживает особенно свою несостоятельность по отношению к бреду физического воздействия, так как ощущения, испытываемые больным в результате «физического воздействия», характеризуются переживанием автоматизма не более, чем обычные физиологические ощущения. Центр тяжести клиники данного синдрома лежит, таким образом, скорее в утверждении какого-то воздействия, производимого извне на физическую или психическую личность больного. Это воздействие имеет общий у всех больных характер насильственного овладения телом или психическою жизнью больного и управления теми процессами, которые обычно протекают независимо от посторонних влияний (деятельность сердца, желудка и пр.). Это суждение о воздействии нельзя вместе с тем сводить к интерпретации ощущений. Нередко встречаются больные шизофренией с жалобами на разнообразные сложные патологические ощущения, у которых, однако, бред не формируется (ипохондрическая форма шизофрении).

Особенностью патологических ощущений при бреде физического воздействия, заставлявшей сомневаться в их реальности, является их непостоянство, зависимость их появления от ситуации и переживаний больного. Эта легкость их появления и исчезновения заставляла неправильно предполагать их чисто «психический» бредово-галлюцинаторный характер. Однако следует указать, что именно при шизофрении не всегда может быть проведена грань между представлениями и ощущениями. При шизофрении можно отметить своеобразную особенность, заключающуюся в том, что психические переживания часто приближаются к соматическим ощущениям: мысли и другие психические процессы сопровождаются нередко ощущениями, локализуемыми больными в определенной части головы или в других частях тела. Имеются переживания, стоящие между представлением и ощущением. Представление боли или другого телесного явления может принять характер ощущения, а последнее может сопровождаться представлением. Психические переживания у больных шизофренией делаются, таким образом, более диффузными, неопределенными и приближаются к телесным ощущениям, уменьшается их дифференцировка.

На генез и своеобразие этих патологических явлений при шизофрении вообще и в особенности при бреде физического воздействия и ипохондрическом (см. соответствующую главу) проливает свет учение К. М. Быкова об интерорецепции, т. е. о тесной взаимосвязи между корой и внутренними органами (или кожными рецепторами) и исходящими постоянно из последних раздражениями, доходящими до коры и обратно.

Комплекс висцеральных (интероцептивных) раздражений, при нормальном состоянии коры заторможенных или носящих смутный характер, может приобрести, по К. М. Быкову, явно ощутимый характер в силу патофизиологических сдвигов в коре больших полушарий при ее торможении. Эти висцеральные раздражения могут, таким образом, стать источником патологических ощущений.

Отмечается большое многообразие клинических проявлений у больных с бредом физического воздействия; при этом на одном полюсе стоят яркие выразительные описания ощущений, на другом — лишь переживания воздействия, приуроченные к физиологическим ощущениям, не представляющим сами по себе особого своеобразия, и, наконец, имеются и совершенно фантастические переживания. Между этими разновидностями психопатологических явлений при бреде воздействия имеется ряд переходов. В основе всех этих вариаций лежит процессуальное расстройство, в которое входит, кроме нарушения интерорецепции, формирование патологических экстероцептивных условных связей. При этом нарушения возникают как в первой, так и во второй сигнальной системе (у больных могут возникать яркие представления и иллюзорные восприятия аппаратов, орудий и людей, мучающих их; нередко они слышат также голоса, предупреждающие о воздействии).

Не каждому своеобразному описанию больными своих бредовых переживаний соответствует идентичное адекватное ощущение. Так, например, один больной утверждал, что врачи вытащили ему мозг через пятку; но едва ли это бредовое заявление имело основу в каких-либо своеобразных ощущениях больного, идущих от головы к пятке. Тот же больной в другой раз утверждал, что ему вытащили мозг через отверстие после комариного укуса.

Надо думать, таким образом, что патологические переживания больных не носят характера остро болевых ощущений, но представляют из себя чаще тягостные неопределенные ощущения диффузного характера, иногда, впрочем, с преимущественной локализацией в тех или других участках тела или органах. Этому соответствуют жалобы больных на жжение тела электричеством, лучами; эти ощущения связаны большей частью с жизненно важными органами: сердце, желудок, половые органы и пр. Поведение больных с бредом физического воздействия, хотя и отражает тягостный, неприятный для них характер переживаний, однако, далеко не соответствует тем тяжелым физическим страданиям, о которых они рассказывают.

Основным фактором, обусловливающим все указанные расстройства, является определенная интенсивность и распространенность торможения коры с фазовыми состояниями, в силу которых собственно и формируется у больных бред с убежденностью в реальности, например, физического воздействия на их тело. Клинически в этом синдроме мы еще более ясно, чем при синдроме психического воздействия, констатируем элемент так называемого ониризма — нарушение функции сна. Обычно бредовые переживания больных приурочиваются к ночному времени, часто носят характер пластичности, стоят близко к сновидению.

У некоторых больных в процессе лечения удается проследить обратное развитие бреда, а именно, исчезновение бредовых утверждений при сохранении патологических ощущений.

Приведем наблюдение.

Больная Б., 36 лет. Находилась в Московской психоневрологической больнице им. Кащенко в 1952 году. Диагноз «шизофрения». Выросла в крестьянской семье. Училась мало, рано начала работать. 19 лет переехала в Москву. Работала на фабриках, часто без видимых причин меняла место работы, иногда говорила сестре, что ее «травят», плохо к ней относятся, вредят ей. По характеру была всегда необщительной, вялой, замкнутой. Замужем не была. В двадцатишестилетнем возрасте болела малярией, два года назад перенесла дизентерию.

Несколько месяцев тому назад почувствовала, что кто-то ночью подкрадывается к ней и выстригает у нее клоки волос; ощущала запах керосина, исходящий от ее белья, считала, что кто-то нарочно пачкает ее белье. Переселилась в общежитие. Там продолжало казаться, что соседки по общежитию ночью стригут у нее волосы. Замечала также, что они обсыпают мелом ее белье, пачкают ее вещи; ощущала запах гнили, по глазам окружающих видела, что они ее не переносят. Из-за этого уволилась с работы, ушла из общежития и снова поселилась у сестры, но там продолжались те же явления.

Соматически и неврологически особых уклонений не обнаружено. В крови лейкопения (4600), 42 лимфоцита и 1 плазматическая клетка.

Психический статус: в месте и времени ориентирована, психически больной себя не считает. Держится в стороне от больных. Малоподвижна, несколько манерна, малодоступна, отвечает на вопросы кратко, неточно, приходится по нескольку раз повторять вопросы, чтобы добиться ясного ответа. Мимика вялая. Все время однообразно улыбается. Эмоционально вяла, не обнаруживает каких-либо аффектов. Высказывает бредовые идеи отношения, воздействия. Считает, что к ней плохо относятся на работе, в общежитии и дома. Ночью слышала, как к ней подходили и выстригали у нее клоки волос, обсыпали чем-то ее белье, но встать не могла. В больнице ощущала действие электрического тока за ухом, неприятные запахи. Испытывала неловкость в груди: «что-то горит там и в животе». Вскоре стало казаться, что по ночам к ней подходят медицинские сестры и вырезают ей половые органы, мажут их мочой; чувствовала запах мочи, видела как будто во сне фигуры женщин, но пошевелиться не могла.

Уровень интеллекта низкий, неграмотна, не знает даже месяцев.

При проведении словесного эксперимента было обнаружено низкое качество словесных реакций на слово-раздражитель. Только в двух случаях (из 35 слов) получены индивидуально-конкретные словесные реакции. 10 реакций носили характер низших (отказные, подражательные, эхолалические), 23 раза отмечены словесные реакции типа примитивных объяснений, чаще с повторением слова-раздражителя или в виде целых предложений.

Приведем данные протокола словесного эксперимента.

FB2Library.Elements.Table.TableItem

Эти данные словесного эксперимента свидетельствуют о низком уровне интеллекта больной, возможно связанном с рано начавшимся шизофреническим процессом, а также зависят, повидимому, от торможения в коре больших полушарий.

Больная лечилась инсулином. Вначале состояние несколько обострилось, она стала злобной, стала активнее высказывать бредовые идеи. В дальнейшем с появлением шоков больная стала спокойнее. К прежним бредовым высказываниям относилась двойственно: «может быть вырезывают половые органы, может быть нет». После проведенного лечения больная оставалась также малоподвижной, вялой, жаловалась на неприятные ощущения в теле: «живот отваливается», «ночью все опускается вниз», «боль в крестце — там все изрезано», «в половых органах все воспалено», «из заднего прохода точно вываливается какой-то клубок». Но больная перестала утверждать, что это ей кто-то делает, она говорила, что это у нее «само по себе — болезнь». По словам больной, у нее теперь «волосы не стригут — они сами лезут». К бредовым переживаниям в прошлом критики у больной нет, продолжает считать, что медсестры вырезали ей половые органы, «чтобы она не вышла замуж». «Из матки все вырезали и там теперь пусто», говорит больная.

При исследовании по двигательной методике с речевым подкреплением А. Г. Иванова-Смоленского установлено, что условные реакции вырабатываются с трудом, носят нестойкий характер, легко исчезают. То же было отмечено и в отношении дифференцировок. Передача из первой сигнальной системы во вторую происходила с эхолалическим повторением слова-раздражителя.

Анализ полученных клинических исследований у данной больной представляет большой интерес. Прежде всего, интересна динамика бредового синдрома в ходе развития заболевания, отличающегося большой давностью. Вначале имели место идеи преследования и лишь в последнее время с нарастанием процесса появляется бред физического воздействия, характерный, согласно нашим наблюдениям, для более тяжелых стадий заболевания. Этот бред вначале не был связан с какими-либо явными патологическими ощущениями, однако в дальнейшем они появились и преимущественно в половой сфере. Переживания физического воздействия у больной имели место по ночам, когда, повидимому, в коре больших полушарий усиливалось торможение и ярче проявлялись фазовые состояния. На первый план в бреде выдвинулись интимные сексуальные переживания, которые подкреплялись соответствующими патологическими ощущениями в половой сфере. После инсулинотерапии, частично улучшившей динамику корковых процессов, можно было констатировать разрыхление бредовой структуры, появление двойственного отношения к прежним бредовым высказываниям, а также более четкое обнажение основы бреда, именно, патологических ощущений, которые проявлялись теперь в чистом виде.

Приведем еще наблюдение больной, у которой отмечался ясно выраженный онирический компонент бреда воздействия.

Больная С., 49 лет. С мужем давно не живет. Больна свыше 10 лет. Несколько лет назад ей стало казаться, что ее насилуют по ночам зять и ее дочь. Последнюю считала подмененной и превращенной в мужчину. По вечерам замечала, что дочь куда-то исчезает и вместо нее появляется другое лицо, похожее на мужчину, хотя и в ее платье. У себя дома больная также видела других мужчин. В Московской психоневрологической больнице им. Кащенко, куда она была помещена, оставалась мало доступной, отгороженной, высказывала в течение месяцев тот же бред: утверждала, что ее насилуют дочь, зять и другие мужчины, по ночам увозят в загородные местности. Об этих «ночных поездках» больная рассказывала, что «была где-то на рынке, в колбасной, видела перевернутые телеги; возили по различным притонам, где насиловали». Окружающих больных — женщин и врачей — женщин принимала за мужчин. По утрам чувствовала разбитость от перенесенных насилий.

При проведении словесного эксперимента обнаружено 60 % низших реакций (эхолалические, подражательные, звуковые, экстрасигнальные), свидетельствующих часто о торможении коры больших полушарий [30] .

Из этого наблюдения особенно ясно видно, что бред физического воздействия с патологическими ощущениями в половой сфере возникает в состоянии промежуточном между сном и бодрствованием. Ему сопутствуют сноподобные переживания (путешествия и т. п.). В основе этих психопатологических переживаний с ощущением физического воздействия и изменениями восприятия лежат фазовые состояния в коре больших полушарий. Стойкий характер симптоматики заставляет думать о формировании очагов застойного торможения.

Приведенные выше положения учения К. М. Быкова о кортико-висцеральных связях объясняют, почему переживания воздействия у больных шизофренией могут появляться, усиливаться или исчезать в зависимости от психогенных, а также соматогенных факторов. Соматогенные факторы могут вовлекаться в концепцию больного с бредом физического воздействия и даже служить основой этого бреда.

Бред физического воздействия у больных шизофренией бывает построен, таким образом, сложнее, чем «катестезический» бред у органиков в понимании В. А. Гиляровского. В основе последнего лежат патологические ощущения, соматогенно или церебрально обусловленные и находящие отражение иногда в сценических образах, возникающих в связи с легким изменением сознания. Однако общий принцип построения его тот же, что и бреда физического воздействия у больных шизофренией. И в том и в другом случае имеет место различное по распространению и глубине торможение коры, т. е. состояние промежуточное между сном и бодрствованием, обусловливающее чаше всего диссоциацию сигнальных систем с преобладанием первой сигнальной системы над второй. Отсюда возникают элементы пластичности, образности, а иногда и фантастичности в картинах этих синдромов. И в том и в другом случае больные описывают целые сцены, большей частью ночных переживаний, в которых совершается физическое воздействие.

 

Глава седьмая

Галлюцинаторно-параноидные синдромы

Проблема галлюцинаций по своей обширности и многообразию связанных с нею вопросов требует специальной монографической разработки. Этой проблеме посвящены обстоятельные монографии В. А. Гиляровского и Е. А. Попова. Однако галлюцинации (преимущественно слуховые) у многих больных так тесно связаны с бредом, составляя с ним единый галлюцинаторно-параноидный синдром, что при изучении проблемы бреда и изложении полученных данных невозможно совсем обойти молчанием и симптом галлюцинаций. Прежде всего подлежит изучению взаимоотношение между галлюцинациями и бредом.

В литературе до последнего времени удержалась неправильная точка зрения о возможности вторичного происхождения бреда из галлюцинаций, во-первых, в качестве интерпретации самого факта галлюцинаций — голосов, во-вторых, в силу появившейся веры в реальность содержания галлюцинируемого (Вернике, Сегла, Клерамбо и др.). Больные с обильными слуховыми галлюцинациями как будто черпают свои бредовые убеждения из содержания своих галлюцинаций. И то и другое объяснение является наследием старой психиатрии, представлявшей себе психику душевно-больного наподобие нормальной.

Это понятие «вторичного бреда» чаще всего имеет применение в литературе по отношению к большой группе, составляющей довольно четко отграниченный галлюцинаторно-параноидный синдром, в котором на первом месте стоят слуховые галлюцинации. Эти слуховые галлюцинации сами больные трактуют как результат воздействия физическими аппаратами (радио, электричество и др.), находящимися где-то на расстоянии и управляемыми целыми коллективами людей или организациями. Эти организации, по заявлениям больных, большей частью враждебно настроены к ним, действуют на них в целях эксперимента, морального воздействия или наказания. Тот факт, что галлюцинаторные явления разного рода могут не сопровождаться соответствующей интерпретацией больных, а также необычная и непонятная (бредовая) убежденность больных, иногда одновременное, как бы одномоментное возникновение галлюцинаций и идей воздействия, говорит за отсутствие между ними простой причинной зависимости.

Еще менее обоснованной является точка зрения, что бред может черпать свое содержание из галлюцинаций, т. е. иначе говоря, тоже происходить из них, как будто галлюцинации являются чем-то внешним для больного. С другой стороны, ряд авторов французской школы (Клод, Жане, еще раньше Масселон и др.) впадают в другую крайность и совершенно исключают галлюцинации как своеобразный клинический симптом, перенося в нем центр тяжести на «убеждение в реальности». Эти авторы рассматривают галлюцинации только как своеобразную форму верования больных, идентифицируя их по существу с бредом, и отрицают целиком их сенсорную основу. Однако эта точка зрения противоречит опыту каждого клинициста, изучавшего галлюцинирующих больных путем расспроса о их переживаниях и наблюдавшего их в отделении, а также объективным данным электроэнцелофалографии (В. А. Гиляровский и М. М. Ливанов). При галлюцинаторных состояниях (слуховой галлюциноз) обнаружены изменения электрической активности мозга с очагами раздражения в височных долях.

Основанием для выведения бреда из содержания галлюцинаций послужили те наблюдения больных с галлюцинаторно-параноидным синдромом, в которых бредовая концепция как бы с самого начала была заключена в галлюцинаторную форму. Больные, высказывающие бредовые идеи, при этом обычно говорят, что узнают о них из голосов. Содержание этих бредовых идей может быть самым разнообразным. Бред может носить характер преследования, обвинения, угрозы, объяснений цели и характера воздействий на тело, или сказочного фабулирования и представляет иногда сложную систему, не отличающуюся от систематизированного бреда. Все виды бреда, встречающиеся без галлюцинаций, могут также быть заключены в галлюцинаторную форму. Это совпадение содержания некоторых галлюцинозов с содержанием бреда указывает на общие источники того и другого, на то, что эти психопатологические явления представляют собой единство.

В главе о бреде преследования уже говорилось, что переживание недоброжелательного, угрожающего отношения людей к себе у больных часто подкрепляется иллюзорным восприятием: больные видят угрожающие лица, жесты и пр. Обычное явление представляют те иллюзорные восприятия, при которых больные утверждают, что слышат в разговоре окружающих лиц относящиеся к ним слова, отдельные фразы и даже свое имя. На основании одних высказываний больных часто бывает невозможно отличить, имеем ли мы настоящие слуховые галлюцинации или иллюзорные восприятия, когда они утверждают, что слышат исходящие от окружающих лиц относящиеся к ним угрозы и бранные слова: «вор», «предатель» и т. п. Эти явления представляют собой переход к истинным галлюцинациям: голоса, слышимые сквозь стены, из потолка и др. Таким образом, мы имеем симптомы, переходящие от иллюзорных к галлюцинаторным восприятиям, которые сопровождают развитие бреда преследования. В развитии заболевания бредовые идеи обычно предшествуют появлению галлюцинаций, кроме одной категории больных, у которых сначала появляются обильные слуховые галлюцинации; однако и в этих случаях более точный анамнез устанавливает чаще всего, что заболевание началось много раньше с других симптомов.

Преобладание в клинической картине у больных с параноидными синдромами слуховых (речевых) галлюцинаций над зрительными понятно из того, что в бреде преследования, отношения, воздействия мы имеем, как было сказано выше, формирование патологических связей между больным и человеческой средой; при этом речь, как основная форма общения и выражения отношения людей друг к другу, специфически человеческая сигнализация, — должна вовлекаться в это расстройство в первую очередь (при ипохондрическом бреде, в основе которого лежат преимущественно нарушения интероцептивных связей, имеют место обычно не слуховые, а обонятельные галлюцинации).

В галлюцинациях при галлюцинаторно-параноидных синдромах конкретизируются бредовые переживания больных и те мысли, которые возникают под влиянием их, например мысли о собственной вине, возникающие в связи с преследованием, о грозящем, в связи с этим наказании, предположения о лицах, экспериментирующих над ними, и т. д. Чаще всего галлюцинации выражают не столько мысли больных о себе, сколько мысли и обвинения, предполагаемые больным у других людей о себе, против которых они горячо протестуют. Например, мы часто слышим от больных такие заявления: «Мне говорят, что я предатель, но это ложь!».

Бредовое содержание слуховых галлюцинаций по сравнению с бредом без наличия последних поражает иногда своей нелепостью. Так, один больной слышал, что его превращают в китайского мандарина, другой — в бегемота. По этой нелепости отдельных бредовых высказываний у мало доступных больных можно предполагать наличие галлюцинаций.

Сложный механизм слуховых галлюцинаций и часто указанное своеобразное — бессмысленное, противоречащее желаниям и установкам больных, содержание этих галлюцинаций находят понимание в свете идей И. П. Павлова. Именно в основе галлюцинаций лежат патофизиологические механизмы. По И. П. Павлову в основе слуховых галлюцинаций лежит патологическая инертность раздражительного процесса в клетках словесной системы (вторая сигнальная система). Эта инертность раздражительного процесса при шизофрении обусловлена токсическим фактором.

М. И. Середина) показала на основании патофизиологического исследования больных с алкогольным галлюцинозом, что в результате застойного инертного возбуждения, иногда одновременно с ним, могут появляться и фазовые явления во второй сигнальной системе. То же может иметь место и при слуховом галлюцинозе у больных шизофренией. Фазовые явления объясняют факт превращения смутных, отрывочных, еще не оформившихся мыслей больного в связную галлюцинаторную речь (парадоксальная фаза), а также делают ясным бессмысленное и противоречащее всем установкам личности больного циничное или антисоциальное содержание галлюцинаций (ультрапарадоксальная фаза). Мы касались уже роли этого патофизиологического механизма, которому Павлов придавал большое значение при объяснении генеза бреда преследования, когда «больной неодолимо считает реально существующим то, чего он боится или чего он не хочет»). То же нарушение категории противоположения в связи с ультрапарадоксальной фазой мы можем иметь и при галлюцинаторных синдромах.

Большая нелепость галлюцинаторного содержания, может быть, объясняется большей глубиной или диффузностью торможения при галлюцинозах (еще большая диффузность его в сновидных состояниях обусловливает полное противоречие сновидений реальности и опыту). Эротическая насыщенность, неприкрытый цинизм содержания слуховых галлюцинаций, иногда побуждение больного к самоубийству или грубой агрессии косвенно свидетельствуют также о торможении коры с положительной индукцией на подкорку, с которой связаны аффекты и сложные безусловные рефлексы, называемые инстинктами. В связи с этим галлюцинирующие больные всегда требуют особого наблюдения. Если в сновидном состоянии, с которым напрашивается здесь аналогия, смутные мысли, внешние раздражения и висцеральные ощущения у спящего конкретизируются в пластической, иллюстрирующей их форме сновидений, при галлюцинаторно-параноидном синдроме, развивающемся на фоне гипнотического состояния, имеет место также чувственное оформление основных параноидных переживаний, но в акустической форме слуховых галлюцинаций. При этом собственные смутные мысли или ощущения получают свое речевое оформление без активного участия в том больного. Отсюда они воспринимаются в качестве чужой речи, исходящей от другого человека. Так, например, при бреде преследования с слуховыми галлюцинациями больной от «голосов» может впервые узнавать о вменяющихся ему в вину преступлениях, о предполагающемся суде над ним, о различных наказаниях, или наоборот, о своем высоком назначении и т. п. При бреде воздействия голоса, забегая вперед, предупреждают больного о том или другом эксперименте, например, о жжении током, вслед за чем он тут же испытывает соответствующее ощущение и т. п.

Больной Д. узнал от голосов, что он не сын своих родителей, а подкинут ими. От них он узнал и об обстоятельствах своего рождения: о том, что его отец был в связи с домашней работницей и что она его мать. Голоса также говорят ему на любовные темы: «выворачивают грязные вещи» его прошлой жизни и сообщают о том, что над ним готовится показательный суд, его приговорили к казни, выжгут глаза, отрубят руки и т. п. Голоса появляются у больного периодически. В это время он становится тревожным, суетливым, ведет себя неправильно. По миновании слуховых галлюцинаций больной обнаруживает некоторую критику, поведение упорядочивается. Больной сообщает, что у него было предположение о существовании особых аппаратов, которые отражают тайные мысли, а голоса приглашали его в «кадры телевидчиков». По временам чувствует себя спокойно, понимает, что болен и находится в больнице. Потом «вдруг обстановка меняется, служащие кажутся стражниками, доктора — следователями, сам себе — опасным преступником».

Бред у этого больного, как и у других подобных, кажется на первый взгляд вторичным, т. е. возникающим вследствие реальности галлюцинаций и веры в содержание галлюцинируемого, а также в качестве интерпретации их. Однако это не так. Как в этом случае, так и в других содержание голосов соответствует бредовым восприятиям, а также смутным бредовым переживаниям больного, то предшествуя их ясному появлению, то следуя за ними и развертывая их. Мысли об аппарате, вначале носящие характер неуверенных интерпретирующих предположений, принимают объективную галлюцинаторную форму речи извне, в которой эти предположения развертываются, обосновываются и укладываются в бредовую систему о воздействующей организации и ее местопребывании, характере аппаратов и пр. Это подтверждение в речевой форме первоначальных интерпретирующих предположений способствует бредовой убежденности в их реальности, также и потому, что они соответствуют общему направлению бредовых переживаний.

Взаимоотношения между слуховыми галлюцинациями и бредом, таким образом, могут быть представлены в следующем виде. Бред не может происходить из галлюцинаций, и поэтому понятие вторичного бреда (бреда объяснения) не имеет под собой почвы. Пункт их клинического соприкосновения заключается в том, что содержание галлюцинаций часто отражает бредовые переживания и идеи больного, иногда до их ясного понимания больным. Галлюцинации и бред имеют общие источники своего возникновения в патофизиологических сдвигах в высшей нервной деятельности у больных шизофренией. В основе слуховых галлюцинаций лежит патологическая инертность раздражительного процесса во второй сигнальной системе, иногда с появлением в ней и фазовых явлений. В отличие от бреда эта инертность раздражительного процесса захватывает иные зоны, сосредоточиваясь главным образом в речеакустических областях. По И. П. Павлову, патологическая инертность раздражительного процесса может концентрироваться в различных инстанциях коры больших полушарий: «то в клетках, непосредственно воспринимающих раздражения… (первая сигнальная система), то в разных клетках (кинестезических, слуховых, зрительных) словесной системы (вторая сигнальная система) и притом в обеих инстанциях в различных степенях интенсивности: раз на уровне представлений, в другой — доводя интенсивность до силы реальных ощущений (галлюцинации)»). Указанным застойным возбуждением в клетках словесной системы обусловливается рече-акустическое оформление бредовых идей.

 

Глава восьмая

Парафренические бредовые синдромы

Принадлежность парафрении Крепелина к шизофрении в настоящее время мало у кого вызывает сомнения. Помимо клинических особенностей: благоприятность течения, длительная сохранность личности, эти больные отличаются от больных с обычными повседневными параноидными формами шизофрении своеобразием доминирующих параноидных синдромов. В картине последних мы видим новые симптомы по сравнению с рассмотренными выше, характеризующими обычную параноидную форму шизофрении, и вся эта картина отличается значительно большей пышностью, богатством оформления и многообразием.

Основные из этих новых бредовых симптомов, входящие или все вместе, или лишь частично в парафренические синдромы, следующие: 1) ретроспективные интерпретации; 2) конфабуляции; 3) ложные узнавания; 4) пышные бредовые идеи величия; 5) бредовое фантазирование; 6) своеобразные расстройства мышления. Первые три симптома входят чаще всего в один синдром. Их объединяет общая черта — включение в бред переживаний прошлого, частично реальных, но бредовым образом интерпретированных фактов, частично вымышленных — конфабуляций.

В литературе последнего времени у некоторых авторов имеется тенденция к рассмотрению парафрений в качестве непроцессуальных психозов, развивающихся на основе приобретенного шизофренического дефекта, и даже как своеобразных исходных состояний шизофрении (Аккерман, Берце, Бюргер и др.).

Несомненным является тот клинический факт, что пышные парафренические синдромы развиваются обычно у больных шизофренией, перенесших в прошлом шизофренический приступ иногда другого характера, но чаще с обычным параноидным синдромом. Парафреническая картина развивается, таким образом, чаще всего на следующем этапе заболевания, дебютируя появлением новой симптоматики, указанной выше.

Помимо этого и весь бредовой синдром трансформируется, принимая особо широкий размах и фантастическую неправдоподобную окраску в противоположность обычным картинам параноидной шизофрении, где он имеет более правдоподобное содержание; как правило, он обогащается яркими идеями величия. Этот новый парафренический синдром, как будет видно из последующих рассуждений, не может быть выведен из одного дефекта, являющегося следствием предыдущего психотического состояния, и рассмотрен как развитие личности на основе этого дефекта. Многие из указанных симптомов, не образуя связной системы, могут встречаться в острых шизофренических вспышках различного характера.

Симптом бреда величия чаще других парафренических симптомов встречается в острых шизофренических вспышках кататонического или другого характера. В дальнейшем он подвергается обратному развитию, хотя в параноидных формах шизофрении он встречается чаще не в начальных, а в последующих процессуальных стадиях, указывая на большую тяжесть расстройства, на дальнейшее распространение процесса. Он при мыкает иногда непосредственно к выраженному бреду отношения и значения, являющихся, несомненно, процессуальными симптомами. Рудимент его содержится в высказываемых предположениях этих больных, что о них особо заботятся, их готовят к особой роли и пр. Иногда и в параноидных формах шизофрении он развивается остро в течение нескольких дней или даже минут путем «интуиции».

Приведенные ниже наблюдения параноидной формы шизофрении являются примерами такого внезапного возникновения бреда величия и обратного его развития в острых психотических картинах.

Больной Л., 30 лет. Первый приступ шизофрении перенес в 1938 г. При этом имели место слуховые галлюцинации угрожающего характера, идеи отношения и преследования. После этого поправился и работал. С начала 1940 г. — наступило обострение; стал снова замечать преследование, слышал голоса, которые то угрожали ему, то его возвеличивали, говорили, что он — «большой человек». Видел машины, троллейбусы, людей, которые провожали его как большого человека. В больнице, куда он поступил в апреле 1940 года, слышит голоса, замечает особое отношение к нему больных, воздействие на него, особую речь. Обычной речи в этом состоянии больной не понимает; чувствует какую-то рассеянность в мыслях. Замечает, что по временам им овладевает какое-то воображение «не по образованию» — как будто он гений, перевернет весь мир; он один будет существовать для всего мира и т. п. Рассказывая о своих переживаниях, больной частично как будто понимает, что все это бессмысленно. Кажется, что за дверью над ним смеются. После лечения инсулином слуховые галлюцинации и бредовые идеи прошли, появилась полная критика. Выписался в хорошем состоянии.

Больная В., 33 лет, инженер. Заболевание выявилось в ясной форме год тому назад. Стала хуже усваивать читаемое, была как во сне, ощущала на себе влияние какой-то силы, несколько месяцев назад по ночам просыпалась и появлялись неожиданные мысли, что она особенный человек, большая артистка, Богородица или Орлеанская Дева, что ей предназначено совершить что-то большое и т. п. По утрам к этим мыслям относилась с критикой. Считала их результатом гипноза, называла их фантазиями. В дальнейшем развернулся параноидный синдром с преобладанием бреда особого значения.

Иногда эволюция хронически развивающегося систематизированного бреда начинается с рудиментарных стадий и совершается постепенно с последующим развитием бреда величия, иногда скачками с промежутками ремиссий, затихания или вялого течения процесса. Первые представляют наибольший интерес, поэтому остановимся на них подробнее. В них выступают более четко расстройства мыслительной деятельности. Со стороны формальной здесь можно говорить об интенсификации умственных процессов, ускорении течения ассоциаций в определенном направлении, наплыве мыслей. Больные сообщают об усиленном притоке мыслей, об овладевающих ими, рождающихся иногда помимо их желаний и усилия новых необычных мыслях, которые они часто называют «фантазиями». Это название, употребляемое больными уже в стадии зарождения и формирования бредового синдрома и в дальнейшем исчезающее и сменяющееся непреложным утверждением, свидетельствует, как можно думать, о сохранении вначале каких-то элементов критики, частичном понимании нелепости необычности рождающихся идей и правильной оценки недоумения, которые они могут вызывать у окружающих. В этой стадии больные и сами говорят иногда о нелепости появляющихся у них идей. Самая эта «потребность к размышлению», «приток мыслей» ощущаются больным как что-то новое для себя. Содержание бредовых продукций у одних больных представляет как бы повторение событий прошлой их жизни, иногда с обильными конфабуляциями, ложными воспоминаниями, анализ отдельных фактов с ретроспективной бредовой интерпретацией их в направлении бреда величия, как это мы имеем, чаще всего, при формировании бреда высокого происхождения и назначения; у других больных размышления касаются не столько их жизни, сколько различных общих явлений, фактов, теоретических научных или литературных данных; они подвергаются анализу, обработке, сопоставлению и из них формируется сложная бредовая концепция философского, религиозного, социального, научного содержания в качестве выдающегося открытия. В центре ее обычно стоит личность больного, либо в качестве гениального автора, либо основного действующего лица ее содержания.

Что касается структуры парафренического бредового синдрома, то известна классификация Крепелина, выделявшего систематизированную, конфабуляторную, экспансивную и фантастическую парафрении. Однако эта классификация может иметь только условное значение, так как в каждом парафреническом бредовом синдроме можно найти различные элементы этих парафрений. Значительно большее применение в отношении классификации систематизированного бреда вообще и парафренического в частности имеет классификация А. Г. Иванова-Смоленского, который, опираясь на учение И. П. Павлова о сигнальных системах, в отношении структуры бреда в зависимости от преимущественного поражения первой или второй сигнальной системы, выделяет образный — эйдетический и вербальный бред. Эта классификация вытекает из характера расстройства мышления, лежащего в основе бреда, и соответствует клиническим данным. В самом деле, если у одной категории больных на первый план выступают пышные бредовые продукции, носящие яркий образный характер, приближающиеся к фантазиям (в отличие от фантазий у душевно-здоровых они носят непроизвольный характер и недоступны критике), у другой категории больных выступает нарушение речемыслительной деятельности: поверхностные словесные сопоставления, изменение значения слов, разложение звуковой стороны слова (симптом, о котором было упомянуто в главе, посвященной бреду значения, но в данном синдроме он встречается особенно часто).

Приведем наблюдение больного, относящегося к первой категории.

Больной Л., 42 года. Находился в 1-й Московской психиатрической больнице в 1940 г. О своей прошлой жизни больной дает неточные сведения, переплетающиеся с бредом. Со слов братьев известно, что отец больного был алкоголиком, по характеру вспыльчивым, жадным. Дядя по матери был душевнобольным, страдал «манией преследования». Остальные родственники были здоровыми.

До 12 лет больной жил в деревне. Окончил сельскую школу, затем переехал с отцом в Москву, работал приказчиком, затем был взят на военную службу. Участвовал в империалистической и гражданской войнах рядовым; служил лет семь. Получил ранение и контузию. После войны работал в различных местах, часто их менял, бывали конфликты. В течение всей жизни проявлял некоторые странности, был излишне застенчив, замкнут, необщителен, скуп, мнителен, вспыльчив, очень беспокоился о своем здоровье, по многу раз мыл руки. Женат не был, имел случайные связи. Года за три до явного проявления заболевания, которое по словам родных началось с 1937 года, странности усилились, упрекал родных, что утеряли его документы о военной службе, уверял, что он был красным партизаном, что не соответствовало его документам, называл себя героем гражданской войны; усилилась раздражительность, стал часто пить (до этого пил умеренно).

В 1937 г. больной получил удар по голове, сознания не терял. Заболевание началось приблизительно через месяц после этого удара. Появилась мысль, что у него есть дочь, которую он якобы видел на улице уже взрослой и узнал. Слышал разговор на улице двух женщин: «вот сейчас узнаешь — родная кровь». Далее стал высказывать идеи отношения и преследования. Говорил брату, что какие-то люди преследуют его на улице и на работе, стал подозревать, что соседи настроены против него, сговариваются его убить. Стал подозревать и братьев, как соучастников заговоров его врагов. Казалось, что соседи подсыпают отраву в пищу, перестал готовить обед на кухне. В связи с этими переживаниями перестал работать; казалось, что на работе преследуют. Дома большую часть времени лежал, иногда как будто с кем-то разговаривал и смеялся. Говорил, что он незаурядный человек, работал с вождями, он их правая рука и пр. Рассказывал также о каких-то диковинных зверях, которых, якобы, видел во время войны. Два года находился дома, не работал, последнее время отказывался от еды, стал неопрятным, вследствие чего был помещен в больницу.

Со стороны соматической и неврологической сфер резких изменений не обнаружено. РВ отрицательная.

Психический статус: ориентирован в месте и времени, спокоен, вял, однообразен, много лежит, мало общаясь с больными. Мимика вялая. Спонтанно в беседу не вступает, окружающим не интересуется, высказывает лишь ипохондрические жалобы, жалуется на боли в ногах, слабость и т. п. Психически больным себя не считает, но больницей не тяготится. Настроение безразличное, но иногда бывает раздражителен, нарастает подозрительность. При расспросе высказывает пышные бредовые идеи, считает себя отравленным соседями Т-ми. Они подсыпали в пищу особое вещество «экзол»; замечал изменение цвета супа и чувствовал жжение после его употребления. Они также «улавливали его мысли особым аппаратом, пускали газ». Вообще соседи Т. являются членами организации, которая поставила себе целью его уничтожить, так как он является свидетелем их деятельности в эпоху гражданской войны; они тогда сражались на вражеской стороне. Соседка Т. на самом деле переодетая бандитка Строева, с которой он встречался в гражданскую войну. Он узнал ее, когда она шла по двору в своем прежнем костюме «с короной на голове».

В гражданской войне он занимал большие должности, был близок к власти, 5 раз был представлен к ордену, но ничего не получил; появлялись таинственные лица, которые этому мешали. После войны у него была «изъята память» о его работе; он получил удар в шею в лесу от белогвардейца, забыл обо всем и вспомнил все это всего два года тому назад. Чувствует, что из организма «что-то взято», «в нем нет упитанности, тяжести».

В эпоху гражданской войны много путешествовал в Донских степях. Там есть место — «ставка», в ней живут «зембы», это — род змей. Их глава — змей-гигант Зевс, он управляет жизнью. Его можно видеть теперь в зоопарке, для него там устроено помещение. В гражданскую войну он «приезжал к ним в ставку с поручением военного характера» У зембов образцовый порядок, иерархия: есть царь рода зембов, есть воины зембы, другие исполняют обязанности охраны, стоят на радиопередаче. Весь мир опоясан этими живыми существами, им все передается, у них связь со всем миром, они ведут мировую политику, живут в лесу. «Ставка» — это бывшее имение: там есть дворец в особом египетском стиле из металла. В нем живет главный земб-гигант. Ему 1600 лет, он перерождается, но может быть вечно живет, голова у него особого устройства, похожа на человеческую. Змеи не дышат, у них разряды «атмосферическим разрывом», током притяжения. У них в ставке очень высокая температура, вода была закупорена, забросана камнями. Ему пришлось откупорить эту воду, орошать сады. Там невозможно было дышать, лес был раскаленный, люди «в несколько часов делались черными». Оттуда нет возврата, но он «оказал им много услуг». Он был раджей войск зембов; редко кто достоин этой чести, но он достоин. После войны зембы были у него как-то в комнате. Он чувствовал их присутствие, но не видел, они таинственны. Кроме зембов в лесах Донской области он видел и других зверей: пумы, «ярши» — подобие льва, «пумбасы» — вроде тигра. Они выделяют особое вещество «экзол», которым в настоящее время его отравляют соседи.

Бредовые фантазии больного в деталях часто варьируют; под влиянием расспроса в процессе беседы он продуцирует новые подробности о жизни зембов, их дворце и пр., но основное ядро остается постоянным. Бредовая система преследования со стороны соседей имеет более стойкий однообразный характер. Кроме некоторых пунктов соприкосновения («экзол», которым его отравляют соседи, и гражданская война, как общий исходный пункт для путешествия к стану зембов и для столкновения с бандитами, теперь соседями), обе системы друг с другом не связаны. Соседка Т. не имеет отношения к зембам, она «маленький человек, бухгалтер», может быть она тоже ездит в зоопарк смотреть на зембов, «но не более того». Допускает, что в больнице тоже есть члены бандитской шайки, к которой принадлежит Т. Видел одного из врачей у Т. переодетым. Здесь также, по его словам, замечал признаки отравления. Казалось, что врач его допрашивал. Свои бредовые идеи больной высказывает не всегда охотно, довольно вяло, без экспрессии. Речь связная, формальные способности грубо не нарушены. Проявляет заботы о практических вопросах — пенсии и др.

Лечение амитал-натриевым сном особой перемены в состояние не внесло, но стал участвовать в трудовых процессах. Внешне больной оставался вялым, пассивным, однообразным. В таком состоянии был выписан.

У данного больного, наряду с банальными бредовыми идеями преследования, отношения, отравления, в процессе развития заболевания, которое скорее всего началось очень рано, развивается новая симптоматика, типичная для парафренических бредовых синдромов: ложные узнавания и фантастическое бредовое фабулирование, касающееся главным образом прошлого (конфабуляции).

Можно думать, что эти бредовые фантазии носят образный характер и соответствуют эйдетическому бреду, по А. Г. Иванову-Смоленскому, который связан главным образом с нарушениями в первой сигнальной системе.

Некоторые больные с данным синдромом были исследованы посредством специально разработанной нами модификации словесного эксперимента, преследовавшей цель выявления у больных образного мышления. Эта модификация заключалась в том, что больным предлагалось на слово-раздражитель отвечать не первым попавшимся словом, а описывать те образы или воспоминания, которые возникали у них в связи со словом-раздражителем. Учитывались реакции в пределах 12 секунд. Одни больные и при данной инструкции давали чисто вербальные или отказные реакции, больные с данным синдромом (с наклонностью к бредовому фантазированию) давали реакции, свидетельствующие о наличии у них образного мышления, иногда в виде ярких представлений, иногда в виде воспоминаний, то соответствовавших действительности, то носящих характер конфабуляций и фантазий.

Приведем наблюдение.

Больная Т., 48 лет. Работает на швейной фабрике. Находилась в больнице им. Кащенко в 1952 году. Из анамнеза известно, что больная росла живой, подвижной. Училась на курсах кройки и шитья. Работала портнихой. Из инфекционных заболеваний перенесла дифтерит, в 1945 году гонорею. Во время бомбежки в последнюю войну получила легкую контузию. Была замужем, муж погиб на войне; после этого были случайные связи. По характеру была добрая, веселая, общительная. Считала себя нервной, при менструациях бывали головные боли. После заражения гонореей стала «мнительной», казалось, что сотрудники между собой говорят про нее, считают заразной. Однако до последнего времени работала. Месяца за полтора до поступления в больницу больной стало казаться, что за нею следят, называют ее «лисичкой», «воровкой», «заразной». На работе кричали «шпионка». Стала портить работу, сожгла свои вещи, казалось, что ее отравили.

Со стороны соматической сферы явления цистита, в крови лимфоцитоз (48). Со стороны неврологической сферы небольшая анизокария, недостаточность конвергенции. В спинно-мозговой жидкости: цитоз 1 / 3 , белок 0,33  0 / 00 . Реакция Нонне-Аппельта +; Ланге 000122220, остальные реакции в пределах нормы, Р.В. отрицательна.

Неврологически — без отклонения от нормы (заключение невропатолога).

Психический статус: больная охотно вступает в контакт, но о своих бредовых переживаниях говорит неохотно, развертывает их лишь при расспросе и то неполностью. Жалуется на головную боль. Слышит замечания со стороны больных по своему адресу, например: «нос провалится», «академик идет». В дальнейшем появляются ложные узнавания, среди окружающих узнает врача, который лечил ее в детстве; в рентгеновском кабинете видела человека, к которому обращалась в 1946 году, отыскивая пропавшего мужа; его же увидела в приемной комнате во время свиданий. На прогулке видела каких-то ответственных лиц в военной форме, которые приходили сюда для нее и следили за порядком и за тем, чтобы ее лечение проводилось правильно; они приходили также ночью, среди них было одно лицо особенно ответственное. Что-то вообще делается для нее большое, от нее чего-то ждут. Считает себя способной, красивой, ее «отец тоже был особенным человеком». Иногда по ее словам у нее развертываются воспоминания, касающиеся ее прошлой жизни, припоминает отдельные события, появляются какие-то фантазии, например, что она королева и т. п. «Все, что читала и думала стоит перед глазами, как будто все так и есть», «все как-то невольно лезет в голову». Обо всех указанных переживаниях больная говорит отрывочно, речь не всегда достаточно последовательная, формальные способности резко не нарушены.

Больная лечилась инсулином, причем в процессе его проведения бредовые переживания побледнели. Выписалась со значительным улучшением.

Проведен словесный эксперимент до и после лечения, как по общепринятой, так и по модифицированной нами методике. До лечения словесный эксперимент дал низкие показатели: латентный период был равен 3 секундам (замедление); низших реакций было 14 %, многословных ответов в виде целых предложений — 18 %, повторение слова-раздражителя — 30 %. Четыре раза в словесном эксперименте из 50 слов повторялось слово «хорошо» и два раза слово «плохо». После лечения при том же словесном эксперименте получены лучшие результаты: латентный период остался таким же, но низших реакций оказалось всего 2 %, многословных — 14 %, повторения «слова-раздражителя» составили 10 %; прежняя стереотипия (повторение одних и тех же бессодержательных слов: «хорошо», «плохо») не отмечена. При проведении словесного эксперимента по видоизмененной методике до терапии получены результаты, указывающие на тенденцию у больной к образному мышлению (преобладание первой сигнальной системы).

Приведем некоторые данные из протокола исследования.

FB2Library.Elements.Table.TableItem

Большинство словесных реакций (22 из 40) носило характер ярких образных воспоминаний, подобных приведенным, касающихся различных событий из прошлой жизни больной; некоторые, как последняя из приведенных, свидетельствовали о живой откликаемости сферы ощущений и лишь небольшое число реакций, носило вербальный характер.

После проведенного лечения тенденция к образному мышлению, выявившаяся в эксперименте, если не исчезла окончательно, то значительно уменьшилась.

Приведем некоторые данные из протокола.

FB2Library.Elements.Table.TableItem

Клиническая картина, а также успех от лечения инсулином (несмотря на наличие отдельных неврологических симптомов, которые невропатолог расценил как несущественные, и некоторых изменений в спинномозговой жидкости) говорят о том, что больная страдает шизофренией. Впрочем, наличие какой-то нерезко выраженной органической основы, на которой протекает процесс, и природа которой остается неясной, не исключается. Кстати следует указать, что мы нередко встречали нерезко выраженные неврологические симптомы при выраженных параноидных формах шизофрении, чаще с парафреническими синдромами.

Больная поступила в больницу с галлюцинаторно-параноидным синдромом, типичным для параноидной формы шизофрении вообще, однако в дальнейшем у нее можно было наблюдать формирование парафренического синдрома; больная стала отмечать у себя наплыв образных воспоминаний, относящихся к прошлой жизни, частично носящих характер конфабуляций; одновременно стали появляться ложные узнавания, а также тенденция к идеям величия. Словесный эксперимент по общепринятой методике обнаружил у больной большое количество «низших» реакций, говорящих за наличие торможения высших речевых форм, а также многословных, указывающих, по А. Г. Иванову-Смоленскому, на «иррадиацию возбуждения, вызываемую сигналом и растормаживающую данное в инструкции ограничение реагировать одним словом». Эта иррадиация возбуждения, как указывает И. П. Павлов, может быть связана как с усилением, так и с ослаблением раздражительного процесса, а последнее может быть следствием того же торможения. Проведенный в тот же период времени словесный эксперимент по видоизмененной методике обнаружил у больной ясную тенденцию к образному мышлению, что соответствовало и клиническим данным. Таким образом, принадлежность данного бреда к «эйдетическому», по терминологии А. Г. Иванова-Смоленского, связанному преимущественно с патологией первой сигнальной системы в ее взаимодействии со второй, не вызывает сомнения. Значительное уменьшение образного мышления в эксперименте вместе с побледнением бредового синдрома после проведенного лечения говорят за то, что это преобладание образного мышления носило патологический характер, было обусловлено процессуально.

В этом случае, как и в предыдущем и других подобных, у больных отмечается особая тенденция обращаться к прошлому, принудительно перебирать события своей прошлой жизни и образно воспроизводить их. Эта своеобразная гипермнезия — оживление в памяти событий своей прошлой жизни (следовых раздражений), является симптомом, нередко встречающимся при параноидной форме шизофрении; он особенно характерен для парафренических синдромов, при которых этот симптом сочетается обычно с ложными узнаваниями — симптомом той же категории.

Приведем вкратце наблюдение больной с параноидной формой шизофрении, у которой эти симптомы выступают демонстративно.

Б-ная Ф., 48 лет. Находилась в Московской психиатрической больнице им. Кащенко в 1952 году. В молодости были какие-то психотические явления, о которых точных данных нет. Обострение наступило незадолго до поступления в больницу. Сначала появились идеи ревности, потом идеи отношения. Без всякого основания утверждала, что муж изменил ей с ее приятельницей и что последняя всем рассказала об этом; вследствие этого на больную все смотрят, относятся к ней с презрением, следят за нею. Совершила суицидальную попытку.

В больнице больная тревожна, подавлена, часто испытывает состояние сильного страха, кажется, что ее убьют, считают врагом народа, предательницей; на курорте, где она была недавно, мышь якобы отгрызла ей пуговицу от одежды; вследствие этого она является заразной, и из-за нее умерли некоторые ответственные лица. Все окружающие говорят о ней, намекают на ее прошлую жизнь. Замечает, что все принимает в ее воображении какой-то противоположный смысл. Например, кажется, что муж изменил ей и вместе с тем думает, что этого не было. Ей говорят, что сын придет, но кажется, что он не придет. Замечает, что у нее всплывают образы и воспоминания прошлого. Кажется, что видела раньше всех находящихся здесь, например, ее лечащий врач похожа на ее соседку Шуру, медсестра напоминает одного старичка, которого видела несколько десятков лет назад и пр. Когда окружающие называют фамилии, ярко всплывают образы давно виденных раньше лиц. Ярко всплывают также воспоминания далекого прошлого, например, как возила в детстве тележку, как ходила в церковь, а также, как встречалась с будущим мужем. Считает, что совершила много плохого в жизни. Поведение больной соответствует ее высказываниям, речь относительно связная.

Помимо указанной выше тенденции к образному воспроизведению прошлого у данной больной имеется также симптоматика, заставляющая с несомненностью думать о роли ультрапарадоксальной фазы, патофизиологического механизма, играющего, по мнению И. П. Павлова, существенную роль в патогенезе некоторых форм бреда (все имеет для нее, по ее словам, противоположный смысл). Можно думать, что и это оживление следов прошлых раздражений является выражением гипнотического состояния, вследствие которого следы бывших раздражений (слабые раздражители) играют большую роль, чем факты реальной действительности (сильные раздражители), — парадоксальная фаза.

При выраженных парафренических синдромах события прошлого воспроизводятся обычно в искаженном виде в сочетании с ретроспективными интерпретациями и образными бредовыми фантазиями (конфабуляциями).

Этот симптом был четко описан В. X. Кандинским. Он назвал его «псевдогаллюцинаторными воспоминаниями» и описал следующим образом: «Какой-нибудь измышленный факт, т. е. какое-нибудь представление, созданное фантазией больного, мгновенно становится псевдогаллюцинацией, зрительной или слуховой, и эта псевдогаллюцинация ошибочно принимается сознанием больного за живое воспоминание действительного факта, совершившегося в далеком или недавнем прошлом»). В. X. Кандинский подчеркнул (что соответствует и нашим наблюдениям) непроизвольный, несознательный характер данного процесса, что отличает его от нормальной деятельности фантазии. Указанные псевдогаллюцинаторные воспоминания являются одним из проявлений чувственного бреда, противопоставляемого В. X. Кандинским интеллектуальному.

К другой категории парафренических синдромов, при наличии у больных чаще всего той же тенденции — обращаться к прошлому, может быть отнесен бред, базирующийся на расстройствах мышления, являющийся по А. Г. Иванову-Смоленскому вербальным бредом. В нем особенно ясно выступают расстройства мышления и речи как единого целого. При этом можно видеть образование неправильных (так называемых паралогических) связей по случайным внешним признакам — ассоциациям по смежности, созвучию, контрасту, аффективному акценту, произвольное расширение границ понятий — изменение значения слов по тем же признакам, а также разложение звуковой стороны слов.

Так, у больного К. (с бредом высокого происхождения), который будет описан ниже, слово «небо» расчленяется таким образом, что каждая буква представляет новое слово, входящее в его бредовую концепцию: «Николай есть бог-отец». Бред вытекает также из следующих сопоставлений: 1) он «родился 25 числа», 2) его «отец Николай II умер 52 лет», 2) «в коробке 52 спички», 4) «революция была 25 октября, ровно через 25 лет после рождения» больного. «Если, — говорит больной, — переставить цифры в числе 25, получается 52; все это указывает, что миру суждено существовать до 1952 года».

Аналогичные продукции мы имеем и у других больных. Так, больная Г., в основе бредовой концепции у которой лежала идея объединения политики с христианством и искусством, расчленяет следующим образом слово «женщина»: «желаю еще научиться щебету искусства, науки, — Адаму», слово «чист»: «чаю искусство святое твое».

Письменные бредовые продукции больных изобилуют символическими чертежами, рисунками, схемами. Отдельные слова являются иногда исходными пунктами для целых бредовых концепций. Так, больной Ф. основывает свою бредовую концепцию на расчленяемых им словах: воздух (воз-дух) и атмосфера (ад — противоположность — рай, мозг, душа, центр, Москва). Слово при этом полностью теряет свое значение сигнала при общении людей друг с другом и средства обозначения общих понятий. Оно полностью отрывается от первой сигнальной системы — восприятий и представлений. Положение Павлова о том, что «с нарушением второй сигнальной системы отпадают все выгоды слова, все общие понятия, которыми мы ориентируемся в окружающем мире», полностью подтверждается клиникой шизофрении вообще и указанных бредовых синдромов в особенности.

Приведем наблюдение.

Больной К., 37 лет, находился в 1-й Московской психиатрической больнице в 1936–1938 гг.

Анамнез: со стороны наследственности патологии не отмечается. Рос тихим, вялым, но вспыльчивым ребенком. Окончил 6 классов реального училища, способности были средние, но очень любил читать по разным специальностям, больше всего исторические книги. С детства интересовался войной, любил фантазировать. Казалось, что родители хуже относятся к нему, чем к другим детям, все делают как будто «нарочно», считают дураком, унижают. Уходил в себя, был застенчив, неразговорчив, не любил людей, мечтал отличиться на войне, служить при дворе, интересовался жизнью царя и его любовницами. Любил читать романы фантастического характера, часто воображал себя героем прочитанных книг. Иногда уже тогда высказывал предположение, что он не сын своего официального отца, так как не похож на него, у него «аристократические склонности», и родители относятся к нему не как к родному сыну. Настроение больного было грустным, периодически наступала апатия, не хотелось выходить из дома, встречаться с людьми, периодически чувствовал прилив энергии. С 25-летнего возраста стал религиозным, мечтал уйти в монастырь, подальше от людей. В то же время любил «сильные ощущения». События жизни больного установить трудно, так как он привносит в анамнез бредовые измышления; много странствовал, менял места, по его словам, он служил 3 года в армии. После демобилизации был в различных городах, служил на различных должностях, большей частью по конторскому делу, несколько раз был женат. В 1936 г. служил в Уссурийской республике, жил в квартире директора вместе с женой, на которой женился недавно. Вскоре стал замечать, что директор ухаживает за его женой, они «перешептываются», ходят «с распухшими от поцелуев губами». По настоянию больного он с женой уехал в Москву. По дороге стал слышать какие-то странные разговоры, смех, замечал перемигивания пассажиров. Окружающие делали намеки, смеялись над ним, говорили, что его жена ведет себя безобразно, один пассажир рассказал, что к ней «стоит целая очередь мужчин». Больной слез с поезда на остановке, но там «весь город стал ходить за женой». Больной возмущался, упрекал жену. В конце концов был помещен в психиатрическую больницу, где пробыл месяц. После этого «начались издевательства». Делали специально так, чтобы больной ничего не мог купить, устраивали всегда очереди. Что бы больной ни спрашивал в магазине или столовой, этого никогда не оказывалось; когда хотел черного хлеба, предлагали белый и пр. Уехал в Москву к сестре, которая 30/IX—36 года поместила его в 1-ю Московскую психиатрическую больницу.

В больнице все казалось странным, непонятным. Вокруг велись непонятные разговоры. Например, больной слышал: «отдай четыре копейки». Постепенно, суммируя все и размышляя, больной «пришел к выводу, что „заточен“ в больницу как царский сын, что отцом его является Николай II, а матерью баронесса фон-Г., его любовница». Женой больного, как он понял, «была фрейлина Николая II, которая скрывалась под вымышленной фамилией». Вскоре ему стало понятно, что слова «отдай четыре копейки» означают «отдай четыре венца».

Больной узнал тайну своего рождения не только от царя, но и от бога. Первым звеном, послужившим к открытию этой тайны, было слово «небо», которое составлено из первых букв следующей фразы: «Николай есть бог-отец». Больной стал думать над этим и пришел к заключению, что если один из царей бог-отец, то кто-нибудь из предков или потомков такого государя должен быть богом-сыном или богом-духом святым. Николай I был богом отцом, его преемник Александр (по убеждению больного) был богом-сыном. Николай II — снова бог-отец, больной, которого зовут Александром, является его сыном. В прошлом он был на земле в лице Александра I, после его смерти управлял вселенной на небе, пока не пришла очередь снова родиться и управлять землей. Такое перевоплощение было с больным много раз «в течение 7 тысяч лет, пока существует мир». Наконец, больному «стало известно», что скоро конец мира, так как от «огненного ядра земли постоянно сгорает ее кора; год за годом она становится все тоньше и тоньше. Коры хватит только до 1952 года». О годе кончины мира, когда все сгорит, он узнал из следующего: 1) «он родился 25-го числа», 2) его отец «Николай II умер 52 лет», 3) «в коробке спичек 52 штуки», 4) «революция была 25 октября, ровно через 25 лет после рождения больного». «Если переставить в числе 25 цифры, получается 52». «Все это является прямым указанием, что миру суждено существовать до 1952 года». Подтверждение своих данных о конце мира больной находил в различных журналах в таких выражениях, как «мировой пожар», и пр. Одним из доказательств своего происхождения он считал то, что «родился в сорочке», кусочек которой будто бы ему показывала приемная мать. В больнице, по словам больного, его унижали и оскорбляли. «Все делалось нарочно», — нарочно открывали форточки, толкали его, били его, пускали запахи, подговаривали больных против него.

Физический и неврологический статус без отклонений от нормы.

Психический статус в 1938 году: больной ориентирован в окружающем, с больными избирательно общителен, держится независимо, режим часто не соблюдает. Отказывается во-время вставать, обедать в столовой, работать, ходить на прогулку. Вял, пассивен, ничем не занимается. Иногда целыми днями не встает с постели, иногда много рассуждает, спорит с окружающими, вмешивается в чужие дела: «за правду». Бывают вспышки возбуждения, во время которых склонен к агрессии, но вообще эмоционально беден. Мимика однообразная, на лице часто саркастическая улыбка. Доступен, большей частью охотно говорит о своих переживаниях, но иногда замыкается; рассказывает о себе эпически бесстрастно, невозмутимо, с видом превосходства над собеседником.

Больным себя не считает, ни на что не жалуется, по собственной инициативе в беседу не вступает. Говорит, что чувствует себя хорошо. Высказывает бредовые идеи с характером величия и преследования, описанные выше. Считает себя царским сыном и вместе с тем сыном божьим — «Мессией». Он может спасти и уничтожить мир. После его смерти вместо солнца будет висеть над миром красный фонарь и тогда перестанут говорить «белый свет», а будут говорить «красный свет». «Все предметы будут черными или кроваво-красными, вода будет как кровь». Однако, невзирая на свою «власть и права», он спокоен, он «ничего не добивается и не будет добиваться». Галлюцинации отрицает, однако сообщает, что по «невидимому телефону» грозят убить его крысами. Видел крыс, пробегающих в уборной. Считает, что невидимые крысы сосут его тело. Одно время хотели заразить его сифилисом, но это не удалось. На него действуют электричеством, гальваническим током, он чувствует «дуновение ветерка», в нос «ударяли разными запахами», вообще его продолжают подвергать в больнице различным унижениям. Он прощает людям все их прегрешения и заблуждения, в частности, свое похищение из царского дворца и воспитание под чужим именем в семье своих приемных родителей.

Бред больного носит стойкий характер, не поддается коррекции, систематизация его, повидимому, уже закончилась. Расцвет его, повидимому, относится к первому времени пребывания в больнице, и новые впечатления в него не включаются, но все сообщенное в анамнезе имеет для него значение и в настоящее время. Общий уровень умственного развития довольно высокий. В житейских вопросах ориентируется правильно. Формальные способности сохранены. Наблюдателен, знает, что делается в отделении, дает характеристики больным и персоналу. Речь довольно связная. Самооценка, как можно заметить по некоторым намекам, повышена, но говорить подробно на эту тему отказывается. Пребыванием в больнице тяготится, хочет выписываться, чтобы «поселиться в деревне и обрабатывать землю». Особенной активности в этом направлении не проявляет.

Можно предположить, что больной заболел шизофренией с юношеского, а может быть и более раннего возраста; острый дебют его относится к 35-летнему возрасту с проявления бреда отношения и бреда ревности. В дальнейшем, по мере развития заболевания, постепенно складывается бредовая система с бредом величия (бред высокого происхождения), опирающаяся на иносказательное понимание обычных слов, фраз, текстов и фактов и формально-словесное их сопоставление, а также и ложные воспоминания, относящиеся к юности.

Самая тенденция к образованию идей величия обусловлена процессом. Они выступают обычно в более поздних его стадиях. Фантастический характер бреда и его пышность заставляет думать об участии в его оформлении и «бредового воображения». Последнее, в отличие от психопатического, носит преувеличенный «разнузданный» и нелепый характер, не поддаваясь вместе с тем никакой коррекции и содержа в себе основное ядро эгоцентрического бреда величия. В период наблюдения больного выступали указанные выше вербально-мыслительные продукции, что заставляет отнести данный бред к вербальному, связанному преимущественно с нарушением второй сигнальной системы. Однако эйдетические и вербальные компоненты могут комбинироваться друг с другом. И в том и в другом случае мы имеем патологическую гиперпродукцию мышления с характером фантазирования.

Формирование бреда величия в парафреническом синдроме, т. е. в поздних стадиях шизофренического процесса, является закономерным. Его появление в поздних стадиях шизофрении, следовательно, уже при наличии дефекта, а также нередко при шизофрении на основе органической неполноценности головного мозга заставляет рассматривать его в клиническом плане как симптом недоброкачественный. Этому соответствуют и высказывания И. П. Павлова, касающиеся бреда величия как симптома раздражения мозга, деструкции).

Сначала указанный бред касается социальных взаимоотношений (больной считает себя вождем, монархом, гением, спасителем мира и т. п.), в дальнейшем он может распространяться и на область космических явлений и религиозно-мистических представлений: больной считает себя богом, сыном божиим, он может управлять силами природы, вызывать потоп, воскрешать мертвых, преодолевать колоссальные пространства и т. п. Таким образом бред величия в сочетании с абсурдными представлениями, которые противоречат законам пространственно-временных отношений, может принимать пышные сказочно-фантастические формы. Этот сказочно-фантастический бред имеет место и при конфабуляторно-парафренических синдромах, содержанием которых является чаще всего бред высокого происхождения, базирующийся на ретроспективных интерпретациях и конфабуляциях, однако он может иметь и любое другое содержание, касающееся прошлой жизни больного, например, фантастическое описание стран, где побывал больной, событий, происшедших с ним, встречавшихся лиц и пр.

Мы наблюдали подобный бред у описанного выше больного Л., который рассказывал со всеми подробностями об особой фантастической стране, населенной несуществующими животными, в которой якобы он побывал. Другой больной Д. с наличием того же синдрома в клинической картине заболевания рассказывал также о своей жизни в разнообразных странах: Англии, Америке, Китае и др., а также о своих многочисленных женах, являвшихся будто бы родственницами выдающихся людей (их вымышленные имена он подвергал звуковому анализу) и т. п. Иногда этот сказочный бред может относиться и к настоящему, а не только к прошлому. Так, больной Ш. утверждал, что под полом имеется особая подземная страна, населенная людьми; больная К. говорила о царстве черепах, которыми она управляет, и т. п.

Бредовые высказывания больных не обладают постоянством; развивая одну и ту же фабулу, высказывания больных могут варьировать в деталях в зависимости, например, от задаваемых вопросов или даже без них. Каждый раз могут появляться новые подробности, которые больные тут же во время беседы импровизируют, хотя общее направление бредовых фантазий остается более или менее постоянным. Так же экспромтом во время беседы больные могут высказывать различные фантастические бредовые идеи по поводу текущих впечатлений. Например, больной И. сообщает, что видел, как сестра взмахнула ключами и из них вылетела стая золотых мошек. Тот же больной рассказывает о системе сигнализации, существующей между санитарками и больными, обнаруживающейся в способе рассаживать больных за столом, подборе красок в их одежде, в манере носить тапочки и т. п. Например, тапочки, надетые у няни на пятке, означают: «больные молчите» и пр. Подобные высказывания часто не входят в какую бы то ни было систему, иногда не связаны с личностью больного, образуются экспромтом и носят все черты фантазий бредового характера, к которым сами больные относятся несерьезно. Этот синдром фантазирования чаще всего отграничивается нерезко от конфабуляторного. Отличием является перенесение в последнем событий в прошлое и их группирование вокруг личности больного; однако сами эти прошлые события являются такими же бредовыми фантазиями. Этот элемент воображения может быть выражен то в меньшей, то в большей пропорции и, наконец, обусловливать те сказочно-фантастические продукции со включением магических и космических явлений, о которых говорилось выше (перевоплощение в животных, совершение межпланетных путешествий, управление силами природы и т. п.).

При исследовании подобных больных посредством словесного эксперимента по общепринятой методике и описанной выше модификации мы, как правило, находили у них в выраженной степени образное мышление, относимое И. П. Павловым к первой сигнальной системе. Указанные бредовые продукции можно рассматривать не только как патологическое преобладание первой сигнальной системы, но и как следствие диссоциации сигнальных систем — отрыва их друг от друга.

Некоторые парафренические синдромы по своей фантастичности и пластичности представляют сходство со сновидениями. В период, предшествующий их развитию или в начале их развития, больные нередко указывают на то, что видят какие-то фантастические сны, которые они сначала отделяют от реальности, но которые в дальнейшем могут сливаться с действительностью. Однако при развившейся клинической картине заболевания нет каких-либо признаков торможения ни в мимике, ни в поведении: больные несколько эйфоричны, развязны, активны, в словесном эксперименте преобладают многословные реакции в виде целых предложений с резонерством, объяснениями и пр. Лечение больных с выраженными парафреническими синдромами в поздних стадиях заболевания обычно эффекта не дает, спонтанных ремиссий также, как правило, в этих случаях не наступает.

Все эти особенности заставляют рассматривать указанные синдромы там, где они в достаточной степени выражены, как выражение деструкции (поломки нервных механизмов) в головном мозгу у больных шизофренией. Этому соответствует также и тот факт, что различные симптомы, входящие в этот синдром, встречаются и при органических заболеваниях головного мозга, как, например, бред величия при прогрессивном параличе и при других органических психозах. Можно сопоставить конфабуляции, а также ложные узнавания при парафреническом синдроме с таковыми при органических заболеваниях с корсаковским (амнестическим) синдромом. Пышность, обилие конфабуляций у некоторых больных в подобных случаях выходит за пределы простого заполнения пробелов памяти. Закономерным явлением в корсаковском синдроме, так же как и в парафренических, следует считать ложные узнавания. Описаны наблюдения возникновения мифоманического синдрома и бредоподобного фантазирования в направлении идей богатства после травмы головы, обусловившей снижение памяти (мы также наблюдали подобных больных). Все эти симптомы при органических заболеваниях головного мозга не вполне идентичны с таковыми при шизофрении, но это совпадение свидетельствует о том, что парафренические синдромы ближе, чем другие бредовые синдромы, стоят к органическому заболеванию головного мозга.

Рассматривая, таким образом, все те новые симптомы, которые входят в парафренический синдром, следует признать их процессуальными, т. е. симптомами, являющимися продуктом дальнейшего и более глубокого распада рече-мыслительной деятельности.

Что касается слуховых галлюцинаций при парафренических синдромах, то ряд авторов отрицает истинный сенсорный характер галлюцинаций при парафрении, сближая их с расстройствами мышления или с фантазиями. Вопрос этот трудно разрешим объективно. Возможно, что углубленное патофизиологическое исследование сможет дать ответ на него. Клинически можно действительно отметить пышный характер содержания этих галлюцинаций, легкость их возникновения в любой ситуации по желанию больного, как бы стирание их границ с фантазирующим мышлением больного. Их близость к расстройствам мышления может являться подтверждением их происхождения в этих случаях из распада рече-мыслительной деятельности.

Следует указать, что парафренические синдромы не обязательно характеризуются сохранностью личности, как это подчеркивал Крепелин в отношении парафрений. Их можно встретить также у больных шизофренией с разорванным мышлением при наличии выраженного дефекта. Все вышеприведенные факты заставляют с уверенностью относить парафрению Крепелина к разновидности параноидной формы шизофрении.

 

Глава девятая

Ипохондрический бред

Бред физического воздействия, сопровождающийся патологическими ощущениями, является переходом к следующему виду бреда — ипохондрическому, основное обязательное ядро которого составляют представления и мысли, связанные с патологическими ощущениями, возникающими в собственном теле. Своеобразием чистого ипохондрического бреда, который можно было бы еще назвать бредом телесных изменений в отличие от других описанных выше форм бреда, является то, что в нем не участвуют или мало участвуют другие люди; он ограничивается только собственным телом больного.

В ипохондрический бред входят несколько его разновидностей. Принадлежность к той или иной разновидности зависит от того, в чем больной убежден. Он может быть убежден, во-первых, в том, что организм его патологически изменен, ощущая при этом в организме неопределенные соматические недомогания; во-вторых, что он болен каким-либо определенным тяжелым соматическим заболеванием, поражающим весь организм (рак, сифилис и др.) или какую-нибудь часть тела; в третьих, что изменились контуры его тела, например, больной чувствует, что стал похож на женщину, появились грудные железы, волосы приобрели другую окраску, уменьшился половой член и т. п.; в четвертых, что в его теле находится что-то постороннее, например, какое-либо животное, вызывающее различные неприятные ощущения, которые больной ясно испытывает и образно ярко описывает.

При пограничных, не бредовых синдромах больные только испытывают различные неприятные ощущения в теле, не имея какого-либо определенного убеждения относительно их причины; это наблюдается, например, при так называемой ипохондрической форме шизофрении, названной нами «сенестопатической». Она описана Г. Н. Момот, за последнее время К. А. Скворцовым.

Ипохондрический бред был описан С. С. Корсаковым под названием Paranoia neuralgica paraesthetica. Однако вопрос об ипохондрии в ее различных клинических проявлениях, как сообщает Д. Д. Федотов, разрабатывался русскими авторами много раньше, а именно, начиная с XVIII века (А. Т. Болотов, 3. И. Кибальчич, А. П. Богородицкий и др.).)

Ипохондрический бред при шизофрении близко стоит к катестезическому бреду, описанному В. А. Гиляровским, справедливо подчеркнувшим реальный характер патологических ощущений, отмечаемых больными. Однако многие зарубежные авторы (Шюле, Дюпре и Леви, Миньяр и др.) ошибочно рассматривали ипохондрический бред как интерпретацию патологических ощущений. При этом многие клинические особенности данного синдрома оставались необъясненными. Неясно, например, почему у многих больных с патологическими ощущениями, как, например, при ипохондрической форме шизофрении, бред все же не формируется.

У большинства больных шизофренией в параноидно-ипохондрических синдромах отмечается тесная спаянность ложных идей и представлений с ощущениями. Представлениям о нарушенных функциях организма чаще всего сопутствуют соответствующие ощущения; можно таким образом думать как бы о постоянной иррадиации раздражений, исходящих из сенсорной сферы (как висцеральных органов, так и таламуса, в котором суммируются исходящие от них раздражения) в кору больших полушарий, в которой формируются представления о теле, и обратно. От этого зависит иногда своеобразная образность ощущений (механизмы этого нарушения с точки зрения учения И. П. Павлова будут подробнее освещены ниже).

Наиболее чистый вид ипохондрического бреда представляет первая из описанных выше разновидностей, поэтому клинический анализ начнем с нее. При этом больные ощущают неопределенные, но тяжелые изменения в своем теле, которые они описывают, примерно, в следующих общих выражениях: «сохну», «гнию», «тлею», «весь организм атрофируется, отмирает», «я разлагаюсь» и т. п. Иногда эти изменения локализуются преимущественно в желудке: «желудок атрофируется», но все телесное расстройство, даже там, где оно зависит в представлении больного от одного какого-либо органа, является общим, поражает все тело, вызывая в нем «злокачественные изменения», приводящие организм к его гибели. Характер телесных ощущений больные редко описывают ясно. Иногда они говорят при этом, что испытывают во всем теле холод, слабость и др. Указанные переживания обычно сочетаются с общим подавленным настроением, часто с суицидальными мыслями и тенденциями, в связи с чем эти больные требуют особого надзора. У старых авторов мы находим описание этого синдрома в рамках «меланхолии» с ипохондрическим бредом. Он близок к синдрому Котара.

Приводим соответствующее наблюдение.

Больной Р., 32 лет. Рабочий. Находился в 1-й Московской психиатрической больнице в 1940 г. Поступил с жалобами на слабость, неприятные ощущения в желудке. Со слов больного и от жены известно, что у дяди было какое-то душевное заболевание, лежал в психиатрической больнице, где и умер. Больной в детстве развивался нормально, учился в школе, способности были средние. По характеру был всегда необщительный, неразговорчивый, «странный». По словам больного, всегда интересовался медицинскими вопросами. В 1924 г. (15 лет) болел каким-то заболеванием месяца два с половиной, чувствовал слабость, головные боли, месяц лежал в соматической больнице, где ничего особенного не нашли. После этого работал, чувствовал себя удовлетворительно. Никаких особых уклонений ни в самочувствии, ни во внешнем поведении не отмечалось. К врачам не обращался: «был уверен в своем организме». Алкоголем не злоупотреблял. Венерические заболевания, а также другие соматические отрицает. Стал плохо себя чувствовать несколько месяцев назад. По словам жены, стал странным, говорил, что его семья погибла или что она умрет голодной смертью, пытался повеситься. Сам больной, по его словам, с этого времени стал ощущать слабость, неприятные ощущения в желудке: пустоту, высыхание в нем, все время испытывал голод. Как-то увидел плакат, что от плохих зубов бывают различные последствия, подумал, что слабость его зависит от этого. Лежал некоторое время в соматической больнице, где ничего особенного не нашли, потом в течение месяца отдыхал за городом, но к работе приступить не смог, дома не мог заниматься даже легким физическим трудом. В связи с этим поступил в психиатрическую больницу.

При обследовании со стороны внутренних органов и нервной системы уклонений от нормы не обнаружено.

Психический статус: в месте и времени ориентирован, ведет себя правильно, но держится большей частью особняком, говорит о себе внешне спокойно, безразлично, с расстановкой, как бы что-то обдумывая и не договаривая. Не вполне доступен. Настроение пониженное, но особой тоскливости, подавленности не обнаруживает. Развитие достаточное, формальные способности не расстроены. Психически больным себя не считает и отрицает психопатологическую симптоматику. Фиксирован на соматическом состоянии. Жалуется на общую слабость, неприятные ощущения в желудке, ощущение пустоты в нем, высыхания; кажется, что желудок плохо варит и пища выходит непереваренной, поэтому испытывает слабость, все время хочет есть, вся мускулатура расслаблена, во рту нехороший привкус: «пересыхает от зубов», «все зубы гниют», «желудок 10 лет не переваривает пищи». Раньше был привязан к семье, теперь изменилось отношение: «точно они не мои товарищи». Подробнее свою мысль не развивает. Вместе с тем боится, что не прокормит семью. На лечение не надеется, так как «все уже испробовал».

В дальнейшем больной продолжает высказывать ипохондрические идеи; уверяет, что желудок его уже сгнил, он не наполняется и из мышц поступает жир; он весь сохнет, гниет; он уже начал умирать, и вся семья его умрет голодной смертью. Несмотря на начатое инсулиновое лечение, состояние больного не улучшается. Неожиданно повесился.

У этого больного, как и у других, подобных ему, основным является бредовое убеждение в том, что ему грозит смертельная опасность не со стороны его врагов, как это наблюдается, например, при бреде преследования, а со стороны собственного тела, без участия в этом других людей. Высказывания больных при этом обычно не отличаются постоянством, они варьируют; одно предположение высказывается за другим; внимание больного фиксируется при этом то на одном, то на другом органе, но убеждение в том, что изменения в них ведут к гибели, остается постоянным. Ничего не изменяют в этом отношении и психотерапевтические воздействия врача.

У больного отсутствуют четкие и определенные ощущения, которые могли бы обусловить бредовые интерпретации, но у него все же имеются смутные ощущения, создающие убеждение какого-то неблагополучия в организме, сочетающиеся с представлением о его разложении, атрофии и т. п., составляющие с ним одно нераздельное целое.

В следующей разновидности ипохондрического бреда, близко стоящей к вышеописанной, суждения больного носят более конкретный характер. Они относятся не ко всему телу, а преимущественно к какой-либо части его, которая в представлении больного поражена каким-нибудь тяжелым заболеванием. Наличие его для больного неоспоримо. Один больной, например, испытывал постоянные боли и неприятные ощущения в спине и утверждал, что у него сухотка спинного мозга. Другой больной, сначала фиксировавший внимание на своем горле (перед этим подавился костью), в дальнейшем, случайно услышав разговор врачей о раке, проникся убеждением, что у него рак, который, как он чувствует, прорастает все тело, проходит через легкие, спину, дает отростки. Рак в представлении больных может локализоваться также в отдельных частях тела. Часто, по утверждению больных, поражены каким-нибудь заболеванием половые органы с нарушениями в организме общего характера: слабость, дряблость, иногда изменения формы тела.

Настроение больных чаще бывает подавленное или тревожное, однако в меньшей степени, чем у предыдущих больных. Ощущения в пораженных органах носят характер болей, жжения, похолодания, давления, дергания и др. Если у одних больных эти ощущения несомненно имеют сенсорную основу, у других на первый план выступает нелепость утверждений, их грубая конкретность, причудливая образность, гиперболичность, символика. Так, например, больной Ч. утверждал, что у него в животе рубильник и т. п. Все это дает основание для неправильного предположения, что здесь речь идет лишь о бредовых представлениях, т. е. патологических продукциях больных, лишенных какой бы то ни было сенсорной основы. Однако эти состояния и те, в которых ощущения выступают более убедительно, связаны между собой рядом переходных, в которых трудно решить, какой компонент преобладает.

Приведем наблюдение из указанной категории больных.

Больной С., 32 лет, плотник. При поступлении в 1-ю Московскую психиатрическую больницу напряжен, тревожен, жалуется на неприятные ощущения в мочеполовом аппарате, говорит, что у него «сгорели яички»; на шее странгуляционная борозда после суицидальной попытки. Вскоре после поступления пытался разбить себе голову об стену.

Анамнез со слов больного. Родился и вырос в крестьянской семье. Учился в сельской школе. По характеру был шаловливый, общительный, несколько мнительный. До 19 лет работал плотником, был в Красной Армии, после чего женился. Семья живет в деревне. Сам больной последние годы работал в Москве. Иногда выпивал. В состоянии опьянения имел случайную половую связь с незнакомой женщиной, которую привел в общежитие, после чего она убежала «бросив подозрительный взгляд». После этого «ударило в голову», появилась мысль, что заразила сифилисом. Вскоре заметил у себя отсутствие эрекции, почувствовал неприятные ощущения в половых органах. Это сильно подействовало на него, напала тоска, стал думать, что пропала вся его жизнь, появились суицидальные мысли и попытки. Стал упорно посещать поликлинику и требовать, чтобы его лечили «от половой болезни». Врачи ничего не находили, это его еще больше беспокоило, не уходил из поликлиники; был осмотрен психиатром, который направил его в больницу.

Физический статус: со стороны внутренних органов и нервной системы особых уклонений не найдено.

Психический статус: в отделении малоподвижен, подавлен, стремится уединиться, ходит, опустив голову, часто вздыхает, при беседе смотрит в сторону, выражение лица тоскливое, мимика вялая, однообразная. Жалуется на головные боли, неприятные ощущения в половом члене, которые «передаются в голову», ощущение тяжести в промежности, думает, что болен сифилисом, чувствует вину перед семьей. Переубеждению не поддается. Смотрит часто на свой половой член, трогает его, при этом говорит: «погибло все, не стоит жить, надо умереть». Сообщает, что после эпизода с женщиной перестал интересоваться жизнью, даже перестал думать о семье, весь погружен в свои переживания, все время думает о случившемся с ним «половом несчастье».

Высказывает упорные суицидальные мысли и намерения. Временами злобен, недоступен, отказывается от лечения, временами спокойнее, общительнее. По временам усиливается тревожность, хватается за голову, бегает в отчаянии по коридору. Считает, что его трудно вылечить. «Если даже врачи помогут, то все же будет не то, что раньше». Лечение сульфозином дало лишь кратковременное улучшение. Нарастает тревожность, подавленность, страхи, жалуется на тоску, высказывает суицидальные намерения. Фиксирует внимание на своих гениталиях, чувствует в них «щекотанье», просит отрезать половой член, так как уверен, «что болезнь от него». Плачет, стонет, бьет себя кулаками в голову. Уверяет, что «нерв дошел до сердца и оно уже не работает», что «мозги высохли»; его «организм уже испорчен», «вылечить нельзя», ему судьба «высохнуть до нитки», «болезнь сушит мозг и весь организм». Видит костлявые морды, черепа, покойников. Одновременно жалуется на неприятные ощущения в половых органах, на частые поллюции и эрекции. Высказывает идеи самообвинения: «виноват сам во всем», «преступник и должен понести наказание».

От терапии амиталовым сном отказывался: «вы хотите атрофировать мой организм, иссушить мою кровь и сперматозоиды, погубить мое сердце»; становится злобным, напряженным, недоступным. При проведении лечения появляется состояние двигательного возбуждения, жалуется на неприятные ощущения в сердце, на затруднение дыхания, продолжает высказывать идеи отравления; вне сна говорит, что у него «вчера отгорели пальцы», что ему «мешают провода на потолке», он борется с ними, чтобы они его не сожгли, испытывает неопределенный страх, боится чего-то неожиданного, чувствует, что с ним должно что-то случиться. После лечения амиталом — кратковременное улучшение, после которого состояние снова ухудшилось, появились прежние ипохондрические жалобы: он слабеет с каждым днем, болезнь зависит от половых органов и т. п., суицидальные намерения; в дальнейшем двигательное возбуждение, страх: его «хотят убить»; нелепое поведение — бросается на пол, пытается прыгать, как лягушка и т. п. Был выписан приехавшей женой и увезен в деревню.

У данного больного нельзя, конечно, исключить функциональные нарушения со стороны половых органов. У больных этой категории ипохондрический бред развивается нередко после соматогении, как бы прокладывающей для него путь. Ипохондрический синдром часто также как будто возникает психогенно. У данного больного он возник после полового сношения, фиксировавшего внимание больного на его половых органах. При этом картина заболевания развертывается быстро, появляется сразу ипохондрический бред, касающийся всего тела: больной утверждает, что слабеет с каждым днем, считает себя погибшим, целиком погружается в свои бредово-ипохондрические переживания, к которым присоединяются в дальнейшем идеи отравления и воздействия. Все это делает несомненным диагноз шизофрении с ведущим бредово-ипохондрическим синдромом.

В приводимом ниже наблюдении ясно выражена зависимость появления ипохондрического бреда от добавочных соматогенных и психогенных факторов и их тесная взаимосвязь.

Больная Б., 24 лет. Находилась несколько раз в Московской психоневрологической больнице им. Кащенко в 1953 году. Больная сообщила, что отец ее умер от плеврита, одна сестра два раза находилась в психиатрической больнице с диагнозом шизофрения. Больная окончила 7 классов, работала оператором. По характеру была веселой, общительной. Двадцати трех лет вышла замуж. При поступлении беременна первый раз. Переносила беременность тяжело, отмечалась тошнота, рвота, головные боли, обращалась в женскую консультацию.

Как-то в поезде, когда ехала в Москву, читала популярную литературу о беременности и венерических заболеваниях; тут же появился страх, что занесла себе инфекцию через влагалище. Вскоре появились схватки в животе, боли. С подозрением на преждевременные роды была помещена в роддом, где пробыла неделю. Там ей показалось странным, что не ощущает движения плода. Женщины вели разговоры между собой о том, что бывают ложные беременности, когда в животе вместо ребенка оказывается гной. Появилось убеждение, что она не беременна и что у нее в животе гной, ощущала, как в животе «перекатываются шарики гноя».

По словам мужа, вернувшись из роддома, отрицала беременность, уверяла, что у нее «воспаление живота», что она заражает всех; пыталась разрезать себе живот, чтобы выпустить гной, ходила в вендиспансер. Через две недели после этого поступила в больницу.

Со стороны соматической сферы в первое поступление особых уклонений не обнаружено, кроме сосудистой гипотонии (100/70). Констатирована семимесячная беременность. В моче: слабощелочная реакция, 26–40 лейкоцитов в поле зрения, удельный вес 1011. Со стороны нервной системы вяловатая реакция зрачков, недостаточность конвергенции.

Психический статус: больная доступна, ориентирована, жалуется на плохой сон и аппетит, считает себя соматически тяжело больной. Убеждена, что занесла себе инфекцию во внутренние органы через влагалище и что у нее воспаление брюшины; беременность отрицает, просит сделать ей рентген живота. Разубеждению не поддается. Настроение подавленное, тревожное, плачет, умоляет ее лечить, направить на рентген, так как не беременна, а страдает воспалительным процессом.

Выписана из больницы по требованию мужа, но вскоре поступила снова, так как убежала из дома и хотела броситься под машину. Состояние остается прежним, но нарастают патологические изменения в крови и в моче: РОЭ 70, в моче следы белка, сахар — 0,8, лейкоцитов — 18–20 в поле зрения. В дальнейшем белок в моче доходит до 066  0 / 00 , неизмененные эритроциты в каждом поле зрения. Лейкоциты покрывают все поле зрения. Диагносцирован пиэлит. Больная становится злобной, напряженной, манерной, уверяет, что «желудок полон гноя, внутренние органы поражены гонореей». Переведена в роддом, а десятого сентября 1953 г. последовали роды.

В начале октября возвращена в больницу. Патологические изменения в крови и в моче постепенно уменьшаются, но остаются явления хронического пиэлита. Психическое состояние не улучшается; продолжает уверять, что «все внутренние органы поражены гонореей — легкие, сердце; ничего не поможет» ей, она «должна умереть», чувствует электрический ток, проходящий по лицу, запах сероводорода. О предстоящей смерти говорит с улыбкой Несколько раз выписывалась, но вскоре снова поступала, так как дома вела себя неправильно, ходила к венерологам, требовала лечения. От лечения в больнице отказывалась, сопротивлялась. Попытки лечения инсулином и сульфозином не дали эффекта.

При проведении словесного эксперимента в ноябре 1953 г. обнаружено следующее. Латентный период в среднем равен двум секундам. На аффективные словесные раздражители (болезнь, гонорея, мука) он удлинялся до 7–9 секунд. Однако увеличение латентного периода имело место иногда и на безразличные раздражители. Репродукция отсутствовала 12 раз из 50. Преобладали индивидуально-конкретные реакции. 19 раз словесная реакция носила характер противоположности слову-раздражителю, 3 раза повторялось слово-раздражитель с приставкой «не» или «без» (просить — не просить, интерес — без интереса), 3 раза отмечены другие низшие реакции. Последовательное торможение после аффективных раздражителей отсутствовало.

При применении двигательной методики с речевым подкреплением отмечены фазовые состояния — уравнительная и парадоксальная фазы при световых раздражителях (электрические лампочки). Условная реакция образовалась после второго сочетания как на световой, так и на звуковые раздражители. Элективная иррадиация из первой сигнальной системы во вторую произошла со второго раза замены светового раздражителя словесным, из второй сигнальной системы в первую — сразу. Дифференцировка выработалась после второго сочетания. Образован стереотип. Переделка его произошла сразу, но новый стереотип носил нестойкий характер. Словесный отчет неполный.

Здесь мы видим, что шизофренический процесс развивается у больной в период беременности, сопровождающейся явлениями токсикоза, а в дальнейшем пиэлитом. Незначительный психогенный фактор (чтение медицинской литературы) явился уже сверхсильным раздражителем для ослабленной коры больной. В коре возникают фазовые состояния (на наличие ультра-парадоксальной фазы могут указывать данные словесного эксперимента — обилие реакций противоположности и негативистических реакций). Опасения инфекции становятся для больной реальной действительностью — появляется бредовое убеждение в наличии гонорейной инфекции в теле вместо беременности. Эта бредовая идея сформировалась окончательно под влиянием новых психогенных воздействий (разговоры женщин в роддоме о мнимых беременностях). В дальнейшем в основе этого бредово-ипохондрического убеждения, которое сохраняется в течение нескольких месяцев, лежит уже патологическая инертность раздражительного процесса. Патологические интероцептивные импульсы, идущие в кору из измененной соматической сферы (сначала токсически протекающая беременность, в дальнейшем пиэлит), способствовали формированию в ней очагов застойного возбуждения. Характерным у данной больной, так же как это имеет место у многих других больных с ипохондрическим бредом, является сочетание соматогении с психогенией и развитие бреда после последней. Психогения является, таким образом, последним толчком, нарушившим компенсаторные функции коры.

Ипохондрический бред, описанный выше, а также и другие формы его нередко сочетаются с своеобразным бредом физического воздействия в виде «порчи» или отравления. Эти воздействия, по убеждению больных, уже имели место у них в прошлом однократно или несколько раз и явились причиной их настоящего болезненного состояния. Сыграв свою роль, эти вредные воздействия, обусловившие болезненное состояние больного, по его убеждению, уже не возобновляются; патологические ощущения у больного, обусловленные этими воздействиями раз навсегда, продолжаются уже своим чередом без переживания новых вмешательств со стороны преследующих его людей.

При переходных формах от бреда физического воздействия к ипохондрическому бреду, можно думать о том, что бредовой синдром развивается после непродолжительных переживаний физического воздействия или о своеобразной смешанной форме того и другого. Кроме бреда физического воздействия и отравления, представляющего лишь частный вид последнего, ипохондрический бред редко комбинируется с другими видами бреда, касающимися не телесной, но социальной стороны личности больного.

Своеобразную разновидность ипохондрического бреда представляют больные с бредом «внутренней зоопатии» (Дюпре и Леви), при котором у больного имеется убеждение в наличии в его теле какого-нибудь животного. Этот вид бреда лучше обозначить как бред «внутреннего существа», так как иногда идет речь не о животном, а о каком-либо другом существе, заключенном в теле больного, например, о нечистой силе,) о двойнике, о ребенке (бред ложной беременности) и т. п. Во всех этих случаях больные, по их словам, испытывают ощущения в теле, соответствующие движениям заключенного в нем внутреннего живого существа. Так, больная И., описанная в работе, на которую сделана ссылка, чувствовала, как крыса, находящаяся в ее теле, переходила с места на место, пробегала по левой ноге к сердцу, потом спускалась в поясничную и тазовую область, снова поднималась кверху, приближалась к левой грудной железе и спускалась в живот. Иногда она поднималась в голову, при этом больная чувствовала, как она «разрывает и ворочает ее мозг». Больной В., описанный в той же работе, чувствовал, как нечистая сила, поселившаяся в его теле, живет, шевелится, дышит; при этом он испытывал своеобразное ощущение в животе, ему казалось, что там что-то движется, подходит к горлу, перекатывается к ногам и т. п. У больного П., наблюдавшегося нами, помимо других симптомов шизофрении, в течение нескольких лет отмечались ощущения в груди, как будто «кто-то там бегает», «переходит с места на место», больной полагал, что там находится «серая мышь».

Эти клинические картины, которые описываются еще под названием бреда одержимости, можно отнести к общей форме ипохондрического бреда в качестве его разновидности, так как в основе его лежит то же переживание, которое является основным для ипохондрического бреда, а именно, переживание вредоносных изменений в собственном теле. Этот вид ипохондрического бреда, как и предыдущие, не является просто интерпретацией ощущений у дебильных людей, как это полагают некоторые авторы (Дюпре и Леви и др.). Подобного рода интерпретации трудно себе представить при любых соматических ощущениях даже у глубоко дебильных субъектов. В этих случаях представление — убеждение о наличии животного в теле почти всегда появляется одновременно с ощущениями, или даже до явного появления последних. Именно эти синдромы особенно часто дебютируют бредовым эпизодом кратковременного бреда воздействия (порчи, колдовства, отравления и т. п.), чаще всего со стороны одного лица, с которым связаны эротические переживания больного, после чего сразу развертывается и остается стойким указанный ипохондрический бредовой синдром, в котором представление о животном и соответствующие ощущения нераздельно слиты. Этот предшествующий эпизод воздействия другого лица на тело больного показывает также, что патологические ощущения не исчерпывают генеза этого бредового синдрома.

Приведем историю болезни.

Больная К., 42 лет. Находилась в 1-й Московской психиатрической больнице в 1943 г., незамужняя. Анамнез со слов больной: развивалась нормально. Детство и юность прожила в деревне. Окончила 4 класса. Училась средне. Жила в тяжелых условиях, ездила за продуктами. Заболела во время одной из таких поездок в поезде; слышала стрельбу, казалось, что происходит война. Пришла в себя в Калининской психиатрической больнице, где пробыла год. Не помнит, что с ней было; с тех пор остались вялость, головные боли, «оклики». Работала уборщицей, сторожем. Все последующие годы плохо себя чувствовала, часто обращалась к врачам, отмечались отеки. С 1929 года отмечает боль в правом боку. В 1933 году перешла на инвалидность III группы. Отмечает, что в 1939 году часто сталкивалась на работе с А. Замечала, что он ухаживает за ней. Как-то он пришел звать ее на собрание, она стояла спиной и растапливала печь; вдруг сразу почувствовала боль в левом боку, тут же подумала, что в нее заползла змея и что это сделал он «из озорства». С тех пор стала чувствовать в своем теле эту змею; змея сосала из ее сердца кровь, шевелилась в ней. Все время лечилась от неприятных ощущений и ходила куда то жаловаться на А. «Его куда-то убрали», потом больше его не видела.

Соматически и неврологически отклонений от нормы не выявлено.

Психический статус: мало доступна, вяла, мало активна, много лежит. Речь медленная, с паузами. Ипохондрична. Часто жалуется на головную боль. Считает, что в желудке и левом боку у нее находится змея, чувствует, как она ворочается, ползает, поднимается кверху «точно пиявка». Ясно чувствует, как она ползет к сердцу, сосет из сердца кровь, иногда нащупывает ее руками. Большей частью это бывает по ночам, когда ложится на левый бок, днем ощущение это меньше. Испытывает слабость, так как змея высасывает кровь. В правом боку, хотя и испытывает иногда боль, змеи не ощущает. Уверена, что это именно змея, а не глист. Слышала о том, что такие случаи бывают, ей рассказывала одна женщина, что змеи выползали из человека от запаха малины, а потом вползали обратно. В колдовство не верит, а испортить человека, по ее словам, можно «из озорства», «что-нибудь воткнуть через задний проход». В тот момент, когда это произошло, она почувствовала неприятное ощущение в заднем проходе. Была ли это месть — точно не поясняет, отвечает уклончиво, не вполне доступна при расспросах на эту тему.

Уровень развития низкий, больная малограмотна, речь конкретная: разницу между доской и стеклом определяет так: «доска по своей отрасли, стекло по своей, это для окна, а это для двери». Сомнения в наличии змеи не возникает, тем не менее просит ее полечить.

Таким образом, мы видим, что у больной, перенесшей в прошлом приступ шизофрении, на протяжении многих лет имелись боли в боку, которые не приводили ни к какой бредовой интерпретации их. Убеждение в наличии змеи в ее теле и своеобразные ощущения, соответствующие представлению о движениях этой змеи, появляются сразу лишь после кратковременного бредового эпизода с характером физического воздействия, которое в дальнейшем больше не повторяется; несмотря на это, они сохраняются и продолжаются на протяжении длительного времени и в дальнейшем.

У некоторых больных с наличием бредово-ипохондрических синдромов патологические ощущения в дальнейшем выражаются в зрительных образах — иллюзиях или галлюцинациях. Так, например, один больной, убежденный, что болен раком, увидел в супе живого рака. Больная, опасавшаяся в связи с имеющимися у нее расстройствами мышления стать «кретином», почувствовала, что у нее меняется форма черепа, и «увидела в зеркале, что на лбу появился выступ и лоб сузился».

Значительно большую закономерность и частоту, чем зрительные галлюцинации или иллюзии, представляют в синдроме ипохондрического бреда обонятельные галлюцинации (или иллюзии) в виде неприятных запахов — гнили и др., исходящих от собственного тела и как бы подтверждающих происходящие в теле процессы разложения, гниения и т. п. Несомненно, что они не являются просто продуктом воображения больных. Их можно считать закономерным явлением в синдроме ипохондрического бреда в виду филогенетически древнего характера этого анализатора (обонятельного), имеющего наиболее близкое отношение к интерорецепции.

Механизмы ипохондрического бреда до последнего времени не находили удовлетворительного объяснения, в лучшем случае имелась упрощенная формулировка: «интерпретация патологических ощущений». В настоящее же время многое стало понятным в свете физиологического учения И. П. Павлова и его учеников: К. М. Быкова, А. Г. Иванова-Смоленского и др. И. П. Павлов связывал в некоторых случаях ипохондрический бред с изменением рецепции в коре головного мозга (цитировано по Чистовичу)). Более точно патофизиологические механизмы этого бреда становятся понятными из следующей цитаты: «Как ненормальное развитие, так и временное обострение одной или другой из наших эмоций (инстинктов), так же как и болезненное состояние какого-нибудь внутреннего органа или целой системы, могут посылать в соответствующие корковые клетки, в определенный период времени или постоянно, беспрестанное или чрезмерное раздражение и таким образом произвести в них наконец патологическую инертность — неотступное представление и ощущение, когда потом настоящая причина уже перестала действовать»). Таким образом, патологическая инертность раздражительного процесса в коре больших полушарий, которая по Павлову лежит в основе бреда, может быть обусловлена постоянными потоками патологических раздражений, идущих из внутренних органов (из внутренней среды организма) к коре.

Патологическое состояние «внутреннего анализатора», являющегося корковым представительством внутренних органов, играющее существенную роль в генезе ипохондрических состояний при шизофрении, может быть обусловлено и самим шизофреническим процессом.

Роль коры, а именно ее «слабость», ведущую к фиксации патологических рефлексов, а также нарушение нормальных взаимоотношений интеро-и экстероцептивных рефлексов, являющееся, источником невротических, в частности ипохондрических синдромов подчеркивает К. М. Быков. Ипохондрические синдромы, по Быкову, «клинически характеризуются назойливыми и навязчивыми интероцептивными сигналами, которые, „прорвавшись“ в сферу сознания, извращают весь ход нормального функционирования организма»). Этот «прорыв», так же, как и фиксирование патологических рефлексов обусловлены «слабостью» нервных клеток коры больших полушарий.

Все вышеприведенные положения имеют прямое отношение и к параноидно-ипохондрическому синдрому при шизофрении. Указанная выше легкость, с которой к возникающим у больного идее, или представлению собственных телесных изменений присоединяются ощущения и обратно, их зачастую неотделимый друг от друга характер заставляют думать об особой легкости формирования у больных патологических кортико-висцеральных связей. Кроме того, если значительная часть ощущений, исходящих из внутренних органов, в норме задерживается, чем обеспечивается более свободное функционирование коры, ослабление последней в силу торможения обусловливает их «прорыв».

В ряде случаев все эти процессуально обусловленные нарушения в течение некоторого времени остаются латентными, пока какое-нибудь психогенное переживание не выявит данное расстройство, вместе с тем сосредоточивая его в определенных участках тела. Приведенные выше клинические наблюдения подтверждают это предположение.

Понятна также в свете вышеизложенного и роль соматогений, часто предшествующих ипохондрическим синдромам.

Параноидно-ипохондрические синдромы, так же как бред физического воздействия, связанные преимущественно с нарушением интероцептивных связей, чаще, чем другие синдромы сочетаются с нарушением функции сна — носят «онирический» характер (в таком состоянии, промежуточном между сном и бодрствованием, возникла, например, у приведенной выше больной мысль, что в ней находится крыса). Подобные мысли нередко возникают после сна или в сноподобном состоянии в сочетании с зрительными галлюцинациями, что указывает на большую в этих случаях диффузность или глубину торможения коры. Наличие фазовых состояний объясняет тот факт, что в содержании бреда часто находят отражение в норме не актуальные для больного опасения или желания (слабые раздражители) или представления и идеи, даже противоречащие его убеждениям и установкам его личности, например, появляется бред колдовства у несуеверных до того людей. То же можно сказать и относительно эротических представлений.

Древность интероцептивных безусловных рефлексов заставляет думать об участии не только коры, но и подкорки в данном расстройстве (в частности таламуса); отсюда мощный характер аффектов в данном синдроме, их тесная связь с инстинктом самосохранения и нарушение последнего — преувеличенный страх за свое здоровье и жизнь, а в дальнейшем суицидальные тенденции или агрессивные тенденции, приводящие иногда даже к убийству в качестве защитной реакции. Стойкий, инертный характер интероцептивных рефлексов, на который указал К. М. Быков, объясняет слабый эффект терапии ипохондрического бреда, при котором формируются патологические интероцептивные связи.

 

Глава десятая

Бредовые варианты и атипичные бредовые синдромы

В настоящей монографии не ставилась задача дать анализ всех своеобразных бредовых синдромов, встречающихся при шизофрении. Задачей ее было осветить сущность и генез основных и типичных, наиболее частых форм бреда, что и было сделано в предыдущих главах. Этими основными формами далеко не исчерпываются все разновидности бреда при шизофрении. Кроме того, указанные бредовые синдромы могут комбинироваться друг с другом, как чаще всего и бывает; при этом приходится говорить об основном бредовом синдроме. Они могут сменять друг друга в ходе развития заболевания. При этом можно усмотреть известную последовательность. Так, в ранних стадиях заболевания обычно имеет место бред отношения при общей параноидной настроенности в сторону преследования, несистематизированные идеи преследования, тогда как бред воздействия развивается в более поздних стадиях заболевания. Он связан, повидимому, с более глубокими нарушениями корковой деятельности. Парафренические синдромы выступают обычно в поздних стадиях заболевания. Им предшествуют чаще всего бред отношения и преследования. Бредовые синдромы могут по-разному комбинироваться между собой, но те бредовые синдромы, в основе которых лежат нарушения экстероцептивных связей, чаще комбинируются между собой, чем с теми, в основе которых лежит патологическое восприятие своего тела (патология интерорецепции). Слуховые галлюцинации, как нарушение специфически человеческой сигнализации, чаще сочетаются с первыми, а обонятельные галлюцинации со вторыми. К бредовым синдромам, связанным с изменением интерорецепции (ипохондрический бред, бред физического воздействия) следует отнести и бред отравления, с которым они часто комбинируются. В отличие от бреда физического воздействия здесь это патологическое воздействие совершается через пищу или другим специальным способом, например, посредством газов.

Необходимо также хотя бы вкратце остановиться на более редких формах бреда, но все же имеющих особые названия.

Большинство из них имеет ту же структуру, что и выделенные типичные формы; только новые привходящие моменты, зависящие от ситуации («жизненные трудности»), или от личности больного, или от других причин, вносят в них новые черты. Отсюда и проистекает своеобразие бредового оформления.

Таким вариантом бреда преследования и отношения является, например, бред ревности; при этом переживание недоверия к людям и ожидание враждебных действий с их стороны, в силу либо характерологических особенностей личности и ее предшествующих переживаний, либо экзогенных факторов (например, хронический алкоголизм), либо соматогенных (понижение потенции, иногда обусловленное процессуально, иногда другими факторами) детерминирует именно такое оформление основных бредовых переживаний и их сначала избирательную направленность на одного человека. Основное переживание недоверия к супруге, стоящее на первом плане, в отличие от бреда ревности алкоголиков, обычно возникает на первичном фоне параноидной настроенности и в дальнейшем распространяется на других людей, втягиваемых в общее бредовое переживание. Так, у больных с бредом ревности часто возникают подозрения на возможность отравления или другого способа убийства их неверною женой или ее любовником. Самый бред ревности (так же как и бред преследования) подкрепляется иллюзорными восприятиями особого поведения жены по отношению к подозреваемому мужчине, ее жестов и мимики по отношению к другим мужчинам.

Близко к бреду ревности стоит «любовный бред», встречающийся в настоящее время не часто. В центре его лежит переживание любви к определенному лицу с бредовой убежденностью во взаимности. Существенную роль в формировании этого бреда, повидимому, играют особенности личности: впечатлительность, чувствительность и соответствующие переживания. Эти моменты патопластически детерминируют содержание и избирательную направленность бреда. Структура его у большинства больных соответствует общей структуре процессуального бреда: бреда отношения, преследования и воздействия. Именно, мы имеем здесь также переживания отнесения к себе, преследования и воздействия, но они вначале связываются преимущественно с определенным лицом, направляются аффективными переживаниями, чем маскируется их процессуальная природа; в дальнейшем, однако они распространяются и на других людей.

Приведем историю болезни, иллюстрирующую эти положения.

Больная К., 46 лет, находилась в психиатрической больнице им. Ганнушкина в 1942 году. Отец в шестидесятилетнем возрасте отравился; по характеру был решительный, властный. Матери не помнит.

Анамнез: с детства была замкнутой, грустной, «прибитой», росла в тяжелых условиях, так как воспитывалась сестрой, властной, деспотичной; не видела ласки, терпела суровые наказания. Училась в гимназии, только там чувствовала себя свободно и спокойно, но была необщительной, подруг не имела, любила фантазировать, была религиозна. Имела хороший голос, «болезненно» любила пение, с напряжением ждала этих уроков. С 1-го класса уже выступала на концертах. В возрасте 18 лет сорвала голос. Это подействовало тяжело: «готова была на все». Училась отлично. По окончании школы училась на агрономическом факультете, который окончила. Два года училась также в консерватории по классу пения. Последние годы работала не по специальности с перерывами по семейным обстоятельствам.

Менструации с 13 лет. 18 лет вышла замуж; до этого ни в кого не влюблялась (в детстве влюбилась в учительницу русского языка). Семейная жизнь не удовлетворяла, к мужу была холодна, он по характеру не подходил к ней, половая жизнь всегда очень тяготила. Имеет сына 19 лет, к которому очень привязана, любовь к нему, «заполнила ее всю». Из-за него училась с перерывами, все же часто приходилось оставлять его на попечение работницы. Лет 10 назад, когда оканчивала вуз, очень уставала, стала очень раздражительна, все время испытывала тревогу за сына. Иногда заставала дома нетронутой еду, приготовленную для него, и сгоряча несколько раз побила его. Вскоре появился страх, что соседи могут донести о ее плохом обращении с сыном и его могут у нее отнять.

Часто разговаривала с соседями, выпытывала у них их мнение о ней, спрашивала у них, как они поступили бы с матерью, которая обижает ребенка. Страх нарастал, пугалась шагов в коридоре, прятала ребенка, услышав шум или шаги. Была помещена в нервную клинику, где пролежала больше двух месяцев. Выписалась с улучшением, но остался страх перед всем новым, неуверенность в себе; например, боялась поступать на работу, боялась, что ничего не сумеет делать и над нею будут смеяться.

Восемь лет назад переехала в Москву. Услышала как-то по радио пение известного певца Л., голос показался очень задушевным, глубоким, и она решила, что голос принадлежит очень хорошему человеку. Того же мнения был и ее сын, который в то время учился в драматической студии. Стала вместе с сыном посещать все концерты и оперы с участием этого певца, потом начала писать ему общие письма с сыном, три раза получала ответы. Стала считать его самым близким и родным человеком — «роднее мужа». Начало казаться, что часто по вечерам он поет исключительно для нее, что в концертах он поет именно так, как она указывала ему в письмах; начала слышать его пение на работе, дома по ночам в постели, когда в действительности этого не могло быть. Около года поняла, что любит его, как мужчину, перестала жить с мужем. Появилась уверенность, что и он ее любит, хотя убеждала себя, что она не молода и неинтересна, но эти сомнения держались недолго. Перестала работать, так как была уверена, что он этого хочет. Полагала, что он руководит всеми ее поступками, что у нее не стало своей воли. Вместе с тем казалось, что все знают о ее любви, намекают на это, смеются над ней, показывают на нее.

Объективные сведения со слов мужа в основном совпадают с сообщенными больною.

Физически: больная небольшого роста, выглядит моложе своих лет. Со стороны внутренних органов отклонений нет. Неврологически: знаков органического поражения центральной нервной системы не обнаружено.

Психический статус: больная ведет себя правильно, в отделении малозаметна, тиха. Отвечает сначала несколько уклончиво, потом делается доступнее, контактнее, охотно рассказывает о своих переживаниях. Речь связная, настроение несколько пониженное. Считает себя психически здоровой. Сообщает, что в ней как будто два мира: один — внешний, это дом, семья, другой — внутренний, который глубоко захватил ее, это «он — певец Л.». Чувствует себя тесно спаянной с ним, он ее знает, любит, заботится о ней и сыне, поет исключительно для нее, все его поведение и мимика показывают это; когда она входит в зал, он в упор смотрит на нее. Он знает все ее мысли, руководит ее поступками.

Иногда кажется, что через Л. ею руководит кто-то другой. Вообще в последнее время появилось ощущение, что ею руководят окружающие люди, знакомые действуют на нее через Л. или другими способами. Они копаются в ее душе, искажают ее слова, разбирают ее поступки, знают о ней все, делают намеки; когда приезжала к знакомым они работали и этим хотели заставить и ее работать. Все ее письма к нему им знакомы. Он тоже действует через них. Он поет в «Пиковой даме» и «должен узнать процесс безумия по ней». Есть смутная мысль еще и о какой-то другой, более общей связи между ними; их война должна кончиться вместе с общей войной; они как-то связаны; в газетах замечала намеки, относящиеся к себе. Пьеса, в которой он участвует, идет в октябре, «а, октябрь — это перерождение (месяц революции)», значит она должна переродиться, стать хорошей, как он.

В больнице кажется, что все знают о ее любви, о ее письмах, говорят ее словами; здесь переодетые артисты, играют какую-то роль, происходит какая-то комедия, окружающие как будто разделились на две группы: одни хотят сохранить ее семейную жизнь с мужем, другие хотят, чтобы она написала Л. Все как будто на нее сердятся, и вместе с тем замечает особое внимание к себе — трубы отопления стали теплее для нее.

Галлюцинаций у больной не отмечается, формальные способности не расстроены. В дальнейшем состояние заметно не меняется, но бредовые идеи развертываются. После того, как муж сообщил ей, что уходит от нее, настроение стало более подавленным, уверяла, что его уход подстроен, чтобы она стала свободной; вспоминает, что после ее поступления в больницу, т. е. отделения от мужа, Л. как-то особенно хорошо пел по радио. Относит к себе объявления о спектаклях в газетах. Они ставятся специально для нее; она — героиня, Анна Каренина; хотят, чтобы она поступила так же. За стенами больницы происходит какой-то спор из-за нее. Есть какая-то группа лиц, которая ее преследует и играет роль в ее жизни; они хотят отделить ее от него, но чувствует, что он все время здесь, около нее; когда поет, то с особыми интонациями, относящимися к ней, «от всей души»; он как-то экспериментирует над нею, ему интересно, как действует на нее его голос. Все здесь кругом исходит от него; когда холодно в палате — это он наказывает ее; как-то увидела мышь и подумала, что врач намеренно оставила ее в палате, чтобы показать, что он играет с нею как кошка с мышью.

Проведенная сульфозинотерапия, улучшив общее самочувствие больной, на ее бредовую систему заметного влияния не оказала.

Диагноз: параноидная форма шизофрении с любовным бредом, развивающимся с участием кататимных механизмов.

Новое в понимании этого бреда вносит учение И. П. Павлова. Больная относится к категории людей со слабым типом нервной системы, еще более ослабленным различными «жизненными трудностями». В этих случаях «больные пункты» в коре головного мозга возникают особенно легко. Такой «больной пункт» сформировался у больной еще в молодости, под влиянием ее переживаний, связанных с невозможностью отдаться искусству при страстном влечении к нему. Он носил особо стойкий (патологически инертный) характер. Однако рождение сына создает новый мощный, аффективно окрашенный фактор в жизни больной, временно заслонивший первый и обусловивший тоже вскоре формирование «патодинамической структуры» в коре головного мозга. В это время разыгрывается первое, нерезко выраженное психотическое состояние больной, отображающее указанные аффективные переживания.

В дальнейшем, как можно думать, в связи с тем, что выросший сын уже не требовал прежних забот, а приближающийся климакс создавал новые физиологические импульсы, идущие из подкорки к коре, бред, появившийся на фоне обостряющегося шизофренического процесса, принимает характер «любовного», но тесно связанного вместе с тем с прежним, вновь «ожившим» больным пунктом. Так в бредовых переживаниях больной уверенность в любви к ней певца Л. тесно связана с ее любовью к искусству и тем удовольствием, которое доставляло ей его пение, вместе с сожалением о погибнувшем в ней таланте. В этих патодинамических аффективно заряженных структурах появляется сначала застойное возбуждение, а затем неполное торможение с фазовыми явлениями: у больной быстро развиваются бредовые идеи отношения, сначала связанные с Л., а потом распространяющееся и на других людей.

В дальнейшем можно было наблюдать генерализацию бреда, в который втягиваются все впечатления повседневной жизни. Она понятна с точки зрения положения И. П. Павлова, согласно которому «очаг большой деятельности» в центральной нервной системе (иначе говоря доминанта, которую здесь составляет любовный бред к Л.) притягивает к себе все новые раздражения, падающие на головной мозг). В данном случае особенно демонстративно это постепенное притягивание к основному содержанию бреда всех впечатлений сначала текущей жизни, а потом и общественных событий (война и др.).

Приведем еще одно аналогичное наблюдение, в котором роль «больных пунктов» для формирования бреда выступает особенно ясно.

Больная К., 37 л., подсобная рабочая. Находилась в Московской психоневрологической больнице им. Кащенко в 1952 г. По сведениям, сообщенным с работы, больная живет в общежитии. До последнего времени вела себя правильно. Приблизительно с полгода стала утверждать, что выходит замуж за молодого человека В., который работает в том же учреждении, хотя он не собирается жениться на ней. Готовится к замужеству, даже назначила день записи в ЗАГС’е. Уходит с работы раньше времени и сидит в конторе, готовит справки для ЗАГС’а. Приглашает всех к себе на свадьбу, ходит к своему предполагаемому жениху в разное время. Один раз пришла к нему в 11 ч. вечера с требованием немедленно совершить свадьбу. На работе вдруг начала петь и плясать. Вызывала к себе насмешки товарок. То и дело обращалась к главному бухгалтеру, секретарю партийной организации, заведующей кадрами с требованием содействовать скорейшей регистрации ее брака.

Анамнез со слов больной: родилась и провела детство в деревне. Окончила два класса сельской школы, не продолжала учиться из-за плохих материальных условий. В возрасте 17 лет переехала в Москву к брату, жила в его семье, ухаживала за его детьми. С 19 лет начала работать в учреждениях, была весовщицей, официанткой, работала и на других должностях. В 1948 году была уличена в краже посылки у соседей, наказание отбывала вне Москвы. Там получила известие о смерти матери; после этого в течение нескольких месяцев лежала в больнице, не ходила, плохо ела, почти не разговаривала. Ее считали помешанной. Поправившись, вернулась в Москву, но комнату потеряла, брат не захотел ее больше принять к себе; поселилась в общежитии производства, на которое поступила.

По характеру была веселой, общительной, любила петь, плясать. Среди других девушек «выделялась своим развитием и хорошим поведением», за это они ее не любили. Половой жизнью не жила, имела предложения вступить во внебрачные отношения, но отказывалась от этого (позднее сообщила, что «отбоя не было» от мужчин). С 1951 года стала замечать, что один рабочий В. производства, на котором она работала, влюблен в нее. Он выражал свою любовь намеками, но близко подойти и объясниться якобы не решался. Стала писать ему письма, на которые он отвечал, что живет с другой, но она находила в этих словах другой, противоположный смысл. Приходила к нему на квартиру. Один раз он обратился даже в милицию, чтобы ее выпроводить, но и этот факт она поняла в положительном для нее смысле, как желание испытать ее. Все убеждения и насмешки подруг считала результатом зависти.

Со стороны соматической и неврологической сферы особых уклонений нет. Имеются единичные неврологические микросимптомы. Спинно-мозговая жидкость без отклонений.

Психический статус: больная ориентирована в месте и времени. Доступна, приветлива, несколько манерна. На лице постоянная улыбка. Уделяет большое внимание своей наружности, делает тщательно прическу с лентами и локонами. По предложению врача работает без особой охоты, остальное время много лежит. Скучает, по ее словам, о своем женихе. Свое поступление в больницу объясняет как проверку здоровья перед вступлением в брак. В любви к ней В. не сомневается, задержку с браком объясняет тем, что у него плохая квартира в подвальном этаже и он, а также производство хлопочут о возвращении ей комнаты, потерянной ею вследствие выезда из Москвы. Считает, что имеет на нее право и что она должна быть ей возвращена. Тот факт, что «жених» ее не посещает, объясняет тем, что он хочет притти за нею, когда все будет готово и повести ее в ЗАГС. Просит все же позвонить по телефону в отдел кадров своего учреждения, чтобы ускорить дело с ее свадьбой. Все убеждения в том, что В. ее не любит или забыл о ней, выслушивает совершенно спокойно, потом невозмутимо, с улыбкой отвечает, что этого не может быть. Уверена в себе. Считает себя красивой, доброй, умной, ее любят все. В. не говорил ей ничего о своей любви потому, что «об этом не говорят». В письмах он писал ей, что она ему нравится и что он хочет жениться на ней. Она «почувствовала» это.

Интеллект невысок. Речь конкретная, обстоятельная.

Пословицы объясняет многословно, конкретно, смысла их большей частью не понимает. Например, пословицу «не все то золото, что блестит» объясняет следующим образом: «подразумеваю человека, бывает бедный, но достойный, он сам добился того, чтобы иметь деньги и даже золото, а богатство может быть добыто неправильным путем».

Словесный эксперимент обнаружил значительное замедление латентного периода — до 8 секунд. В 16 случаях из 50 репродукция отсутствует. Слово-раздражитель повторяется 19 раз. 5 раз повторяется слово «хорошо», 4 раза реакции носят бессмысленный или своеобразный характер, например: «кровь — слезы», «крест — радость», «интерес — можно». Есть реакции, носящие общий, приблизительный характер, например: «сон — природа». В одном случае реакция отсутствует (на слово-раздражитель — работа). Аффективная задержка отмечается один раз на слово «конец». Через 25 секунд наступает реакция: «нет!»

Повторение эксперимента после проведенной терапии улучшения не обнаруживает. Латентный период сократился до 5 секунд, но участилось стереотипное повторение одних и тех же слов. Так, слово «человек» повторяется 8 раз, слово «действие» 7 раз, слово «природа» — 4 раза — в эксперименте из 35 предложенных слов. Много бессмысленных или почти бессмысленных реакций, например: «тихо — природа».

При словесном эксперименте по другой модификации обнаруживается много образных реакций и ярких воспоминаний, относящихся к прошлой жизни больной.

По двигательной методике с речевым подкреплением условного рефлекса выработать не удалось.

Больная лечилась инсулином (25 шоков) и сульфозином, но без эффекта. Продолжала по-прежнему ждать своего жениха. К выписке не стремилась. Работа на производстве и проживание в общежитии не привлекали ее. Говорила, что «надо как-то устроиться», подразумевая под этим замужество. Через 4 месяца пребывания в больнице была переведена в другую, откуда через 3 месяца вернулась в прежнем состоянии, но стала вялее, однообразнее. Ждала по-прежнему прихода жениха и возвращения ей комнаты. Те же переживания и почти тот же статус сохранились и спустя четыре года.

Психопатологическая картина у данной больной напоминает так называемую «параною желания», но вместе с тем на этом примере ясно видна неправомерность понимания бреда только под углом зрения тайных аффективных желаний больного без учета тех патофизиологических механизмов, благодаря которым собственно желания и сверхценные идеи больной переходят в бред. Диагноз шизофрении у больной не подлежит сомнению. Процесс начался, повидимому, несколько лет назад во время отбывания больною наказания за кражу, когда после смерти матери окружающие, по ее словам, считали ее помешанной. Обострение началось за несколько месяцев до поступления в больницу, когда у больной развернулся любовный бред — бредовая уверенность в том, что один товарищ по работе ее любит и хочет на ней жениться.

Несомненно, что любовный бред в данном случае, как и в предыдущем, нераздельно связан с личностью больной, ее желаниями и неудовлетворенностью сложившейся жизненной ситуацией (безбрачие, проживание в общежитии). Он как бы идет навстречу ее желаниям, но вместе с тем мы здесь видим полное несоответствие этого бреда с реальной действительностью (В. выгонял больную, обращался в милицию), чего больная упорно не замечает. Упомянутые отрицательные действия В. по отношению к себе больная толкует в ином, противоположном значении. Это убеждает нас в том, что любовный бред в данном случае носит процессуальный характер. Можно думать, что сильные, аффективные заряженные импульсы, идущие из подкорки, иррадиируя в кору, создают в ней очаги застойного возбуждения с отрицательной индукцией на периферии (отсюда с самого начала полная некритичность больной). Этому способствует малая сопротивляемость положительного тонуса коры, ослабленной в силу шизофренического процесса). В дальнейшем могут возникнуть фазовые явления, хотя первый механизм в данном случае преобладает.

В клинической картине у больной не отмечалось других бредовых идей или галлюцинаций, нельзя было уловить явных признаков заторможенности. Все же, повидимому, имелась какая-то «дымка» торможения, которая может объяснить слабую замыкательную функцию коры, выявленную экспериментально, и значительное удлинение времени реакции при словесном эксперименте. Особая интенсивность застойного возбуждения в патодинамической структуре в силу аффективной заряженности ее из подкорки в этих случаях, близких к так называемому кататимному бреду, объясняет особую резистентность этих больных к активной терапии.

К вариантам шизофренического бреда по характеру своего возникновения следует отнести и значительную часть наблюдений реактивного бредообразования. Общим для ряда подобных больных является внезапность возникновения бреда вслед за психогенным фактором, связь с этим фактором по содержанию и нередко обратное развитие по истечении некоторого времени вслед за минованием психогенного фактора, т. е. как раз те признаки, которые характеризуют вообще реактивные состояния.

Подобные наблюдения являются нередкими в клинике шизофрении. Иногда процесс дебютирует впервые параноидным синдромом, развившимся после психогении, или параноидный синдром возникает уже на фоне дефекта. И в тех и в других случаях роль экзогенных (психогенных) факторов в виде каких-либо «жизненных трудностей» для развития бреда при шизофрении особенно демонстративна.

Психогенные факторы могут носить различный характер: сексуальные травмы, служебные неприятности, судебные дела, смерть близких и пр. Иногда характер бреда соответствует психогенному фактору. Так, мы наблюдали многих больных с бредом преследования, который развивался после психогенных факторов, создающих как бы угрожающую ситуацию для больного (судебные дела, крупные служебные неприятности и др.). Развивающийся бред того или другого характера, а также сопутствующие галлюцинации в своем содержании отображают часто психогению — больные испытывают преследование или являются объектом разговоров, взглядов, намеков, насмешек или воздействия со стороны лиц, которые участвовали в конфликтной ситуации, нередко видят их около себя (зрительные галлюцинации или иллюзорные восприятия). В этих случаях в клинической картине особенно часто имеют место так называемые бредовые восприятия (об этом симптоме будет подробно сказано ниже).

Однако такое отображение в бредовом синдроме психогенного фактора, предшествующего развитию параноидной формы шизофрении, не является обязательным. Так, нами были собраны наблюдения 35 больных (женщин) параноидной формой шизофрении, причем особенно обращалось внимание на психогенные факторы в анамнезе, которые предшествовали развитию заболевания и бредового синдрома. У 18 больных можно было установить отчетливую связь содержания бреда с психотравмами, которые отмечались у них в недавнем или более отдаленном прошлом и оставили след в их нервной деятельности в виде «больных пунктов». У 5 больных хотя и отмечались в прошлом психотравмы, но эта связь выступала менее отчетливо. У остальных ее совсем нельзя было установить.

Не все психотравмы, предшествовавшие развитию заболевания, играли роль в бредообразовании. Конфликтные ситуации и сверхценные переживания, нашедшие свое отражение в содержании бреда, часто носили давний, «хронический» характер, касались жизненно важных для больного вопросов. Большей частью они были связаны с личными переживаниями больных. Клинические особенности бреда соответствовали основным разновидностям шизофренического бреда — преследования, отношения, воздействия, ипохондрический — и их вариантам.

Механизмы развития параноидного синдрома, так же как и начала или обострения шизофрении вообще после психогении, стали в настоящее время понятными с позиции физиологического учения И. П. Павлова. Последний не раз подчеркивал роль «жизненных трудностей» в патогенезе шизофрении. Под влиянием этих неблагоприятных факторов обладатели хрупкой коры головного мозга становятся уже «настоящими шизофрениками»). Таким образом, можно думать, что хрупкость, слабость коры при шизофрении имеет место еще до явного развития симптоматики, в данном случае бреда. Психогения (сверхсильный раздражитель) при наличии слабости коры больших полушарий может вызвать нарушение ее деятельности — неполное торможение с фазовыми состояниями и очаги застойного возбуждения, также переходящего иногда в застойное торможение в патодинамических структурах, отображающих конфликтные ситуации. Иногда еще до психогении у больных появляется настороженность, недоверие к людям. Однако процессуальное расстройство выражено недостаточно интенсивно, чтобы само по себе обусловить выраженный параноидный синдром, и требует добавочного внешнего фактора.

Приводим историю болезни больной, у которой на фоне вяло текущего процесса, нарастающего за последнее время, психическая травма, действующая наподобие аффективного шока, обусловила кратковременное психотическое состояние с преобладающим параноидным синдромом, импонирующим как чисто психогенный.

Больная К., 32 лет. Поступила в 1-ю Московскую психиатрическую больницу 10/IV.43 года. Выписана 14/V.43 года. Доставлена санитаром диспансера. При поступлении напряжена, недоступна, сидит в однообразной позе, на вопросы не отвечает; по сообщению санитара, по дороге пыталась убежать.

Объективные сведения со слов знакомой: знает больную три года. Больная работала товароведом, была очень хорошей работницей; по характеру молчаливая, замкнутая, разговаривала, не глядя на собеседника. Несколько лет назад развелась с мужем, имеет двоих детей. 30/III вечером была задержана с унесенной бутылкой водки и направлена в бюро хищений; после расследования была отпущена домой до суда. 2/IV пришла к соседке, просила посмотреть за ее детьми и ушла неизвестно куда. 10/IV неожиданно вернулась к дому соседки грязная, оборванная, полураздетая, собрала около себя толпу, выкрикивала отдельные слова, была задержана и направлена домой.

Больная в дальнейшем сообщила о себе, что выросла в деревне; была нервной, раздражительной. Имела 6 беременностей. В 1937 году лечилась у районного психиатра; в этот период были страхи, оклики, головные боли, казалось, что о ней говорят, следят за нею. Последние годы не лечилась, но состояние стало ухудшаться; иногда слышит голос сына, часто бывают головные боли, тяжесть, стянутость в голове. О событиях, предшествующих поступлению, сообщила не сразу, потом сказала, что водку действительно взяла, не сообразив, что ее могут задержать. После того, как была задержана, сильно испугалась; ночью дома показалось, что идут для проверки документов; в страхе убежала из дома, казалось, что должны придти за нею; 8 дней скиталась по городу, пряталась в подъездах; казалось, что ее преследуют по пятам, временами казалось, что ее кто-то хватает, чувствовала прикосновение к своему телу.

Соматически и неврологически без отклонений.

Психический статус: вначале малоподвижна, недоступна, сидит в однообразной позе, несколько растеряна. На вопросы не отвечает. Импульсивно стремится выбежать из кабинета. По отдельным обрывкам фраз можно предполагать об имеющихся бредовых идеях: «обманывают». Имеются суицидальные намерения, выражаемые в отрывочных высказываниях: «скорее топиться» и т. п. В отделении все время проводит в постели с закрытыми глазами. На консультации дает более связные ответы. Не помнит, когда поступила в больницу, считает себя нервно-больной с 1937 года; сообщила некоторые анамнестические сведения, приведенные выше. Считает, что ее дело прекращено, неадекватно улыбается.

13/IV сообщила, что в настоящее время август 1941 года. Считает, что только сегодня поступила в больницу, пришла сюда якобы добровольно, хотя психически больной себя не считает. Здесь над больными, по ее словам, производятся эксперименты; у ее брата, лежавшего где-то в больнице, 2 раза «вынимали и меняли мозги;» она этого не позволит над собой делать. В кабинете сидит в напряженкой позе, смотрит вниз. Мимика вялая. В отделении все время лежит в постели, глаза чаще закрыты; когда видит, что за нею не наблюдают, открывает глаза, но как только замечает обращенные на нее взоры, отворачивается, закрывая глаза. 18–21/IV настойчиво просит о выписке, раздражительна, пытается сбросить со стола тарелки, отказывается от еды.

1–5/V спокойна, вежлива, адекватна, на вопросы отвечает правильно, но все время продолжает оставаться в постели.

9/V подозрительна, тревожна, думает, что ее могут арестовать; не верит, что ее неприятности ликвидированы; пребыванием в больнице не тяготится. В последующие дни больная делается спокойнее, контактнее (ей сообщено, что послано заключение о ее болезни и что ее судить, повидимому, не будут), все же несколько опасается будущего, иногда плачет. Отпущена в отпуск в удовлетворительном состоянии: из отпуска не вернулась, так как чувствовала себя хорошо.

Таким образом, мы видим, что у больной с диагнозом «шизофрения» психогенный фактор явился добавочным моментом, обусловившим появление параноидного синдрома (бреда преследования) при имевшейся уже готовности к нему в виде слабости, ломкости коры и измененного отношения к людям. Быстрое обратное развитие этого параноидного синдрома и всего психотического состояния и «функциональный» отпечаток последнего говорит в данном случае против нового процессуального обострения, совпавшего по времени с психогенией.

Помимо таких истинных психогений, мы нередко наблюдали у больных развитие бреда после незначительных психогенных поводов, не играющих для судьбы больного значительной роли, например, после вызова в суд в качестве свидетеля, после каких-нибудь незначительных замечаний и др. Все же и в этих случаях нельзя говорить о простом совпадении; можно думать, что и эти незначительные внешние моменты являются сверхсильной нагрузкой для слабой коры головного мозга больных.

Интересны случаи возникновения параноидов у больных шизофренией после смерти близких родственников. У подобных больных возникает и укрепляется стойкое убеждение в том, что умерший родственник жив и находится где-то вдали, что схоронили кого-то другого. Это убеждение влияет часто и на поведение; больные ходят на кладбище, требуют, чтобы гроб выкопали из земли. Иногда присоединяются галлюцинаторные или иллюзорные восприятия: больные встречают умершего среди людей, слышат его голос и т. п. Этот параноид возникает у больных иногда без всяких предшествующих признаков развивающегося психического заболевания. Психическая травма, действующая наподобие шока, сразу включает, таким образом, процессуальные механизмы с появлением гипнотического состояния в коре с фазовыми явлениями.

Приведем соответствующее наблюдение.

Больная П., 28 лет. Находилась в 1948 году в 3-й Московской психоневрологической больнице (клиническое отделение института).

Со слов больной и ее родных известно, что заболела впервые несколько месяцев тому назад после неожиданной смерти мужа. До замужества была веселой, жизнерадостной. Училась мало, малограмотна. Была замужем два года, имеет двоих детей. Четыре месяца назад муж, выйдя из дома, чтобы купить что-то для больной, попал под автомашину и умер. Когда его вносили, потеряла сознание, кричала, плакала. Плохо помнит похороны. После ходила на кладбище, требовала, чтобы разрыли могилу, не верила в то, что муж умер, сидела у окна и ждала его. Была увезена в деревню, где пробыла два месяца. По возвращении жаловалась на головную боль, месяца полтора назад стала видеть умершего мужа по ночам, он приходил, разговаривал с нею, имела якобы с ним половые сношения, один раз вышла за ним на улицу в одной рубашке. Уверена была, что он жив. Стала безразличной к детям.

Со стороны соматической и неврологической сферы особых уклонений нет.

Психический статус: больная ориентирована, доступна, несколько растеряна, отвечает с некоторым замедлением, смотря перед собой. Кажется вялой, безразличной. Жалуется на головную боль, что-то переворачивается в голове, испытывает тяжесть в груди, «там что-то скребет». Настроение подавленное, «ничего не мило», к детям безразлична, не хочется вспоминать о них. Не верит, что муж умер, считает, что он жив, хотя гроб его стоял 7 дней в комнате. Кажется, что он находится дома или на службе, и когда она вернется домой, у них начнется прежняя жизнь. Иногда приходит в голову мысль: «ведь я его похоронила», а потом снова мысль: «он жив». Слышит оклики, шаги мужа, иногда чувствует запах керосина. Кажется, что на нее смотрят, о ней говорят. По ночам муж подходит к окну или входит в палату, говорит: «я жив, пойдем, меня ненадолго отпустили» и т. п. Ведет беседы с ним, кажется, что имеет сношения. В отделении больная малозаметна, малоподвижна. Лечилась инсулином (25 шоков). После проведения инсулинотерапии зрительные и слуховые галлюцинации прошли, но остается подавленной, вялой. Сообщает, что ко всему охладела. Иногда понимает, что муж умер, но тут же появляется мысль, что он дома; сама не понимает, как это происходит: «умер», а в голову стукнет: «не может быть!». Было чувство, что он сидит в груди, теперь там «точно доска». Состояние больной заметно не меняется на протяжении четырех месяцев вплоть до выписки; остается неуверенность в смерти мужа.

От реактивного состояния истерической структуры данный параноидный синдром (так же как и другие этой категории) отличается длительностью, стойкостью бредового убеждения больной, полным отходом ее от реальной действительности. О шизофрении говорят и другие процессуальные симптомы. Мощный, психологически трудно переносимый даже и здоровой психикой, фактор смерти неожиданно вторгся в мирное течение повседневной жизни больной, оказавшись сверхсильным раздражителем для хрупкой коры ее головного мозга, в результате чего в ней возникло, повидимому, гипнотическое состояние (фазовые явления) с очагом застойного возбуждения в «больном пункте». Этот механизм патологической инертности раздражительного процесса и его роль в стойкости бредового убеждения выступают у данной больной особенно ясно. Успех проведенного лечения оказался незначительным — исчезли галлюцинации, но неуверенность в смерти мужа осталась.

Наблюдения реактивного внезапно развивающегося в определенной ситуации и иногда быстро проходящего при изменении этой ситуации «психологически понятного» бреда у больных шизофренией представляют теоретический и практический интерес, так как эти состояния часто расцениваются неправильно, как реактивные параноиды. В иностранной литературе они часто трактуются с точки зрения ложных фрейдистских положений при помощи понятий вытеснения, осуществления бессознательных желаний и т. п. Тем не менее, роль личности в целом, роль жизненной ситуации, среды, в которой находится больной, в генезе бредообразования при шизофрении безусловно велики, являются факторами, обусловливающими формирование патодинамической структуры и пускающими в ход патофизиологические механизмы, лежащие в основе бреда.

Близкое отношение к реактивным параноидам у больных шизофренией имеет симптом так называемого бредового восприятия, встречающийся также в клинической картине различных других параноидных синдромов; мы раньше касались его вскользь. В предыдущих главах уже было указано не раз, что бред нельзя рассматривать только как следствие расстройства мышления, что в начальных своих стадиях он опирается на более элементарные ступени познавательной деятельности — восприятие, ощущение. Роль обманов восприятия в виде слуховых галлюцинаций в бреде известна давно, но сравнительно меньше освещен вопрос об иллюзорных восприятиях (слуховых и особенно зрительных), играющих также большую роль в клинике шизофренического бреда.

Под бредовым восприятием мы понимаем симптом, заключающийся в том, что больные видят в окружающей действительности нечто иное, чем это имеет место на самом деле, что стоит в близкой связи с их бредовыми переживаниями, без того, чтобы можно было говорить о галлюцинациях, а также убедить больного в неправильности воспринятого. Бредовое восприятие является, таким образом, патологическим вариантом иллюзорного, но по сравнению с простой иллюзией оно носит более диффузный, тесно связанный со всем бредовым содержанием характер.

Элементарные бредовые восприятия заключаются в том, что больные в поведении окружающих видят относящиеся к ним проявления недоброжелательности, отвращения, угрозы и т. п. Например, больные утверждают, что люди на улице собираются в группы, смотрят на больного, показывают на него, делают угрожающие жесты и т. п. В отношении слухового восприятия мы встречаемся с аналогичным явлением: больные слышат свое имя в разговорах окружающих, отдельные фразы, подкрепляющие их бредовые идеи, однако о бредовом восприятии говорят чаще по отношению к искажениям зрительного восприятия в указанном выше смысле. Сюда относятся явления так называемой бредовой дезориентировки, когда больные, например, утверждают, что находятся в другом месте, а не в больнице, а также ложные узнавания — больные принимают окружающих за других лиц: знакомых, родных, исторических лиц, политических деятелей и т. п. или не узнают близких людей, заявляя, что они подменены, что под них загримированы другие и т. п. Психопатологическая симптоматика здесь выходит за пределы собственно нарушений восприятия, она распространяется и на более сложные интеллектуальные процессы, например, понимание воспринятого, хотя эти интеллектуальные процессы тесно связаны с восприятием, неотделимы от него, совершаются одномоментно с ним, в противовес бредовым построениям, которые, хотя и исходят также из воспринятого, но могут сформироваться спустя некоторое время с участием и патологического фантазирования.

Для иллюстрации приведем соответствующие примеры.

Больной Г., 23 лет, студент исторического факультета. Болен несколько лет. Постепенно снижалась успеваемость, стал странным «чудачливым», неправильно себя вел, высказывал идеи преследования. Незадолго до поступления в больницу стал обнаруживать любовь к студентке К., всюду искал ее, дал вспышку возбуждения с агрессивными проявлениями, в связи с чем стационирован. В больнице ориентирован во времени, поведение часто неправильное, манерен, не знает точно, где находится, думает, что это исторический факультет. Среди персонала и больных видит много знакомых лиц. Одну няню считает переодетой студенткой К., лечащего врача принимает за ее подругу Ольгу, тоже студентку. Другие врачи «может быть, врачи, может быть, тоже студенты и студентки истфака». Во время беседы больной колеблется в своих высказываниях, иногда внимательно рассматривает врача, просит показать руки, потом со смехом говорит: «Ну вот теперь все в порядке, а иногда кажется, что вы Орлова…». Через некоторое время он снова называет ее тем же именем. Себя считает необыкновенным человеком. Он бог, которому вскоре будут подчиняться законы природы и которого знает весь мир. Все газеты пишут о нем. Припоминает, что и в прошлом учитель в школе говорил о его блестящих способностях. Он учился 420 лет, но с ним боролись его политические противники. Студентка К. добивалась его любви. На истфаке происходили непорядки от любовной борьбы за него между К. и ее подругой Ольгой. Слышит голоса на татарском языке с фантастическим содержанием. Высказывает идеи отравления, воздействия и значения: больной болтает ногой, значит думает о нем хорошо. Все подстроено для него. Мысли свои выражает неясно, многословно, не заканчивает фраз, перескакивает с одной темы на другую.

Здесь мы видим, что у больного с давним шизофреническим процессом в течение пребывания его в больнице развертывается пышный бред величия и другая симптоматика, говорящая о парафреническом синдроме. При этом имеет место бредовая дезориентировка, отмечаются ложные узнавания со своеобразными нарушениями восприятия, тесно связанными с переживаниями больного.

Бредовое восприятие является частым симптомом в различных бредовых синдромах, иногда нося кратковременный изолированный характер, иногда будучи тесно связанным с общей бредовой системой больного. Типично для бредового восприятия то, что оно носит как бы избирательный характер: содержание воспринятого тесно связано с аффективными переживаниями больного и с содержанием доминирующих аффективных представлений. Эти субъективные аффективно окрашенные переживания как бы внедряются в восприятие и искажают его смысл.

Приведем еще несколько примеров.

Больная А., 27 лет. Диагноз: кататоническая форма шизофрении. Незадолго до поступления в больницу поссорилась со своим женихом и порвала с ним. В больнице тянется к лечащему врачу, пытается его обнять, принимает его за своего жениха.

Больная К., 38 лет. Диагноз: шизофрения, галлюцинаторно-параноидный синдром. Слышит голоса, говорящие о сексуальной жизни ее дочери. Уверяет в больнице, что больная Л. является ее мужем, пропавшим без вести на войне несколько лет тому назад.

Больная С., 49 лет. С мужем в разводе. Больна свыше 10 лет. Диагноз: шизофрения. Заболевание развивалось постепенно. Несколько лет назад стало казаться, что ее насилуют зять и ее собственная дочь по ночам. Последнюю считала подмененной и превращенной в мужчину. По вечерам замечала, что дочь исчезает и вместо нее появляется другое лицо, похожее по виду и по походке на мужчину, хотя и в платье дочери. Видела других мужчин. В больнице малодоступна, отгорожена, в течение ряда месяцев продолжает высказывать один и тот же бред. Уверена, что дочь, зять и другие мужчины продолжают ее насиловать. По ночам ее увозят в загородные местности. Помнит, что была где-то на рынке, в колбасной, видела перевернутые телеги, ее возили также по различным притонам. Уверяет, что в больнице ее окружают не женщины, а мужчины, своего лечащего врача женщину считает также мужчиной. Словесный эксперимент обнаружил 60 % низших реакций, свидетельствующих часто о торможении коры.

Учение И. П. Павлова позволяет нам в настоящее время приблизиться к пониманию данного сложного симптома, который также рассматривался раньше часто в свете порочных фрейдовских положений с точки зрения осуществления бессознательных желаний, вытеснения и т. п. Именно, можно думать, что в основе этого симптома лежит состояние парциального сна с фазовыми явлениями, на значение которого в отношении бреда указали А. Г. Иванов-Смоленский) и А. С. Чистович.) При этом «сонное торможение как бы „застревает“ в патодинамической кортикальной структуре, деятельность которой продолжает носить характер сновидений и в состоянии общего бодрствования мозговой коры» (А. Г. Иванов-Смоленский). Если в одних случаях имеют место при этом зрительные галлюцинации, отражающие в своем содержании трудную ситуацию, то в других, как можно думать, при меньшей глубине сонного торможения наступает лишь искажение зрительного восприятия в определенном направлении. При наличии парадоксальной фазы слабые раздражители — черты отдаленного сходства, а также представления, мысли и другие субъективные переживания больных получают доминирующее значение, искажая восприятие. Это искаженное (бредовое) восприятие касается прежде всего «больных пунктов»; однако при большей глубине или диффузности торможения оно может касаться и более безразличного содержания. Так, например, в онейроидных состояниях могут иметь место множественные иллюзорные искажения реальной действительности с элементом фантастики, черпающейся из прочитанного или других случайных впечатлений. Многие острые бредовые состояния по своей психопатологической структуре являются переходом к онейроидному состоянию. В делириозных состояниях (например, профессиональный делирий), при которых имеет также место диффузное торможение коры, помимо галлюцинаций бывают также иллюзорные искажения окружающего, ложные узнавания и т. п. То, что данный симптом связан с состоянием торможения, близким к сонному, особенно ясно у описанной больной С., у которой по ночам возникали выраженные онирические переживания с явлениями, напоминающими сноподобный делирий. Предположение о наличии у больной торможения в коре больших полушарий подтверждается приведенными выше данными словесного эксперимента. Патологические ощущения в половой сфере, отчасти связанные с климаксом, находят выражение не только в бредовой уверенности в насилии, но и в образном восприятии насилующих мужчин. Необычность содержания бреда (насилие со стороны наиболее близких людей — дочери и ее мужа) может быть объяснена наличием ультрапарадоксальной фазы в коре головного мозга.

Своеобразным вариантом, интересным в плане патофизиологического рассмотрения, являются некоторые смешанные клинические картины, в которых при наличии бредово-ипохондрических переживаний, формирующихся на основе измененной интерорецепции, имеются также галлюцинаторно-параноидные явления другого характера, тесно связанные с первыми, а также с патологическими ощущениями, исходящими из висцеральной сферы.

Приведем наблюдение:

Больной К., 53 лет, рабочий. Болен шизофренией больше 20 лет. За три года до начала заболевания начал злоупотреблять алкоголем. Заболел впервые в возрасте 29 лет. Пропал интерес к жизни, стал другим, «что-то точно оборвалось», появился страх, бессонница, ослабел, стал подозрительным. Находился в психиатрической больнице. В дальнейшем несколько раз находился в психиатрических больницах в связи с обострением заболевания. Особенно тяжелое состояние было в возрасте 42 лет; были идеи преследования, особого значения, сильный страх. Нанес себе ранение ножом в живот и в грудь. После этого несколько лет не работал, потом приступил снова к работе. Перед последним поступлением перенес гепатит, от которого лечился в соматической больнице, после чего обострилось психическое заболевание.

Со стороны соматической и неврологической сферы особых уклонений не отмечено, но кривая сахара в крови обнаруживает некоторые отклонения.

Психический статус. Больной доступен, высказывается охотно, обнаруживает известную эмоциональную сохранность. Высказывает бредовые идеи преследования, отношения, воздействия, самообвинения: кажется, что на него смотрят, за ним следят, вкладывают ему мысли гипнозом; обвиняет себя в различных преступлениях. Испытывает неприятные ощущения в животе: «сжатие», «сдавленность», «как будто ткани в животе разрываются» и пр.; от этого «одни чувства приходят, другие уходят». Чувствует, что в животе находится какая-то «преграда», которая мешает есть. Отказывается от еды и часто кормится через зонд. Из этой же преграды исходят голоса, которые запрещают есть. Если поест, «пища ложится на сердце», и появляются образы знакомых и ответственных людей, иногда в голове «глазами внутрь», иногда в животе в области преграды. Кроме того, если поест, то должен что-то рассказать о них. Иногда эти образы как-то «входят в зрение» помимо его воли. Ощущает также, что свет от электрической лампочки проникает внутрь в виде огня. Испытывает сжатие в сердце, затруднение дыхания, но особенно мучительны для больного «образы» и «преграда». Когда они появляются, «мыслей не собрать». Преграда — бывает то светлее, то темнее, и так же бывает в это время во внешнем мире и «на душе». После еды в голове или в животе проносятся образные воспоминания из прошлой жизни.

В дальнейшем больной жаловался, что все стало каким-то чужим, туманным, «как будто опутан чем-то». «Появляются какие-то мысли и идут целый день одна за другой». Около глаз видит людей; когда глотает, они «проваливаются внутрь». Точно так же проваливается вниз, в преграду образ врача, который часто стоит перед глазами, кажется, что «поедает» ее. Испытывает ощущение, что у него нет крови в организме, нет пищевода, пища как будто идет не в желудок, а мимо него. «Все перепуталось в голове, в груди и в животе». Вся указанная симптоматика носит стойкий характер и длится в течение ряда месяцев. Наряду с этим больной продолжает также высказывать бредовые идеи преследования, которым сопутствуют слуховые псевдогаллюцинации (голоса в «преграде», лишенные звучности), кажется, что его считают преступником, хотят уничтожить и пр.

В клинической картине данного больного имеется галлюцинаторно-параноидный синдром с преобладанием бредово-ипохондрических переживаний и псевдогаллюцинаций. В меньшей степени выражены явления деперсонализации и расстройства мышления в форме ментизма, а также другие бредовые идеи. Не подлежит сомнению, что в основе жалоб больного, относящихся к соматической сфере, лежат патологические ощущения. Интерес представляет тот факт, что зрительные и слуховые псевдогаллюцинации испытываются больным в соматической сфере — в брюшной полости, в месте нахождения воображаемой «преграды». Там возникают также воспоминания и отражается эмоциональное состояние больного. Галлюцинаторные образы тесно связаны с актом глотания и претерпевают пространственное изменение при этом акте.

В патофизиологическом плане можно думать в данном случае прежде всего о патологическом состоянии внутреннего анализатора, являющегося корковым представительством внутренних органов. Эта патология могла быть приобретена частично после ранения, нанесенного себе больным в область живота, но особая роль принадлежит заболеванию печени, перенесенному незадолго до развития данного психотического состояния. В связи с застойным возбуждением в данном анализаторе, к нему притягиваются раздражения, адресующиеся к другим анализаторам — зрительным и слуховым, устанавливается взаимодействие между ними. Патологические импульсы, исходящие из внутренних органов, иррадиируют в другие анализаторы и обратно. В силу этого у больного иногда нарушается дифференцировка между собственными психическими переживаниями и соматическими ощущениями, как это имеет место нередко при шизофрении («все перепуталось в голове, в груди и в животе», говорит больной). Наряду с патологической инертностью во внутреннем анализаторе, в нем имеют место, повидимому, и фазовые состояния, вследствие чего слабые раздражения (нерезкие патологические ощущения, связанные с некоторыми непорядками в соматической сфере) приобретают особенно интенсивный характер.

Вследствие указанных выше соматогенных факторов в анамнезе у данного больного, местом, с которым связаны психопатологические переживания, является главным образом брюшная полость — желудочно-кишечный тракт; в других случаях основную роль играет грудная клетка — легкие; бредовые переживания связываются с актом дыхания. Так, больной У. с бредом отношения и особого значения кажется, что она как-то связана с окружающими посредством дыхания: «дыхание и уши связаны с тем, что здесь происходит, не могу примениться как дышать; от дыхания зависит многое, что происходит в коридоре», говорит больная.

Точный патофизиологический анализ подобных клинических наблюдений может быть дан только после детального патофизиологического исследования больных.

К своеобразным вариантам параноидного синдрома относится и так называемый «архаический» бред. Под этим названием мы совместно с А. И. Кудиновым) выделили бредовые синдромы, при которых в формировании бреда принимают участие суеверие и религиозные верования, присущие человечеству в стадии его недостаточного культурного развития и сохранившиеся у некоторых малокультурных людей до настоящего времени. Однако с повышением культурного уровня населения эти формы бреда встречаются все более и более редко. Сюда относится бред колдовства, одержимости нечистой силой или животным, проникнувшим внутрь тела (бред внутреннего существа), преследование животными, превращение в животных и т. п.

У некоторых больных при этом речь идет лишь о своеобразном оформлении тех же бредовых переживаний, которые лежат в основе обычного бреда воздействия, ипохондрического бреда или бреда отравления (например, вместо гипноза больные говорят о колдовстве). Однако часто дело обстоит сложнее, так как с самого начала возникают своеобразные бредовые переживания, тесно связанные с этого рода суеверными или магическими представлениями, иногда не укладывающиеся в обычные формы бреда. У некоторых больных при этом можно убедиться, как тесно форма этого бреда слита с его содержанием. Таковы, например, случаи бреда зооантропии, а также «внутреннего существа», где неясные ощущения и их оформление в своеобразное представление с самого начала тесно слиты и выступают как единство.

Основные закономерности «архаического» бреда заключаются, во-первых, в том, что он, как отмечается в литературе и как можно было установить и на наших наблюдениях, чаще встречается у дебильных социально отсталых личностей, однако иногда и у лиц с достаточным уровнем развития; так один больной, утверждавший, что в его теле находится мышь, являлся интеллектуально полноценным художником.

Другой особенностью его является то, что бредовые переживания чаще возникают по ночам, во сне, при засыпании или пробуждении, т. е. в состоянии промежуточном между сном и бодрствованием или даже в состоянии, близком к онейроидному, в дальнейшем иногда фиксируясь уже в бодрствующем состоянии и подкрепляясь последующими таковыми же состояниями.

Именно этот факт заставляет думать, что подобные бредовые представления не являются всегда только своеобразной «патопластикой», зависящей от низкого культурного уровня больного, а что в основе их лежат особые патофизиологические механизмы. Этот бред соответствует сноподобному (онейроидному) по А. Г. Иванову-Смоленскому, связанному с явлениями инертности, застойности торможения. Он может быть, согласно этому автору, и диффузным и заключаться в рамки той или другой патодинамической структуры (парциальный сон). Возможно, что у некоторых больных это торможение носит более диффузный или более глубокий характер, чем обусловлен сказочно-магический характер переживаний, которые имеют место нередко в этом синдроме. У отдельных больных можно наблюдать даже такое кратковременное внедрение указанных сновидно-магических переживаний в психическую жизнь с последующим восстановлением критики.

Приведем одно наблюдение.

Больная К., 33 лет, домработница. Окончила 7-летку, уровень развития достаточен, не суеверная. В течение некоторого времени обнаруживает банальный параноидный синдром: идеи отношения, значения, преследования. Ей кажется, что ее преследует группа лиц, связанных с соседями по квартире; над нею издеваются, намекают на ее работу, например, с этой целью ей дали фартук, в больнице подали к обеду свинину, с которой она имела дело раньше и т. п. Помимо этого, сообщила, что один раз в больнице ночью, лежа без сна, услышала гудок и вдруг показалось, что это бог, больная, лежащая рядом, показалась колдуньей, другая больная — ее судьбой, третья больная — ее матерью. Услышала, как завизжала кошка, и она также показалась колдуньей. Голос бога ей сказал «можешь умереть». Испытывала страх, болела голова, просила у сестры лекарства. Рассказывая об этом единичном ночном эпизоде, обнаруживает критику, понимает болезненный характер этих переживаний; к другим бредовым переживаниям (преследования, отношения, отравления) некритична, верит в их реальность.

Здесь можно думать также и о роли фазовых состояний; давно когда-то в детстве слышанные и забытые сказки, поверья, легенды всплыли у больной при развитии шизофренического процесса в связи с гипнотическим состоянием коры, пересиливая приобретенные знания и жизненный опыт (парадоксальная фаза).

Не выделяя специально сноподобного (онейроидного) бреда (так как мы исходим в нашей классификации больше из основного клинического синдрома), мы полагаем, что онейроидный компонент в виде нарушения функции сна и наличия его патологических вариантов в той или другой пропорции имеет место почти во всех бредовых синдромах. В некоторых случаях бред сначала носит характер ярких фантастических сновидений, в дальнейшем фиксирующихся и принимающих для больных характер реальности. Особенно часто играет роль патология функции сна в тех формах бреда, где имеет место нарушение телесного восприятия: ипохондрический бред, бред воздействия, архаический бред, указанный выше.

Говоря о вариантах основных бредовых синдромов, следует коснуться хотя бы вкратце также и некоторых видов бреда, нередких, как в качестве добавочных проявлений в основных бредовых синдромах, описанных выше, так и в виде самостоятельных синдромов. Это паранояльные синдромы — бред кверулянства и изобретательства.

Сущностью синдрома кверулянства является не столько бред как таковой, т. е. неправильное суждение, сколько вторичное неправильное поведение у больного с сверхценной идеей. И в том и в другом синдроме (кверулянства и изобретательства) мы чаще всего имеем сверхценные идеи, развивающиеся иногда на основе бреда, например кверулянство как борьба с преследованием, или в целях реализации бреда у личностей с своеобразным преморбидным складом, близко стоящим к сильному неуравновешенному типу высшей нервной деятельности. Эти аффективно насыщенные сверхценные идеи, к которым склонны стенические настойчивые личности, с чертами фанатизма, благодаря процессу и дефекту, обусловленному им, принимают особо прочный, окаменелый характер, не поддаваясь никакой коррекции. У некоторых больных бред изобретательства бывает процессуально обусловлен, о чем указывалось в главе о парафренических синдромах.

В предыдущих главах уже были высказаны предположения о генезе бреда величия в рамках параноидной формы шизофрении, как расстройства, выступающего большей частью в более поздних стадиях процесса или при более глубоком поражении. В виде отдельных высказываний бред величия может встречаться при кататонической форме шизофрении, а также при гебефренической; в этой последней он иногда вследствие своей нелепости дает повод к ошибочному диагностированию прогрессивного паралича. Выступая при гебефренической форме на фоне эмоционального уплощения, иногда и эйфории, он действительно представляет сходство с паралитическим и, может быть, не только по своим психопатологическим особенностям, но и по механизмам, являясь выражением фабулирования, концентрирующегося вокруг собственной личности.

Приведем одно наблюдение такого рода.

Больной Н., 21 года. Сообщает, что он только что вернулся с Дальнего Востока, куда был направлен на завод «для поднятия рабочего уровня»; он вывел завод из «аварийного положения», зарабатывал много, не знал, куда девать деньги, у него текущий счет в банке. «Получил орден Ленина, выбран депутатом в Верховный Совет». Теперь ему дали отдых, как крупному лицу, он приехал в Москву «по важным делишкам». Он крупный общественный деятель. В Москве для него устроили «бесшумные трамваи», его чествовали, устроили ему товарищескую встречу, отдавали ему честь; в предыдущие дни ему пришлось «кое в чем принять участие», но это не подлежит оглашению. Он лежал в госпитале, там было к нему особое внимание, его лечили лучшие врачи. На улице слышал лестные замечания на свой счет. Больной несколько манерен, дурашливо смеется, склонен к резонерству, но речь связная. Других бредовых идей не высказывает, определенной бредовой системы нет. По словам матери, по характеру раньше был замкнут, но особых странностей не обнаруживал, несколько месяцев тому назад привезен домой из Красной Армии; лежал в госпитале; дома высказывал нелепые идеи величия, смеялся, целые дни сидел дома и слушал патефон. Соматически и неврологически без отклонений от нормы. Ликвор и кровь без изменений. После проведенной инсулинотерапии параноидный синдром хотя и побледнел, но критики больной не обнаруживает.

Бреду самообвинения в рамках шизофрении была посвящена нами специальная работа. Этот бред не может быть причислен к основным формам шизофренического бреда и выступает в депрессивно-параноидном синдроме на фоне пониженного настроения, большей частью в сочетании с бредом отношения и преследования. Бред самообвинения имеет предпосылкой глубокое процессуально обусловленное торможение инстинкта самосохранения и сопровождается тенденцией к самоубийству, что необходимо всегда иметь в виду.

В противоположность бреду величия, развертывающемуся большей частью в поздних стадиях выраженного процесса, бред самообвинения появляется в рудиментарной форме часто в самых начальных стадиях заболевания, а также при благоприятно текущих ее формах в виде смутного неоформленного переживания какой-то собственной виновности перед людьми. По мере прогрессирования процесса и нарастания новых психопатологических явлений бред самообвинения обычно исчезает или заменяется другими формами бреда. Мы редко встречаем его в развернутых стадиях шизофренических параноидов с систематизированным бредом. Однако у некоторых больных можно наблюдать также особо стойкую фиксацию его и резистентность при проведении всякой терапии.

 

Глава одиннадцатая

Бред при шизофрении и бред иного происхождения, их общность и отличия

Как уже было сказано, симптом бреда, взятый в отрыве от клинической картины в целом, не имеет абсолютного диагностического значения и не говорит бесспорно за шизофрению. Он указывает только на болезненный процесс вообще или на патологическое состояние головного мозга, чаще всего токсически обусловленное. Бред почти идентичный или даже полностью идентичный по своей структуре с шизофреническим встречается при различных других заболеваниях: при эпилепсии, эпидемическом энцефалите, прогрессивном параличе, особенно леченном малярией, сифилисе головного мозга, артериосклерозе с добавочной интоксикацией соматогенного происхождения, при алкогольных и других интоксикационных психозах. Укажем на его общие в этих случаях черты с таковыми при шизофрении, преимущественное преобладание тех или других его форм, а также дифференциально-диагностические отличия.

Наименее патогномоничными для шизофрении являются бред ревности, встречающийся при различных органических заболеваниях (он иногда с трудом отличим от сверхценной идеи), и острый бред преследования, встречающийся и при интоксикационных психозах алкогольного, кокаинового и другого происхождения.

Медленно развивающийся по типу хронического бреда Маньяна систематизированный бред преследования в сочетании с бредом отношения типичен для шизофрении. Наиболее патогномоничным для шизофрении является бред воздействия, касающийся не соматической сферы больных (бред физического воздействия), а интимных субъективных переживаний больного, именно процессов его мышления и волевой сферы — внедрение чужих мыслей, угадывание мыслей больного, захват его воли и пр., отображающий таким образом нарушение цельности личности, типичное для шизофрении.

Типичным для шизофрении является также бред значения, восприятие окружающего в ином значении (и бредовое восприятие вообще) — иносказательное понимание слов, жестов, движений и пр. Что касается бреда физического воздействия с сопутствующими патологическими телесными ощущениями — воздействие аппаратами, токами, жжение лучами, то он встречается не так уж редко при эпилепсии в неглубоких сумеречных состояниях, при некоторых органических заболеваниях головного мозга (например, сифилисе головного мозга), а также иногда при алкогольных психозах в течение короткого времени на высоте остроты состояния.

Ипохондрический бред с идеями наличия живого существа в теле или другими мы наблюдали также при эпилепсии и эпидемическом энцефалите. При последнем различные бредовые идеи — отношения, воздействия, особенно ипохондрические, — не являются редкостью. Так, один больной эпидемическим энцефалитом утверждал, что в теле у него находится солитер, который вызывает боль в животе, шевелится, мешает половым сношениям. Этому же больному казалось, что люди читают его мысли, следят за ним, «провожают злыми глазами», подкладывают ему особую пищу, чтобы выгнать солитера. В личности больного отмечались изменения, типичные для эпидемического энцефалита. Нередки также при эпидемическом энцефалите у малокультурных больных идеи колдовства, порчи с трактовкой за счет порчи своего заболевания. В отличие от шизофрении, бред при эпидемическом энцефалите проще, конкретнее, в личности отмечаются черты, характерные для этого заболевания: при полной доступности настойчивое желание лечиться от своей болезни, вязкость, «приставучесть». При эпилепсии бред, в основном характеризующийся по сравнению с шизофреническим также большей простотой и конкретностью, чаще наблюдается в состояниях легкого изменения сознания — неглубокие сумеречные (особые) состояния.

«Архаическое» (в форме суеверных представлений) оформление бреда различного характера (бред порчи, колдовства, одержимости животными и др.) нередко имеет место при органических заболеваниях, особенно при эпидемическом энцефалите и эпилепсии. В отличие от них и здесь для шизофрении характерна большая вычурность словесного стиля бредовых высказываний.

Наиболее частыми видами бреда, встречающимися при органических (токсико-органических) заболеваниях головного мозга, являются ипохондрический бред, имеющий в основе патологические ощущения — «катестезический» по терминологии В. А. Гиляровского, а также «фантазирующий», к которому относится главным образом бред величия, богатства, всевозможных путешествий. Так, при различных органических заболеваниях головного мозга, чаще с добавочным токсическим фактором, мы встречали отдельные бредовые высказывания, касающиеся собственного тела: «Нет желудка, потерял его», «желудок остался в ванной», «легкие куда-то унесли», «врач отрезал пальцы рук», «соседи меняют ноги», «тело сделано из гипса», «из пальцев выделяется картофельная мука», «в животе находится кошка», «кости алмазные» и пр.

В отличие от соответствующих ипохондрических бредовых высказываний при шизофрении, бред при органических заболеваниях головного мозга построен более элементарно, носит более бедный, однообразный, отрывочный характер. Он менее стоек, не систематизирован, мало связан с интимными тенденциями личности больного. Дело ограничивается одной или несколькими бредовыми идеями, остающимися неизменными в течение некоторого времени, а в дальнейшем исчезающими, не сохраняющимися даже иногда в памяти больного или сменяющимися другими.

В происхождении бредовых идей у больных с органическими заболеваниями головного мозга, так же как и при интоксикационных психозах, часто играют роль изменения сознания различной глубины. У больных шизофренией при тех же формах бреда мы находим более богато разработанные и сложные бредово-мыслительные продукции, большую вычурность бредовых высказываний, иногда употребление своеобразных выражений, неологизмов. Более разнообразно и вычурно бывает и описание патологических ощущений. Следует, однако, отметить, что эти отличия в отношении шизофрении не носят абсолютного характера. Так, некоторые больные шизофренией в течение длительного промежутка времени могут высказывать одну и ту же ипохондрическую бредовую идею, например, о заражении сифилисом, болезни раком или другую, без какой-либо систематизации и присоединения других бредовых идей, обнаруживая известную сохранность личности.

С другой стороны, мы наблюдали больных прогрессивным параличом со своеобразным вычурным бредом: один больной говорил о вытягивании его мыслей и наматывании их на электрическую лампочку; другой больной также с прогрессивным параличом, леченным малярией, говорил о двух женщинах, которые стараются «дозвониться», «докричаться» до его тела, «смотрят его глазами» и пр. В этих случаях трудно бывает иногда исключить комбинацию органического заболевания головного мозга с шизофренией. Критерием при диагносцировании является вся клиническая картина — тот фон, на котором развивается бред, личность больных и форма высказывания бреда.

Следует остановиться также на бредообразовании при сифилисе головного мозга. Вопрос о нем тесно связан с вопросом отграничения шизофрении, именно, отграничения ее от сифилитических психозов. Многое в этом отношении остается неясным, и больные, относящиеся к этой категории, диагносцируются различными врачами по-разному.

Необходимо прежде всего указать на частоту параноидных синдромов, близких к таковым при шизофрении, при бесспорно установленном сифилисе головного мозга. Органическое поражение в этих случаях не носит массивного характера. На существование параноидных форм мозгового сифилиса мы имеем указание у различных авторов, как русских, так и зарубежных. Помимо бреда величия, характеризующего псевдопаралитические картины сифилиса головного мозга, мы можем иметь у этих больных бредовые идеи преследования в сочетании со слуховыми галлюцинациями и бредом отношения, бред самообвинения, отравления, физического воздействия, а также парафренические синдромы. Отличием этих психотических картин от таковых при шизофрении является, как принято считать, тот психический фон, на котором развивается бред — изменение личности по органическому типу, отсутствие типичных шизофренических симптомов — расстройств мышления, вычурности, негативизма. Самый бред носит чаще отрывочный характер, проще, элементарнее в своей структуре. Однако это не всегда бывает так, и дифференциальный диагноз между параноидной формой шизофрении и сифилисом головного мозга с параноидным синдромом бывает иногда затруднительным в тех случаях, где неврологические симптомы выражены нерезко, а серологические данные не дают вполне определенных результатов.

С другой стороны, имеется большое количество наблюдений, когда при типичной во всех отношениях клинической картине параноидной формы шизофрении отмечаются также неврологические симптомы и изменения в спинномозговой жидкости различной степени выраженности, заставляющие с большой долей вероятности, а иногда и с полной достоверностью диагносцировать сифилис головного мозга. Имеется ли во всех этих случаях комбинация двух заболеваний, или сифилис головного мозга, иногда в сочетании с висцеральным (у большинства этих больных отмечаются те или другие соматические отклонения), может обусловить клинические картины, не отличимые от шизофрений. Возможность комбинации шизофрении с сифилисом головного мозга отрицать нельзя, однако количество таких наблюдений чересчур велико, чтобы думать каждый раз о комбинации К тому же имеется также довольно большое количество больных параноидной формой шизофрении, у которых помимо отдельных нередко выраженных неврологических симптомов, иногда с нерезкими изменениями в спинномозговой жидкости (цитоз или зубец в реакции Ланге, положительные глобулиновые реакции и др.), отмечаются также различные признаки дистрофии — неправильное развитие костной системы и др., заставляющие предполагать врожденный сифилис. На этиологическую роль его при параноидной форме шизофрении не без основания было указано А. С. Чистовичем).

Можно допустить, таким образом, что сифилис головного мозга давнего происхождения, особенно врожденный, вызывая не только в головном мозгу, но и во всем организме ряд изменений, связанных с нарушением эндокринно-вегетативной системы и обмена веществ, может обусловить в некоторых случаях картину, не отличимую от шизофрении с соответствующими бредовыми синдромами. О дифференциально-диагностических отличиях бреда в этих случаях от такового при шизофрении говорить не приходится. Из бредовых синдромов с предполагаемой сифилитической этиологией заболевания чаще всего мы наблюдали в этих случаях бред физического воздействия с патологическими ощущениями, обонятельными и слуховыми галлюцинациями, ипохондрический, иногда парафренические синдромы, но могут быть и другие бредовые синдромы.

Приведем наблюдение больной, у которой при типичной картине шизофрении очень вероятна этиологическая роль сифилиса в генезе психоза.

Больная Л., 40 лет, 1913 года рождения находилась несколько раз в психоневрологической б-це им. Кащенко, начиная с 1945 г., последний раз в 1953 г. Из анамнеза известна, что отец болел прогрессивным параличом, один брат страдает шизофренией. Больная в детстве была «хрупкой», чувствительной, замкнутой, но с хорошими способностями. Окончила какое-то техническое учебное заведение и работала механиком. Менструации начались с 18 лет. Была замужем, мужа покинула, потом вернулась к нему, были случайные связи, имела два выкидыша, двое детей здоровы. В 1945 году, когда впервые поступила в психиатрическую больницу, была формально доступна, обнаруживала резонерство, высказывала бредовые идеи преследования, величия и воздействия. Казалось, что от нее исходит какая-то энергия, поэтому у мужа появляются искры в глазах, говорила о существовании вредительской организации, препятствующей соединению душ. Был поставлен диагноз параноидной формы шизофрении. В дальнейшем поступала еще несколько раз в 1946 г. и позднее; высказывала любовный бред к одному ответственному работнику, преследовала его своей любовью, испытывала его влияние на расстоянии — он дал ей знать, что она его «жена особого назначения». В больнице излагала многословно и с элементами резонерства свою теорию любви. Высказывала также другие бредовые идеи. Реакция Вассермана в крови давала положительный результат (4+) с самого начала. В промежутке между поступлениями часто меняла места работы, вела себя неправильно. В последнее время говорила о каком-то открытии, за которое ее «озолотят».

При последнем поступлении 25/III—53 г. со стороны соматической сферы особых уклонений нет, кровяное давление не повышено. Аорта в пределах нормы. Клинический анализ крови и мочи без особых отклонений. Нервная система — зрачки: левый больше правого, зрачковая реакция отсутствует на свет и на конвергенцию. Коленные рефлексы; справа выше, чем слева. Патологические рефлексы отсутствуют. Спинномозговая жидкость: цитоз 18/3. Белок 0,231  0 / 00 . Реакция Ланге и другие реакции — норма. Р. В. — отрицательная. В крови Р. В. 4+.

Психическое состояние. Больная ориентирована в месте и времени, манерна. Вначале была злобна, агрессивна, высказывала идеи отравления, плевала в лицо больным. В дальнейшем стала спокойнее, но держится высокомерно, формально. Негативистически относится к обследованиям. Самооценка повышена. Эмоционально холодна, неконтактна. Сообщила, что испытывала любовные чувства сначала к одному ответственному лицу, потом к другому, он отвечал ей взаимностью и «вся природа расцвела», но ему «запретили» ее любить. По временам слышала голоса, испытывала влияния — «электрический заряд, точно ветер». Создала, по ее словам, теорию любви, бессмертия и энергии, в которую включила и религиозные идеи, всюду добивалась, чтобы ей разрешили сделать доклад на эту тему. Речь формально связная, но с выраженным резонерством и элементами иронии. Память и счет грубо не нарушены.

Клиническая картина в данном случае полностью соответствует параноидной форме шизофрении с синдромом близким к парафреническому. Налицо симптомы наиболее типичные для нее: эмоциональная выхолощенность, расстройства мышления, манерность, вычурность, особенно нашедшая выражение в ее нелепой бредовой системе. Диагноз шизофрении, который ставился ей, таким образом, был вполне обоснован. Вместе с тем не вызывает сомнения также в данном случае наличие сифилиса головного мозга. В анамнезе обращает на себя внимание тот факт, что отец больной умер от прогрессивного паралича. Это ставит вопрос о сифилитической этиологии психического заболевания у данной больной.

Приведем еще одно наблюдение:

Больная Б., 43 лет. Находится в психоневрологической больнице им. Кащенко с июля 1955 года. Из анамнеза известно, что брат больной страдает какими-то припадками. У больной тоже в раннем детстве были судорожные припадки, в возрасте 1–2 лет «отнимались ноги», долго не ходила. В школе училась с большим трудом, были плохие способности. С 16 лет появились головные боли, после исследования крови у нее обнаружили венерическое заболевание (сифилис) и лечили уколами в ягодицы. Работала рабочей, последнее время сторожем. Половой жизнью не жила. По характеру была замкнутой и молчаливой. С 1948 года появились резкие головные боли, повысилось кровяное давление, лечилась от гипертонической болезни. 2 месяца назад появились галлюцинации перед засыпанием, видела каких-то мужчин и женщин, казалось, что они жгут ей лучами половые органы, испытывала в них жар, стала слышать также голоса. В общежитии и на работе проявляла повышенную раздражительность, считала, что ее преследуют.

Физическое состояние. Больная инфантильна, выглядит моложе своего возраста. Зубы неправильные, неровные, приближаются к Гутчинсоновским. Отмечается двусторонний слипчивый плеврит, бурсит подколенной ямки. Кровяное давление 160 90 Со стороны неврологической сферы — резкое повышение коленных рефлексов, заметно перетягивает левый угол рта, язык слегка уклоняется вправо. Ликвор — цитоз 6/3 (из них 5 лимфоцитов). Белок—0,264  0 / 00 . Реакция Ланге — норма. Реакция Вейхброда 2 + Р. В. — отрицательная. Кровь и моча в пределах нормы.

Психическое состояние: ориентировка в месте и времени сохранена; больная манерна, малодоступна, отвечает односложно, проявляет негативизм, по временам злобна, возбуждается, в связи с чем переведена в беспокойное отделение. Удается выяснить, что у нее бывают головные боли; слышит голоса каких-то людей, которые бранят ее неприличными словами. Голоса «лезут в глаза, уши», иногда говорит, что их «напускают» на нее. Чувствует также, что ей жгут лучами половые органы, ощущает неприятные запахи. После лечения биохинолом и инсулином, а в дальнейшем сульфозином состояние ее несколько улучшается, уменьшаются патологические ощущения, но голоса продолжаются, остается малодоступной, манерной.

Признаки неполноценности и болезненные явления, отмечаемые у больной с раннего детства, заставляют думать, что сифилис, обнаруженный у нее в 16 лет, является врожденным. Картина психоза, в котором основным является галлюцинаторно-параноидный синдром (бред физического воздействия) при малой доступности, негативизме и склонности к состояниям возбуждения, соответствует шизофрении. Однако напрашивается предложение, что мы здесь имеем не комбинацию двух заболеваний, но, что сифилис, обусловивший нерезко выраженное органическое поражение головного мозга или просто токсическую энцефалопатию, за что говорят изменения в спинномозговой жидкости, является в данном случае этиологическим фактором психоза. Развитию его в сравнительно позднем возрасте способствуют, повидимому, инволюционный период, а также сосудистые нарушения, связанные с гипертонической болезнью.

Независимо от этиологического фактора, характер бреда в подобных случаях полностью соответствует признакам и закономерностям, установленным для такового при шизофрении.

 

Глава двенадцатая

Вопросы практики и терапии. Динамика обратного развития параноидного синдрома при лечении шизофрении

Знание клиники шизофренических параноидов, умение их своевременно распознать и понимание их генеза представляет не только теоретический интерес, но имеет и большое практическое значение для каждого психиатра-клинициста, так как бред является не только одним из наиболее частых симптомов шизофрении, но и наиболее тяжелым. Упомянутые уже теории, рассматривающие бред как «частичное нарушение интактной личности» или как «компенсаторное явление, доставляющее удовлетворение больному», являются не только ошибочными, но и вредными, так как дезориентируют врача-клинициста, особенно неопытного, относительного значения этого церебрального симптома в клинической практике.

Напряженность, стеничность бредовых больных, присущие им мощные аффекты страха, гнева, ненависти или тревоги со склонностью к агрессии или самоубийству, при способности вместе с тем к диссимуляции, характеризуют их в остром состоянии как наиболее тяжелых больных и делают особенно ответственным уход за ними. Эта стеничность, аффективная напряженность бредовых больных не является, как полагают некоторые авторы, «психологически понятной» реакцией, связанной с наличием тех или других бредовых идей, но является выражением расторможенных, тесно связанных с инстинктами аффектов, отличающихся особой интенсивностью и массивностью. В ранних стадиях заболевания рудиментарные или даже выраженные формы бреда представляют иногда сходство с симптомами навязчивости (фобиями) или с психогенной реакцией на ситуацию и диагносцируются неправильно. Разобраться в высказываниях и жалобах больных и выявить путем детального расспроса основные бредовые тенденции в этой стадии заболевания, когда все поведение еще грубо не изменено и больные не потеряли доступности и контактности, — является чрезвычайно важной задачей не только для распознавания синдрома, но и заболевания с характером процесса. А последнее представляется важным прежде всего с точки зрения практики, так как за этим встают вопросы необходимости стационирования, вопросы вменяемости, трудоспособности, своевременного лечения.

Касаясь отдельных ярко выраженных бредовых синдромов, следует иметь в виду, что помимо склонности к агрессии, например у больных с бредом преследования, могут быть и тенденции к самоубийству. Последние присущи, как правило, больным с бредом самообвинения, которых необходимо поэтому стационировать как можно скорее и держать под строгим надзором; их часто также можно видеть у больных с ипохондрическим бредом. У этих больных нередко имеется также тенденция относить свои воображаемые заболевания за счет определенных лиц, которым приписывается сознательная порча здоровья больного посредством отравления, колдовства, неправильного лечения и т. п. Такими людьми, в представлениях больных, особенно часто являются врачи, якобы неправильно их лечившие или отравлявшие лекарствами. Возможность появления этих идей отравления, воздействия и преследования, незаметно присоединяющихся к бредово-ипохондрическим и могущих иметь последствием тяжелую агрессию к врачу вплоть до убийства, необходимо всегда иметь в виду.

Из других бредовых синдромов при шизофрении немаловажное практическое значение имеет бред ревности, приводящий иногда больного к совершению убийства, например, подозреваемой супруги. В этих случаях противопоказана ранняя выписка, которой в связи с самым характером своего бреда, больные обычно усиленно добиваются, ловко диссимулируя его.

Кроме процессуальных бредовых синдромов практическое значение имеют также некоторые бредовые синдромы, развивающиеся у больных уже на основе дефекта — именно бред кверулянства и изобретательства, о которых говорилось выше. В тех случаях, когда у больных шизофренией процесс отзвучал, оставив своеобразные черты дефекта, близкие к психопатическим, или когда бред кверулянства и изобретательства протекает без грубой психопатологической симптоматики, встает вопрос дифференциальной диагностики, имеющий большое практическое значение, так как этим определяется и отношение к домогательствам больных, осаждающих различные учреждения. Там, где эти домогательства носят особо интенсивный характер и сопровождаются тенденциями к агрессии, должен вставать вопрос о стационировании. Тема кверулянства может быть самой разнообразной. Часто, как говорилось выше, в основе различных домогательств больных лежат остаточные бредовые идеи преследования, связанные с теми или другими лицами. Выявление этого позволяет установить диагноз. Темой усиленных домогательств больных шизофренией может явиться также частое стремление избавиться от диагноза душевного заболевания, с которым они не согласны, и быть признанными здоровыми и восстановленными на работе.

Что касается лечебных мероприятий, то в качестве общего принципа следует указать, что наиболее показана дезинтоксикационная терапия (инсулин и сульфозин). Судорожная терапия больных с чистыми параноидными синдромами, по нашим наблюдениям, мало эффективна. Точно так же мы не видели никакого эффекта от маляротерапии этих больных и лишь слабый и временный эффект при лечении амиталовым прерывистым сном (исключение составляли больные с депрессивно-параноидными синдромами и с острыми бредовыми состояниями, в генезе которых принимает участие экзогенно-токсический фактор, как например, алкоголь).

Видимо, патологическая инертность раздражительного процесса, являющаяся, по И. П. Павлову, одним из основных механизмов бреда, носит в этих случаях особо стойкий характер, не снимаясь сонным торможением (аналогичное явление мы имеем у больных с синдромом навязчивых состояний, также мало поддающихся лечению сном). Однако у некоторых острых больных с бредом мы наблюдали небольшое, чаще временное успокоение и смягчение симптоматики после лечения сном. У других больных при проведении лечения сном бред выявлялся более ярко. По данным В. А. Гиляровского, параноидные синдромы поддаются лечению длительным наркотическим сном.

Более благоприятный эффект оказывает иногда комбинированная (последовательная) терапия инсулином или сульфозином с прерывистым сном. За последнее время мы наблюдали благоприятный эффект от лечения больных с галлюцинаторно-параноидными синдромами аминазином. При этом поддавались обратному развитию те бредовые синдромы, которые обычно давали отрицательный эффект при инсулине и сульфозине, именно, бред физического воздействия и ипохондрический в сочетании с патологическими ощущениями («сенестопатиями»), бредово-галлюцинаторные синдромы на фоне дефекта с преобладанием в клинической картине слуховых галлюцинаций или псевдогаллюцинаций. У многих из этих больных, уже отнесенных иногда к категории некурабильных «хроников», указанная симптоматика подвергалась обратному развитию и больные выписывались в удовлетворительном состоянии. У больных с систематизированным бредом мы не видели благоприятного эффекта, однако количество наблюдений еще чересчур незначительно для окончательных выводов.

При лечении прерывистым сном можно наблюдать определенные закономерности в динамике галлюцинаторно-параноидного синдрома. Динамические изменения в галлюцинаторно-параноидных синдромах при лечении больных амиталовым сном были изучены М. И. Серединой в 1938–39 годах (больные наблюдались нами совместно). При этом оказалось, что у большинства больных эйфория, развивающаяся в связи с приемом амитала, в начале терапии покрывает и оттесняет на задний план галлюцинаторно-параноидные явления, которые временно исчезают. Видимо, при этом снимается состояние торможения — фазовые явления в коре больших полушарий. В дальнейшем, с усилением интоксикации, а у некоторых больных и с самого начала при амиталовом сне, наблюдается временное обострение галлюцинаторно-параноидного синдрома. При больших дозах амитала-натрия у этих больных могут развиваться явления амиталового делирия, которые как бы перекрывают галлюцинаторно-параноидные явления или существуют с ними вместе. Амиталовая эйфория оказывает влияние также на содержание галлюцинаций, которое вместо отрицательного приобретает положительный характер (голоса рассказывают веселые истории). Иногда выявляются идеи величия. При лечении малыми дозами снотворных (как мы это делаем в настоящее время), при котором нет выраженной эйфории, мы видели нередко у больных в процессе лечения обострение галлюцинаторно-параноидных явлений, если до того они были выражены нерезко. Таким образом, эта терапия может служить и целям диагностики.

Можно установить определенную закономерность в отношении влияния инсулинотерапии на различные параноидные синдромы (при одинаковой давности заболевания и при прочих равных условиях). Так, наиболее благоприятное влияние инсулинотерапия оказывает на больных с простым бредом преследования в чистом виде или в сочетании с идеями отношения без систематизации. Несколько менее эффективна терапия по отношению к бреду значения. Еще менее эффективна она по отношению к бреду воздействия, особенно психического. На последнем месте в смысле эффективности инсулинотерапии стоят больные с ипохондрическим бредом, может быть потому, что поражение в нем касается наиболее древних интероцептивных связей, отличающихся, по К. М. Быкову, особой инертностью.

Систематизированный бред, как правило, менее обратим, чем несистематизированный. Эта систематизация связана с патологическим функционированием коры больших полушарий и является выражением инертности раздражительного процесса с торможением на периферии. Вообще, чем богаче систематизация в бредовых синдромах, тем хуже терапевтический прогноз. Парафренические синдромы почти совсем не поддаются лечению, в частности, инсулиношоковой терапией. Однако в принципе парафренический бред нельзя считать абсолютно необратимым. У отдельных больных в ранних стадиях процесса можно было наблюдать побледнение и исчезновение бреда парафренического типа при инсулиношоковой терапии, хотя прогноз в этих случаях, учитывая дальнейшее течение, почти всегда является неблагоприятным (одно подобное наблюдение приводится ниже).

Эффективность инсулиновой терапии значительно выше сульфозиновой, но у отдельных больных, не давших эффект от инсулина, состояние может улучшиться после сульфозинотерапии; вследствие этого сульфозинотерапию всегда нужно попытаться применить при безуспешности проведения инсулиновой терапии. Эффективность инсулинотерапии, как правило, тем выше, чем свежее процесс и чем менее систематизирован бред. У больных в начальных стадиях заболевания параноидные синдромы могут полностью исчезать с восстановлением критики; следовательно, своевременное распознавание процессуального бреда является особенно важным.

Что касается пирогенной сульфозинотерапии, то хотя она и не вызывает терапевтической ремиссии, она все же находит применение при параноидных формах шизофрении и параноидных синдромах у больных шизофренией вообще, при длительном течении процесса. Механизмы действия сульфозинотерапии — это дезинтоксикация и астенизация. Улучшение, которое достигается при сульфозинотерапии, не носит характера полной ремиссии с восстановлением критики и выражается лишь в уменьшении аффективной напряженности и остроты бредовых переживаний, в субъективном улучшении самочувствия — ощущении «просветления» головы. Вследствие этого, если первые инъекции сульфозина приходится делать больным с применением силы, то при последующих инъекциях больные часто не оказывают сопротивления. Бредовые идеи, хотя и не исчезают, но теряют свою актуальность для больных, перестают влиять на их поведение, так как лежащие в основе их процессуально обусловленные патофизиологические сдвиги выравниваются. Обратное развитие бредового синдрома при сульфозинотерапии, таким образом, бывает неполным.

При проведении инсулиновой и сульфозиновой терапии создается возможность дополнить еще клинические наблюдения, подвергнуть объективной проверке предположения, касающиеся генеза бреда, а также установить сравнительную значимость различных параноидных синдромов. Важен факт, установленный на основании терапевтического опыта, что бред обратим, т. е. что он зависит не от органических нарушений, а связан с динамическими расстройствами патофизиологического характера, на которые указал И. П. Павлов. Различная, указанная выше, эффективность инсулинотерапии больных с различными параноидными синдромами вполне соответствует клинической оценке этих синдромов.

Интерес представляет также динамика параноидного синдрома в процессе лечения. Выше были указаны некоторые особенности этой динамики при лечении больных амиталовым сном. При инсулинотерапии, длящейся значительно дольше, эта динамика для нас особенно интересна. В начале гипогликемических состояний, сопровождающихся изменениями сознания по аментивному или делириозному типу, наступает обычно обострение параноидного синдрома и усиление психомоторного возбуждения. Побледнение бредового синдрома в дальнейшем идет параллельно с улучшением общего состояния в сторону уменьшения напряженности, большей естественности мимики и поведения. Иногда это изменение так называемого фона даже предшествует побледнению бредового синдрома и является благоприятным прогностическим признаком. Улучшение сначала наступает обычно непосредственно после шока или купирования гипогликемии, к концу дня сменяясь прежним состоянием. В дальнейшем эти состояния улучшения, иногда в сочетании с некоторой эйфорией, делаются все более продолжительными. Вместе с тем эта эйфория не настолько выражена, чтобы за этот счет можно было бы отнести улучшение. Физиологическим коррелятом обратного развития параноидного синдрома следует считать нормализацию функционирования коры и восстановление ее нормальных взаимоотношений с подкоркой. Нормализация деятельности коры и подкорки обусловливает исчезновение патологических ощущений и аффектов, то есть устраняет те ингредиенты, которые лежат в основе бредообразования.

Бредовое содержание при проведении инсулинотерапии постепенно редуцируется сначала количественно в пределах самой бредовой системы. Больные сообщают, например, что токи стали слабее, «радиостанция стала реже работать» и т. п. Далее, нелепые высказывания сменяются более правдоподобными, больной как бы ищет им оправдания в реальной действительности. Так, больная В. с синдромом бреда отношения и преследования, считавшая раньше, что один из сотрудников на месте ее работы является вредителем, во время инсулинотерапии внесла следующую коррекцию в свою бредовую формулировку: «сотрудник — вредитель, но это не сознательный вредитель, многие его действия скорее вредны для государства, чем полезны». У других больных часть бредового содержания, потеряв свою глубинную основу в патологических бредовых переживаниях — ощущениях и аффектах, не коррегируясь, просто отстраняется. Исчезновение бредового синдрома часто проходит через стадию «рассуждений» — бред делается как будто доступным логическим рассуждением больного. На этой стадии иногда вообще останавливается эффект инсулинотерапии.

Проведем одно наблюдение динамики обратного развития бреда у больного с развивающимся парафреническим синдромом.

Больной С., 27 лет. Чертежник. Находился в 1-й Московской психоневрологической больнице в 1940 году. Со слов матери известно, что больной в детстве заикался, учился хорошо, но ушел сам из школы и больше учиться не захотел. Со времени прохождения военной службы стал более нервным, вспыльчивым. За несколько месяцев до поступления в больницу стал особенно раздражительным и подозрительным, казалось, что о нем говорят, намекают на что-то, стал «заговариваться» что-то писал по ночам. Сам больной сообщает анамнез, полный бредовых переживаний. Помнит себя якобы «с пеленок», помнит как в детстве «Николай угодник погрозил ему пальцем». По характеру был робкий, застенчивый, любил мечтать. За последние года два замечал действия враждебных организаций, о чем заявлял в соответствующие органы. Вообще, по его словам, его преследовали в течение всей его жизни. Последние три месяца замечал намеки на себя в газете. Понял, что он великий человек и что поэтому его преследуют.

В отделении формально ведет себя правильно, но настроение несколько повышенное. Высказывает пышный бред с конфабуляциями. Он не сын своего отца, а немца фабриканта, у которого работал его отец. Всю жизнь на него действовали гипнозом, прятали от страны, враги не хотели, чтобы он стал известен, но он был предназначен для чего-то большого, помнит, как отец и мать шептались о нем у его колыбели, когда он родился. В течение всей жизни он замечал особое отношение к себе. В настоящее время ряд иностранных государств спорят из-за него; чутьем узнал, что он гений. В больнице узнает людей, которых видел в детстве.

Улучшение в состоянии больного в процессе инсулинотерапии шло постепенно. Сначала появились колебания по поводу своих высказывании, стал рассуждать: «Зачем иностранные государства будут воевать из-за меня?». Люди хотя еще казались знакомыми, но он уже не обращал на это внимания. Наконец, стойко решил, что «все это — чушь!» Больной выписался, но улучшение оказалось нестойким, вскоре после выписки поступил снова в больницу с кататоническим ступором.

Относительно обратного развития отдельных элементов структуры бредового синдрома можно сказать следующее: прежде всего бледнеют аффективные компоненты бреда; бредовые идеи сохраняются, но теряют аффективную насыщенность, больные спокойнее к ним относятся. Далее исчезает то, что связано с так называемой проекцией, реализацией бреда вовне, как-то различные бредовые восприятия. Бред при этом бледнеет и теряет свою актуальность для больного. Галлюцинации обычно бледнеют одновременно с бредом. Иногда они исчезают несколько раньше, иногда, в неблагоприятных случаях, приобретают особенно стойкий (инертный) характер и начинают играть ведущую роль, «стереотипизируются», не влияя особенно на поведение. У некоторых больных обратное развитие бреда до некоторой степени обнажает краеугольные элементы его структуры, как-то, патологические ощущения, роль которых в бреде подчеркивает В. А. Гиляровский. Это имеет место, например, по отношению к ипохондрическому бреду и бреду физического воздействия. Собственно «идеи» воздействия исчезают, но длительно остаются патологические ощущения. Так, например, больной Г. с бредом физического воздействия в процессе инсулинотерапии говорил, что испытывает неприятные ощущения сжимания в голове, однако о токах уже говорил, что они были плодом его фантазии. Больной К. с таким же синдромом при начинающемся улучшении отрицал воздействие токами, о которых раньше говорил, но продолжал еще испытывать неприятные ощущения в теле.

В процессе обратного развития бредового синдрома патологические ощущения вообще отличаются наибольшей прочностью, идеи отношения исчезают раньше всего. Так, например, больной С., утверждавший при поступлении, что у него непроизвольно выделяются газы из заднего прохода и что все окружающие отворачиваются от неприятного запаха, в процессе инсулинотерапии перестал замечать это поведение окружающих и ощущать запах, но ощущение выделения газов из заднего прохода оказалось наиболее стойким и длительно сохранялось.

Показателем полного выхода из бредового состояния является обычно восстановление критики. При этом больные отмечают разницу между своим настоящим состоянием и прошлым, которое припоминается как патологическое, например, в следующих выражениях: «Тогда все было как во сне», «все было рассеяно, разбросано», «тогда голова была другая, теперь голова ясная» и т. п. Все это подтверждает, что бред развивается на основе церебрально-токсического состояния, обусловливающего общее нарушение корковой деятельности.

Можно выделить следующие виды неполного излечения больных шизофренией с параноидным синдромом.

1) Больной отстраняет свои прошлые параноидные переживания и избегает говорить о них, видимо, не испытывая их, но не обнаруживая к ним полной критики. Характерны при этом уклончивые безразличные ответы больных на вопросы, которыми пытаются выявить их критику к имевшемуся бреду; на эти вопросы они отвечают: «не знаю, так казалось, может быть это и было, теперь ничего не замечаю»; или больные просто ссылаются на то, что ничего не помнят, хотя из косвенных высказываний видно, что эти утверждения не соответствуют действительности.

2) Близко к описанным выше состояниям стоит выход больного из психотического состояния, когда бред делается доступным критике самого больного или врачей, но не кажется больному чем-то невероятным, абсурдным, продуктом болезни, как это бывает при полной ремиссии. В ответах больных всегда отмечается в этих случаях элемент рассуждения, иногда с тенденцией оправдать свои прежние бредовые переживания, сделать их более «психологически понятными». Так, например, больной Б., поступивший с галлюцинаторно-бредовым синдромом (голоса обвиняли в предательстве, казалось, что за ним следят, контролируют его мысли аппаратом, действуют гипнозом и т. д.), после инсулинотерапии обнаруживает улучшение; стал спокойнее, галлюцинаторно-бредовых переживаний не отмечается, но полной настоящей критики нет. Допускает, что был болен, так как спрашивал об этом у своего врача, и он ему сказал, что это так. Объясняет появление идей гипноза тем, что читал соответствующую литературу.

3) Редукция бреда. При смягчении напряженности и интенсивности бредовых переживаний и улучшении общего состояния больной обнаруживает остаточные явления их в более бледной форме. Наряду с этим может отмечаться и указанная выше тенденция к психологизации своего бреда. Примером может служить следующее наблюдение. Больная М., 40 лет. Больна несколько лет. При поступлении манерна, неадекватная улыбка, вычурные обороты, разорванность. Высказывает бредовые идеи преследования, отношения, воздействия. У соседей магистраль, посредством которой они выманивают ее мысли, наполняют ее мозг новым содержанием, действуют на нее, употребляют какой-то шифр, подбрасывая ей что-то в пищу. Сын соседки приходит к ней по ночам и пытается иметь с нею любовные отношения. Ей хотели устроить перитонит, вызывают головную боль. После проведенной инсулинотерапии стала проще, естественнее, мягче. Высказывается более связно, менее вычурно. Прежний бред к соседям подтверждает, но равнодушно, без прежней убежденности. Некоторые бредовые идеи в настоящее время отрицает, например, попытки сына соседки иметь с нею любовные отношения. Не допускает больше, чтобы соседи приходили в больницу ее мучить: «здесь их быть не может». Пытается сделать более понятными свои бредовые высказывания. Прежнее утверждение о том, что соседи наполняли ее мозг новым содержанием, объясняет следующим образом: «это бывает, например, когда говорят о разных дрязгах, которые наполняют голову». Больной А., утверждавший ранее, что в его организме находятся мухи, после инсулинотерапии говорил, что мухи извлечены из организма, но осталась какая-то «биологическая нечисть».

4) Побледнение или обратное развитие бредовых переживаний с нарастанием дефекта. Если у большинства больных побледнению бредового синдрома сопутствует изменение общего фона в сторону большей естественности, адекватности, то у других, наряду со снижением интенсивности бредовых переживаний или даже их исчезновением, нарастает общий дефект в сторону большего однообразия, вялости, неестественности. Инсулинотерапия в этих случаях, смягчая симптомы процесса, не противодействует быстрому формированию дефекта.

5) Смена синдрома. Она касается или всего синдрома в целом или только бредового. У одних больных бредовой синдром переходит в кататонический или в гебефренический, у других — один вид бреда переходит в другой, например, бред преследования в ипохондрический бред. Так, например, у больного К., поступившего в больницу с бредовым синдромом преследования и ревности, в процессе инсулинотерапии сформировался ипохондрический бред и бред отравления: «нет желудка, он атрофировался», у него «в животе пустота», ему «вводят не инсулин, а другое вещество, действующее отрицательно». После проведения сульфозинотерапии бред бледнеет, но не коррегируется полностью. Больной не утверждает больше, что нет желудка, но остается вялым, странным, эмоционально уплощенным.

У некоторых больных в процессе терапии или после ее окончания мы имеем дальнейшее развитие бредового синдрома в сторону более тяжелых его форм, например, развитие парафренического синдрома с идеями величия, что свидетельствует о прогрессировании шизофренического процесса.

Приведенные выше, а также и другие наблюдения, касающиеся обратного развития бреда, представляют для нас известный интерес. Мы редко можем наблюдать формирование бреда. Чаще мы видим его уже зафиксировавшимся; в других случаях развитие его растянуто на многие месяцы и даже годы, в течение которых мы видим лишь определенные этапы. Кроме того, больные с развивающимся бредом часто делаются вскоре малодоступными. Больные с регрессирующим бредом, выздоравливающие, представляют преимущество в смысле наблюдения, хотя не следует вместе с тем думать, что обратное развитие бреда при лечении шизофрении воспроизводит полностью в обратном порядке его развитие. Все же, наблюдая его, мы лучше видим те компоненты, из которых он слагается, и можем лучше понять те патофизиологические механизмы, которые играют роль в его патогенезе.

 

Глава тринадцатая

Данные экспериментального и лабораторного исследования больных с бредовыми синдромами

Словесный эксперимент

Расстройства рече-мыслительной деятельности у больных с бредовыми синдромами не всегда достаточно ясно обнаруживаются при обычном клиническом исследовании. В этих случаях они могут быть более четко выявлены при проведении словесного (ассоциативного) эксперимента, который является ценным, дополняющим клинику методом изучения рече-мыслительной деятельности у больных шизофренией.

На пригодность его в качестве метода исследования речевых рефлексов у человека указал А. Г. Иванов-Смоленский,) В многократно цитированной нами работе, посвященной изучению нейродинамической структуры бреда, А. Г. Иванов-Смоленский, помимо клинических данных, опирался на данные ассоциативного эксперимента. Они же легли в основу монографии о бреде А. С. Чистовича.

Из старых авторов исследованием ассоциаций у больных с первичным помешательством (иначе говоря, у больных параноидной формой шизофрении) занимался С. Д. Владычко).

Мы пользовались словесным экспериментом при исследовании многих больных шизофренией (параноидная форма) с различными бредовыми синдромами. Изучено 50 больных шизофренией с параноидными синдромами: 22 мужчин и 28 женщин. Давность заболевания была различной, но преобладали больные с давним заболеванием. Почти все находились в стадии обострения. Предлагалось от 30 до 50 слов. Большинство обследовалось до и после лечения.

Следует отметить, что проводимые исследования больные нередко расценивали бредовым образом. Больной Б. с бредом отношения и преследования (не вошедший в число отобранных 50 больных), на каждое предложенное ему слово-раздражитель, отвечал отдельными словами следующей фразы: «Жил, живу, думал, думаю и буду думать о работе, был и буду до последнего дыхания полезен». Закончив фразу, больной от дальнейшего исследования отказался и пожелал «подписать протокол». В основе этих экстрасигнальных реакций, как можно думать, лежало застойное возбуждение в бредовой патодинамической структуре, с отрицательной индукцией на остальную кору. После лечения это нарушение исчезло, но состояние больного стало приближаться к ступорозному, что нашло выражение в эксперименте: средний латентный период — 12 секунд; 24 реакции (48 %) носили низший характер.

Из 50 изученных больных с параноидной формой шизофрении только у одного с длительным течением заболевания, с эпизодически обостряющимся бредом преследования, в эксперименте не обнаружилось выраженных нарушений мышления. Однако и у него отмечалась некоторая тенденция к стереотипии, выразившаяся в повторении одних и тех же слов (слово «человек» повторилось четыре раза, «хорошо» или «нехорошо» тоже четыре раза) и в однообразном характере реагирования. Отмечена была также и одна экстрасигнальная (бессмысленная) реакция. У всех остальных больных рече-мыслительные реакции были довольно значительно изменены. Латентный период у большинства больных был удлинен (среднее вероятное 3 секунды), что можно отнести за счет торможения. Вычисление среднего процента неполноценных реакций, к которым мы относили низшие, по А. Г. Иванову-Смоленскому, и многословные с резонерством, у 50 больных дало 40 %.

Низшие речевые реакции, к которым А. Г. Иванов-Смоленский относит эхолалические, подражательные, экстрасигнальные (бессмысленные), ориентировочные (вопросительное), отказные, звуковые, рече-двигательные, свидетельствуют, по его мнению, о торможении более поздних и сложных форм речевой деятельности. «Возбуждение, внесенное в кору, при этом сигнальным раздражителем направляется по преформированным в онтогенезе, видимо менее сложным в замыкательном отношении путям, растормаживая более примитивные и ранние речевые рефлексы»). Они отмечены у 48 больных и составляют в среднем 25 % всех реакций. Указанные выше низшие реакции встречаются в большем количестве у лиц с кататоническими компонентами в клинической картине. У больных с бредовыми синдромами они встречались в острых состояниях, однако были нередкими также и при затяжных процессах (особенно экстрасигнальные) без выраженного клинически общего торможения в двигательной сфере.

Приведем пример.

Больной Б., 45 лет. Болен явно 4–5 лет: стал подозрительным, замкнутым, не удерживался на работе. Находился несколько раз в психиатрических больницах. Лечился инсулином. Отмечались идеи отравления, преследования и другие. Периодически бредовые идеи обострялись и в дальнейшем. В статусе при последнем поступлении в Третью Московскую психоневрологическую больницу отмечались гебефренические черты, эмоциональное уплощение, дурашливость, резонерство. Пословицу «не все то золото, что блестит» объяснял следующим образом: «Есть лучше металлы, чем золото». При словесном эксперименте оказалось 84 % низших реакций, из них 80 % представляют собой повторение слова-раздражителя в измененном виде. Например: работа — работать, кровь — кровяной, ночь — ночной, служить — служебный, любовь — любовный и т. п. Следовательно, можно думать, что у некоторых больных с давним процессом (у так называемых хроников) при отсутствии торможения в двигательной сфере оно концентрируется во второй сигнальной системе, где и принимает застойный характер.

Анализируя характер низших реакций, отмечавшихся у больных с параноидными формами шизофрении, можно сказать, что из них наиболее частыми были экстрасигнальные (бессмысленные) и близкие к ним «приблизительные» реакции, о которых будет сказано ниже. Они отмечены у 23 больных (46 %) в количестве 2–40 %. Они свидетельствуют не только о торможении тех привычных условно-рефлекторных связей, которые лежат в основе рече-мыслительной деятельности человека (ассоциации различного рода), но и о формировании иногда каких-то новых патологических связей на основе этих нарушений. У некоторых больных можно видеть при этом в эксперименте изменение значения слов и непонимание их прежнего смысла, что мы имеем иногда в поздних стадиях параноидной формы шизофрении. В качестве примера можно привести данные словесного эксперимента при исследовании больного В. 58 лет с давней параноидной формой шизофрении. Бред его носил религиозно-мистический характер.

Слово-раздражитель Словесная реакция.
Лицо — «Лицо должно находиться в голове».
Доброта — «Что значит слово „доброта“? Объясните мне»
Конец — «Какой конец, в каком смысле?»
Мысль — «Я не понимаю слова мысль. Что это за слово?»
Лес — «Это нападение друг на друга, значит на меня лезут».
Рождение — «Сейчас никого не родилось. Рождение кого?»
Чувствовать — «Не понимаю, что это за слово».
Трудолюбие — «Любовь человека».

Еще большим интерес, чем явно бессмысленные словесные реакции, представляли у бредовых больных такие, которые не являлись полностью бессмысленными, но вместе с тем не находились ни в грамматической, ни в четкой ассоциативной связи со словом-раздражителем. Эта связь носила сугубо общий, неопределенный или очень отдаленный характер, или базировались на несущественных второстепенных для данных понятий признаках, как например:

Слово-раздражитель. Словесная реакция.
Любовь «Природа».
Добро «Здоровье».
Вода «Сила»
Интерес «Наслажденье».
Терять «Исчезать».
Привычка «Разлука».
Воровать «Покупать».
Цель «Мечта»
Разлука «Жизнь»

Эти неясные, нечеткие сопоставления являются, как можно думать, выражением типичного для шизофрении нарушения мышления — так называемого распада понятий (а последние неотделимы от слов), составляющего основу «паралогического» мышления. Последнее характеризуется именно связями по несущественным признакам. Патофизиологическим субстратом его является не просто нарушение условно-рефлекторных связей между отдельными словами в рече-мыслительном акте, но и тонкое нарушение дифференцировок значения слов (понятий).

Такого рода связи мы обозначили как «приблизительные». Они чаще встречались у больных с давним процессом, с оформленным, систематизированным бредом, соответствующим или близко стоящим к парафреническому. Свидетельствуя о тонких нарушениях мышления, подобные словесные реакции выявляют их нередко там, где при обычной устной беседе с больным они не обнаруживаются. При этом и в словесном эксперименте может не обнаруживаться других более грубых нарушений в виде обилия низших и многословных реакций.

Приведем пример.

Больная П., 46 лет. Наблюдалась в 1952 году в больнице им. Кащенко. Больна несколько лет, явно с 1951 года. Высказывала идеи преследования, обвиняла соседей, казалось, что соседка назвала ее шпионкой. В больнице писала бессвязные письма, вычурно оформленные. Речь содержит запутанные бредовые идеи парафренического типа, в бред вовлекла соседей и отца. Высказывает свои бредовые идеи довольно бессвязно, в остальном речь корректная, но со склонностью к детализации. Пословицы объясняет правильно. Пример ее письменных продукций: «Звонарю, который звонил в больницу, что укрывают тифозного ребенка, направить в деревню, пусть там лечит своих лошадей». «Когда я услышала слово парадокс, я почувствовала это мой максимальный момент». В словесном эксперименте из 50 слов дала две явно бессмысленные реакции (ночь — «жизнь»; привычка — «начало») и 14 приблизительных (нужда — «слабость», гулять — «любить», бедный — «слабость» и др.). Остальные реакции приближаются к норме. Здесь выступает, таким образом, не столько выявление низших речевых форм, в связи с торможением высших, сколько нарушение тонких словесных дифференцировок, проявляющееся и в письменных продукциях.

Помимо указанных категорий неполноценных реакций, у больных встречалась еще другая разновидность этой неполноценности. Особенно часто у больных с давним процессом отмечены многословные реакции в виде перечисления, нагромождения существительных или прилагательных или, что еще чаще, ответные реакции в виде многословных объяснений, целых предложений с характером сентенций, резонерства и т. п. Этот симптом многословия, может указать на иррадиацию возбуждения, вызываемую сигналом (А. Г. Иванов-Смоленский), недостаточность внутреннего торможения, а также на застойное возбуждение во второй сигнальной системе у дефектных больных.

Приведем наблюдение.

Больная К., 57 лет. Диагноз; «параноидная форма шизофрении». Больна явно с 48 лет. В клинической картине бредовые идеи отравления, преследования. В словесном эксперименте из 38 слов оказалось 11 (29 %) многословных реакций в виде целых предложений, многословных определений, рассуждений. Часто они начинаются с вопроса или повторения слова-раздражителя, например: разлука — «разлука с кем-нибудь, с детьми, с матерью»; творить — «творить? в науке что-нибудь открыть и в хлебе говорят творить»; добро — «добро? Чужое, свое… в каком смысле?» (дальше идут рассуждения); ток — «электрический, да, какой? Электрический или где молотят? или у птиц?».

У больной образное мышление (на основании второй модификации словесного эксперимента) отсутствует. Условного рефлекса по двигательной методике с речевым подкреплением А. Г. Иванова-Смоленского получить не удалось.

Многословные реакции (и многословие вообще) не являются симптомом специфическим для шизофрении. Они встречаются, как показали старые работы, посвященные ассоциативному эксперименту, а также и некоторые наши наблюдения, у слабоумных органиков, эпилептиков, хронических алкоголиков и олигофренов. При параноидной форме шизофрении отмечается многословие более бессмысленного, нелепого характера. Оно мало обращено к собеседнику. Однако эта тенденция к многословию, недостаточность экономии и выбора речевых средств одинаково присущи той и другой категории больных. Если у органиков это нарушение является стойким (слабоумие), при шизофрении, где мозговая структура не грубо нарушена, мы иногда видели после лечения некоторое упорядочение рече-мыслительной деятельности, уменьшение многословия. Клинически многословие в виде утомительной детализации является частым симптомом, главным образом, именно, при параноидной форме шизофрении известной давности и его можно рассматривать как выражение дефекта. К этой же категории относится и симптом резонерства, четко выявляющийся в словесном эксперименте у больных параноидной формой шизофрении с давним процессом.

Приведем наблюдение.

Больная Б., 46 лет. Диагноз: шизофрения, параноидная форма. Давний процесс, давший обострение, после которого состояние улучшается, поведение упорядоченное. В это время проведен словесный эксперимент. Было предложено 46 слов: среднее время реакции — 4,5 секунды, реакции носили многословный характер в виде объяснений или пустых рассуждений с характером резонерства. Например: работа — «какое-то положительное действие»; один — «в единственном числе, какой-то предмет один»; кровь — «питающая весь организм человека»; любовь — «преданность, может быть любовь к труду, любовь к человеку, искусству»; жизнь — «то, что мыслит, действует» и т. п.

Указывая на отрыв второй сигнальной системы от первой, симптом резонерства скрывает обычно за собой дефект речемыслительной деятельности, неспособность к логическим операциям, к пониманию иносказаний, к применению общих положений к частному случаю.

У больных с данным нарушением при специальной модификации словесного эксперимента отмечалась также обычно явная недостаточность образного мышления. Частым явлением была стереотипия в виде повторения одних и тех же слов.

Еще одна особенность, с которой пришлось столкнуться при проведении словесного эксперимента у бредовых больных, — это имеющаяся в ряде случаев четко выраженная тенденция к эгоцентрическому реагированию. Так же, как и многословие, эгоцентрические реакции не считались, обычно, патогномоничными для шизофрении. Они присущи также личностям истерического склада, лицам с недостаточным уровнем развития, олигофренам, дементным органикам, хроническим алкоголикам. Однако они нередкими оказались также и при параноидной форме шизофрении. К. Н. Завадовский отмечал их часто у больных с хроническим первичным помешательством, преимущественно при давних процессах. У обследованных нами больных этот симптом по данным словесного эксперимента отмечался в выраженной степени у 22 % больных (он част также и при гебефренической форме шизофрении).

Приведем наблюдения.

Больной М., 27 лет. Рабочий. Диагноз: шизофрения. Болен около двух лет. Синдром бреда отношения и преследования: к нему «плохо относятся», «запутывают» его, «провоцируют» на драку, «подсылают женщин», которые мешают ему работать, хотят отравить и т. п. В словесном эксперименте оказалось 62 % низших реакций. Эгоцентрических реакций — 26 %. Например. Работа — «отработал». Видеть — «вижу». Любовь — «не желаю любить». Жизнь — «живу». Воровать — «не ворую». Нужда — «не нуждаюсь» и т. п. У этого же больного, как видно из приведенных примеров, выражена и тенденция к негативистическим реакциям, свидетельствующим об ультрапарадоксальной фазе.

Еще более выражена эта тенденция к эгоцентрическому типу реагирования у больной В., 43 лет, несколько лет страдающей параноидной формой шизофрении. За последнее время формируется параноидный синдром с идеями величия и эротическим бредом к одному лицу. Реакции ее в словесном эксперименте носят выраженный эгоцентрический и часто бредовой характер.

FB2Library.Elements.Table.TableItem

Таких реакций в эксперименте (на 50 слов) было 60 %.

Эта же тенденция к эгоцентризму проявилась у многих больных при объяснении смысла пословиц. Например, на пословицу: «Не все то золото, что блестит» получен ответ: «У меня золота нет». «Не в свои сани не садись» — «Я с деревней не связан».

Эгоцентрические словесные реакции свидетельствуют о снижении качества ассоциативной деятельности в связи с преобладанием в ней аффективных и инстинктивных компонентов. В основе лежит в ряде случаев, как можно думать, чрезмерное влияние на деятельность второй сигнальной системы подкорковых стимулов. Следует иметь в виду также, что «я» больного шизофренией является доминирующей патодинамической структурой, детерминирующей все ассоциативные процессы. Большая выраженность данного нарушения в несвежих стадиях процесса говорит о том, что структура эта принимает чаще всего инертный характер.

Следует отметить, что это тенденция к эгоцентризму не ограничивается рече-мыслительной деятельностью. Она является при шизофрении, особенно у бредовых больных, общей доминирующей тенденцией, отображающей процессуально обусловленные сдвиги в их психике, касающиеся не только мышления, но и эмоционально-волевой сферы. Стремление к обособлению, к противопоставлению себя коллективу, патологическое «отнесение к себе» в бреде отношения, представление себя в центре всех событий, сначала некоторых социальных, далее мировых, а потом и космических, находящее выражение в пышном бреде величия в поздних бредовых синдромах (парафренических) — являются выражением этой тенденции.

Аффектогенные раздражители, касающиеся «больных пунктов», у большинства наших больных при словесном эксперименте вызывали удлинение латентного периода с последующим торможением. Однако следует отметить, что мы нередко встречали у наших больных также неожиданное увеличение латентного периода на безразличные слова-раздражители. Вообще величина латентного периода была подвержена довольно значительным колебаниям, что, впрочем, нельзя считать характерным только для параноидных больных, так как аналогичные явления встречались также и у больных с другими формами шизофрении. В связи с этим роль аффектогенных раздражителей в эксперименте не всегда выступает достаточно четко.

Следует отметить также, что у ряда больных с клинически ясно выраженным «больным пунктом» последний не находил отражения в словесном эксперименте: латентный период не удлинялся, последующее торможение также не наступало. Чаще всего это имело место у дефектных больных с давним процессом. Этот факт может найти объяснение в диссоциации сигнальных систем и последних с подкоркой. В силу этого аффектогенный словесный раздражитель, не находя достаточного отражения в первой сигнальной системе (образные представления) и в подкорке (аффективная сфера), не оживляет патодинамическую структуру и последняя не оказывает тормозящего действия.

Что касается репродукции, то здесь не было ничего характерного. Количество их колебалось от 18 % (у острой больной) до 80 %; преобладали 60–80 %.

Выявляя образное мышление модификацией словесного эксперимента, указанной выше, мы обнаруживали его преимущественно у больных шизофренией с парафреническим синдромом. Из 35 больных параноидной формой шизофрении, у которых было проведено соответствующее исследование, образное мышление было ясно выражено у 17 больных; у 13 из них отмечался парафренический синдром.

Данные патофизиологического исследования высшей нервной деятельности по двигательной методике с речевым подкреплением А. Г. Иванова-Смоленского [55] )

На исследование были взяты 21 больная женщина с параноидной формой шизофрении в возрасте от 23 до 60 лет. Только у двух больных заболевание было недавним (меньше года и год) у четырех недавно наступило обострение после ремиссии, последовавшей за психотическим приступом, и у четырех обострение наступило на фоне вяло развивающейся в течение последних 3–4 лет шизофрении. У остальных больных имелась выраженная параноидная форма шизофрении с более или менее прогредиентным течением с давностью заболевания 4–6 лет и больше. Синдромы были различные, у 6 больных были парафренические синдромы.

Больные исследованы многократно. При исследовании замыкательной функции коры больших полушарии вырабатывались условные реакции на световые (лампочки различных цветов) и звуковые (звонок, гудок) раздражители, вырабатывались дифференцировки, прослеживалась элективная иррадиация раздражительного процесса из первой сигнальной системы во вторую, проверялась способность к выработке динамического стереотипа. Почти у всех больных проводился также словесный эксперимент.

Исследование показало в основном сниженную замыкательную функцию коры больших полушарий у больных параноидной и галлюцинаторно-параноидной формой шизофрении. Результаты исследования в значительной степени (но не всегда) зависели от давности заболевания и, особенно, от состояния, в котором производилось исследование; острота психотического состояния, т. е. явно нарушенное состояние корковой деятельности, как правило, отражалось отрицательно на результатах исследования. Соотношения замыкательной функции коры с характером параноидного синдрома установить не удалось. Параноидные синдромы были различными, но у 11 больных бред носил систематизированный характер. У одной из них отмечался стойкий любовный бред (история болезни ее приведена в 10-й главе). У 5 больных условной реакции выработать совсем не удалось. Большинство из них (4 чел.) были больными пожилого возраста (за 45 лет). У 5 больных условная реакция выработалась, но отличалась нестойкостью, быстро угасала; у троих из них имелся острый галлюцинаторно-параноидный синдром при давнем процессе, протекавшем с ремиссиями или без них. У одной из остальных 11 больных условная реакция выработалась только после пассивного подкрепления. Дифференцировка и стереотип выработались сразу и сохранились после более полуторамесячного перерыва. У 8 больных из остальных 10 условная реакция выработалась быстро (после 3–5 сочетаний). Две из этих больных были больны свыше 10 лет, но исследование производилось в период подострого состояния. Остальные, кроме двух больных с относительно свежим процессом, были больны несколько лет, но находились также в подостром или компенсированном состоянии. У всех этих больных выработались также быстро дифференцировки и стереотип.

Что касается элективной иррадиации во вторую сигнальную систему, то она у большинства больных не имела места или совершалась не сразу, даже у тех 8 больных, у которых условная реакция, дифференцировка и стереотип выработались быстро. Только у трех больных она совершилась сразу. У 5 она не удалась совсем, у остальных произошла не сразу: при замене непосредственного раздражителя словесным двигательная реакция оказалась задержанной. У некоторых больных элективная иррадиация во вторую сигнальную систему частично имела место, так как на словесный условный раздражитель, заменяющий собой непосредственный, больные реагировали словами «нажимать», «не нажимать», но двигательной реакции при этом не было.

Словесный отчет только у трех больных был полным отражением эксперимента, у других больных отмечалась его неполнота и неадекватность. Некоторые больные привносили в него бредовые высказывания и конфабуляции. Эту диссоциацию деятельности сигнальных систем нужно считать характерной для исследуемой группы. В некоторых случаях у больных, исследованных вновь после терапии, давшей улучшение, результат исследования изменялся к лучшему и элективная иррадиация совершалась.

Нарушение правильной совместной деятельности сигнальных систем нашло свое отражение и в другом отношении. Так, зрительные и слуховые раздражители (лампочки, гудки и др.), воздействуя на первую сигнальную систему, вместе с тем иррадиировали во вторую, и больные, не отличавшиеся обычно большой разговорчивостью, сопровождали исследование различными ненужными замечаниями, комментариями и вообще всякой «болтовней». У больной Ф., работавшей когда-то шофером, все исследование нашло свое искаженное отображение во второй сигнальной системе под углом зрения работы шофера. Каждый раздражитель, зрительный или слуховой, оживляя те или другие профессиональные воспоминания (следы бывших раздражений), вызывал, помимо двигательных, соответствующие словесные реакции, как, например: «остановимся», «поедем», «красный — это предупреждение» и т. п. Это нашло свое отражение и в словесном отчете. Приведем выдержку из протокола: «Что видели?» — «Лампочки; фиолетовая, красная, желтая, зеленая». «Что слышали?» — «Гудело, трещало». «Что делали?» — «Где надо было, нажимала, на тормоз нажимала, а где надо — совсем останавливалась». «Когда нажимали?» — «Если треск, значит около гаража остановиться, может быть сзади, за машиной что-то… приостанавливалась иногда или нажимала». «А гудок?» — «Сначала нажимала, а потом нет, ведь мы не по железной дороге едем», «А на лампочки?» — «На красную и фиолетовую нажимала, а на белую иногда — это трамвай». «На какие не нажимали?» — «На желтый — это предупреждение, подъедем к светофору и надо остановиться».

Очаг возбуждения, отражающий трудовую деятельность больной в прошлом, оживляется под влиянием близких ему зрительных или слуховых раздражителей, принимает инертный характер и в течение всех исследований дает иррадиацию возбуждения во вторую сигнальную систему. Последняя искаженно отображает все исследование, что иногда отрицательно сказывается на деятельности первой сигнальной системы, хотя в конечном итоге не препятствует выработке условной реакции, дифференцировок и стереотипа.

У многих больных, у которых не удалось выработать стойкой временной связи, мы могли констатировать также такое отрицательное влияние измененной в своем функционировании второй сигнальной системы на деятельность первой сигнальной системы. Клинически у этих больных отмечались черты эмоциональной выхолощенности, излишнего педантизма, формализма, склонность к резонерству. Они старались по их словам, «точно придерживаться команды», хотя словесные подкрепления экспериментатора («правильно» или «не нажимайте») могли бы дать правильное отображение во второй сигнальной системе задачи исследования. У одной больной это постоянное «вмешательство» патологически измененной второй сигнальной системы в деятельность первой, препятствующей формированию временной связи, сказалось особенно демонстративно.

Приведем вкратце данные из ее истории болезни и эксперимента.

Больная А., 50 лет. Больна, по словам мужа, несколько лет. Около года назад появились идеи ревности, преследования и значения. Показалось, что она беременна, усматривала многозначительные слова, намеки и взгляды окружающих. Замечала, что ее снимают в фильме. В статусе отмечается некоторая суетливость, амбивалентность, идеи самообвинения, преобладают идеи отношения и особого значения: она — объект научного изучения, для нее создается особая обстановка, все делается специально для нее, в словах и жестах окружающих видит намеки, знаки и т. п. В словесном эксперименте — тенденция к многословесным реакциям, которых оказалось 26,6 %.

Больная подвергалась исследованию по двигательной методике с речевым подкреплением в течение шести сеансов. Условная реакция на зеленую лампочку образовалась на 9-м сочетании, но оказалась непрочной, быстро угасала. Еще менее прочной оказалась условная реакция на звонок. При последнем исследовании сохранилась условная реакция на красную и зеленую лампочки, дифференцировочное торможение на желтую. Выявились фазовые состояния (уравнительная и парадоксальная фаза) на свет и звук. Передача во вторую сигнальную систему не произошла. Во время исследования больная все время рассуждает, колеблется, задает вопросы, не слушая ответов и не учитывая подкрепления экспериментатора.

Приведем выдержку из протокола.

Условный раздражитель Латентный период в секундах Величина условной реакции Величина основной реакции Подкрепление Примечание
Зеленая лампочка 2 11 Правильно «Я не должна была нажимать, ведь Вы ничего не сказали»
Зеленая лампочка 13 Нажмите
Желтая лампочка 2,2 12 Правильно — «Правильно теперь и правильно тогда».
Слова «зеленая лампочка» колебания Больная долго колебалась: «Может быть нажать? Но я ее не вижу».
Громкий звонок 12 Нажмите «Я знала, что надо нажать, но ждала, чтобы Вы сказали».
Тот же 1,8 12 Правильно
Слова «громкий звонок» 5 29 «Нажать? Я не должна была нажимать, ведь, он не звучит».

Словесный отчет также содержит много рассуждений и нечетко отображает эксперимент.

Таким образом, у данной больной патологически измененная вторая сигнальная система, легко впадающая в состояние инертного возбуждения, вместо нормального взаимодействия с первой тормозит ее деятельность. Словесные подкрепления экспериментатора не нормализуют ее деятельности.

Из других данных исследования больных с параноидной формой шизофрении по настоящей методике можно было отметить у ряда больных фазовые состояния, часто — интрасигнальные реакции. Сила нажима, так же как и латентный период у больных были различными и у каждой больной в отдельности подвергались значительным колебаниям.

Сопоставляя данные исследования по двигательной методике с речевым подкреплением с данными словесного эксперимента, который был проведен у 19 из этих больных, можно отметить следующее: все 5 больных, у которых не удалось выработать условной реакции и с которыми был проведен словесный эксперимент, дали низкое его качество; преобладали многословные с характером резонерства, стереотипные реакции, в некоторых случаях бессмысленные; вторая сигнальная система у них находилась в состоянии инертного возбуждения. Однако некоторые больные, у которых условная реакция, дифференцировка и даже стереотип образовались сравнительно быстро, не осуществили перехода во вторую сигнальную систему, дали неполный или искаженный словесный отчет и обнаружили вместе с тем низкое качество словесного эксперимента.

Таким образом, нарушения во второй сигнальной системе экспериментально выявляются раньше. Более тонкие и сложные механизмы высшей нервной деятельности, которые лежат в основе рече-мыслительных процессов, являясь более поздними и хрупкими, раньше всего нарушаются, как мы это наблюдаем и при клиническом изучении.

Приведем некоторые наблюдения.

Бо-ная К., 45 лет. Домашняя хозяйка. Раньше работала машинисткой. По характеру была спокойной, общительной. Больна явно года три. Изменилась по характеру; стала замкнутой, «самодовольной», высказывала идеи величия, со всеми ссорилась. Недавно заявила сестре, что имеет связь с одним умершим общественным деятелем. Разговаривала сама с собой.

Нервная система и внутренние органы — без отклонений от нормы.

Психический статус: держится высокомерно, легко раздражается, отмечаются идеи величия и эротический бред: ей «предстоит совершить что-то большое»; она «выходит замуж за большого человека». Кроме того, имеется бредовая система религиозно-мистического характера, о которой говорит лишь намеками. Видимо, имеются и слуховые галлюцинации. На вопросы отвечает связно, но многословно. Пословиц объяснить не может.

В словесном эксперименте из 40 слов больная только два раза реагировала соответственно инструкции одним словом и два раза двумя; во всех остальных давала многословные реакции в виде целых предложений с характером сентенций и резонерства.

Приведем некоторые данные из протокола исследования.

Слово-раздражитель Реакция Латент. период
Игра «Если игра жизненная, это нехорошо». 5 сек.
Свидетель «Иногда человеку нужен свидетель, например, если он без документов». 5 сек.
Муж «Если нехороший, то плохо, а хороший хорошо». 3 сек.
Женщина «Это человек женского рода». 7 сек.

Латентный период удлинен в среднем до 4 сек. При исследовании по другой модификации образного мышления почти не обнаруживает, на большинство слов-раздражителей реагирует рассуждениями эгоцентрического характера; всплывают воспоминания, относящиеся к прошлому.

Условная реакция выработалась с пятого сочетания. Величина двигательной реакции колеблется от 8 до 32 делений рефлексометра. Возникают интрасигнальные реакции. Образован стереотип. Условное торможение выработано на 7-м сочетании. Элективная иррадиация во вторую сигнальную систему не произошла. Словесный отчет не вполне соответствует исследованию. Большее отражение во второй сигнальной системе находят слабые раздражители, а не сильные, что говорит за парадоксальную фазу: «Что видели?» — «Доску, грушу, окошечко». «Еще что видели?» — «Тени». «А свет видели?» — «Видела, красный и зеленый». «Что делали?» — «Нажимала грушу». «Когда нажимали?» — «На красный и зеленый». «А когда же не нажимали» — «Да, на зеленый не надо было нажимать». «Что слышали?» — «Звон такой громкий, тогда вы говорили не нажимать, и я не нажимала». «Что еще слышали?» — «Ничего больше не слышала».

Приведем еще одно наблюдение.

Б-ная В., 48 лет. Уборщица. Больна свыше 25 лет. В 1926 г. перенесла психотический приступ, протекавший с идеями преследования и воздействия систематизированного характера; бредовые идеи сохранились и в дальнейшем, но до последнего времени больше не стационировалась. В больнице имени Кащенко, куда поступила в январе 1953 г., высказывает пышные бредовые идеи воздействия, преследования и величия систематизированного характера, в которые вовлекаются и космические явления, ощущает воздействие лучей. Речь вне бреда правильная, но при высказывании бредовых идей появляется разорванность. В словесном эксперименте на 50 слов-раздражителей дала 33 неполноценных реакций (низшие — большей частью подражательные, и многословные, последние преобладали). Латентный период в среднем — 4 сек.

Приведем некоторые данные из протокола исследования.

Слово-раздражитель Реакция Латентный период.
Гнев «Злоба, гнев сильнее злобы». 2 сек.
Преступный «Совершивший преступное действие». 6 сек.
Женщина «Какого возраста?» 7 сек.
Терять «Потеря может быть всякая». 4 сек.
Думать «Задумываться». 3 сек.

Условная реакция образовалась с третьего сочетания. Сразу выработались дифференцировка и стереотип. Удалась переделка стереотипа, но она носила нестойкий характер. При следующем исследовании наступил срыв: условные реакции исчезли, больная перестала нажимать грушу при условном раздражителе без подкрепления. Элективная иррадиация во вторую сигнальную систему из первой не произошла. Словесный отчет неполный. В нем нашла, кроме того, отражение патодинамическая структура (больная была задержана на улице при неправильном переходе ее, после чего была направлена в больницу).

Приведем еще некоторые данные из протокола словесного отчета: «Что видели»? — «Цвета, зеленый, желтый, фиолетовый»; «Что делали»? — «Нажимала это, не знаю, как называется…»; «Когда нажимали?» — «Очевидно, вы хотели, как на улице, указать, при каком свете остановиться, при каком перейти улицу, только там нет фиолетового цвета».

В последующих экспериментах слова-раздражители, заменяющие цветные лампочки, оживили патодинамическую структуру, лежащую в основе бредовой системы больной, с отрицательной индукцией, что выразилось в растормаживании условных реакций и появлении многословных бредовых продукций.

Таким образом, суммируя данные экспериментального исследования высшей нервной деятельности больных параноидной формой шизофрении посредством двигательной методики с речевым подкреплением и словесного эксперимента, можно сказать, что нарушения второй сигнальной системы (речь и мышление) в ее взаимодействии с первой сигнальной системой были обнаружены почти у всех больных шизофренией с бредовыми синдромами.

В остром психотическом состоянии замыкательная функция коры больших полушарий нарушена — условная реакция не вырабатывается, а если и вырабатывается, то отличается нестойкостью.

В подостром состоянии замыкание временных связей в первой сигнальной системе у одних больных происходит быстро (с 3–5