Лузиады. Сонеты

Камоэнс Луис де

 

ЛУИС ВАЖ ДЕ КАМОЭНС — ПОЭТ ПОРТУГАЛЬСКОГО НАРОДА

Луис Важ де Камоэнс — великий поэт Португалии, ставший символом этой страны и ее народа, создатель португальского литературного языка, писатель, чье творчество, по словам Августа Вильгельма Шлегеля, «стоит целой литературы».

Поэма Камоэнса «Лузиады» — национальная эпопея Португалии — оказала существенное воздействие на литературу многих стран Европы и пережила свое время. Лучшие умы человечества: Пушкин, Вольтер, Монтескье, Гюго, Сервантес, Байрон, Гумбольдт — отдавали дань уважения португальскому гению. Голос Камоэнса стал голосом его Родины, его успехи прославили Португалию и донесли эту славу до самых отдаленных уголков мира.

Более четырехсот лет Камоэнс считается непревзойденным классиком португальской литературы; как классика чтут его также народы других стран португальского языка. День памяти поэта — 10 июня — является национальным праздником его страны.

Камоэнс — великий представитель литературы Возрождения, имевшего в Португалии ряд особенностей. Португалия — морская держава, и главная отличительная черта португальского Ренессанса — связь его с географическими открытиями, стимулировавшими быстрое развитие науки и техники.

Португальское Возрождение выдвинуло таких выдающихся деятелей, как мореплаватель Васко да Гама, географ, мореплаватель и полководец Дуарте Пашеку Перейра, названный Камоэнсом «лузитанским Ахиллом»; астроном, математик и географ Педру Нунеш; географ, литератор и государственный деятель Жуан де Каштру, медик Гарсия де Орта.

Один из новейших исследователей португальского Возрождения пишет, что знаменитого инфанта Генриха (Энрике) Мореплавателя (1394-1460), организатора блистательных португальских экспедиций вдоль побережья Африки, можно считать «более чем предшественником — истинным лидером Ренессанса» в Португалии, наметившим перспективы дальнейших географических открытий.

Эти открытия во многом обусловили идейное, тематическое и жанровое своеобразие португальской литературы эпохи Возрождения. Неотъемлемой частью этой литературы стали произведения, не заключающие в себе, строго говоря, установки на художественное начало: «Подлинные сведения о Пресвитере Иоанне из Индии» Франсишку Алвареша, представителя португальского короля в Абиссинии, письмо королю секретаря экспедиции Кабрала Перу Важ де Каминьи об открытии Бразилии; «История открытия и завоевания Индии португальцами» Фернана Лопеша де Каштаньеды, «Легенды Индии» Гашпара Куррейи.

В 1614 г. была издана книга, которой долгое время зачитывалась вся Европа — «Странствия» Фернана Мендеша Пинту, произведение, повествующее о приключениях автора в Индии, Эфиопии, Аравии, Китае, «Татарии», Японии.

Характерной чертой Возрождения в Португалии является также его сравнительная непродолжительность, что связано с трагическими событиями в истории страны и наступлением политической реакции. Считается, что португальский Ренессанс охватывает XVI в., но если в первой его половине развитие гуманизма пользуется поддержкой королевского двора, то в дальнейшем Португалия активно включается в движение контрреформации. В 1547 г. в стране прочно обосновывается инквизиция, регулярно составляющая списки запрещенных книг. Если раньше португальские короли уделяли большое внимание гуманистической перестройке университетского образования и отправляли стипендиатов в лучшие университеты Европы, то в 1555 г. король передал иезуитам знаменитый Коллегиум искусств в Коимбре, центр гуманистического образования и культуры. После смерти короля Жуана Третьего главной фигурой в Португалии становится его брат Генрих, великий инквизитор, кардинал-инфант. Инквизиция обрушивает репрессии на крупнейших представителей Возрождения. В 1547 г. гибнет замученный бесконечным процессом друг Эразма, писатель Дамиан де Гойш. Инквизиция провела посмертный процесс над доктором Гарсией де Ортой (1505-1570), другом Камоэнса и автором европейски знаменитого труда по фармакологии, и, обвинив ученого в тайной приверженности иудаизму, сожгла его кости.

Из университетов были изгнаны лучшие преподаватели-гуманисты. Цензура запрещала и урезывала произведения многих видных писателей португальского Возрождения, в том числе и крупнейшего португальского драматурга Жила Висенте.

Поэтому в произведениях португальских гуманистов появляется трагическое ощущение мира, осознание неосуществимости идеалов Ренессанса, неудовлетворенность только начавшимися складываться буржуазными отношениями.

Трагизм в отношении к миру и человеку еще более углубился после событий 1578 г., когда на марокканской земле в битве при Алкасер-Кибире погиб молодой португальский король Себастиан, одержимый идеей завоевания мавританских владений в Африке. Наследника король не оставил, и Португалия на долгие годы перешла под власть Испании, утратив национальную независимость в 1580 г. и восстановив ее лишь в 1640 г.

Контрреформация, исчезновение лиссабонского двора, вокруг которого в течение долгого времени группировались португальские гуманисты, переход в руки иезуитов важнейших очагов просвещения, безрадостное положение угнетенной страны вызвали глубокий кризис ренессансной культуры в Португалии.

Не случайно исследователи пишут о том, что в Португалии второй половины XVI в. происходит поворот от Ренессанса к «готическим тенденциям», и сравнивают настроения Камоэнса и его современников с настроениями многих деятелей культуры эпохи кризиса Ренессанса — Тассо, Кальдерона, Эль-Греко.

Во второй половине XVI в. португальское Возрождение постепенно уступает свои позиции маньеризму; в первой половине XVII в. в Португалии наблюдается расцвет культуры барокко.

Поэзия Камоэнса — целая эпоха в развитии португальской литературы. Она связана с лучшими традициями средневековья: с галисийско-португальской лирикой и народной португальской поэзией, хрониками Фернана Лопеша, рыцарскими романами. Вместе с тем в поэзии Камоэнса воплотились все сильные и слабые стороны португальского Возрождения, отразились различные его этапы.

В мировой науке о литературе можно встретить разные концепции творчества Камоэнса.

Ряд исследователей связывает поэта исключительно с рыцарским средневековьем и представляет его выразителем интересов португальской аристократии. Другие считают Камоэнса певцом нарождающейся буржуазии и апологетом колониальной экспансии. Отголоски вульгарно-социологической трактовки, существовавшей и в советском литературоведении, когда «Лузиады» были названы «настоящей поэтической экономгеографией эпохи, весьма ценной для торговой буржуазии», встречаются и в португальской критике наших дней.

Ф. Шлегель причислял Камоэнса к тем классикам Возрождения, у которых «дух и жизнь рыцарства и средневековья были еще слишком сильными и живыми». Действительно, образцами для подражания в поэме Камоэнса «Лузиады» предстают португальские короли и рыцари; в качестве исторической перспективы для Португалии поэт выдвигает идею войны с неверными. Но этим не исчерпывается творчество Камоэнса. Сложность и масштабность поэмы «Лузиады» делают это произведение одним из значительнейших памятников мировой литературы. Связь Камоэнса с традициями литературы средневековья не помешала ему создать произведение, в котором воплотился расцвет португальского Возрождения.

Не будем забывать, что политическая ситуация португальского Ренессанса была весьма сложной. Воспеваемые Камоэнсом географические открытия проводились под эгидой королевской власти и при активном участии дворянства, и это не могло не отразиться в поэме. Но сама королевская власть еще с событий 1383-1385 гг., именуемых португальскими историками революцией, во многом опиралась на финансовое могущество буржуазии, и в этом отношении Португалия не отличалась от других развитых стран Западной Европы.

В 1383 г. в Португалии произошел династический кризис, и над страной нависла угроза кастильского порабощения. Мощное народное движение, охватившее всю Португалию, фактически отстояло национальную независимость. При его поддержке португальский претендент на престол магистр Ависский стал королем под именем Жуана Первого и одержал над кастильцами решающую победу при Алжубарроте (1385). Жуан Первый опирался на буржуазию в своей борьбе против феодальной аристократии, почти полностью перешедшей в 1383-1385 гг. на сторону Кастилии. Жуан и его наследники предоставили буржуазии некоторые политические права, и характерно, что Камоэнс в «Лузиадах» считает началом эпохи великих географических открытий взятие португальцами Сеуты в 1415 г. — то есть событие, происшедшее в царствование Жуана Первого. Этот король, кстати сказать, был отцом «лидера Ренессанса» Генриха Мореплавателя.

Конечно, географические открытия были на руку нарождавшейся буржуазии, искавшей новые рынки сбыта и желавшей отвоевать у арабских и турецких купцов их монопольное право на торговлю с Индией. Но экспедиции Васко да Гамы, Педру Алвареша Кабрала, Магеллана, португальца по национальности, продемонстрировали беспредельность душевных сил человека, величие его разума, мощь его знаний. Эти открытия имели значение не только для португальской буржуазии — они восхитили всю цивилизованную Европу. Фигуры многих португальских путешественников до сих пор поражают нас своим титанизмом.

«Португалия не только укротила мятежные океаны, — писал о подвиге Васко да Гамы итальянский гуманист Полициано. — Она укрепила ослабевшие узы единства обитаемого мира. Новые народы, новые моря, новые миры вышли из тысячелетних сумерек. И сегодня Португалия — руководитель и бодрствующий часовой этой новой вселенной».

Величие Камоэнса как писателя состоит в том, что он выражал интересы не какого-то обособленного класса или социальной группы, а всего португальского народа. Воспетые им географические открытия явились самым значительным вкладом Португалии в мировую историю. Поэт был полностью убежден в том, что они соответствуют интересам не только всего народа Португалии, но и всего цивилизованного мира. В «Лузиадах» проявилось восхищение поэта мужеством своих соотечественников-мореплавателей, преклонение перед бурным развитием науки, перекличка с выдающимися представителями других литератур Европы.

В эпоху Ренессанса завершается формирование португальской нации, и это выдвигает на повестку дня вопрос о выработке и закреплении норм португальского литературного языка.

Известно, что португальская литература существует с конца XII в. Первые ее памятники — это различные поэтические произведения, созданные трубадурами на галисийско-португальском языке. Эти произведения сочетали в себе традиции народной поэзии с влиянием провансальских лириков.

С XV в. начинает развиваться литература на португальском языке. Но португальский двор сохраняет двуязычие и в эпоху Возрождения, и такие выдающиеся писатели, как Камоэнс, Жил Висенте, Са де Миранда, творят как на португальском, так и на испанском языках.

Однако в эпоху Возрождения по всей Европе идет борьба за утверждение национальных языков в правах языков литературы. Начало этой борьбы было положено исследованием Данте «О народной речи», призывающим к созданию литературы на итальянском языке. В 1549 г. дю Белле пишет трактат «Защита и прославление французского языка», доказывая, что французский язык имеет все качества, необходимые литературному языку.

Аналогичные концепции развития национального литературного языка распространились в эпоху Возрождения и в Португалии. В 1536 г. вышла в свет первая «Грамматика португальского языка» Фернана де Оливейры. В 1540 г. знаменитый португальский историк и философ Жуан де Барруш пишет «Диалог в похвалу нашему языку», где заявляет, что португальский язык ничуть не уступает испанскому, итальянскому и французскому, что этот язык наиболее близок к латыни (позднее и Камоэнс скажет, что Венера оказывала португальцам покровительство, потому что в их словах ей слышалась «подпорченная латынь»). Жуан де Барруш создаст и свою «Грамматику»; в ней, руководствуясь, подобно дю Белле, идеей обогащения родного языка путем заимствований из древних языков, он попытается приспособить португальский язык к правилам латинского.

Однако главное, что способствовало завершению формирования португальского языка, — это не научные трактаты, а выход в свет поэмы Камоэнса «Лузиады». Так же, как историю современного русского литературного языка мы отсчитываем от Пушкина, так и португальцы отсчитывают историю своего литературного языка от Камоэнса. Характерно, что его эпопея, в которой имеется обширная мифологическая линия, эпопея, в которой упоминаются далекие от нас исторические события и описываются малознакомые нам города и страны (многие из них давно уже успели поменять свои названия или вообще исчезнуть с лица земли), по языку звучит удивительно современно. Блестящий знаток античной литературы и философии, человек, стоящий на очень высоком для своего времени уровне знаний, Камоэнс употребляет такие слова, как «общественное благо», «субстанция», «кафры», «Перводвигатель», «архетип». Кажется, что поэт еще тогда, в XVI в., предусмотрел возможности родного языка и поднял его на такую высоту, превзойти которую оказалось пока не под силу португальским писателям более позднего времени.

Известный современный писатель Жозе Кардозу Пиреш сказал о «Лузиадах»: «Этот шедевр мировой поэзии был не только эпопеей конкистадоров, вместе с поэмой возник и сам язык португальцев, творчески закрепленный в своих границах и индивидуализированный в соответствии со взглядами гуманизма и современным состоянием страны».

О жизни Камоэнса известно немного. Родился он в 1524 или в 1525 г., скорее всего в Лиссабоне, хотя некоторые биографы считают его родиной другие города. Дед его, Антан Важ де Камоэнс, был женат на доне Гиомар Важ да Гама, происходившей из рода Васко да Гамы. От этого брака родился Симан Важ де Камоэнс, отец поэта, умерший, когда мальчику было восемь лет. До сих пор точно не установлена фамилия матери Камоэнса. Крупнейший исследователь биографии поэта Вильгельм Шторк полагает, что ее звали Анна де Маседу и что она умерла во время родов, а некая Анна де Са, пережившая Камоэнса и получившая после его смерти пенсию, назначенную ранее королем за «Лузиады», была на самом деле мачехой поэта. Однако многие португалисты все-таки считают матерью Камоэнса Анну де Са, а в некоторых источниках можно встретить и компромиссный вариант ее имени — Анна де Са Маседу.

Глубокая эрудиция поэта, его прекрасные знания античной философии и литературы, истории родной страны и географии новых земель, энциклопедичность его образования, показывают, что поэт учился в университете. Мы не знаем, в каком именно и в какие годы, но, вероятно, Камоэнс получил образование в Коллегиуме Всех Святых университета в Коимбре, где изучал «курс искусств и гуманитарных наук». Кроме того, из широкой осведомленности Камоэнса о природе, флоре и фауне, полезных ископаемых и этнографии новых континентов следует, что он всю жизнь занимался самообразованием.

В 1542 г. Камоэнс появился в столице. Он бывал при дворе, где встретил и полюбил даму, стоявшую много выше его по общественному положению. Большинство исследователей считают, что ее звали Катарина де Атаиде, была она фрейлиной королевы, и Камоэнс впервые увидел ее в 1544 г. в церкви. Можно предполагать, что и Натерсия, которую поэт воспевал в своих стихах, — это анаграмма имени Катарина. Но профессор Жозе Мария Родригеш думал, что поэт полюбил инфанту дону Марию, дочь короля Мануэла и сестру царствовавшего монарха Жуана Третьего. Дона Мария была широко образованной женщиной, а ее двор был одним из центров культурной жизни страны.

Возможно, что любовь послужила причиной опалы поэта; в 1546 г. он удаляется от двора, а в 1547 г. направляется в Марокко, где в одном из сражений в Сеуте теряет правый глаз.

В 1549 г. поэт возвращается в Лиссабон и в 1552 г. ввязывается в стычку с неким Гонсалу Боржешем, королевским стремянным, и попадает в тюрьму. После нескольких месяцев заключения Камоэнс получил от короля «Письмо о прощении». В нем, в частности, говорилось о том, что поэт «молод и беден и отправится в этом году служить мне в Индию».

Действительно, в 1553 г. Камоэнс прибыл на Малабарский берег Индии и сразу принял участие в экспедиции против одного из малабарских раджей. В дальнейшем поэт участвовал в рейде португальской эскадры против турецких кораблей, расположенных в Аденском заливе, служил в Макао, исполняя должность «попечителя имущества умерших и отсутствующих».

Судьба Камоэнса сложилась так, что он много путешествовал, и, как справедливо утверждает его английский биограф Обри Белл, «в самом деле, удивительно, что так же, как и творчество поэта охватывает всю историю Португалии, так и он лично посетил почти все без исключения уголки империи буквально от Сеуты до Китая».

В Камбодже у берегов реки Меконг Камоэнс потерпел кораблекрушение, о чем он упоминает в «Лузиадах», потерял все свое небольшое имущество и не смог спасти свою возлюбленную, китаянку Динамену. В 1561 г. поэт возвратился в Гоа, столицу португальских владений в Индии, и на какое-то время попал в тюрьму по не выясненным до конца причинам. Позднее, по-видимому, Камоэнс побывал в Малакке и на Молуккских островах. В 1567 г. капитан Перу Баррету довез его до Мозамбика, где долго его задерживал, требуя от поэта крупную денежную сумму.

Только в 1569 г. Камоэнс отплыл на родину и в 1570 г., пробыв семнадцать лет в изгнании, вернулся наконец в Лиссабон. В 1571 г. он добился разрешения на публикацию «Лузиад», и в следующем году вышли в свет два издания поэмы.

Король Себастиан назначил Камоэнсу скромную пенсию: пятнадцать тысяч рейсов в год за его службу в Индии и за «талант, проявившийся в книге, посвященной событиям в Индии». Пенсия выплачивалась не регулярно, и сохранилось немало преданий о том, как нищенствовал поэт в последние годы жизни. Умер он «вместе с Родиной» — точно неизвестно, в 1579 или в 1580 г.

Друг Камоэнса, историк Диогу ду Коуту, писал, что в Мозамбике поэт работал над «Парнасом» — сборником лирики. Но рукопись его была у автора украдена. При жизни Камоэнс опубликовал одну оду и два (по некоторым данным — три) сонета. Вследствие этого до сих пор ведутся споры о принадлежности ему тех или иных лирических произведений. Если в первое издание лирики Камоэнса, вышедшее в 1595 г., входило более трехсот сонетов, то Эрнани Сидаде считал доказанной принадлежность поэту всего ста шестидесяти шести сонетов. Видный бразильский португалист Леодегариу де Азеведу, готовящий новейшее издание лирики великого португальского поэта, признает Камоэнса автором шестидесяти пяти сонетов, десяти канцон, шести терцетов, шести од, одной секстины, трех октав, пяти эклог и тридцати семи редондилий.

Наибольшие трудности связаны с проблемой авторства сонетов: часто невозможно провести разграничения между сонетами Камоэнса и его талантливого современника Диогу Бернардеша.

Принадлежность Камоэнсу большинства произведений, написанных в других жанрах лирики и включаемых в его издания, не вызывает особых сомнений.

Камоэнс выступил как продолжатель традиций галисийско-португальских трубадуров и народной поэзии. Редондильи, созданные им, часто развивают темы, намеченные его предшественниками. Таковы, например, стихи о красавице крестьянке Леонор, занятой повседневным трудом, наивной душе, не подозревающей о своей красоте.

С народной португальской традицией связаны и юмористические стихи Камоэнса, заставляющие вспомнить о галисийско-португальских песнях насмешки и хулы. Его шуточные стихотворения изобилуют игрой слов, остроумными созвучиями, элементами разговорной речи, парадоксами.

Широко известен цикл шуточных стихотворений, посвященных друзьям, которых поэт пригласил в гости и для которых в силу своей крайней бедности был вынужден заменить лакомства стихами.

Камоэнс хорошо знал произведения классиков античности и гуманистов Ренессанса.

В португальских работах о Камоэнсе и, в частности, о его лирике большое внимание уделяется влиянию на Камоэнса поэтов и философов античности, а также современных ему европейских поэтов. Но увлеченность некоторых авторов темой влияния приводит к тому, что лишает Камоэнса самостоятельности и оригинальности.

Действительно, Камоэнс был хорошо знаком с поэзией Вергилия, Горация, Овидия и итальянских поэтов эпохи Возрождения — Петрарки, Бернардо Тассо, Саннадзаро.

Но уместно вспомнить эклогу Камоэнса «А Rustica Contenda», посвященную герцогу Авейру. В ней речь идет о «другом стиле, новом для нас, но звучащем у другого моря».

Относясь положительно к стихам «прямодушного рыбака» Саннадзаро, Камоэнс, однако, далек от стремления подражать ему. «Следуя его могучим звукам и вспоминая старого мантуанца, мы создадим новый стиль, новое чудо», — заявляет поэт.

В этом весь Камоэнс, неповторимый поэт своей страны, достигший уровня великих современников.

По-видимому, Камоэнс не мог не приобщиться к лирической и эпической поэзии Данте, к его духовному и художественному миру.

Трудно также назвать поэта-лирика того времени, жившего после Петрарки и не испытавшего его воздействия. Но если одни поэты так и остались эпигонами итальянского классика, то другие обогатили поэтическим опытом Петрарки свой художественный мир. К числу таких поэтов можно отнести и Камоэнса.

Само тяготение португальского поэта к сонету возникло не без влияния Петрарки, ибо этот жанр был для португальской поэзии заимствованным (считается, что сонет «вывез» из Италии португальский поэт Са де Миранда, увлеченный лирикой Данте и Петрарки).

Когда речь заходит о концепции любви в лирике Камоэнса, то обычно вспоминают о Платоне и Петрарке. Действительно, Камоэнс, подобно Петрарке, певец возвышенной, идеальной любви, создатель отвлеченного, идеализированного образа возлюбленной. В одном из сонетов он провозглашает, что в любви главное — проникновение в идею совершенной красоты, истинный «влюбленный перевоплощается в предмет своей любви», а если «моя душа в него перевоплотилась, чего же еще желать телу?».

И все же многое отличает Камоэнса от Петрарки и в разработке любовной тематики. Он не избегает любви земной, отсюда некоторое снижение образа идеальной возлюбленной, элементы индивидуализации портретных и психологических зарисовок. Мы узнаем из его стихов, что любимые женщины отвечали ему взаимностью, но суровые жизненные обстоятельства — от королевской немилости до кораблекрушения на реке Меконг — делали его счастье непродолжительным.

Подобно Петрарке, Камоэнс прежде всего уделяет внимание духовному миру поэта, но, в отличие от мира Петрарки, мир Камоэнса более тревожен, наполнен предчувствием надвигающейся катастрофы, ощущением трагизма жизни. «Скорбная мысль», выделенная Пушкиным как центральная в лирике Камоэнса, объемлет собой и любовные стихотворения поэта. Темы кризиса мироздания, мучительной несправедливости судьбы, трагической страсти, кратковременного счастья в прошлом и неотступного страдания в настоящем постоянно присутствуют в любовной лирике Камоэнса.

Эти же темы характерны и для философской лирики поэта. Стремление к философскому осмыслению мира проявляется во всем наследии Камоэнса. Для того чтобы в полной мере осмыслить значение плавания Васко да Гамы, он вводит в свою эпопею картину «Машины мира» и как бы из космоса смотрит на деяния своего народа. Одна из главных тем его философской лирики — «несовершенство мира», отсутствие высшей справедливости, невозможность счастья и восходящее к Платону «воспоминание» о другой жизни, бывшей еще до «земного рождения» человека.

В связи с этим один из современных бразильских исследователей считает, что «лирика Камоэнса выходит за пределы эстетики Ренессанса и обнаруживает глубокую связь с эстетикой маньеризма, продолжающего и выпрямляющего силовые линии Возрождения таким образом, что человек XVI столетия теряет веру в силы природы, в возможность переделать мир и возвращается к духовному сомнению. Поэтому эстетика маньеризма — эстетика сомнения. Маньеризм, пришедший к выводу, что все земные ценности являются шаткими и преходящими, представляет собой кризис Ренессанса и открывает простор для литературы, которая одновременно сохраняет и подвергает сомнению нормы и постулаты Возрождения».

Интересное исследование философских взглядов Камоэнса провел лиценциат физико-химических наук Эдижиу Намураду, попытавшийся выявить, кто же именно из неоплатоников оказал наибольшее влияние на первого поэта Португалии. Э. Намураду пришел к выводу, что Камоэнс разделял неоплатонические идеи псевдо-Дионисия Ареопагита — греко-сирийского мыслителя приблизительно IV-V вв., чьи теории имели большое значение, в частности, и для творчества Данте.

В одной из элегий Камоэнс говорит, что миром управляет «высочайшее существо, чистое и божественное», у которого «нет ни конца, ни начала», «бесконечное, непостижимое знание». Португальский поэт считает «ложными» и «темными» доктрины Демокрита, Эпикура и Фалеса, заявляет, что мир был создан «только из чистой и непорочной мысли», вспоминает о «божественном» Платоне и о «мудром» Дионисии.

Идеи из сочинения псевдо-Дионисия «О небесной иерархии» Камоэнс вслед за Данте использует и в «Лузиадах» при построении своей картины мироздания.

Наименее исследованной областью творчества Камоэнса является его театр. Поэт написал три комедии — «Амфитрионы», «Король Селевк» и «Филодему». Комедия «Амфитрионы», развивающая традиции Плавта, была, вероятно, создана поэтом еще в студенческие годы; «Король Селевк» — не ранее 40-х годов XVI в.: пьеса «Филодему» была поставлена в 1555 г. в Гоа.

В этих комедиях Камоэнс предстает как тонкий психолог, в последней и самой значительной из них — «Филодему», — так же как и в лирике поэта, проявляются уже тенденции маньеризма.

Крупнейшим произведением португальской литературы, самой значительной португальской эпопеей эпохи Возрождения, народной книгой португальцев является поэма Луиса Важа де Камоэнса «Лузиады». Первый переводчик поэмы на русский язык А. Дмитриев назвал ее «Лузиядой», и эта традиция укоренилась на русской почве. Между тем слово «Лузиады» означает «португальцы», ибо древние легенды считали родоначальником португальского народа некоего Луза, сына или друга Вакха. Уже само название отражает главную мысль поэмы — «мысль народную»; Камоэнс ставит своей целью воспеть историю своей страны и возбудить чувство национальной гордости португальцев, как бы предчувствуя грозящую им смертельную опасность — потерю государственной независимости.

Известно, что в эпоху Возрождения было создано немало эпических поэм. На Камоэнса, безусловно, оказала влияние «Божественная комедия» Данте; в «Лузиадах» есть явная перекличка с картиной мироздания, встречающейся у Данте, с гражданственностью, пафосом любви к отечеству, преклонением перед величием человеческих деяний, свойственными великому итальянскому поэту. Камоэнс также не мог не знать и о незаконченной эпической поэме Петрарки «Африка», характеризующейся патриотическими настроениями, пропагандой идеи национальной независимости Италии, постоянным присутствием лирического начала.

В Италии процветала и рыцарская поэма — вспомним «Влюбленного Роланда» Боярдо и «Неистового Роланда» Ариосто.

За творчеством Камоэнса с неослабевающим интересом следил Торквато Тассо; он посвятил «доброму Луиджи» сонет и, если верить Вольтеру, опасался, что успех «Лузиад» может снизить читательский интерес к «Освобожденному Иерусалиму», законченному уже после выхода в свет португальской поэмы. «Васко да Гама, — восклицал Тассо, — ты обязан своей славой Камоэнсу. Его голос достиг пределов, до которых не дошли твои корабли».

Полициано предлагал португальскому королю Жуану Второму воспеть латинскими стихами его деяния.

Идея создания национальной эпопеи встретила поддержку и во Франции: Ронсар начал работать над поэмой «Франсиада», в которой собирался воспеть французских королей, но «Франсиада» так и осталась незаконченной.

В Португалии видный поэт и теоретик литературы Ренессанса Антониу Феррейра (1528-1569) постоянно призывал своих собратьев по перу к созданию эпической поэмы на португальском языке. Надо сказать, что концепции эпических поэм в Италии и Португалии весьма различались между собой. Если в трактате Торквато Тассо «Рассуждения о поэтическом искусстве и, в особенности, о героической поэме» проводилась мысль о сближении героической поэмы с рыцарским романом, то Камоэнс и его многочисленные последователи в Португалии старались класть в основу своих произведений памятные всем события недавнего прошлого. Так, в 1574 г. в Португалии была опубликована поэма Жерониму Корте Реала «Вторая осада Диу». В двух других поэмах Корте Реал воспел битву при Лепанто и кораблекрушение Мануэла де Соузы э Сепулведы — событие, упоминаемое и в «Лузиадах» Камоэнса.

Луиш Перейра Брандан в поэме «Элегиада» (1588) рассказал о битве при Алкасер-Кибире.

Однако из многочисленных португальских поэм свое время пережили только «Лузиады» Камоэнса. Поэту удалось приблизить произведение к жизни, сделать его интересным для каждого португальца, воззвать к национальным чувствам своего народа в тяжелейший для Родины момент. «Лузиады» отличает ориентация на демократического читателя, искренняя народность, яркий публицистический характер, и в этом Камоэнс идет по стопам Данте.

Уже во вступлении к «Лузиадам» поэт противопоставляет свое произведение поэмам Боярдо и Ариосто:

Мне ни к чему печалить ум заботой И вымыслам бесплодным предаваться. Историей великого народа Я целый мир заставлю упиваться. Затмили мы фантазии природы, И боги могут нами восхищаться, Мы превзошли Руджеро и Роланда, Пред нами меркнет слава Родоманта.

Поэт заявляет, что герои борьбы за независимость Португалии: Нуну Алвареш Перейра, Фуаш Роупиньу, Эгаш Мониж — и великий мореплаватель Васко да Гама не менее достойны занять место в эпической поэме, чем различные вымышленные персонажи. Истинным предметом его повествования является история Португалии со времен мифического Луза и знаменитого пастуха Вириату, возглавившего борьбу лузитан за независимость от Рима, до дней Камоэнса. Многие герои поэта были знакомы его читателям с детства, что, конечно, способствовало популярности поэмы в Португалии. Все эти эпизоды повествования группируются вокруг центрального события в истории страны — открытия экспедицией Васко да Гамы морского пути в Индию (1497-1499 гг.). Но в композиции «Лузиад», конечно, многие элементы обусловлены временем создания поэмы.

В «Лузиадах» есть выдержанное в духе Вергилия вступление, в котором поэт кратко излагает свою тему, есть обращение к нимфам Тежу, есть, наконец, посвящение поэтического труда королю Себастиану.

Посвящения литературных трудов высоким покровителям были обычны для писателей Возрождения; в Португалии, где инквизиция взяла в свои руки функции цензуры, подобная акция должна была облегчить условия издания поэмы. А тематика «Лузиад», их высокий патриотический пафос обусловили посвящение поэмы именно главе Португальского государства. Однако надо сказать, что Камоэнс не впадает в подобострастие и не идеализирует короля. Хотя он называет его «отчизны гордостью» и «спасителем христианства от неверных», но в то же время немало строф в «Лузиадах» посвящает разоблачению пороков португальской жизни. Публицистический характер поэмы проявляется в том, что поэт не остается безучастным к описываемым событиям, напротив, он активно вмешивается в повествование и излагает свою точку зрения на наболевшие вопросы времени.

В третьей песни он рассказывает о том, как был свергнут с престола король Саншу Второй, и, сравнивая его правление с правлением его более достойных предков, заключает, что в Португалии «лишь тот мог на престоле находиться, кто доблестью мог с предками сравниться».

В финале пятой песни Камоэнс с горечью говорит о тяжелом положении португальского искусства, о презрении к нему со стороны власть имущих и о том, сколько пользы могла бы принести литература, если бы ее хоть в какой-то степени поддерживали сильные мира сего. В конце шестой песни поэт слагает гимн своим соотечественникам, защищающим Родину на суше и на море, в финале седьмой — рассказывает, сколько несправедливых ударов судьбы пришлось ему претерпеть, и, несмотря ни на что, выражает решимость закончить свой труд.

В некоторых лирических отступлениях поэмы ощущается трагический разлад между идеалом поэта и окружающей его действительностью. В восьмой песни Камоэнс с негодованием размышляет о власти золота, приток которого из колоний вызвал моральное разложение португальской верхушки. Поэт скорбит о том, что деньги легко находят путь к ученым, законникам, служителям бога и превращают королей в тиранов.

В девятой песни Камоэнс гневно разоблачает церковников, «обирающих народ убогий и прислужничающих тиранам без смущенья».

В соответствии с канонами эпического жанра эпохи Ренессанса последняя, то есть десятая, песнь поэмы завершается заключением. В нем Камоэнс снова обращается к королю Себастиану. Характерен тон обращения. Поэт сообщает, что заканчивает свое повествование, так как «отечество скорбит под властью скверны, стяжательством отравлено безмерным». Он предстает перед королем не как робкий проситель, а как первый поэт страны, увлекавшийся «чудесной наукой», почитавший «благих искусств законы» и имеющий за плечами «опыт жизни горестной и честной». Камоэнс гордо заявляет, что «не каждый под родными небесами отмечен столь высокими дарами». В десятой песни мы видим апофеоз ренессансной личности. Нищий поэт обращается к королю на равных, как личность всесторонне развитая, умудренная знаниями, наделенная талантами и безгранично преданная Родине. Поэт призывает Себастиана обратить внимание на тех из подданных, кто бескорыстно служит отчизне, и приблизить их к престолу. Он желает, чтобы король вел такую политику, которая бы вызвала уважение к Португалии со стороны прочих стран Европы. В самом конце поэмы Камоэнс обещает воспеть грядущие подвиги короля и прославить его так, как Гомер прославлял Ахилла.

По канонам Возрождения поэма имеет обширный мифологический план. Португальцам покровительствует Венера, видящая в них своих верных поклонников, а противодействует им Вакх. Порой мифологическая линия заметно отягощает повествование — современному читателю, вероятно, не всегда покажутся интересными обширные описания советов богов, речи Вакха, рассказы о его интригах против португальцев. Однако часто эта же самая линия украшает повествование и вносит в него живость и разнообразие.

Одно из самых прекрасных мест поэмы — описание острова Любви, послужившее, по словам Вольтера, образцом для острова Армиды в поэме Тассо «Освобожденный Иерусалим». Вольтер, в целом восхищавшийся «Вергилием Португальским», упрекал его за то, что в «Лузиадах» описания персонажей античной мифологии соседствуют с пропагандой христианства. «Главное намерение португальцев по учреждению торговли состояло в распространении веры, писал великий просветитель и борец против церкви, — и Венера берет на себя успех сего предприятия. Такой вздор обезображивает в глазах благоразумных читателей все сие творение».

Но дело в том, что Камоэнс как художник и мыслитель Возрождения воспринимал мир многогранно. В «Лузиадах» Венера и ее окружение как бы дают читателю отдых после рассказов о «делах давно минувших дней», событиях португальской истории.

В мифологических описаниях Камоэнса постоянно чувствуется авторская ирония. В самом переплетении античной мифологии с христианской идеологией, справедливо подмеченном Вольтером, заключается своеобразное обаяние «Лузиад». Поэт вводит остроумную развязку мифологической линии в своей поэме: в конце повествования, когда Фетида показывает Васко да Гаме картину мироздания, она объясняет ему, что древние боги — «исчадье небылиц невероятных» — пребывают только на небесах в виде названий планет. Кроме того, античная мифология привлекалась поэтом еще и потому, что он все время исходил из сопоставления своих героев с героями «Одиссеи» и «Энеиды»; уже в первой песни «Лузиад» он заставил Юпитера провозгласить, что португальцы «превзойдут и греков, и троянцев», и в дальнейшем подчеркивал, что португальцы побывали в тех землях, что не довелось увидеть мореплавателям античности, и наблюдали на море такие явления — морской смерч, огни святого Эльма, поророку — о которых не имели представления древние философы.

Первые две песни повествуют о том, как флот Васко да Гамы столкнулся с недружественным отношением жителей Восточной Африки — острова Мозамбика и Момбасы — и как наконец португальцы прибыли в Малинди, где к ним отнеслись дружелюбно, дали им кормчего, знающего путь к Малабарскому побережью Индии, и снабдили флот всем необходимым. Камоэнс с негодованием описывает негостеприимных африканцев и оправдывает действия, предпринятые в отношении их Васко да Гамой. На этом основании реакционные круги Португалии пытались объявить Камоэнса певцом колониализма, а день его памяти — 10 июня (условно датой смерти поэта принято считать 10 июня 1580 г.) — португальские фашисты провозгласили «днем расы». Однако Камоэнс никогда не был расистом.

Нельзя забывать, что воспетый им Васко да Гама действительно был героической личностью, а участники его путешествия сознательно решились на бесчисленные трудности и лишения. Достаточно сказать, что в начале экспедиции у Гамы, по разным подсчетам, было от 140 до 170 человек и 4 корабля, а вернулись из Индии 54 человека и 2 корабля.

В конце плавания умер брат Васко да Гамы — Паулу, образ которого занимает видное место и в поэме «Лузиады». Многие участники плавания умерли от цинги.

Спору нет, вслед за Васко да Гамой в Африку и Индию явились вооруженные до зубов колонизаторы, принесшие рабство и горе местному населению. Но первооткрыватели морского пути в Индию были подвижниками, доказавшими безграничность человеческих возможностей. Кроме того, можно вести споры о поступках реального Васко да Гамы. Но что касается образа, созданного Камоэнсом, двух мнений быть не может: его Гама — человек, беззаветно и бескорыстно преданный Родине, герой, движимый высокой идеей, великий мореплаватель, стоящий на уровне передовых знаний своего времени. В беседе с королем Малинди Гама подчеркивает, что португальцы «не из тех, кто на града и веси огонь и меч бесстыдно налагает и, алчностью пороча поднебесье, последний хлеб у нищих отбирает».

Надо учесть, что португальцы с самого начала не ставили перед собой цель завоевания Индии — они прекрасно сознавали, что не смогут удержать за собой столь обширные территории. Португальцы желали нарушить монопольное право арабских и турецких купцов на торговлю традиционными восточными товарами — прежде всего пряностями.

Видный португальский историк-марксист Арманду Каштру утверждает, что отношения, установившиеся между португальцами и индийцами, нельзя считать «в полной мере колониальными отношениями, потому что здесь не было использования природных богатств страны путем эксплуатации местной рабочей силы. Было другое — существование центров торговли, которые поддерживались разветвленной сетью экономических центров и укрепленных военных пунктов… Фактически, португальцы на Востоке не занимались прямой эксплуатацией производства пряностей и других колониальных товаров: они приобретали их путем обмена и получали значительные доходы, благодаря разнице между закупочными ценами и ценами продажи этих товаров в Европе».

Камоэнс говорит, что изначально Васко да Гама относился с полным доверием к обитателям Африки и Индии, и показывает, что всегда причиной ссор португальцев с индийцами было подстрекательство мусульманских купцов, враждебно встретивших конкурентов из Европы.

У поэта не чувствуется никакой злобы или расовой ненависти к населению Африки или Индии. Он подробно описывает лодки и наряды мозамбикцев, облачение короля Малинди, с уважением и с явным желанием понять психологию индийцев рассказывает об их быте и нравах.

Очень серьезно и совсем не так, как человек, одержимый расистскими предрассудками, Камоэнс сообщает португальцам о новых землях. Не довольствуясь личными впечатлениями, он поставил свой труд на солидную научную основу, изучив прежде всего такие фундаментальные работы, как «Декады» Жуана де Барруша и Диогу ду Коуту, «История открытия и завоевания Индии» Каштаньеды, «Беседы о лекарственных травах и медикаментах» Гарсии де Орты. С симпатией и восхищением описывает поэт обитателей Малинди.

Более сложным является отношение Камоэнса к маврам. Он неоднократно наделяет их отрицательными эпитетами, призывает короля Себастиана обрушить на Марокко карающую десницу, так как многим португальцам казалось, что закрепление в Марокко спасло бы христианские земли от мавританских набегов.

Нельзя не видеть в этой неприязни настроений тех европейцев, которые получили государственную независимость в результате Реконкисты, тем более что в XV-XVI вв. усиление турецкой экспансии в Европе заставляло их опасаться новой агрессии с Востока. Однако есть в «Лузиадах» и благородный мавр Монсаид, и идеализированный образ просвещенного монарха — короля Малинди, которого поэт также называет мавром.

В десятой песни поэмы, в рассказе об Африке, у Камоэнса есть слова о не развращенных цивилизацией честных дикарях, которые «хижины возводят без дверей, соседям доверяя и закону». Нельзя не видеть здесь наметки образа «доброго дикаря», развитого впоследствии Руссо и восходящего к испанской и португальской литературе о географических открытиях.

В 1979 г., выступая на празднике газеты «Аванте!», Алвару Куньял сказал: «Камоэнс, товарищи, не является голосом реакции и колониализма. Камоэнс — это голос нашего народа, лузиад, голос духовной независимости, голос социального и научного прогресса, голос португальской нации в высоком гуманистическом смысле этого слова».

Мы уже говорили, что центральной темой поэмы является португальская история. Повествование Камоэнса охватывает около пяти столетий истории его страны. Многие исследователи «Лузиад» предполагали, что поэт вначале вообще хотел изложить в стихах историю Португалии, а потом уже решил сгруппировать элементы повествования вокруг плавания Васко да Гамы в Индию. Еще в прошлом веке Вильгельм Шторк и Каролина Михаэлис выдвинули гипотезу о том, что первыми были написаны третья и четвертая песни поэмы, посвященные истории Португалии; над ними поэт, по-видимому, работал еще на Родине, до отплытия в Индию в 1563 г.; а затем чисто историческая поэма стала приобретать, по выражению Гумбольдта, черты «поэмы моря», и Камоэнс, скитаясь в обширных пределах Португальской империи, приступил к написанию песней первой, второй, пятой и последующих, повествующих уже непосредственно о деяниях Васко да Гамы.

Рассказывая об истории Португалии, Камоэнс использует документальные источники — труды средневековых хронистов Фернана Лопеша, Гомеша Эанеша Зурары и Руя Де Пины, а также и полуофициальные предания — например, легенду о подвигах двенадцати португальских рыцарей в Англии.

Однако поэт не во всем следует за источниками и избирает свой угол зрения на португальскую историю. Его интересуют прежде всего события, связанные с собиранием португальских земель первыми королями, с рождением и укреплением Португальского государства, с упрочением его авторитета в Европе и с географическими открытиями португальцев, рассматриваемыми поэтом как вклад его народа в историю всего человечества. О. Лопеш и А. Сарайва справедливо полагают, что Камоэнс рассматривает историю родной страны как непрерывный крестовый поход.

Поэтому Камоэнс идеализирует многих португальских королей, руководствуясь в оценке их деятельности в первую очередь их воинскими качествами и вкладом их в дело освобождения страны от мавров, а впоследствии — в борьбу против угрозы кастильского порабощения. Из поэмы «Лузиады» можно узнать о мельчайших подробностях Реконкисты, но трудно вынести определенное впечатление о внутренней политике португальских королей. Примечательно, что когда поэт рассказывает о «народном гневе» 1383-1385 гг., вызванном сговором большей части португальской аристократии с королем Кастилии, он отступает от своего источника — хроник Ф. Лопеша — и не говорит о массовом героизме жителей Лиссабона, защищавших осажденный город от кастильцев.

Поэт не так уж часто позволяет себе критику в адрес венценосных владык Португалии. Исключение составляют его рассказы о короле Саншу Втором, свергнутом с престола в силу недовольства всех слоев населения его правлением, и о Фернанду Первом, доведшем страну до состояния глубокого кризиса.

Что касается, например, такого короля, как Афонсу Четвертый, «прославившегося» как вечный зачинщик междоусобных войн со своим отцом королем Динишем и как инициатор варварского убийства возлюбленной своего сына Инеш де Каштру, то Камоэнс не счел нужным вынести ему приговор. Он прежде всего отметил участие португальского короля в знаменитой битве при Саладо, когда войска Кастилии и Португалии разбили силы марокканских и гренадских мавров; а вину за трагический исход судьбы Инеш де Каштру, рассказ о которой представляет собой одно из самых поэтических мест поэмы, возложил не столько на короля, сколько на его советников.

Вообще надо сказать, что в поэме значительное место отводится обширным описаниям различных битв — при Орики, Саладо, Алжубарроте. Все столкновения с «неверными» — и освободительные сражения эпохи Реконкисты, и военные действия португальцев в Африке и Индии — поэт оправдывает необходимостью утверждения в мире христианства. Такая позиция была обусловлена особенностями борьбы Португалии за национальную независимость. Угроза португальской независимости со стороны Испании заставляла Камоэнса напоминать согражданам о подвигах их предков и воскрешать боевой дух португальского рыцарства. Кроме того, поэт провел немало лет на Востоке и воочию увидел и ограбление португальцами местного населения, и яркие картины власти денег, против которой он восставал в своей поэме. Не случайно, видимо, в «Лузиадах» поэт охарактеризовал всех португальских правителей Индии, от Франсишку де Алмейды до Жуана де Каштру — при этом он представлял их, в основном, как национальных героев Португалии, — но не нашел места для воспевания своих современников, распоряжавшихся в Индии именем португальского короля. Для оправдания владычества португальцев в чужих землях поэт должен был выдвинуть высокую идею, а такой идеей в свое время могло быть только христианство, связанное в сознании Камоэнса со всей европейской цивилизацией.

Когда во второй песни «Лузиад» Юпитер предрекает Венере грядущие победы португальцев, он, в частности, обещает, что в чужих землях они «жизнь везде по-новому направят, строительство градов и сел затеют, законы обветшалые исправят».

Камоэнс воспринимает португальских мореплавателей как носителей социального и культурного прогресса; Э. Намураду не без оснований утверждает, что Камоэнс «вынашивал план всемирной христианской республики, осуществившей бы на Земле гармонические отношения между народами и социальную справедливость; эта республика должна была возникнуть под эгидой Португалии и благодаря ее усилиям». Идея всемирного государства возникла у Камоэнса, по-видимому, под влиянием трактата Данте «Монархия»: в нем великий поэт Италии мечтал о единой мировой державе, «которая обеспечит всем людям на земле справедливость и прекратит войны и междоусобия».

Именно поэтому, несмотря на прославление христианства, поэта нельзя считать религиозным фанатиком. Его сатира очень часто обрушивается на монахов и священников; в десятой песни он с негодованием говорит о том, что эти люди, которым, казалось бы, предназначено быть «солью земли», давно уже сделались «пресной солью», и предостерегает короля Себастиана от лицемерных пастырей, заботящихся только о собственном обогащении. Характерно, что, в отличие от знаменитого португальского писателя эпохи Возрождения Фернана Мендеша Пинту, уделившего в своих «Странствиях» большое место рассказу о деятельности на Востоке иезуитского миссионера Франциска Ксаверия, канонизированного католической церковью, Камоэнс демонстративно обходит молчанием деяния этого «святого»; он разносторонне характеризует видного португальского государственного деятеля Мартина Афонсу де Соузу и «забывает» упомянуть о том, что с Соузой в Индию прибыл испанский проповедник.

Широта взглядов Камоэнса проявилась и в знаменитом монологе старца из Рештелу. В конце четвертой песни поэт повествует о том, как весь Лиссабон собрался на пристани Рештелу, чтобы проводить в дальний путь участников экспедиции Васко да Гамы. И в этот торжественный момент умудренный годами старец обратил к мореплавателям гневную речь, осуждая их за то, что они собираются искать славу в чужих землях, оставляя на произвол судьбы Родину. Старец советует молодому поколению воевать с соседними арабскими государствами и проклинает того, кто первым соорудил корабль, а также «безумцев» Прометея, Фаэтона и Икара, — в них он видит предшественников последующих искателей славы. Некоторые исследователи полагали, что в монологе старца выражен народный взгляд на географические открытия и что Камоэнс его во многом разделяет. Однако это не совсем верно. Известно, что в 1562 г. на заседании кортесов было внесено предложение отозвать португальцев из Индии, «в которой ничего нет, и направиться в Африку, расположенную у нашего порога».

Безусловно, поэта не могла не тревожить судьба Родины, находившейся на грани катастрофы, и в настроениях старца из Рештелу, в его призывах к войне с маврами, в проклятиях географическим открытиям, отрицании прогресса и стремлении к патриархальности нетрудно услышать отзвуки более позднего, по сравнению с плаванием Гамы, времени, а именно периода кризиса Ренессанса.

Камоэнс-эпик не может разделять точку зрения старца.

Самим уподоблением португальских мореходов героям античных мифов он приветствует устремления храбрых. Злым проклятиям старца противопоставлено в десятой песни пророчество Фетиды, показывающей продолжение дела Гамы грядущими поколениями.

Однако в словах старца проявляется и многогранность мировоззрения поэта, не побоявшегося наметить проблему сложности воздействия географических открытий на внутреннюю жизнь Португалии.

«Лузиады» — это героическая эпопея эпохи Ренессанса. Известно, что чудесное, сверхъестественное было непременным атрибутом эпических поэм Боярдо и Ариосто, обильно оснащенных заколдованными садами, волшебными гротами, таинственно исчезающим и неожиданно возвращающимся к герою рассудком, а также феями, карликами, чудовищами и прочими сказочными персонажами. Камоэнс тоже не отказывается от мифотворчества и от введения в поэму чудесного, но у него это начало носит иной характер, чем у итальянских поэтов Возрождения.

Источников таинственного в поэме несколько. С этим началом, безусловно, связана мифологическая линия, проявляющаяся в неожиданных вмешательствах богов в дела португальских мореходов.

Часто таинственное предстает как нечто до конца не познанное, но не скрывающее в себе ничего сверхъестественного, например, в знаменитых описаниях огней святого Эльма и морского смерча в пятой песни.

Характерно, что в этой связи Камоэнс с гордостью противопоставляет книжным знаниям античности реальный опыт португальских мореплавателей. Апелляция к чувственному опыту как источнику познания вообще характерна для Камоэнса; в десятой песни он говорит, что «самый светлый разум перед опытом смириться может сразу».

Есть в поэме и злобный гигант Адамастор. Имя для своего великана Камоэнс, по-видимому, почерпнул в книге Клау-Диано «Гигантомахия», упоминает Адамастора и Рабле, перечисляя его в ряду предков Пантагрюэля. Но у Камоэнса Адамастор не является просто фантастическим великаном, свидетельством богатого воображения его создателя. Он выступает как олицетворение Мыса Доброй Надежды, изначально названного португальцами Мысом Бурь, как воплощение нечеловеческих трудностей, которые приходилось преодолевать мореплавателям, как признак могущества природы и одновременно неизбежности победы над ней человека. Поэт говорит о том, что Мыс Бурь был неведом ни Плинию, ни Страбону, ни другим великим умам античности. В «предсказания» Адамастора Камоэнс вводит историю трагической судьбы Мануэла де Соузы э Сепулведы, очень популярную среди португальских писателей Возрождения, великан предрекает гибель знаменитых португальских мореплавателей Бартоломеу Диаша и Франсишку де Алмейды. Но все эти истории свидетельствуют не о бессилии, а о величии человека. Адамастор, представляющий злое начало, скрытое в природе, всю жизнь обречен страдать от несчастной любви к богине Фетиде, воплощающей морскую стихию. В конце поэмы мы узнаем, что Фетида даровала свою любовь Васко да Гаме, показала ему картину мироздания и продолжения последующими поколениями дела, которому он отдал большую часть жизни.

Таким образом, моря покоряются человеку, несущему в природу, по мысли поэта, добро, разум и счастье, а Адамастору остается только изрыгать бесплодные проклятия в адрес путешественников, не побоявшихся вступить в его заповедные воды.

Одной из самых загадочных частей поэмы является описание Острова Любви, то есть девятая и десятая песни «Лузиад».

Может показаться, что выдержанный в куртуазных традициях рассказ о воинстве Купидона, о прелестных нереидах, вздыхающих о мужественных мореходах, описания благоуханных рощ, свидетельствующие о творческой переработке Камоэнсом многих элементов поэзии Гомера и Овидия, значительно легче для восприятия современного читателя, чем изобилующее подробностями повествование о событиях португальской истории. К тому же, поэт в конце девятой песни сам вроде бы дает толкование образу Острова Любви: Фетида, нереиды и прочие божества — это выдумки смертных, а Остров Любви — это награда и признание, непременно ожидающие верных сынов отечества.

Безусловно, в стремлении «вознаградить» мореходов за их мужество и героизм проявилось преклонение самого Камоэнса перед португальскими первопроходцами. Но этим не исчерпывается значение образа Острова в поэме. Остров Любви — это образ-утопия, мечта о царстве счастья, гармонии и справедливости. Э. Сидаде сравнивает Остров с Телемским аббатством, говоря, что девиз его обитателей «Делай, что хочешь» — можно применить и к Острову Любви Камоэнса.

Еще одна важная проблема, неоднократно обсуждавшаяся исследователями «Лузиад»: можно ли считать поэму Камоэнса реалистическим произведением?

Надо сказать, что многие черты поэмы, безусловно, роднят ее с произведениями ренессансного реализма.

В «Лузиадах» наличествует стремление к рациональному, научному познанию жизни, проникновению в тайны природы. Камоэнс настолько широко охватил изображаемые им явления, что впоследствии выходили специально монографии, посвященные астрономии, флоре, фауне, медицине в «Лузиадах». Сама фантастика в поэме Камоэнса отражает не мистические умонастроения, а гиперболизирует явления реальной действительности. Фантастическим образам итальянских поэм Камоэнс противопоставляет рассказ о вполне объяснимых явлениях природы. И можно сказать, что посредством описания смерча, огней святого Эльма, цинги, внезапно обрушившейся на экипаж Гамы, в поэме расширяется реалистическое отражение действительности.

При знакомстве с поэмой бросается в глаза ее гуманистическая направленность, ориентация на демократического читателя, публицистичность, — подобно многим писателям Возрождения, Камоэнс смотрит на свое творчество как на средство преобразования жизни, обличения зла и надеется, что грядущее будет лучше, чем настоящее.

Как истинно великий писатель, Камоэнс избрал для своего произведения поистине титаническую тему — историю португальской нации. По энциклопедичности охвата действительности его можно сравнить с самыми великими писателями Возрождения.

Трудно переоценить роль поэта и в развитии португальского языка, справедливо именуемого многими языком Камоэнса.

Но жанр героической поэмы во многом определил своеобразие «Лузиад» Камоэнса, в чем-то ограничив возможности поэта. Нельзя забывать, что попытки поэтов Возрождения следовать традициям Гомера и Вергилия в этом жанре оказывались, в основном, мало успешными. Камоэнсу удалось создать эпопею, пережившую свое время, и это объясняется прежде всего лежащей в ее основе «мыслью народной». Но поэт не мог не считаться с традициями жанра, сложившимися в эпоху Ренессанса.

Камоэнс, проявивший себя большим мастером психологического анализа в лирике, в эпосе не дает углубленной психологической характеристики героев, не стремится к их яркой индивидуализации. Психологическая мотивировка характеров Васко да Гамы, его брата Паулу, других героев поэмы подчас только намечена. Вместе с тем Камоэнс создал прекрасный коллективный портрет португальского народа, и общие черты португальского национального характера обозначены в поэме достаточно полно.

Нельзя не видеть в поэме перегруженности мифологией, что, возможно, затрудняло восприятие ее даже современниками поэта.

Создатель национального эпоса, Камоэнс избирает особую точку зрения на события истории. Поэт, как уже говорилось, стремится показать преимущественно героическую сторону деятельности португальских королей, выделяя те их деяния, которые способствовали увеличению международного престижа Португалии, крепили ее мощь, создавали ее величие. При этом поэт порой не видит того, как политика воспеваемых им монархов отражалась на жизни народа. Но если в отношении королей такое безоговорочное восхищение можно хоть как-то оправдать их участием в общенациональном деле — Реконкисте, а позднее — в борьбе за независимость Португалии от Кастилии, то прославление всех губернаторов португальских владений в Индии едва ли оправдано даже в рамках эпоса. Повествуя о плавании Васко да Гамы в Индию, поэт проходит мимо многих важных сторон реального хода событий. Он идеализирует всех мореходов, называет четыре небольших корабля могучей «армадой» или мощным «флотом», хотя раджа Каликута был весьма удивлен скромным видом португальцев и скудостью их подарков.

«Лузиады» — одна из наиболее самобытных поэм эпохи Возрождения; ее оптимизм, преклонение перед величием человека, воспевание географических открытий, стремление к парадности, любование восточной экзотикой — все это делает возможным широко бытующее в литературоведении сопоставление стиля поэмы Камоэнса с португальским декоративным стилем «мануэлину». Этим словом (по имени короля Мануэла, при котором процветал этот стиль) принято обозначать орнаментику португальской пламенеющей готики, использующую в архитектурных украшениях флору и фауну океана (водоросли, кораллы, ракушки) и части кораблей. Один из самых знаменитых памятников этого стиля — лиссабонский Монастырь иеронимитов, где ныне неподалеку от могилы Васко да Гамы находится могила Луиса Важа де Камоэнса.

Творчество Камоэнса имело колоссальное значение для последующего развития португальской литературы. Каждый более или менее крупный португальский поэт — Бокаж, Гаррет, Антеру де Кентал, Эужениу де Каштру, Фернанду Пессоа — говорил о том, как многим он обязан Камоэнсу. Творчество Камоэнса имело большое значение для развития многих литератур Европы.

Поэзия Камоэнса пользовалась большой известностью в Англии.

Когда в 1803 г. английский дипломат лорд Стрэнгфорд опубликовал свои переводы лирики Камоэнса, на это откликнулись ведущие поэты Англии. Томас Мур в стихотворении «Лорду виконту Стрэнгфорду» высоко оценил как поэзию великого португальца, так и ее переводы, сказав, что арфа Камоэнса «воскресила мадригалы, вдохновленные богом, и передала их нежную теплоту» Стрэнгфорду. Широко известно стихотворение Вордсворта «Не брани сонета, критик»; первая его строка послужила эпиграфом к «Сонету» Пушкина; перечисляя в ряду мастеров сонета Шекспира, Петрарку, Данте, Спенсера, Мильтона, он упоминает и Камоэнса, «утолявшего в сонетах печаль своего изгнания».

Байрон дважды говорит о Камоэнсе в «Английских бардах и шотландских обозревателях». Когда он иронически сравнивает Саути с воспарившим к небу орлом, то заявляет шутя, что тот затмил Камоэнса, Мильтона и Тассо. Затем Байрон обращается к Стрэнгфорду, вопрошая: «Уж не думаешь ли ты вознести свою поэзию еще выше, обряжая Камоэнса в кружева?» Байрон призывает переводчика более серьезно относиться к своему труду и не «учить лузитанского барда подражать Муру».

Видная английская поэтесса Элизабет Баррет Браунинг написала цикл «Сонетов с португальского», в которых обращалась к Камоэнсу от имени его возлюбленной Катарины де Атаиде. Лирику Камоэнса переводил и Саути. Поэзия Камоэнса высоко ценилась и в Германии. Фридрих Шлегель говорил: «Лузиады» соединяют в себе все те черты португальского языка и португальской поэзии, которыми я до сих пор восхищался: изящество, глубину чувства, нежную и почти детскую свежесть, сладкую чувственность и самую волшебную меланхолию — и все это выражено чистым, прозрачным и простым слогом, красота которого не могла бы быть более совершенной, а расцвет — более полным».

Поэмой Камоэнса восхищался Александр Гумбольдт. «Я могу утверждать, по крайней мере, как наблюдатель природы, — говорил он, — что в описаниях «Лузиад» нигде энтузиазм поэта, прелесть его стихов и сладкие звуки его меланхолии не погрешили ни в чем против правды изображаемых им явлений. Он неподражаем в описаниях постоянного обмена, происходящего между воздухом и морем, гармоничных форм облаков, их последующих превращений и различных состояний поверхности океана. Камоэнс, в полном смысле слова, великий художник моря». Гумбольдт также высоко отзывается об описании Машины мира, «видении в стиле Данте», и о пейзаже Острова Любви, «самом грациозном из всех пейзажей».

Классики испанской литературы — и прежде всего Лопе де Вега и Сервантес, — несмотря на сложные отношения между двумя государствами, не уставали восхищаться «Лузиадами». Когда Камоэнс создавал свою поэму, слово «Испания» употреблялось в значении «Пиренейский полуостров», одной из частей которого была Португалия; поэма очень скоро после своего выхода в свет была переведена на испанский язык и стала оказывать влияние на все литературы полуострова. Однако в обстановке национального гнета наиболее актуально для португальцев прозвучали строки поэмы, рассказывавшие о борьбе их Родины за независимость от Кастилии. Поэтому в XIX в. испанский писатель и дипломат Хуан Валера с горечью констатировал: «Лузиады» — это главное препятствие к единению всех частей нашего полуострова: Камоэнс воздвиг между Португалией и Испанией настолько мощную стену, что ее труднее взять штурмом, чем все укрепления и замки».

Тем не менее еще Лопе де Вега в романе «Аркадия» упомянул «превосходного португальца Камоэнса» в одном ряду с Гарсиласо, Босканом и другими выдающимися поэтами Пиренейского полуострова, а Валтасар Грасиан в трактате «Острота и мастерство таланта» неоднократно цитировал и восхвалял «бессмертного Камоэнса». Сервантес называл поэму Камоэнса «сокровищем Луза».

Хорошо были встречены «Лузиады» во Франции. Монтескье писал, что «португальцы, плавая по Атлантическому океану, открыли самую южную оконечность Африки и увидели перед собой обширное море, которое привело их к Восточной Индии. Опасности, угрожавшие им на этом море, и сделанные ими открытия Мозамбика, Мелинды и Каликута были воспеты Камоэнсом в поэме, напоминающей прелесть «Одиссеи» и великолепие «Энеиды». Известны в высшей степени благожелательные отзывы о Камоэнсе Ламартина и В. Гюго.

Большой популярностью творчество Камоэнса пользовалось в Италии. Объясняя успех «Лузиад» в своей стране, один из итальянских филологов писал, что в прошлом веке «в этом произведении нация, угнетенная иностранцами, занимавшими большую часть территории страны и расчленившими ее на части, с гордостью почувствовала импульс к восстанию, к борьбе за единство и свободу».

В Португалии значение творчества Камоэнса не исчерпывалось только литературой. В тяжкие годы утраты национальной независимости его поэзия напоминала португальцам о величии их прошлого, внушала уважение к родному языку и вдохновляла на борьбу за свою свободу. «Лузиадам», — пишет один из португальских исследователей, — мы обязаны возрождением Родины, потому что не может находиться в угнетенном состоянии народ, создавший самую прекрасную эпопею всех исторических времен».

Камоэнс всегда был символом португальской нации и вместе со своим народом переживал все перипетии его истории. Его сочинения поднимали на щит португальские романтики — в 1825 г. знаменитый поэт Алмейда Гаррет написал поэму «Камоэнс». В 1880 г. празднование трехсотлетия со дня смерти Камоэнса превратилось в грандиозную всенародную акцию и явилось признаком большого политического успеха республиканцев.

В 1980 г. сбросившая оковы фашизма Португалия праздновала четырехсотлетие со дня смерти создателя своего национального эпоса. Большую роль в этом сыграла Португальская Коммунистическая партия, распространившая ряд информационных бюллетеней, разъяснявших народу, в чем состоит истинное значение поэзии Камоэнса.

«Никакой другой класс, кроме класса трудящихся, и никакая другая политическая сила не имеет большего права, чем ПКП, чествовать Луиса де Камоэнса, гениального поэта, поэта народа и португальской Родины», — говорил по этому поводу Алвару Куньял.

Как упоминалось выше, впервые поэма Камоэнса вышла в свет в 1572 г., причем в один год была опубликована дважды. Титульные листы изданий различались изображением пеликана: на одном птица была изображена с головой, повернутой направо, на другом — налево. По разночтениям в одной из начальных строк первое из них условно называется «Е», а второе — «Ее». Большинство исследователей склоняются к мнению, что издание «Е» является более поздним, чем «Ее», поскольку в нем просматриваются следы корректорской правки. Впрочем, по мнению португальских специалистов, эта правка принадлежит не Камоэнсу, а какому-то португальскому грамматисту, не отличающемуся познаниями в метрике и мифологии. Предлагаемый вниманию читателя перевод сделан с издания «Ее».

В 1584 г. вышло в свет еще одно издание, над которым долго работала цензура инквизиции. Если цензор первых изданий Бартоломеу Феррейра отнесся к поэме очень благожелательно, то его коллеги в 1584 г. не оказались столь же уступчивыми. Они, во-первых, постарались убрать слово «бог» там, где оно применялось к богам античной мифологии. Кроме того, цензоры «подредактировали» упреки в неблагодарности в отношении Дуарте Пашеку Перейры, обращенные Камоэнсом к королю Мануэлу. Правке подверглись и строки, описывающие борьбу португальского народа, возглавляемого Нуну Алварешем Перейрой, против угрозы кастильского порабощения. Также святые отцы убрали строки, которые, как им показалось, носят излишне чувственный характер (в частности, в описании Острова Любви и т. п.).

В дальнейшем «Лузиады» переиздавались, в основном, без цензурных сокращений.

Классики русской литературы тоже издавна проявляли интерес к португальскому поэту. Еще до того, как появился первый прозаический перевод «Лузиад» на русский язык, о поэме высоко отзывались Ломоносов, Сумароков и Тредиаковский. Последующие поколения русских писателей знакомились с поэмой Камоэнса по прозаическому переводу А. Дмитриева, изданному в 1788 г. и сделанному «с французского де ла Гарпова переводу». Естественно, что этот труд мог дать лишь самое общее представление о величии замысла «Лузиад» и силе таланта Камоэнса.

Уже в 1814 г. Пушкин дважды упоминает Камоэнса: в стихотворении «К другу-стихотворцу» он размышляет о трагической судьбе португальского поэта (этой теме в 1839 г. посвятит и Жуковский свою поэму «Камоэнс», являющуюся вольным переводом из Фридриха Хальма); в «Бове» Пушкин связывает эпическую традицию с именами Вергилия, Клопштока, Мильтона и Камоэнса. Можно сказать, что Пушкин числил португальского поэта среди классиков мировой литературы: в 1834 г. в статье «О ничтожестве литературы русской» он упоминает Камоэнса в одном ряду с Лопе де Вегой, Кальдероном, Сервантесом, Шекспиром.

Но, пожалуй, самый известный отзыв Пушкина о Камоэнсе дан в знаменитом «Сонете» 1830 года:

Суровый Дант не презирал сонета, В нем жар любви Петрарка изливал, Игру его любил творец Макбета, Им скорбну мысль Камоэнс облекал…

Пушкин, знавший лирику Камоэнса только по французским переводам, глубоко прочувствовал сущность ее притягательной силы и верно выделил философичность как характерную черту творчества португальского поэта.

Еще в 1822 г. П. А. Катенин в «Письме к издателю» поставил вопрос о стихотворном переводе поэм Ариосто, Тассо и Камоэнса. Он считал, что эти поэмы, написанные октавами, нужно октавами и переводить, и предлагал переводчику свою схему расположения цезуры и рифмовку, основанную на чередовании мужских и женских рифм.

Однако мечтам о поэтическом переводе поэмы Камоэнса на русский язык долго не суждено было осуществиться.

В 1870-1880-е годы в России в связи с празднованием трехсотлетия со дня смерти Камоэнса вновь оживляется интерес к творчеству поэта. Когда в 1880 г. в Португалии основывается Общество Камоэнса, в число его почетных членов избирается выдающийся русский критик В. В. Стасов.

В 1897 г. был издан прозаический перевод поэмы «Лузиады» А. Н. Чудинова, перевод, отличающийся более изящным и современным слогом, чем Дмитриевский, но сделанный опять же с французского, а не с португальского текста. В различных изданиях время от времени появлялись стихотворные переводы отрывков из поэмы.

Советские писатели тоже проявляли интерес к творчеству Камоэнса. В свое время Лев Лунц читал В. Каверину, Н. Тихонову и Вс. Рождественскому отрывки из «Лузиад» в переводе Чудинова.

В 30-е годы над переводом «Лузиад» работал М. И. Травчетов. Отрывки из этого труда были опубликованы в «Хрестоматии по западноевропейской литературе», составленной Б. И. Пуришевым.

Полный стихотворный перевод поэмы Камоэнса печатается на русском языке впервые, хотя переводы лирических произведений поэта неоднократно издавались в Советском Союзе.

Относительно ритмической организации перевода «Лузиад» хотелось бы сказать следующее.

Камоэнс писал десятисложным силлабическим стихом со строгим соблюдением местоположения ударных слогов (ударными были обязательно шестой и десятый, реже восьмой и десятый слоги, это делало стих более упорядоченным, приближало его к силлаботонике). Поэтому в нашем переводе десятисложник Камоэнса передан пятистопным ямбом; этим размером рекомендовал переводить октаву и П. А. Катенин. Он же советовал чередовать в октаве мужские рифмы с женскими. Однако Камоэнс строил свою октаву, в основном, на женских рифмах. Чередование женских рифм с мужскими используется им только там, где нужно подчеркнуть особый эмоциональный накал повествования, противопоставить одни октавы другим, не несущим повышенной эмоциональной нагрузки. Подобной цели служат и изредка появляющиеся в тексте «Лузиад» дактилические рифмы. Этот принцип рифмовки сохранен в данном переводе.

Известны различные принципы передачи португальских имен собственных на русский язык. Некоторые переводчики считают себя сторонниками фонематической теории. Приверженцы другой точки зрения ориентируются на орфоэпические нормы литературного языка Португалии. Этот принцип представлен в переводах сочинений Эсы де Кейроша и А. Иркулану, изданных в 20-е годы в основанной А. М. Горьким серии «Всемирная литература», в Большой и Малой Советской энциклопедиях, в Советском энциклопедическом словаре, в различных изданиях Атласа мира. Такому же принципу мы следовали и при переводе сочинений Камоэнса, изобилующих топонимикой.

При передаче имени автора «Лузиад» был выбран вариант «Луис», утвердившийся в Советском Союзе, благодаря недавним переводам лирики Камоэнса. Что касается фамилии поэта, то была сохранена старая ее транслитерация (Камоэнс, а не Камойнш), прочно вошедшая в русский язык еще во времена Ломоносова и Пушкина. То же самое можно сказать и о передаче по-русски имени Васко да Гамы.

Хочется поблагодарить за сотрудничество коллег из Португалии профессоров филолога Элену Сидаде Моуру и историка Арманду Каштру, консультировавших перевод поэмы «Лузиады», предисловие и комментарий к данному изданию.

Надеемся, что перевод поэмы Луиса де Камоэнса «Лузиады» расширит представление советского читателя о Португалии, ее народе и культуре и будет способствовать укреплению дружбы, взаимопонимания и культурных связей между СССР и Португалией.

Ольга Овчаренко

 

Лузиады

Поэма

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

1

Оружие и рыцарей отважных,

Что, рассекая волны океана,

Отринув жизни суетной соблазны,

Проплыли морем дальше Тапробаны.

Цвет нации великой и бесстрашной,

Что средь племен неведомых и странных

Могучую державу основала

И тем себе бессмертие снискала,

2

И королей, достойных вечной славы,

Сражавшихся за истинную веру,

Отстаивавших честь родной державы,

Расширивших империи пределы,

Героями считавшихся по праву,

Явивших миру мужества примеры,

Я воспою, коль хватит мне уменья

И музы мне дадут благословенье.

3

Забудет мир великие деянья

Ахейцев и героев Илиона,

Забудет Александра и Траяна,

Забудет поступь римских легионов,

Когда начну о Гаме я сказанье,

Родное племя славя неуклонно.

Померкнут песнопенья древней музы

Пред подвигом святым дружины Луза.

4

О нимфы Тежу, нимфы древних вод,

Мой робкий глас на подвиг укрепите,

Чтоб я воспел любимый мной народ,

Меня водою Тежу напоите.

Пусть Феб к мольбам горячим снизойдет,

И вы его, о девы, упросите,

Чтоб он благословил мой труд смиренный

И сделал Тежу новой Иппокреной.

5

И дайте слог мне пламенный и звучный,

Чтоб стих звенел не как свирель лесная —

Чтоб с подвигами был он неразлучен,

Как трубный глас, ко всем сердцам взывая.

Пусть, не в пример сказаниям докучным,

Прошедших дней деянья воскрешая,

Он донесет до всех концов вселенной

Сиянье славы вечной и нетленной.

6

И вы, мой государь, отчизны гордость,

Спаситель христианства от неверных,

Вы, с маврами в борьбе явивший твердость,

Границ родной земли защитник верный,

В нас Бог вселил уверенность и бодрость,

Послав нам вас, герой благословенный,

Чтоб вы ему всей жизнью отплатили

И в мире христианство утвердили.

7

Вы, юный отпрыск доблестной породы,

Возлюбленное детище Христово,

Из всех монархов западных народов

Обласканный им более другого.

Победу он нам дал в былые годы,

О чем наш герб напоминает снова:

Господни раны путь нам озарили

И племя Луза славою покрыли.

8

Вы, властелин империи огромной,

Чью землю солнце первой освещает

И, небо ночи уступая темной,

Привет последний ей же посылает,

Вы, Родины радетель неуемный,

Чье имя трепет варварам внушает,

Вы, кто давно прослыл грозой неверных

И туркам страх внушил неимоверный, —

9

Явите милость к моему созданью,

К стихам бесчисленным свой взор склоните,

Внемлите звукам сладостных преданий,

С высот величья к смертным снизойдите

И в повести о доблестных деяньях

Любовь к сынам отечества узрите;

Любовь к отечеству меня томила

И звуки этих песен вдохновила.

10

Моя любовь не требует награды,

Как родина моя, она бессмертна.

Гнездо родное было мне усладой,

И я его пою как отпрыск верный.

Внемлите пенью моему с отрадой,

Я славлю подвиг предков незабвенный,

И что милей — моей скажите лире —

Владеть таким народом иль всем миром?

11

Мне ни к чему тревожить ум заботой

И вымыслам бесплодным предаваться.

Историей великого народа

Я целый мир заставлю упиваться.

И долго славе наших мореходов

Над миром изумленным раздаваться.

Мы превзошли Руджеро и Роланда,

Пред нами меркнет доблесть Родоманта.

12

Один бесстрашный Нуну стоит многих,

Затмит любых героев Фуаш смелый,

Когда б Гомера воскресили боги,

Его б кифара Эгаша воспела.

Воспела бы героев темнооких,

Двенадцать португальских кавалеров.

А славный Гама, мореход и воин,

Энеев щит наследовать достоин.

13

Был Цезарем для нас Афонсу Первый,

Державе основанье положивший,

В жестокой битве с полчищем неверных

Свободу Португалии добывший.

Нам Бог дарил властителей примерных,

Себя бессмертной славою покрывших,

Как наш король Жуан непобедимый,

Что в трудный час край отстоял любимый.

14

Я не могу не вспомнить об отважных,

Державших путь к сокровищам Востока,

Ваш стяг вознесших дерзко и бесстрашно

Над Индии просторами далекой.

Льет Тежу слезы об Алмейдах властных,

О грозном Каштру, Албукерке строгом.

Скорбит отчизна о героях милых,

Пред кем и смерть в бессилье отступила.

15

Мой государь, героев воспевая,

Деяний ваших я не смел касаться,

Я вам достойным предков быть желаю,

Чтоб с новой силой гимн мой мог раздаться.

Уже весь мир от края и до края

Победам вашим начал изумляться.

И Африка, и города Востока

Внимают вам в волнении глубоком.

16

На вас со страхом устремляет взоры

Лукавый мавр, погибель предвкушая.

В приданое безбрежные просторы

Готовит вам Фетида всеблагая.

Она по морю сеет волн узоры,

В лазурный край вас нежно завлекая,

Надеясь с вами ныне обручиться

И с Лузовым потомством породниться.

17

Великих дедов славу принимая,

Вы две души в себе соединили.

И набожность в вас видится святая,

И ратные вас подвиги пленили.

И ждет народ, с любовью уповая,

Чтоб предков труд вы с честью возродили,

Чтоб, гордый путь пройдя, изведав славу,

В раю вы место заняли по праву.

18

Пока я пел о подвигах былого

И славил предков дерзкие деянья,

Подняли парус аргонавты снова,

И должен я начать свое сказанье.

Их встретил бурей океан суровый,

Суливший им и радость и страданья.

Теперь я с вами, государь, прощаюсь

И к повести о Гаме обращаюсь.

19

Герои вышли в океан открытый

И бороздят валов мятежных гривы.

Корабль летит и, пеною омытый,

Взрывает гладь жемчужную заливов.

И белый парус, ветрами обвитый,

Над океаном реет горделиво.

И прочь несутся, в страхе цепенея,

Стада детей бесчисленных Протея.

20

А в вышине Олимпа, в блеске звездном

Совет богов великий созывался,

Чтя слово громовержца непреложно,

Ко всем богам Меркурий обращался.

И каждый пред отцом явиться грозным

В почтении великом обещался.

По Млечному Пути чредою дружной

Спускались боги на Олимп послушно.

21

С Седьмого Неба дружным хороводом

Семейство небожителей спускалось,

Им власть над непокорною природой

От Разума Небесного досталась.

Им покорялись страны и народы,

Их волей море бурное смирялось.

Им знойный юг земли повиновался,

И север им суровый подчинялся.

22

На звездном троне, властный, величавый,

В сиянии роскошных облачений,

Исполненный достоинства и славы,

Весь в молниях вулкановых свеченья,

Сидел отец Юпитер седоглавый,

Божественный во всех своих движеньях.

При скипетре, в короне драгоценной

Он на престоле восседал степенно.

23

На золотом украшенных сиденьях,

Как Разум и Обычай повелели,

Держась родства святых установлений,

Олимпа обитатели воссели.

Близ трона разместили самых древних,

А в отдаленье младшие сидели.

Ко всем, кто на совет богов явился,

Торжественно Юпитер обратился:

24

"Бессмертные! С высот небес лазурных

Взгляните на отчаянных героев,

Что гордо по волнам несутся бурным,

В дерзаниях не ведая покоя,

И позабыть заставят мир подлунный

Великих римлян время золотое,

Деянья ассирийцев, персов, греков

Затмят они отныне и навеки.

25

Вы видели, что этому народу,

Что мал числом, хотя велик душою,

Пришлось в боях отстаивать свободу

И сбросить мавров иго вековое.

Пришлось преодолеть судьбы невзгоды,

С Кастилией сражаясь молодою.

В сраженьях Португалия рождалась

И славою сынов своих держалась.

26

Не стану прах героев я тревожить,

Что с Вириату храбрым в бой ходили,

Смогли когорты римлян уничтожить

И Родины свободу утвердили.

Потом, чтоб славу предков приумножить,

Сертория вождем провозгласили.

И с ним атаки римлян отражали

И Родину достойно защищали.

27

А в наши дни, скользя в ладьях проворных

По лону волн капризных и коварных,

Игру ветров изведав непокорных,

Познав и южный зной, и хлад полярный,

Они в тот край стремят свой путь упорно,

Где солнца луч рождается янтарный,

Они плывут к своей заветной цели,

Чтоб день узреть в рассветной колыбели.

28

Всесильный Рок когда-то обещал им

(А Рока непреложно обещанье),

Что во владенье воинам бывалым

Отдаст страну их давнего мечтанья,

Тот край, где мир рассвет встречает алый,

Там кончатся их долгие скитанья.

Они всю зиму плыли беспрестанно.

Пора увидеть берег им желанный.

29

Вы знаете: они преодолели

Все беды, что таят морские дали,

Прошли сквозь шквалы, бури, рифы, мели,

Неистовство Борея испытали.

И, видя близость их к заветной цели,

Мы дать им краткий отдых пожелали.

Пусть флот усталый оснастят исправно,

Чтоб с новой силой путь продолжить славный".

30

Лишь только смолк отец седой и властный,

Младые боги в ярый спор вступили,

Одни героев защищали страстно,

Другие их на гибель осудили.

Клял Вакх потомков Луза громогласно:

Невольно страх ему они внушили.

Себя считал он Индии владыкой

И опасался славы их великой.

31

Ему давно уж Парки предсказали,

Что с Пиренейских гор придут народы,

Что подчинят себе Востока дали

И покорят морей полдневных воды.

Настанет и для Вакха час печали,

И под родным низейским небосклоном

О нем забудут люди преспокойно,

Найдя ему преемников достойных.

32

Как он скорбел, что в вышину Парнаса

Ему поныне гимна не сложили!

О португальцах доблестных рассказы

Всегда на Вакха ужас наводили.

Ему казалось: от людского глаза

В реку забвенья бег свой устремили

Его победы в Индии, померкнув

Пред славой Луза, гордой и безмерной.

33

Но их взяла Венера под защиту,

Наследниками римлян их считая,

Любя их нрав, отважный и открытый,

Победы их в Танжере вспоминая.

Мечтою к временам полузабытым

Влеклась богиня, с радостью внимая

Их языку — подпорченной латыни,

Будившей память в ней о днях старинных.

34

Открыли Парки радостной Цитере,

Что там, где племя Луза воцарится,

Ей будут фимиам курить без меры

И власть любви великой утвердится.

В слова провидиц не теряя веры,

Два бога не могли договориться.

Жестокий спор они не прекращали

И прочих небожителей смущали.

35

Когда Астрей или Борей гневливый

К земле деревьев кроны пригибают

И в яростном, неистовом порыве

Побеги неокрепшие ломают,

Дрожат листочки бедные пугливо,

От страха горы грозные рыдают.

Такой же шум и средь богов поднялся

И в вышине Олимпа раздавался.

36

Великий Марс, воитель прирожденный,

Пустился с жаром защищать Киприду,

То ль давней страстью снова вдохновленный,

То ль взять желая под свою эгиду

Народ, умом и силой наделенный.

И, преисполнясь за сестру обидой,

Отбросив щит, Марс в полный рост поднялся

И в спор богов стремительно ввязался.

37

Подняв с лица прекрасного забрало,

Сияя лучезарною бронею,

Свой жезл алмазный с силой небывалой

Он в твердь вонзил земную пред собою,

Земля в немом испуге задрожала,

И небо сотряслося голубое.

Так испугался Феб, вблизи сидящий,

Что потускнел венец его блестящий.

38

И Марс изрек: "Властитель наш державный,

Которому покорно все в подлунной,

Спаси народ бестрепетный и славный,

Что путь к востоку пролагает бурно,

И веры не давай наветам явным.

Нельзя, чтоб здесь, вблизи небес лазурных,

Безвинно португальцев бы чернили

И путь бы им коварно преградили.

39

Вакх, одержимый умопомраченьем,

На них проклятье в страхе призывает,

Забыв, что это племя по рожденью

К его родне любимой причисляют.

Дни прежней дружбы он предал забвенью

И Луза ныне помнить не желает.

Но я уверен: гордый Вакх смирится —

И снова справедливость воцарится.

40

А ты, властитель мира прирожденный,

Благослови великое дерзанье,

Удел бессильных, разума лишенных,

Вдруг отступать от славных начинаний.

Меркурий, твой глашатай искушенный,

Подвижный, как Зефира колебанье,

Пусть берег долгожданный им укажет,

Где им дорогу в Индию подскажут".

41

Кивком главы Олимпа повелитель

С воителем бесстрашным согласился.

И, взором обведя свою обитель,

С бессмертными он ласково простился.

И как исчез божественный властитель,

Так Млечный Путь сияньем озарился.

Чредой согласной восходили боги,

Спеша вернуться в горние чертоги.

42

Покуда шел богов совет высокий,

На коем лузитан судьбу вершили,

Они уже продвинулись далеко

И к побережью Африки подплыли.

И, обогнув ее с юго-востока,

В пролив близ Мозамбика заходили.

И жгучее их солнце опаляло,

Под знаком Рыб в те дни оно сияло.

43

Так нежно ветры паруса вздымали,

Как будто небо их о том молило,

И воды безмятежны пребывали,

Ничто ни шквал, ни бурю не сулило,

Мыс Прассу лузитане миновали,

И ласковое море им открыло

Цепь островов, неведомых им ране,

Разбросанных в бескрайнем океане.

44

Но Васко, многомудрый капитан,

Обласканный Фортуной прихотливой,

Боясь попасть к безлюдным берегам,

Хотел промчаться мимо торопливо.

И каравелл прекрасных караван

Прочь по волнам стремился горделиво,

Но вдруг помедлил капитан в сомненье

И вскоре изменил свое решенье.

45

Внезапно среди моря появились

Челнов подвижных легкие ветрила

И в сторону пришельцев устремились,

Гонимые неведомою силой,

Тут португальцы вмиг приободрились,

Всех сразу любопытство охватило:

Какие племена здесь обитают,

Каким богам на верность присягают?

46

И вскоре португальцы увидали,

Что паруса у лодок быстроходных,

На диво чужестранцам, состояли

Из листьев пальмы, мастерски сплетенных.

А лодками искусно управляли

Потомки Фаэтоном опаленных

Народов, обожженных при паденье

Возницы, потерпевшего крушенье.

47

Из хлопка разноцветного хламиды

Туземных мореходов украшали,

У некоторых поясом обвиты,

А у других свободно ниспадали.

А третьи были в юбках, ладно сшитых,

Тюрбаны их от солнца защищали.

И доносился из челнов проворных

Призыв трубы, и звучный и задорный.

48

С челнов туземцы знаки подавали,

Прося помедлить мореходов славных,

Те ж паруса поспешно зарифляли,

Их ладя к реям дружно и исправно.

И каравеллы якоря бросали,

Качаясь на волнах легко и плавно,

От раны, нанесенной якорями,

Вздымалось море мощными валами.

49

И вот уже проворно по канатам

На борт туземцы ловкие взобрались

И за столом огромным и богатым

По воле капитана оказались.

И предложил хозяин тороватый,

Чтоб гости дорогие не стеснялись,

К дарам Лиэя дружно припадали

И чаши терпкой влагой наполняли.

50

К наречию арабов прибегая,

Хозяев пира гости расспросили,

Куда влечет фортуна их лихая

И из каких земель они приплыли.

Туземцев любопытство утоляя,

С охотой лузитане объяснили,

Что край их Португалией зовется

И на восток могучий флот несется.

51

"Мы обогнули африканский берег

И близ земель неведомых проплыли,

И путь нам преграждал противный ветер,

Немало мы опасностей вкусили.

Но не страшны нам шквалы, бури, беды,

Мы королю присягу приносили,

А если он отдаст нам приказанье,

Мы в Ахерон войдем без колебанья.

52

По мановенью королевской длани

Мы путь к Востоку пролагаем ныне,

Скитаемся в суровом океане,

Где страшные тюлени жмутся к льдинам.

И просим вас поведать без обмана,

Куда теперь нас привела судьбина,

Чьи острова мы зрим среди морей

И сколько плыть до Индии нам дней".

53

Один из африканцев объяснил:

"Мы здесь осели средь чужих племен,

Они живут во власти темных сил,

Неведом им ни Разум, ни Закон.

Нам отпрыск Авраама возвестил

Начало новых и благих времен.

(В брак иудейка с варваром вступила

И миру Магомета подарила.)

54

Мы здесь свою торговлю основали.

Здесь исстари встречаются дороги

Из Килоа, и из Момбасских далей,

И из Софалы — кладезя Востока.

Мы варваров свирепых обуздали,

С них взяв приязни веские залоги,

На острове обосновались диком,

А остров наш зовется Мозамбиком.

55

Ища Гидаспа дальнего теченье,

Немало бед в пути вы претерпели,

Мы кормчего дадим вам в услуженье,

Он приведет ваш флот к заветной цели.

И после долгих бурь отдохновенье

Мы предложить вам искренне хотели.

Наш повелитель примет вас с охотой

И вам вручит все нужное для флота".

56

Гость кончил речь, и сразу распрощались

Арабы с достославным капитаном.

Был поздний час: светила поменялись,

Феб лик хрустальный прятал в океане.

К нему и волны робкие ласкались,

А свод небесный он отдал Диане.

Пока же Феб вкушал отдохновенье,

Домой поплыли мавры в нетерпенье.

57

Ко сну потомки Луза отходили

В спокойном и веселом настроенье,

Ликуя, что в чужих морях открыли

Желанную страну отдохновенья.

Но все ж на память многим приходили

Неверных разговор и поведенье,

И долго лузитане удивлялись,

Что всюду исламиты им встречались.

58

А светлые лучи луны далекой

Гладь океана нежно серебрили,

И звезд гирлянды небосвод высокий,

Как маргаритки поле, оживили.

И не было в тот час ветров жестоких,

Они в своих пещерах опочили.

Лишь часовые на посту стояли

И спящих неусыпно охраняли.

59

Но только розоперстая Аврора,

Свои власа небрежно распустив,

По небу пронеслась с младым задором,

Гипериону путь освободив,

Проснулись океанские просторы,

И моряки, к работе приступив,

На славу всю армаду разубрали,

Поскольку в гости мавров ожидали.

60

Правитель островов, томясь тревогой,

Боялся, что привел попутный ветер

К его брегам кочевников жестоких,

Не знавших пораженья в целом свете.

Он знал, что Константин в краю далеком

Оставил туркам свой престол заветный,

И устремился по рассветным водам

Он в гости к незнакомым мореходам.

61

Достойно капитан высокочтимый

Приветил мавра и его придворных.

Как вечной дружбы знак неоспоримый,

Подарок гостю он вручил проворно.

И угостил цукатом несравнимым,

Бокал наполнил влагой огнетворной.

Пришлось по сердцу мавру угощенье,

И с радостью он принял подношенье.

62

А моряки армады величавой

Обсели снасти, глядя с удивленьем,

Как мавр, отведав сладких яств на славу,

Разглядывал морское снаряженье.

Вдруг с ласковой улыбкой гость лукавый

Спросил, пытаясь тщетно скрыть смущенье,

Не турок ли случайно горделивых

К нему направил ветер прихотливый.

63

И пожелал страницы книг священных

Воочию правитель лицезреть,

Стремясь о мореходах дерзновенных

Сужденье справедливое иметь.

Затем спросил с улыбкой неизменной,

Нельзя ли ради дружбы повелеть,

Чтоб принесли оружье боевое,

Что Луза сыновья везли с собою.

64

Ответил Гама, флотоводец славный,

Чрез толмача к пришельцу обращаясь:

"Я расскажу тебе, мой гость державный,

Во что я верю и за что сражаюсь.

Противно племя турок мне злонравных,

И не для них я по морям скитаюсь.

Я горд, что здесь Европу представляю

И в Индию дорогу пролагаю.

65

И верю я в того, кому подвластно

Все зримое и скрытое от взора,

Кому все в мире дольнем сопричастно,

В того, кто сотворил земли просторы,

Кто грешных нас любил любовью страстной,

Кто предан был мученьям и позору,

Кто смертью смерть попрать с небес спустился,

Чтоб смертный к горним высям приобщился.

66

Я не привез Священное Писанье,

Нам данное от богочеловека,

Мы память о Спасителя деяньях

В душе храним от века и до века,

Не доверяя скудным начертаньям.

Что до оружья, то клянусь навеки:

Как друг узришь ты наше снаряженье,

Чтоб никогда не зреть его в сраженьях".

67

И, повинуясь Гамы повеленьям,

Арабу мореходы показали

Кольчуги, почерневшие в сраженьях,

Мушкеты, ядра, пики и пищали,

Щиты в чеканных дивных украшеньях,

И шпаги из дамасской чистой стали,

И арбалеты, стрелы, протазаны —

Все маврам предъявили без обмана.

68

Тут к пушкам мавр приблизился лукавый,

А пушкари — наследники Вулкана —

Стояли близ орудий величавых,

В душе над мавром тешась невозбранно.

Не заряжая, даже для забавы,

Орудий по приказу капитана:

Для храбрецов честь небольшая в том,

Чтоб средь овец прослыть свирепым львом.

69

Мавр осмотрел, не выказав волненья,

Все, что любезно гости показали,

Внимал всему он с мрачным озлобленьем,

Но вслух не выражал своей печали.

Он Гаме изъявлял лишь восхищенье,

Решив, что дни отмщенья не настали,

И до поры скрывал свои мечтанья,

Как гордый флот отдаст на растерзанье.

70

И попросил достойный капитан

У властелина кормщиков надежных,

Чтоб к берегам далеких чудных стран

Путь верный обрести и непреложный.

Тот обещал, тая в душе обман,

Всех обольстив учтивостию ложной.

Он, если б мог, пред всем честным народом

Казнил бы дерзновенных мореходов.

71

Он распалился злобой непомерной

И сердце горькой истомил обидой,

Узнав, что видит христиан примерных,

Потомка чтущих славного Давида.

Пришельцам другом притворившись верным,

О страшной мести размышлял он скрыто.

Нередко прежний друг, предав былое,

Встречает нас коварством и враждою.

72

Но наконец с почтением притворным

Мавр с храбрым капитаном распростился,

И по волнам Нептуновым проворно

Он к берегу родному устремился.

А там рой многочисленных придворных,

Владыку ожидая, суетился.

Правитель, мучим злобой роковою,

В молчании прошел в свои покои.

73

Меж тем в сиянье звездного престола

Угрюмый Вакх, в раздумья погруженный,

Терзался, очи устремляя долу,

Успехами лузиад угнетенный.

Но вдруг обрел он снова вид веселый,

Узрев, как мавр, коварством распаленный,

Желает смерти доблестных героев.

И рассуждал лукавец сам с собою:

74

"Уже давно сулил мне рок жестокий,

Что ниспошлет он в Индии победы

Питомцам Португалии далекой,

А мой удел — бесславье, плач и беды,

Но мой отец — сам громовержец строгий,

И должен рока я презреть заветы.

Зачем мне ждать, пока судьбина злая

Свершит свой суд, всего меня лишая?

75

Уже хотели боги, чтобы правил

Филиппа сын землею отдаленной,

И Марс повсюду власть ему доставил,

Над Индией простер его знамена.

Но ныне к славе рок слепой направил

Столь малого народа легионы,

Что вряд ли македонец своенравный

Себя сочтет потомку Луза равным.

76

Ловушку португальцам я устрою,

Чтоб им не дать узреть зари востока.

Я замыслы их гордые расстрою

И их надежды обману жестоко.

Склоню к войне я мавров и к разбою,

На горе мореходам темнооким.

И хитростью, коварством и сноровкой

Себе победу завоюю ловко".

77

И, так сказав, на землю Вакх спустился,

До побережья Африки добрался,

Там человеком вмиг оборотился

И к Прассу неприступному помчался.

Там в мудреца араба превратился,

С которым шейх воинственный считался.

Весь Мозамбик питал к нему почтенье.

И к шейху Вакх пришел без промедленья.

78

Приняв обличье истинного друга,

Он мавру сразу возвестил, что знает,

Как отомстить пришельцам по заслугам,

Сказал, что весь Восток их проклинает.

Ему легко поверил мавр в испуге,

Признался, что сгубить гостей желает,

А Вакх твердил, что Индию ограбит

Тот Гама, что покамест дружбу славит.

79

"Пойми, — Вакх говорил, — что христиане

В крови наш остров потопить желают,

И пронеслась молва над океаном,

Что все разграбить здесь они мечтают,

Коварным славословьем и обманом

Невинные сердца нам обольщают,

Чтоб захватить сокровища Востока

И наших жен в полон угнать жестокий".

80

Вакх говорил: "Увидишь, друг любезный,

Что завтра обитатели армады

Сойдут на берег за водою пресной,

И в самый раз устроить им засаду.

Едва заря украсит свод небесный,

Ступай на берег со своим отрядом.

Мы перебьем пришельцев безоружных,

Себя избавив от гостей ненужных.

81

А коль желанье это не свершится,

Мы кормщика гостям дадим незваным,

Который их туда завлечь решится,

Где мы их уничтожим невозбранно.

Пусть в них доверье прочно утвердится,

Чтоб нанести тяжелую им рану.

Тебе, мой властелин, я обещаю:

Мы перебьем презренных негодяев".

82

Как только речь закончил Вакх лукавый,

Мавр тут же заключил его в объятья,

Вознаградил советчика на славу,

А на армаду призывал проклятья,

Сказав, что сгинет в море вод кровавых

Все Лузово потомство без изъятья.

И приказал, чтоб все без промедленья

Готовились к великому сраженью.

83

Мавр кормщика велел к себе доставить

В надежде, что туземец недостойный

Армаду сможет гордую направить

На гибель с неизбежностью спокойной.

И, кормчему сказав, как все обставить,

Чтоб воплотить свой замысел разбойный

И погубить гостей, правитель подлый

Отправился ко сну с улыбкой бодрой.

84

Как только луч рассветный Аполлона

Позолотил вершины гор востока

И, пролетев под бледным небосклоном,

Прервал армады славной сон глубокий,

Надумал Гама, воин искушенный,

Искать воды живительной истоки,

Но, сердцем-вещуном предупрежденный,

Велел он всем идти вооруженным.

85

Он перед тем о кормщике справлялся,

Но мавр, высокомерный и надменный,

Уж боле в выраженьях не стеснялся,

Решив затеять битву непременно.

Но капитан засады опасался,

И повелел он мореходам верным

С оружьем ни на миг не разлучаться

И к новой битве всем приготовляться.

86

Меж тем на берегу уже стояли

Туземцы неприступным, тесным строем,

В руках щиты и дротики держали,

Готовые пришельцев встретить боем,

Отравленными стрелами желали

Они отважных поразить героев,

А многие в засаде укрывались

И славных мореходов дожидались.

87

Древками копий гневно потрясали

Воинственные мавры в озлобленье

И путь к воде щитами преграждали,

Стремясь начать кровавое сраженье.

Но португальцев славных не пугали

Неверных псов насмешки и глумленья.

Покинув шлюпки, гордою когортой

Лузиады на брег ступили твердо.

88

Вот так быков отважный укротитель,

Увидев даму — дум своих царицу,

Бежит к быку, как храбрый покоритель,

Желая в битве обагрить десницу.

И замирает в страхе робкий зритель,

И льется кровь рекой на плащаницу.

А бык ревет, рога к земле склоняет

И с долгим стоном дух свой испускает.

89

И так огонь губительный открыли

По маврам Луза славные потомки.

Тишь берегов вдруг выстрелы пронзили,

И воздух разорвался с шумом громким.

Так мавров португальцы усмирили,

Разбив сердца их в жалкие обломки.

И в страхе мавры с плачем разбегались,

И к праотцам иные отправлялись.

90

Лузиады, упорствуя в сраженье,

Островитян коварных обстреляли,

Подвергли все разгрому и сожженью,

Топтали, убивали, разрушали.

Властитель мавританский с озлобленьем

Смотрел, как португальцы побеждали.

И проклинал советчика лихого,

Весь род его клеймя недобрым словом.

91

В бессильной злобе мавры отбивались

От португальцев кольями, камнями.

Иные в бегство в страхе обращались

И заливались горькими слезами.

Другие в воду толпами бросались,

Бесславно отступив пред смельчаками,

Надеясь вплавь к материку добраться,

От гибельной погони отвязаться.

92

Одни поспешно в лодки погружались,

Другие вплавь пересекали море,

Одни на дно пучины опускались,

Другие плыли вдаль, с волнами споря.

Над маврами герои потешались,

Обманщику-правителю на горе,

Раз мавры клятву дружбы не сдержали,

Их гости по заслугам покарали.

93

Герои возвращались на армаду,

Неся с собой богатые трофеи,

И, вспоминая подлую засаду,

Вовсю бранили мерзостных злодеев,

Меж тем как племя наглых супостатов,

В свирепой кровожадности коснея,

Опять между собой совет держало

И новые ловушки расставляло,

94

Гонца прислал в раскаянье правитель,

Чтоб принести героям извиненья.

Искусно скрыл коварный повелитель,

Что он готовит новое сраженье.

Нашелся кормчий, бурь и вод властитель,

Готовый выйти в путь без промедленья,

Желая лузитанцев обесславить,

В объятья смерти корабли направить.

95

А капитан давно уж собирался

Продолжить путь до Инда светлых далей.

И ветр ему попутным показался,

Суда поспешно паруса подняли.

И вскоре Гама кормщика дождался,

Ему прием учтивый оказали.

И снова по приказу капитана

Флот вышел на просторы океана.

96

И бороздили царство Амфитриты

Судов могучих гордые громады.

Им нежно улыбались нереиды,

Резвились среди волн Протея чада.

А вероломный кормщик деловито

Командовал прекрасною армадой.

Твердил он мореходам неустанно,

Что близок берег Индии желанной.

97

И преуспел хитрец неблагодарный,

Героев обманув своею лестью.

Пел славу берегам он лучезарным,

Об Инде сообщал благие вести,

А сам томился думою коварной

И злобно предвкушал минуту мести.

А Лузово потомство простодушно

Его приказы выполняло дружно.

98

Как грек Синон, что в древнем Илионе

Сумел троянцев храбрых обмануть,

Так кормщик возвестил, что неуклонно

Он к острову благому держит путь.

Там чтут Христа пресветлого законы,

Там мореходы смогут отдохнуть.

И Гама, благочестием известный,

Увидеть остров возжелал чудесный.

99

Знал кормчий, криводушный и лукавый,

Что островом владели исламиты

И встретить битвой жаркой и кровавой

Готовились героев знаменитых.

Армаду — Луза доблестного славу —

Надеялся увидеть он разбитой.

Тот остров, Мозамбик превосходящий,

Был Килоа, купцов к себе манящий.

100

И мавр к нему направил каравеллы,

Но тут Цитера долу взор склонила

И поняла: в опасные пределы

Армаду мчит неведомая сила.

Спасти народ любимый захотела

Богиня и мгновенно возбудила

Могучий ветр, что не позволил флоту

Пришвартоваться в килоаских водах.

101

Но новой ложью наглый мавр решился

Прельстить армады славной капитана,

Он объявил, что рядом находился

Средь вод лазурных моря-океана

Другой приют, где тоже утвердился

Господний крест, и в том краю желанном,

Сказал он, христиане обретались

И с маврами спокойно уживались.

102

Но знал коварный мавр, что мусульмане

Тот остров злополучный населяли

И с сотворенья мира христиане

Забытый Богом край не посещали.

Но капитан не ведал об обмане,

И в гавань каравеллы поспешали,

Но тут Венера белые ветрила

От берегов опасных отвратила.

103

А остров тот от суши отделялся

Проливом небольшим и неглубоким,

На фоне моря город выделялся,

Маня к себе пришельцев темнооких.

И строй высоких зданий поднимался,

Пленяя взгляды красотою строгой.

Момбасой этот остров назывался

И шейхом престарелым управлялся.

104

И только кормщик, исламит презренный,

Подвел к Момбасе Луза каравеллы,

Как им навстречу дружно и мгновенно

Ладьи туземцев поспешили смело.

Ведь хитрый Вакх, по злобе неизменной,

Уж посетил Момбасские пределы,

И снова дряхлым мавром притворился,

И с королем легко договорился.

105

Как часто нас с радушием встречают,

С улыбкой тайный яд в душе скрывая.

Приветы нам и ласки расточают,

Скорейшей смерти нас предать желая.

О, жизнь, что вечно смертных устрашает!

О, мир, где все вершит судьба слепая,

Где человек не верит обещаньям

И нет надежды пережить страданья!

106

На море бури, смерти злой угрозы,

На суше войны, страхи и мученья.

И всюду ложь, стенания и слезы,

Уставших душ метанье и смятенье.

Где ж смертного ждут сладостные грезы,

Где ж ослабевший дух найдет спасенье?

Как не разгневать небо голубое

Над крохотной и трепетной Землею?

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

1

А в этот час прекрасная планета,

Что бег времен извечно измеряет,

Уже лишала мир подлунный света,

И было видно, как ее встречает

Бог ночи, как с любовью шлет приветы

И тайный вход ей в море отворяет.

Уже на рейде корабли стояли,

Когда на лодке мавры к ним пристали.

2

Посланец главный смог сокрыть умело

Обман жестокий и сказал лукаво:

"О капитан! Ты покоряешь смело

Нептуна необъятную державу,

Уже давно земли моей пределов

Достигла весть о португальской славе,

И наш правитель будет рад душевно,

Коль вы прервете путь свой многодневный.

3

Тебя он жаждет расспросить о многом.

Он передал, чтоб ты не опасался

К нам в гавань дружбы проложить дорогу

И с кораблями там обосновался.

Он знает: ты проделал путь далекий

И от судьбы ударов отбивался.

Тебе властитель помощь предлагает

И отдых долгожданный обещает.

4

А коли ищешь яхонтов и злата,

Целебных трав и специй драгоценных,

Отсюда увезешь запас богатый

Рубинов алых, перлов несравненных.

И урожай, рукою щедрой снятый,

Вам принесет наш край благословенный.

Гвоздику и корицу вам предложим

И тем богатства ваши приумножим".

5

Тотчас ответил капитан отважный,

Что ценит он правителя заботы,

Но в час ночной плыть к гавани опасно

Для славного, испытанного флота.

Едва с небес спадет покров прекрасный,

Что ночь заткала звездной позолотой,

Немедля в путь армада снарядится

И к берегам Момбасы устремится.

6

Он расспросил, взаправду ль христиане

В Момбасе изобильной обитали.

"Христовых чад, — сказали мусульмане, —

Извечно мы, как братьев, почитали".

Столь мерзкому и наглому обману

С доверием лузиады внимали.

А капитан сомнений всех лишился

И на слова неверных положился.

7

Среди армады славной мореходов

Имелась горстка бывших заключенных.

На путь порока встав в младые годы

И закоснев в деяньях беззаконных,

Они тюрьму сменили на свободу,

Чтоб в путь к брегам пуститься отдаленным.

Из них избрав двух молодцов сметливых,

Послал их в город Гама торопливо.

8

Подарки он правителю отправил,

Желая с ним упрочить отношенья,

И цель перед посланцами поставил

Увидеть христиан без промедленья.

И от армады легкий челн отчалил

И в порт поплыл без тени опасенья.

Посланцев встретив с радостью притворной,

Их мавры к королю ввели проворно.

9

Представив королю друзей-посланцев,

Им град любезно мавры показали,

Искусно скрыв от зорких чужестранцев

Все то, что те увидеть бы желали.

Коварно обманули лузитанцев,

Им похвалы усердно расточали

И быстро их к себе расположили,

А злобу до поры в груди сокрыли.

10

А вечно юный бог, что дважды миру

Явил свое чудесное рожденье,

Изменчивый, как ветер легкокрылый,

Спешил ввести пришельцев в заблужденье:

Молитв знакомых звук, издавна милый,

Донесся к ним из ближнего строенья,

Войдя в него, друзья алтарь узрели,

Пред коим преклониться захотели.

11

Над ним пречистой девы образ милый

Вознесся, словно Феникс возрожденный.

Над девой реял голубь белокрылый —

В нем Дух Святой сиял запечатленный,

Двенадцать слуг Христовых стройной силой

Со стен взирали воинством сплоченным.

А Вакх, приняв священника обличье,

Усердно славил божие величье.

12

Два друга-португальца обратили

Свою молитву к истинному Богу,

Колени перед Господом склонили,

Пройдя сквозь бури к вечному порогу,

Прилежно в храме ладан воскурили,

И был наказан Вакх по воле рока.

Пред Господом пришлось ему склониться,

У алтаря с усердием молиться.

13

Введенные коварно в заблужденье,

Два друга вечер провели в молитвах,

Они к творцу взывали с умиленьем,

Забыв на время о грядущих битвах.

Но лишь жена Тифона в юном рвенье

Явилась в мир на новую ловитву

И рассветила горизонт лучами,

Ища себе возлюбленных глазами, —

14

Опять явились мавры на армаду,

Чтоб заявить, что другом почитает

Героев их властитель, что с отрадой

Король о встрече с ними помышляет,

Что никакие козни и засады

Гостей его земли не ожидают.

А тут еще посланцы рассказали,

Что христиан на острове встречали.

15

Сказали, что в Господнем светлом храме

Свои молитвы к Богу воссылали

И долго восхищенными очами

На пастыря достойного взирали.

Заверили, что сладкими речами

Их горожане славные встречали

И вряд ли стоит верить подозренью

И чувства мавров подвергать сомненью.

16

Услышав это, с радостью глубокой

Приветил мавров капитан отважный,

И мусульман — исчадие порока —

На борт армады пригласил бесстрашно.

И приняли гостей своих жестоких

Лузиады, меж тем как битвы страшной

Кровавый час уж мавры предвкушали

И смерти христиан в душе алкали.

17

И к устью каравеллы поспешали,

Чтоб запастись водою питьевою,

А на брегах неверные стояли,

Готовые к предательскому бою.

Дружину Луза перебить желали,

Предав армаду славную разбою.

Чтоб Мозамбика смыть позор кровавый,

Решили мавры бой начать неправый.

18

А дети Луза с якоря снимались

И, радостные кличи издавая,

На верные ветрила полагались,

К реке зловещей резво поспешая.

Но силы вновь небесные вмешались

В судьбу лузиад, и, спасти желая

Народ любимый, с неба Эрицина

Спустилась в океанские пучины.

19

Из пены моря в мир пришла Киприда,

И все моря богине подчинялись,

И стайкой оживленной нереиды

Со всех морей вокруг нее собрались.

Явившись под Венерину эгиду,

С бессмертной девы моря пошептались

И принялись с неугасимым рвеньем

Препятствовать армады продвиженью.

20

И девы моря бурю вдруг подняли,

Играя серебристыми хвостами.

Вокруг армады волны нагнетали,

Взрывая воды мощными пластами.

Нерина с Низой море возмущали,

Ныряя под огромными валами.

А Дото смело ринулась в пучину,

Вздымая океанские глубины.

21

Неслась Венера, оседлав Тритона,

Спеша вернуть любимую армаду.

Тритон пленился дочерью Дионы,

И ноша стала чудищу отрадой.

И, чтя слова Венеры неуклонно,

Промчались нимфы через все преграды,

Свои ряды бесшумно разделили

И каравеллы Гамы окружили.

22

И флагману богиня преградила

Путь к берегам недобрым и опасным.

Цепь нереид глубины возмутила,

Чтоб флот спасти от гибели ужасной.

Толкая корабли с изрядной силой,

О кили грудью опершись прекрасной,

Морские девы флот остановили,

От берегов враждебных удалили.

23

Как летом муравьи спешат в волненье

Себе приют от зимних стуж устроить,

Тяжелый груз влачат в изнеможенье,

Чтоб в черный день себя не беспокоить,

Превосходя самих себя в раденье,

Стремятся бремя тяжкое удвоить,

Так нимфы все усилья приложили

И лузитан от смерти оградили.

24

И вопреки желанью мореходов,

Ветрила вспять от бухты повернулись.

Стремясь покинуть гибельные воды,

Прочь от Момбасы корабли рванулись.

Когда неслась армада на свободу,

Рули в руках у кормчих содрогнулись.

Чуть не столкнувшись с валуном громадным,

На волю флот помчался безоглядно.

25

Тут шум и крик поднялся на армаде,

Такую брань матросы изрыгали,

Что, словно пушек слыша канонаду,

Испуганные мавры задрожали.

Казалось им — пора просить пощады,

И замысел их гости разгадали,

И небо ниспошлет им наказанье,

Достойное их мерзостных деяний.

26

К своим челнам туземцы побежали,

Объяты жалким страхом перед боем,

Одни в пучину бурную ныряли,

Другие в лодки ринулись гурьбою.

Скорей погибнуть в море бы желали,

Навек простившись с жизнью дорогою,

Чем с ходу начинать без промедленья

С дружиной Луза доблестной сраженье.

27

Вот так ликийцы, гневною Латоной

Когда-то превращенные в лягушек,

Лишь только шум услышат над затоном,

Из тины выставляют вмиг макушки.

От берегов толпою полусонной

Торопятся забраться в глубь речушки

И, сбившись в кучу, робкою гурьбою

Теснятся под прозрачною водою.

28

Бесславно враг коварный разбегался,

И, в страхе перед карой неизбежной,

За ним презренный кормщик увязался,

От Гамы ноги унося поспешно.

А капитан отважный опасался,

Что смерть скрывает океан мятежный.

И бросил якорь Гама благородный,

Боясь столкнуться со скалой подводной.

29

Увидев бегство негодяя злого

И мавров торопливое отплытье,

Постиг людскую хитрость Гама снова,

И, вспоминая прошлого событья,

Он к небесам вознес благое слово

И к Богу обратился с челобитьем,

Поняв, что сверхъестественная сила

От гибели армаду защитила.

30

"О, — восклицал он, — день необычайный!

О, небесами явленное чудо!

О, враг коварный, мерзостный и тайный,

О ложь, подстерегающая всюду!

Кто избежал бы кары чрезвычайной,

Преодолел бы испытаний груды,

Когда б само Благое Провиденье

Нам, беззащитным, не дало спасенья?

31

Нам промыслом божественным открылась

Тщета и слабость наших упований.

За нас благая сила заступилась

И нас спасла от страшных истязаний.

Какое лицемерие таилось

Под маскою объятий и лобзаний!

Когда б не небо, было б невозможно

Разоблачить обманщиков безбожных.

32

Молю тебя, Святое Провиденье,

Яви к скитальцам бедным состраданье,

Нам ниспослав чудесное спасенье,

Дозволь увидеть край обетованный,

Дай путникам вкусить отдохновенье,

Прерви на миг столь давние блужданья.

Пусть на восток укажут нам дорогу,

Чтоб мы и там могли прославить Бога".

33

Мольбе смиренной в трепетном волненье

Внимала дщерь прекрасная Дионы.

И вскоре в небывалом нетерпенье

Она помчалась к далям небосклона

И, среди звезд свершая восхожденье,

Радея о любимцах неуклонно,

К шестому небу резво устремилась

И пред Отцом почтительно склонилась.

34

Все негою и прелестью дышало

В движениях Киприды лучезарной.

К богине нежность небо излучало,

Сиял любовью звезд поток янтарный.

Богиня столько страсти заключала

В своих очах, что груды льдов полярных

В единый миг с улыбкой растопила,

А пламень в лед, играя, превратила.

35

И чтоб любви Юпитера добиться

(А он всегда являл Венере милость),

Она пред ним решила появиться

Нагой, как пред Парисом появилась.

О Актеон! Тебе б в нее влюбиться —

И жизнь твоя бы, юноша, продлилась,

Когда бы вместо девственной Дианы

К Венере пылкой ты простер бы длани.

36

Как золотые нити, разметались

Ее власа по шее белоснежной.

От страсти груди дивные вздымались,

Амур их теребил рукою нежной,

Вокруг богини чудной разлетались

Огни страстей и пылких и мятежных,

Спина богини белизной сияла

И страстные желанья возбуждала.

37

Тончайшим покрывалом защитила

Венера от нескромных дерзких взглядов

То, что стыдливость робкая сокрыла,

Любви запрятав райскую усладу.

Краса богини нежной всех пленила,

Богов она сражала без пощады.

Вулкан могучий ревностью терзался,

А Марс мечтам любовным предавался.

38

И, с тихой грустью на отца взирая,

Ликуя и скорбя одновременно,

Как дама, что, в огне любви сгорая,

Сменяет плач улыбкою мгновенной

И, ветреного друга осуждая,

Опять к нему спешит самозабвенно,

Богиня, что красой всех затмевала,

Такую речь царю богов сказала:

39

"Родитель мой! Доныне я считала,

Что ты всегда готов меня приветить,

С наивностью я детской полагала,

Что на добро добром ты рад ответить.

Наветам я коварным не внимала,

И вот теперь, увы, должна заметить,

Что от меня ты лик свой отвращаешь,

А милостями Вакха осыпаешь.

40

И что ж? Народ, любимый мной извечно,

Народ, по коем слезы проливаю,

Подвергнут был страданьям бесконечным,

И ныне я у ног твоих рыдаю,

Моля, чтоб ты благословил сердечно

То племя, коим я повелеваю,

Но лучше б мне желать ему плохого,

Чтоб ты ему вернул удачу снова.

41

Опять его карает враг жестокий,

А я, увы…" — и слез поток горючих

Прервал слова богини ясноокой.

Так на заре роса цветок пахучий

Порой туманит. Нежностью глубокой

Проникся к дочке царь богов могучий

И обратил к ней пламенные взоры,

Не дав ей боле продолжать укоры.

42

Прекрасной дамы скорбные стенанья

Могли бы и у тигра вызвать жалость.

Ей внял Отец с улыбкой обожанья,

И в ясном небе солнце разгулялось,

Юпитер долго расточал лобзанья

Любимой дочке, и уже казалось,

Что громовержец, страстью распаленный,

Вот-вот создаст второго Купидона.

43

Целуя лик печальный и прекрасный

И тщетно осушить пытаясь слезы,

Что омрачили в этот час злосчастный

Ланит богини трепетные розы

(Вот так младенец плачет громогласно,

Презрев седой наставницы угрозы),

Юпитер успокоить дочь стремился

И ей открыть грядущее решился.

44

"О дщерь моя, оставьте этот страх.

Потомкам Луза смерть не угрожает.

В несокрушимых яростных волнах

Великая их слава ожидает.

Утихнет вскоре память о делах

Сынов Эллады, что умы пленяет.

Склонятся изумленные народы

Перед отвагой новых мореходов.

45

Пусть превозмог Улисс велеречивый

Все Калипсо коварной обольщенья,

Пусть Антенор, воитель горделивый,

От Родины скитался в отдаленье,

Пускай проплыл Эней благочестивый

Меж Сциллой и Харибдой без смущенья, —

Лишь подвиг португальцев на Востоке

Откроет миру новые дороги.

46

И всюду возводя, себе на славу,

Твердыни, города и укрепленья,

Индийцев гордых покорив державу,

Кичливых турок разгромив в сраженье,

Востоком гордым овладев по праву,

Богов они повергнут в изумленье,

Печась о благе мира неуклонно,

Дадут ему великие законы.

47

Узрите вы, как флота предводитель,

Который ныне ищет Инд далекий,

Вдруг сотрясет Нептунову обитель,

По глади вод промчится шквал глубокий.

О ты! Морей отважный покоритель,

Легко смиривший океан жестокий!

О ты! Народ возвышенный и славный,

Стихии повелитель богоравный!

48

Узрите вы, как Мозамбик злосчастный,

Где битва беспощадная кипела,

В порт превратится шумный и прекрасный,

Благой приют для мореходов смелых.

И воцарится Луз под небом ясным,

Пройдя по морю в дальние пределы,

Немало дани соберет богатой —

Приправ, каменьев дорогих и злата.

49

И лоно моря Красного, я знаю,

От черной крови скоро потемнеет.

И дважды Луза сила боевая

Ормуз великий покорить сумеет.

Дружина мавров, ярая и злая,

От стрел своих же быстро поредеет,

Ведь каждый, кто на Луза ополчится,

Погибнет от карающей десницы.

50

Узрите вы, как Диу неприступный,

Что выдержит две яростных осады,

На острове далеком, недоступном

Воздвигнут португальские отряды.

И будет Марс великий неотступно

От зависти терзаться и досады.

И мавр, на Магомета в злобе дикой,

Направит к небу жалобные крики.

51

И Гоа мы увидим покоренье,

И бегство мавров, в битве посрамленных,

И весь Восток пред вами в преклоненье

Застынет, новой верой увлеченный.

Сам победитель в трепетном волненье

К вам припадет, триумфом упоенный,

И варвар разобьет свои кумиры,

И дети Луза мир подарят миру.

52

Узрите, как горсть воинов отважных

Не сдаст неверным стены Кананора.

И каликутской битвы час ужасный

Предстанет скоро перед вашим взором.

И явится Перейра вам прекрасный,

Что кочинские защитит просторы.

Великий духом, дерзновенный воин

Бессмертной славы, как никто, достоин.

53

Мы помним: битв земных ожесточенье

Все ж до морских пучин не доходило,

При Акциуме страшное сраженье

Глубин Левкадских вод не возмутило,

Хотя пред славным Августом в смиренье

Страна Авроры голову склонила

И за разгром Антоний поплатился:

Возлюбленной сладчайшей он лишился.

54

А вы узрите, как взметнется пламя,

Зажженное неистовым народом,

Над океана мощными волнами

И возвестит далеким, мрачным водам

Победу над язычества столпами,

Добытую в боях великим флотом.

Над маврами, над сказочным Востоком,

Над Херсонесом дивным и далеким.

55

Так, дочь моя, деяньями благими,

Что превосходят силы человека,

Свое возносят лузитане имя,

Прославившись от века и до века.

Великий Ганг склонится перед ними,

И Кадикс подивится их успехам.

Премудрый португал пролив откроет,

В былых пустынях города построит".

56

Закончив речь, Отец богов направил

На землю сына Майи, поручая,

Чтоб оный Гаме гавань предоставил,

Где флот стоял бы, мирно отдыхая.

А чтоб сомненья капитан оставил,

Покой душе великой дать желая,

Велел Юпитер, дабы в сновиденье

Увидел Гама край отдохновенья.

57

И вот уже Меркурий быстроногий

Спешит с небес спуститься в юном рвенье

И посохом касается дороги,

Тем посохом, с которым в час забвенья

Низводит смертных он в Аид жестокий,

Не дав им ни минуты промедленья.

И нынче с ним Меркурий в путь пустился

И вскоре близ Малинди очутился.

58

На землю с ним и Фама поспешила,

Стремясь потомков Луза славословить.

В Малинди им хвалу пропеть решила

И им прием достойный подготовить.

К ним быстро все сердца расположила,

Слагая гимны снова им и снова.

Малинди в нетерпенье пребывало

И мореходов в гости ожидало.

59

И вновь Меркурий в путь пустился дальний

И бег свой обратил к Момбасским водам,

Где обретался флот многострадальный

Под чуждым и враждебным небосводом.

Спешил сказать героям он печальным,

Что надо им в час ранний, в час восхода

Покинуть злобных варваров владенья,

Себя доверив воле провиденья.

60

Уж половина ночи миновала,

Далеким светом звезды озаряли

Огромный мир, который тьма объяла,

И мореходы сладкий сон вкушали,

Давно усталость к Гаме подступала,

Ночные дали сон ему внушали.

И он смежил измученные очи,

И вещий глас услышал среди ночи.

61

Воззвал к нему Меркурий легкокрылый

И повелел: "Спасайся, лузитанин.

Оставь сей край, коварный и постылый,

Где смерть тебе грозила неустанно.

Ты видишь: небо ветер усмирило,

Пока недвижны волны океана,

Беги отсель стремглав, без опасенья,

И после бурь вкусишь отдохновенье.

62

А если здесь останешься, несчастный,

То вспомнишь преступленье Диомеда,

Что скармливал коням своим ужасным

Гостей из дальних стран в былые лета.

Придет для вас пора расправы страшной,

И мавры, как Бузириса клевреты,

Близ капищ вас неведомых заколют,

В чужой земле навеки успокоят.

63

Вдоль побережья ты направь армаду

И обретешь край добрый и прекрасный,

Там солнца раскаленная громада

С ночами дни сравняла самовластно.

Король вас примет с лаской и отрадой,

Народ вас встретит дружно и согласно.

Ты кормщика получишь в услуженье.

Спеши в сей край, не ведая сомненья".

64

Закончив речь, окутал сном Меркурий

Усталого скитальца-капитана,

Восстав от сна, сияние в лазури

Тот увидал над далью океана.

Он повелел покинуть царство бури

И устремляться в край обетованный,

И паруса подняли каравеллы,

Бег направляя в дальние пределы.

65

"Пусть ветер паруса нам наполняет,

Сказал мне вещий голос среди ночи,

Что небо нам удачу обещает.

Посланца Бога видел я воочью.

Нам солнца луч дорогу освещает,

И боле я отплытье не отсрочу", —

Рек Гама, а матросы без печали

На борт, натужась, якоря подняли.

66

Пока герои якоря тягали,

Момбасцы, прячась в утреннем тумане,

Швартовы им по злобе надрезали,

К армаде подобравшись невозбранно.

Но дети Луза быстро распознали

Коварство исламитов окаянных

И налегли на весла всей гурьбою,

Момбасский брег оставив за собою.

67

И каравеллы острыми носами

Легко взрезали серебро бурунов,

И вольный ветер, вея над волнами,

Влек корабли к окраинам подлунной.

И, поминая горькими словами

Тот край, где настрадались накануне,

Лузиады с восторгом умиленья

Святое восхваляли провиденье.

68

Уже заря разъяла мрак кромешный,

На кораблях матросы пробуждались,

Когда над морем, тихим и безбрежным,

Два паруса в тумане показались.

То мавры-мореходы безмятежно

Прохладой на рассвете наслаждались.

Одна ладья, из страха перед флотом,

Направилась стремглав к прибрежным водам.

69

Ладья другая, не сумев сокрыться,

К героям-лузитанам в плен попала.

Но к мести те не думали стремиться,

Жестокость Марса Гаму не прельщала.

И яростью Вулкановой хвалиться

Нимало племя Луза не желало,

Тем более что мавры трепетали

И о пощаде робко умоляли.

70

К ним Гама обратился с упованьем,

Что кормщика средь мавров можно встретить,

Но те хранили полное молчанье,

Не в силах путь для кораблей наметить.

Об Индии не знали несказанной

И на вопросы не могли ответить.

Но сообщили, что в Малинди явно

Найдется Гаме кормщик достославный.

71

О короле Малинди толковали

Все мавры с неподдельным восхищеньем.

В нем искренность и честность почитали,

Его превозносили с умиленьем.

Благие речи Гаму убеждали,

Ведь и Меркурий в вещем сновиденье

Ему Малинди короля восславил.

К Малинди Гама корабли направил.

72

В те дни вступала Феба колесница

В созвездье похитителя Европы,

И юной Флоры легкие плесницы

Топтали зеленеющие тропы.

Рог щедрой Амалфеи чаровница

Явила миру с радостью особой.

Творец земле с любовью улыбался

И прелестью земною восхищался.

73

Малинди брег герои увидали

В день светлого Господня воскресенья.

В честь праздника армаду разубрали,

Развесили флажки и украшенья.

Матросы в бубны весело играли,

Взвевалось знамя ветра дуновеньем.

И дробью заливались барабаны

В честь приближенья к берегам желанным.

74

А там на берегу уже стояли

Малинди обитатели толпою.

Красавицу армаду поджидали,

О ней вели беседы меж собою.

Их жесты благородства источали,

И, наконец обласканны судьбою,

Туземца, что в Момбасе задержали,

Лузиады на берег отослали.

75

Король, осведомленный от придворных

О португальцев славе и величье,

Об их стремленье к Индии упорном,

Об их делах, привычках и обличье,

Послал навстречу вестников проворных,

Чтоб попросить, как требовал обычай,

Сойти на брег героев чужестранных

И предложить им отдых долгожданный.

76

В знак честной дружбы, не кривя душою,

Велел король дары земли направить

Тем, кто моря оставил за собою

И всюду край родной сумел восславить.

Баранов тонкорунных слал героям,

Им кур отборных приказал доставить.

Но было всех дороже подношений

Скитальцам короля благоволенье.

77

И капитан с учтивостью отменной

Посланцев короля Малинди встретил

И королю подарок драгоценный

Немедленно и с радостью наметил:

Коралл ветвистый, алый, несравненный,

Что красотой особой Бог отметил,

Он хрупким остается под водою

И твердость обретает над землею.

78

На берег Гама юношу направил,

Известного искусством красноречья,

Чтоб тот подарок королю доставил

В знак уваженья и чистосердечья,

Просил прощенья в том, что не оставил

Великий флот. И славный велеречьем

Паллады ученик на брег явился

И к королю с почтеньем обратился:

79

"О ты, властитель гордый, величавый,

Которого с высот небес лучистых

Юстиция сама венчала славой,

Тебе дав силу, власть и разум чистый!

Достигли мы брегов твоей державы,

Пройдя путь многодневный и тернистый.

И вот к твоим стопам мы припадаем

И в порт впустить армаду умоляем.

80

Мы не из тех, кто на града и веси

Огонь и меч бесчестно налагает

И, алчностью пороча поднебесье,

Последний хлеб у нищих отбирает,

С открытым сердцем, без татьбы и спеси

Наш флот к востоку путь свой пролагает.

Нас из Европы, несравненной, чудной,

Послал король на подвиг многотрудный.

81

Нас ожидали страшные глумленья,

И вместо вожделенного приюта

Нам варвары готовили мученья,

Стремясь средь нас посеять злую смуту,

Почто на нас обрушили гоненья,

Грозя нам смертью каждую минуту?

Неужто горстки путников боялись

И в западню нас заманить пытались?

82

Но на тебя, король благословенный,

Мы с верой и любовью уповаем,

И, как Улисс, скиталец незабвенный,

Мы Алкиноя обрести желаем.

Привел сюда нас вестник несравненный,

Мы божества веленье исполняем

И знаем: здесь, у берегов желанных,

Мы обретем любовь и состраданье.

83

Не думай, о король высокочтимый,

Что не ступил на брег твоей державы,

Поддавшись страху, Гама наш любимый,

В твою он дружбу верует по праву,

Он выполнял приказ неоспоримый

От государя (честь ему и слава).

Король наш заповедал капитану

Блюсти свою армаду неустанно.

84

А долг вассала — вечное смиренье

Пред королем. Как голова владеет

Малейшим тела нашего движеньем,

Так воля короля над всем довлеет.

Ты сам монарх, и наши опасенья

Твой светлый ум легко уразумеет.

К твоим стопам мы ныне припадаем

И к твоему величию взываем".

85

Так он изрек, и восхищенным хором

Туземцы восхваляли мореходов,

Далеких стран изведавших просторы,

Познавших хлад чужого небосвода.

Все изумленьем исполнялись взоры

При мысли о величии народа,

Который, от отчизны в отдаленье,

Так свято чтил монаршье повеленье.

86

К посланцу дружелюбно обращаясь,

Ему король с улыбкою ответил:

"Я в вашей доброте не сомневаюсь,

И чувств враждебных в вас я не приметил.

Пред подвигом я вашим преклоняюсь

И рад, что на земле своей вас встретил.

Мне мнится, что рассудок омрачился

У тех, кто к вам со злобой относился.

87

Я огорчен, что не пришлось увидеть

Других сынов отважного народа,

Но это не могло меня обидеть,

Понятны капитана мне заботы.

И сам себя я мог возненавидеть,

Когда, моим желаниям в угоду,

На берег бы команда вся вступила

И короля приказ бы позабыла.

88

И завтра поутру, с лучом восхода,

Я сам дорогу проложу к армаде,

Я жажду лицезреть сынов народа,

Что мчатся к цели через все преграды,

Морей полдневных покоряя воды.

Вы с доблестью прошли сквозь муки ада.

Я вам пришлю для будущих свершений

И кормщика, и снедь, и снаряженье".

89

Он кончил речь, когда свой лик лучистый

Сокрыл в пучине светлый сын Латоны,

И вестник Гамы, юноша речистый,

К армаде устремился отдаленной.

И вот в ночи, над гладью моря чистой,

Лузиады, народ неугомонный,

Отпраздновали в сладком упоенье

К брегам гостеприимным приближенье.

90

И в час ночной все небо озарилось

Шутих веселых яркими лучами,

У пушек пушкари засуетились,

Желая небо устрашить громами.

Казалось, что циклопы в мир явились,

Играя молний светлыми хвостами.

От радости герои ликовали

И в звонкие литавры ударяли.

91

А им с земли, окутанной сияньем,

Туземцы дружелюбно отвечали.

Взирая на армаду с ликованьем,

Они шутихи в небо запускали.

И, вызывая неба содроганье,

Летучий порох в вышине взрывали.

И море и земля в огнях светились,

Друг друга в славе превзойти стремились.

92

Но вновь под опаленным небосводом

Благое утро бег свой начинало.

И мать Мемнона утомленным водам

Свой первый луч с улыбкой ниспослала.

От сна очнулась в радости природа,

Как жемчуг, на цветах роса сияла,

Когда король Малинди в путь пустился

И по волнам к армаде устремился.

93

На берегу туземцы суетились

И в плаванье владыку провожали.

В лучах зари халаты их светились,

Искрясь, шелка тончайшие сияли.

Пугать пришельцев мавры не стремились,

С собою лук и дротики не брали.

Их заменяли ветви пальмы стройной —

Венец, величья гордого достойный.

94

В больших ладьях, покрытых балдахином,

Все роскошью восточною дышало,

Вся знать Малинди вкупе с властелином

Красой нарядов сказочных блистала.

Богатство облачений сарацинов

Пришельцев лузитанских восхищало.

Король явился в шелковом тюрбане,

Унизанном огнистыми камнями.

95

Дамасский шелк, струясь волной пурпурной,

Окутал тело короля благого.

Сияла скань плетением ажурным

В узорах ожерелья золотого.

И скатный жемчуг на больших котурнах

Мерцал на темном бархате основы.

И, верный друг царю в утехах ратных,

На поясе кинжал висел булатный.

96

Над королем прислужник раболепный

Держал навес, на ручке укрепленный,

Чтоб не страшился царь великолепный

Лучей полудня, злых и раскаленных…

Вдруг слух героев звук пронзил вертепный,

Томительный, визгливый, напряженный.

То трубы мавританские играли

И этот звук ужасный издавали.

97

А лузитане в лодку погрузились

И, щеголяя ярким облаченьем,

Навстречу властелину устремились,

Принять его желая с уваженьем.

И платью Гамы мавры подивились,

Узрев красу французского творенья,

Которое атлас венецианский

Соединило с модою испанской.

98

В штанах, расшитых нитью золотою,

Достойный Гама в этот день явился.

А на камзоле модного покроя,

Блестя под солнцем, позумент искрился,

На шляпе лузитанского героя

Плюмаж из мягких перьев укрепился.

Как царь, в наряд багряный облаченный,

Был капитан при шпаге позлащенной.

99

Пурпурный цвет одежды капитана

Заметно выделял его средь свиты,

Хотя и в ней красою несказанной

Блистали платья воев именитых.

Смесь красок, блеск нарядов златотканых

Казалися эмалью глянцевитой.

И мнилось, что Ирида мир объяла

И радуга над морем засияла.

100

Веселым пеньем трубы ободряли

Усталых португальских мореходов.

Их челн ладьи туземцев окружали,

Навесов пестротой украсив воды.

С армады королю салютовали,

Дым залпов высь окутал небосвода.

Так долго пушки громкие палили,

Что мавры слух ладонями закрыли.

101

На борт вступивши лодки капитанской,

Властитель Гаму заключил в объятья,

К героям обратившись лузитанским,

Он всех равно приветил без изъятья,

Слова, что рек властитель мавританский,

Его привычки, мысли и понятья

Пленили Луза гордую дружину,

Забывшую тревоги и кручину.

102

Он выразил немедленно героям

Глубокое, безмерное почтенье.

Пообещал властитель всеблагой им

Прислать для флота снедь и снаряженье.

Сказал, что был предупрежден молвою

О доблестной армады приближенье

И слышал, как скитальцев невиновных

Ждал исламитов заговор греховный.

103

Вся Африка в смятенье пребывала,

Узнав, что в царстве Гесперид прекрасных

Победу войско лузитан стяжало

И посрамило недругов ужасных.

Молва дела героев воспевала,

Пред королем их славя громогласно,

И, как король заслуживал почтенный,

Ему ответил Гама откровенно:

104

"О, ты, властитель мудрый, благосклонный

К страданьям лузитанских мореходов!

Валы морские, шквал неугомонный

Терзали нас в чужих, враждебных водах.

Пускай же провиденье неуклонно

Хранит страну столь славного народа.

Поскольку сами мы не в состоянье

Тебе воздать за все благодеянья.

105

Из всех, дневным светилом опаленных,

Лишь ты один с любовью нас встречаешь,

И от детей Эола разъяренных

Приют нам долгожданный предлагаешь.

Как верно то, что, солнцем осененный,

Страной ты благодатной управляешь.

Так знай, что там, где быть мне доведется,

Хвалебный гимн от нас тебе споется".

106

Ладьи поспешно к флоту устремились

И много раз проплыли вдоль армады.

Все рассмотреть туземцы умудрились,

Узрев воочью кораблей громады.

А к небесам огни салюта взвились,

И с радостью великой и отрадой

Потомки Луза в трубы заиграли,

А мавры им задорно отвечали.

107

Король застыл в безмолвном удивленье,

Заслышав звуки мощной канонады.

Так дружным залпом с небывалым рвеньем

Ему салютовали Луза чада.

Все осмотрел властитель с увлеченьем

И повелел, чтоб здесь же, близ армады,

Ладьи бросали якорь, чтоб спокойно

Вести беседу, с Гамою достойным.

108

Все было интересно властелину:

И моря бесконечная громада,

И нравы стран, неведомых доныне,

И путь к Востоку доблестной армады,

О битвах дней далеких и старинных,

О воинах, что через все преграды

К победе мчались в яром нетерпенье,

Расспрашивал властитель с увлеченьем.

109

"Но прежде, капитан высокочтимый, —

Потребовал властитель благородный, —

Нам климат опиши страны любимой,

Богатство красоты ее природной,

Создателей державы нерушимой,

Что край родимый сделали свободным,

Событий войн давнишних я не знаю,

Но всей душой узнать о них желаю.

110

Ты много повидал в своих скитаньях

Вдоль побережья Африки бескрайной.

Поведай нам о тайнах мирозданья,

О племенах чужих, необычайных.

Уже стремится в радужном сиянье

Феб в колеснице путь продолжить дальний.

Пред ним Аврора молча отступила,

Стих ветер, море волны усмирило.

111

Но времени теченью неподвластно

Мое желанье твой рассказ услышать

О португальцах дерзких и отважных,

Для коих честь земных соблазнов выше.

И не настолько солнца лик прекрасный

От нас далек, чтоб, твой рассказ заслышав,

Мы грубость дикарей бы проявили

И славные дела б не оценили.

112

Мы знаем, что гиганты колебали

Олимпа неприступные вершины,

А Пирифой с Тезеем устрашали

Аида смертоносные глубины.

Но вы не меньше мужества являли,

В скорлупках легких рея над пучиной.

Герои ад и небо покорили,

А вы Нерея буйство укротили.

113

Божественное капище Дианы,

Искусного ваятеля творенье,

Гонясь за славы призраком желанным,

Безумец Герострат предал сожженью.

Раз он, мечтой преступной обуянный,

Бессмертие снискал, а не забвенье,

То имена скитальцев беспокойных

Великой, вечной памяти достойны".

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

1

О Каллиопа! Я к тебе взываю,

Чтоб ты мой слабый голос укрепила.

К твоим стопам с мольбою припадаю,

Чтоб славу Гамы миру ты явила.

Создатель врачевания, я знаю,

Которому ты сына подарила,

Хоть нимфами подчас и увлекался,

В душе тебе одной лишь поклонялся.

2

О, помоги, тебя я заклинаю,

Народ родной земли восславить миру,

Пусть Аганиппы влага огневая,

Вливаясь в Тежу, мне омоет лиру.

Покинь вершины Пинда, всеблагая,

И Феба, несравненного кумира,

Сведи к моим брегам без опасенья,

Что я Орфея превзойду уменьем.

3

Все слух к словам героя преклонили,

А он стоял, потупившись в смущенье.

Когда ж его сомненья отпустили,

Подняв чело, он произнес с волненьем:

"Коль вы, мои друзья, здесь изъявили

Желание узнать без промедленья

Историю страны моей, признаюсь,

Что сей рассказ начать я не решаюсь.

4

Когда б народа чуждого деянья

Пришлось мне восхвалять, я б не смущался,

Но о стране родной повествованье

Из скромности начать я опасался.

Ведь отблеск славы предков несказанной

На мне самом невольно б отражался.

Но, выполняя волю властелина,

Начну свое сказание я ныне.

5

Откуда силу взять, чтоб в полной мере

О подвигах былого рассказать?

Моим словам не откажите в вере,

А я хочу вам снова обещать,

Что искренне, ничуть не лицемеря,

Не думая к обману прибегать,

Вам опишу просторы я земные

И войн кровавых битвы удалые.

6

Меж областью, которой Рак владеет,

Пути на север солнцу преграждая,

И далями, от коих холод веет,

Лежит Европа, для меня родная.

Вокруг нее простор морской синеет,

Ее ласкают, нежно обнимая,

И океана грозная громада,

И моря Средиземного прохлада.

7

С той стороны, откуда солнце всходит,

С ней Азия в соседстве пребывает.

С Рифейских древних гор река нисходит

И с Азией Европу разделяет.

А с юга море — добрый дар природы —

К брегам Европы древней подступает.

О храбрых греках, доблестных троянах

Хранит оно преданья неустанно.

8

У полюса холодного, седого

Гиперборейских гор встают вершины.

Эола с них дыханье удалого

Несется вниз, в окрестные равнины.

Там луч слабеет Феба золотого

И не тревожит мощных льдов глубины.

Под вечным снегом горы изнывают,

Моря и реки подо льдом страдают.

9

Там скопищем несметным обитают

Те скифы, что свое происхожденье

Старейшим в этом мире полагают,

Египта древность ставя под сомненье.

Но заблужденьем ум свой омрачают

(Так слабо человека разуменье).

Лишь поле, где Дамаск стоит богатый,

Одно о первородстве помнит свято.

10

На севере далеком поселилось

Воинственное племя скандинавов,

Которое победами хвалилось

Над римлянами гордыми по праву.

Лапония вблизи расположилась,

За ней норвежцев скудная держава.

Сарматский океан не замерзает

И все пути пред ними открывает.

11

Меж Танаисом и холодным морем

Ливонцы и сарматы проживают,

А рядом, средь неведомых просторов,

Издревле московиты обитают.

Геркинии лесной холмы и горы

Империю германцев защищают,

Вместившую богемцев и саксонцев,

Поляков, маркоманов и паннонцев.

12

Меж Истром и прославленным проливом,

Где Гелла жизнь оставила младую,

Фракийских гор вершины горделиво

Глядят на Марса родину святую.

Но турок недостойный и глумливый

Поработил и Фракию благую

И подчинил, томимый лютой злобой,

Он земли Византии и Родопы.

13

А дале Македонии народы

Вдоль берегов Вардара процветают.

В соседстве с ними мудрою природой

Был создан край, который воспевают

Поэты всех племен уж многи годы

И в восхищенье головы склоняют

Перед Элладой, завещавшей миру

Законов мудрость, красоту и лиру.

14

Далмация простерлась за Элладой,

А в том краю, где славный Антенор

Построил город дивный и богатый,

Венеция красой ласкает взор.

А полуостров весь грядой зубчатой

Вдается в моря южного простор,

Народ его прославлен как воитель

И красоты божественной зиждитель.

15

Его брега, ласкаясь, омывают

Нептуна воды нежными волнами.

А с севера путь ветру преграждают

Вершины Альп, искрясь под облаками.

И Апеннины край пересекают,

Тот край, где Марса властвовало знамя,

А ныне там Спаситель воцарился,

И Петр святой к стопам его склонился.

16

А рядом славной Галлии равнины

Гаронна, Сена, Рейн пересекают

И вспоминают Цезаря дружины,

А с юга край волшебный замыкают

Гор Пиренейских острые вершины,

Что нежной нимфы имя сохраняют.

Пожар те горы охватил когда-то,

Наполнив реки серебром и златом.

17

За далью гор, как голова Европы,

Покоится Испания святая.

Не раз ее бесчисленные тропы

Топтала чужеземцев рать лихая.

Но все лишенья, войны и потопы

Страна преодолела молодая.

Как колесо фортуны ни крутилось,

Испания ему не подчинилась.

18

Ее от мавританских поселений

Лишь волны голубые отделяют,

Которые Геракловым свершеньем

Путь в океан бесстрашно пролагают.

Вдоль берегов заливов несравненных

Различные народы обитают.

И каждый славен доблестью стократ,

Отважен, благороден и богат.

19

Вот таррагонцы, что с лихим задором

Парфенопею-город покоряли;

Наваррцы, что неистовым отпором

Дружины мавританские встречали;

И астурийцы, что свои просторы

От мусульман презренных отстояли;

И славные кастильцы, что сплотили

На правый бой земли великой силы.

20

И там, где волны бег свой начинают,

Где суша обрывается над морем,

Собой Европы голову венчают

Моей страны поля, равнины, горы.

В объятья солнца воды принимают,

А берег красотой ласкает взоры,

Отсюда мавры в бегство обратились

И в Африку навеки возвратились.

21

И в той стране я смерть принять желаю,

Коль небо снизойдет к моим стремленьям,

К ней мысли неустанно обращаю,

И пусть мои окончатся свершенья

Там, где когда-то, радостью сияя,

Друг Вакха Луз резвился в упоенье.

Он имя дал свое стране любимой

И заселил потомством край родимый.

22

И в том краю родился муж отважный,

Пастух, чье имя доблестью звенело.

С великим Римом бился он бесстрашно

И защищал страны родной пределы.

И вскоре небо на земле прекрасной

Дало отчизну лузитанам смелым.

И приказало небо старцу Крону

Блюсти державу эту неуклонно.

23

А было так: король земель испанских,

Альфонсо, с сарацинами сражался.

Теснил отважно воев мавританских

И древний край освободить старался.

Из разных стран героев христианских

К нему бесстрашный легион стекался.

Они опасность гордо презирали

И славою покрыть себя желали.

24

Объятые любовью негасимой

К религии возвышенной и чудной,

Они очаг покинули родимый

И двинулись на подвиг многотрудный.

Чтоб закалить свой дух несокрушимый,

Отвагой щеголяли безрассудно.

Альфонсо, их деяньями гордясь,

Вознаграждал достойных, не скупясь.

25

И Генриху, воинственному сыну

Земли венгерской короля, в награду

Кастилии могучей властелином

Был отдан край — очей моих услада,

Безвестный в ту далекую годину,

А с ним Тереза, юная отрада

Седин отцовских, рыцарю вручалась.

И этим клятва дружбы закреплялась.

26

И в путь пустился властелин державный,

В Святой Земле он доблестно сражался,

Сынов Агари он теснил исправно,

И путь его достойно увенчался.

И сам Господь, наш повелитель славный,

Героя возвеличить постарался:

Такой наследник у него родился,

Которым вечно край родной гордился.

27

Он был рожден в тот год, как возвратился

В Европу граф от стен Ерусалима,

Где к вековым святыням приобщился,

Стремясь к творцу с мольбой неутолимой.

Когда победы Готфрид там добился,

Защитник христиан неодолимый,

Часть рыцарей, что Готфриду служили,

На Родину отправиться решили.

28

Но венгр могучий с жизнию простился,

Закончив путь, начертанный судьбою,

И к вечному престолу устремился,

Господний лик увидев пред собою.

А юный сын заступника лишился.

Несчастья потянулись чередою

Для воина, что нравом и обличьем

Не уронил отцовского величья.

29

Меж тем молва упорно утверждала

(Хоть трудно мне за древний слух ручаться),

Что сына мать земель лишить желала,

Задумав с новым другом обвенчаться.

Она в гордыне лютой восклицала,

Что будет в графстве всем распоряжаться,

Его своею вотчиной считая

И сына-сироту всего лишая.

30

Но принц, который в честь героя-деда

Заслуженно Афонсу прозывался,

Решил презреть судьбы лихой наветы

И с матерью в жестокий спор ввязался.

Марс влек его стремительно к победе,

В душе его жар битвы пробуждался.

Подняв свой стяг воинственно и гордо,

Он с матерью на бой решился твердо.

31

И поле Гимарайнша заалело

Обильной кровью жаркого сраженья.

Родного сына мать сгубить хотела,

Предавшись власти чувственных влечений.

Лишить его владений повелела,

В мечтах лелея только наслажденья.

И, страстию бесстыдной распалясь,

Забыла Бога в этот страшный час.

32

О Прокна! О волшебница Медея!

Вам в варварстве с Терезой не сравняться.

Детей своих безвинных не жалея,

Вы с жизнью их заставили расстаться,

Чтоб отомстить за грех отцов-злодеев;

И даже Сцилла может оправдаться:

Ища любви, отца она убила.

Терезу только алчность погубила.

33

Победа принца лаврами венчала,

Страна, отбросив прежние сомненья,

Властителем тотчас его признала,

Герою обещав повиновенье.

А мать его в оковах изнывала,

Терзалась и рыдала в заточенье.

Но все ж Господь, ревнитель почитанья

Родителей, узрел ее страданья.

34

И отомстил: кастилец своенравный

Обрушился на скудные отряды,

Что выставил Афонсу благонравный,

И их крушил, не ведая пощады.

Бой завязался страшный и неравный,

К победе мчались через все преграды

Потомки Луза, ведь в сей час жестокий

К ним ангелы явились на подмогу.

35

Но враг нагрянул с новыми войсками.

Принц в Гимарайнше мнил найти спасенье,

Но вскоре вместе с верными полками

Был полному подвергнут окруженью.

Но славный Эгаш с горькими слезами,

Презрев опасность, смерть и униженья,

Решил к врагу направиться навстречу,

Чтоб прекратить на время злую сечу.

36

Любя свой край, великий и прекрасный,

Душой не чая обрести победу,

От принца он, на риск идя бесстрашно,

Принес кастильцу верности обеты.

Ему поверил вождь дружин отважных,

И прекратились португальцев беды.

Но юный принц не помышлял смириться

И гордому кастильцу подчиниться.

37

И Эгаш, видя, что проходят сроки,

На кои он ссылался в обещанье,

Кастильца все предчувствуя упреки,

Отважился на новые страданья.

Со всей семьей он двинулся в дорогу,

Спасая честь ценою несказанной.

Он жизнью собирался расплатиться

За то, что клясться всуе смог решиться.

38

И вот с детьми, дрожащими, босыми,

Чей вид взывал не к мести, а к пощаде,

С супругой, вспоминая божье имя,

Готовясь храбро встретить муки ада,

Отправился герой неустрашимый

В Толедо — город славный и богатый,

К властителю Кастильи и Леона,

И речь держал, склонившись перед троном:

39

"Король великий! Искупить желая

Позорный грех неверных обещаний,

Я жизнь тебе покорно предлагаю

Свою и этих праведных созданий.

Но я тебя, властитель, заклинаю:

На мне яви всю тяжесть наказанья.

Я не страшусь во имя правосудья

Себя предать Перилову орудью".

40

Как перед смертью к казни осужденный

Главу на плаху в страхе возлагает,

На палача взирая удрученно,

Его удар безмолвно ожидает,

Так Эгаш пред владыкой возмущенным

Простерся: только жалость побеждает

Обычно гнев; и тут король смягчился,

И Эгашу невольный грех простился.

41

О верность португальского вассала!

С тобой Зопира храбрость не сравнится.

Ты в трудный час над миром просияла,

Тобою может нация гордиться.

Не зря молва упорно утверждала,

Что Дарий пред Зопиром преклонился,

Сказав, что друг, в страданьях закаленный,

Ему милей, чем двадцать Вавилонов.

42

Меж тем Афонсу собирался с силой,

Чтоб бой затеять дерзостный и правый,

Изгнать арабов из отчизны милой,

Стяжать в долинах Тежу честь и славу.

В Орики решено собраться было,

Туда съезжались воины державы,

И сарацинов разгромить желали,

Хотя в числе поганым уступали.

43

На сто арабских воинов кичливых

Один лишь португалец приходился.

Но на дружины мавров нечестивых

Господь, наш повелитель, ополчился.

И наш Афонсу, сын христолюбивый,

Победы над неверными добился,

Хотя любой из нас сей подвиг ратный

Заранее бы счел невероятным.

44

Пять мавританских королей с войсками

На поле брани дерзко устремились,

Спеша сразиться с вечными врагами,

Вождем Измара объявить решились,

И женщины плечом к плечу с мужьями

Принять участье в битве торопились,

Подобно даме юной и прекрасной,

Что возле Трои бой вела бесстрашно.

45

Уже заря, тьму ночи разгоняя,

Лучом прозрачным землю осветила,

Когда Афонсу, к небу обращая

Горящий взор, обрел источник силы.

С распятия на юношу взирая,

Ему явил Спаситель лик свой милый.

И он вскричал: "Раз мой Господь со мной,

С неверными начну я правый бой!"

46

И португальцы, дивом вдохновившись,

Афонсу королем провозгласили,

О чем, пред станом вражеским сплотившись,

Всем воинам достойно объявили.

Знамением Господним восхитившись,

Герои дружно радость изъявили,

Издав могучий клич: "Вперед, вперед,

Пусть наш король к победе нас ведет!"

47

Вот так собака, резвая, большая,

Вступает в трудный бой с быком громадным,

Его рогов искусно избегая,

Наносит раны туше необъятной.

То в уши, то в бока его кусая,

К погибели влечет его нещадно

И глотку наконец перегрызает,

И бык огромный в муках погибает.

48

Так наш король в счастливом упоенье,

И небом и народом вдохновленный,

Желал начать кровавое сраженье,

В своих надеждах Богом укрепленный.

Средь псов поганых началось движенье,

За лук схватился воин разъяренный.

Блестели копья, трубы к бою звали,

И мавры к полю брани поспешали.

49

Когда пожар по воле суховея

Зеленые поля уничтожает

И мощное дыхание Борея

Могучий пламень быстро раздувает,

То поселянин, жизнь свою жалея,

Прочь от полей горящих поспешает,

Спасаясь от стихии беспощадной,

На цвет полей обрушившейся жадно.

50

Вот так и мавр, наездник разъяренный,

Коня нетерпеливого седлает

И в глубь сраженья мчится неуклонно,

Но храбрый португал его встречает,

И тот, на пораженье обреченный,

В неистовом испуге отступает,

Бежит стремглав и, потеряв тюрбан,

Зовет на помощь жалобно Коран.

51

И даже горы затряслись в испуге,

А лошади — Нептуново творенье —

Срывали в страхе крепкие подпруги

И мчались прочь от ужасов сраженья.

Могучих мавров прочные кольчуги

Потомки Луза рвали в исступленье.

Они на сарацинов нападали,

Рубили их, кололи, убивали.

52

Гора кишок, булатом потрошенных,

Среди равнин бескрайних возвышалась.

И круговерть голов, мечом снесенных,

По полю битвы целый день каталась.

И в страхе мавр отпрянул посрамленный,

Уже заря над полем занималась.

Поля, что ранним утром зеленели,

От рек кровавых сразу побурели.

53

И лузитане, баловни победы,

Еще три дня трофеи собирали.

И, вспоминая Господа заветы,

Его в веках восславить пожелали.

И пять щитов лазоревого цвета

На поле белоснежном начертали,

Сим обозначив королей надменных,

В день битвы при Орики убиенных.

54

И, герб державы новой завершая,

Иудины монеты начертали

На тех щитах, смиренно почитая

Того, чьи раны путь им озаряли.

Любовь к Христу потомству завещая,

Свою победу этим увенчали,

Чтя искренне, бестрепетно и свято

Пресветлого Спасителя стигматы.

55

Отпраздновав победу, воин славный,

Афонсу вновь с неверными сразился,

И вскоре перед рыцарем державным

Скабеликастр поверженный склонился.

В Лейрии как хозяин полноправный

Король христолюбивый воцарился.

И Тежу плодоносная долина

Афонсу посчитала господином.

56

По доброй воле, с радостным почтеньем

Афонсу Мафра славная признала

И Синтра, где под скал старинных сенью

Наяд веселых стайка обитала

И от Амура пряталась в смущенье —

Страны великой украшеньем стала.

Холодный град Афонсу подчинился,

К короне португальской приобщился.

57

И ты, о Лиссабон, градов царица,

Известная на море и на суше,

Построенная мощною десницей

Того, кто Трою древнюю разрушил,

Ты, нации грядущая столица,

Простерлась ниц перед великим мужем,

К которому из северных пределов

Армада на подмогу подоспела.

58

В то время из Британии холодной

И из долины Рейна благодатной

Дружины крестоносцев благородных

В Святую Землю плыли безоглядно.

И было небесам тогда угодно,

Чтоб в устье Тежу этот флот громадный

В движении своем остановился

И к стенам лиссабонским устремился.

59

Пять раз на небесах луна рождалась,

Пять раз она безмолвно погибала,

Пока твердыня гордая держалась

И мощные атаки отражала.

Отчаянная битва разгоралась

И долго средь холмов не утихала.

Но силы исламитов иссякали,

И град они чудесный все же сдали.

60

Склонился пред Афонсу-властелином

Тот град, что даже дикие вандалы,

Под кем, немало слез пролив невинных,

Несчастная Иберия стонала,

Чье имя Андалузия поныне

Еще хранит с упорством небывалым,

Взять не смогли, чем славная столица

И в наши дни заслуженно гордится.

61

И если даже Лиссабон прекрасный

Покорно прекратил сопротивленье,

То вскоре пред владыкой самовластным

Простерлось полстраны в повиновенье:

И Аленкер, где вод потоки ясных

Среди камней бегут с веселым пеньем,

И Торреш-Ведраш, и града и села

Эштремадуры гордой и веселой.

62

И ты, о берег Тежу плодородный,

Осыпанный щедротами Цереры,

Дружине боевой и благородной,

Защитнице отечества и веры,

Вручил ключи от градов мавр негодный

Не снимет урожай в твоих пределах.

Стремглав войска Афонсу наступали

И Элваш, Мору и Алкасер взяли.

63

И, сказочной исполненный красою,

Сертория — героя град любимый,

Где воды серебристою струею

По аркам совершают бег незримый,

Чтоб напоить прохладою земною

Народ, Господней милостью хранимый,

Бесстрашного Жералду убоялся

И полководцу доблестному сдался.

64

Затем Афонсу, воин и герой,

С годами жизни тяжкой, скоротечной

Вступивший в ярый и незримый бой,

Свой век земной продливший славой вечной,

Отвергший роскошь, негу и покой,

Свой край любивший нежно и сердечно,

Полки немедля в Бежу переправил

И быстро город за собой оставил.

65

Затем Сезимбру, славную дарами

Морей полдневных, подчинил умело.

И, будь помянут добрыми делами,

Король великий покорил Палмелу.

Внезапно показались меж холмами

Дружины сарацинов оголтелых.

Они перед Афонсу появились

И с ходу в бой отважно устремились.

66

Бадахоса их возглавлял правитель,

Король высокородный и спесивый.

Он конницы был дикой предводитель,

Четыре тысячи коней ретивых

Вел за собой воинственный властитель,

Но, словно бык, что по весне ревниво

Свою подругу храбро защищает

И всех прохожих в бегство обращает, —

67

Обрушился Афонсу несравненный

На иноверцев конные отряды.

Громил, рубил захватчиков презренных,

Сбивал с коней, не ведая пощады.

И вскоре войско мусульман надменных

Бежало, страшной паникой объято.

Так шесть десятков всадников могучих

Рассеяли врагов заклятых тучи.

68

Вот так Афонсу, воин неустанный,

Победы над неверными добился.

И край, от Бога лузитанам данный,

От ига мавритан освободился.

Но победитель путь продолжить бранный

Упорно и безудержно стремился.

Чтоб вновь прославить боевое знамя,

В Бадахос он отправился с войсками.

69

Но тут Господь, что часто отдаляет

От нас, виновных, сроки наказанья

То ль потому, что многих исправляют

Дальнейшей жизни новые страданья,

То ль по причинам, коих не узнает

Бессильный ум в минуты испытанья,

Терезы вспомнил плен и заточенье

И ниспослал ей позднее отмщенье.

70

Ведь был Бадахос короля Леона

Исконным и наследственным владеньем.

И, видя нарушение закона,

Леонцы сразу начали сраженье.

Афонсу оказался окруженным.

Стремясь спастись от срама и плененья,

При бегстве он о врат градских засовы

Изранил ноги и попал в оковы.

71

И ты, Помпей великий и отважный,

Своих не должен неудач стыдиться.

Ведь лишь по воле Немезиды страшной

Победы над тобою смог добиться

Твой тесть в час битвы грозной и ужасной,

Хоть пред тобой весь мир спешил склониться,

От Фазиса вод хладных до Сиэны,

От дальних льдов до юга Ойкумены.

72

Хоть жители Аравии богатой

И колхи, что златым руном владели,

Евреи и надменные сарматы

Твои победы в страхе лицезрели,

А берега и Тигра и Евфрата,

Стремящих путь из древней колыбели,

Где наши предки счастие вкушали,

Перед тобой в испуге пребывали;

73

Хотя волна Атлантики безбрежной

Послушно пред тобою расстилалась

И племя скифов, гордых и мятежных,

С тобой на битву выйти не решалось,

Но тут судом небесным, неизбежным

Победа над тобою даровалась

В твой скорбный час вдруг тестю пожилому,

Как над Афонсу — зятю молодому.

74

Но наконец решил король отважный,

Небесных сил изведав наказанье,

Вернувшись в край любимый и прекрасный,

И залечив душевные страданья,

И приказав, чтоб мученик бесстрашный

Святой Висенте был для почитанья

Перенесен с окраин отдаленных

В чудесный град, над Тежу вознесенный, —

75

Что сын его, цветущий и могучий,

Отряды лузитанские возглавит,

Готовя гибель маврам невезучим,

Дружины в Алентежу переправит,

Он знал, что Саншу, в ярости кипучей,

В живых врагов презренных не оставит

И кровью их те воды напитает,

Что по Севилье гордой протекают.

76

И, окрыленный славною победой

И Бежу зря под варварской пятою,

Отца желая воплотить заветы,

От счастья ног не чуя под собою

(Так голову кружит в младые леты

Успех, добытый дланью удалою),

Принц доблестный туда решил помчаться

И в новой битве с мавром расквитаться.

77

Затем с горы, в которую Медуза

Великого Атланта превратила,

Из дальней дали мыса Ампелузы

Поднялись вновь неведомые силы.

Дружины мусульманского союза

Желанье страшной мести устремило

К границам Португалии прекрасной,

Чтоб бой начать жестокий и ужасный.

78

Миральмумини, дерзостный и гордый,

А с ним еще тринадцать королей

На христианский брег ступили бодро,

Кичась безмерно силою своей.

Потомкам Луза варварские орды

Несли позор, погибель, гнет цепей.

И двинулись они на Сантарен,

Надеясь Саншу взять немедля в плен.

79

И жаркий бой мгновенно завязался

Вокруг валов высоких Сантарена.

Ничем зловредный мавр не погнушался:

Из катапульт обстреливал он стены,

Подкопы вел, но стойко защищался

Принц юный, мавров полчища надменных

Не вызвали в душе его смущенья.

Он храбро продолжал сопротивленье.

80

Отец его в те дни был на покое

В Коимбре, у брегов Мондегу чудных.

Но он, узнав о варварском разбое

И о деяньях принца многотрудных,

Пустился в путь с дружиной боевою,

Чтоб с помощью стараний обоюдных,

Своих и Саншу, город осажденный,

Увидеть вновь от недругов спасенным.

81

И с войском, к битвам яростным привычным,

На помощь он пришел родному сыну,

Круша врагов с отвагой безграничной,

Их кровью щедро обагрил равнины,

И в страхе мавр отпрянул, как обычно.

Так быстро убегали сарацины,

Что сбруи, одеянья, покрывала —

Все побросали средь полей навалом.

82

От португальцев бегством мавр спасался,

С чужих брегов поспешно удирая.

Миральмумини яростный остался

Там, где его настигла смерть слепая.

А португал с молитвой обращался

К тем силам, что, мольбам его внимая,

Его осуществили упованья,

Избавив край от тяжких испытаний.

83

Но Либитины длань неумолимой

Похитила бесстрашного героя,

Который столько лет неукротимо

Разил врагов, не ведая покоя.

Болезнями и старостью томимый,

Перекрестив хладеющей рукою

Наследников, Афонсу-победитель

Отправился в посмертную обитель.

84

О нем рыдали горные вершины,

О нем леса дремучие вздыхали,

Из рек потоки слез лились лавиной,

Луга и рощи в горе затопляли.

О подвигах его неисчислимых

В стране родной легенды не смолкали.

И тщетно эхо скорбное взывало:

Афонсу! — но ответа не встречало.

85

Его наследник Саншу благородный

Еще при жизни короля-героя

Прославился отвагою природной,

Разя врага с дружиной удалою.

От мавров Бежу сделал он свободной,

А Бетис в ходе яростного боя

У стен Севильи кровью замутился

И долго алой влагою струился.

86

Став королем, отважный Саншу вскоре

С войсками Силвеш окружить решился.

А в Иудею в эти дни по морю

Германец благонравный устремился,

Желая, чтоб в Земли Святой просторах

Несчастный Гидо снова воцарился.

Но путь неблизкий рыцари прервали

И лузитанам помощь оказали.

87

Вел Барбаросса мощные дружины

Туда, где принял муки Искупитель,

Туда, где был разгромлен Саладином

Несчастный Гидо, горестный воитель.

Полки несокрушимых сарацинов

Близ вод расположил их повелитель.

А христиане жаждою томились

И вскоре исламитам покорились.

88

И вот, по воле ветра прихотливой,

От стен Ерусалима в отдаленье

Явился флот тевтонцев горделивых,

Чтоб вместе с Саншу бой начать священный.

И посрамлен был вскоре мавр чванливый

Под Силвешем, как некогда в сраженье

У Лиссабона, где с Афонсу смелым

Рать крестоносцев мавров одолела.

89

Закончив бой с потомством Магомета

И поделив богатые трофеи,

Дав дружества прощальные обеты

Германцам, поспешавшим в Иудею,

С мечом булатным, к небесам воздетым,

Желаньем новой битвы пламенея,

В Леон король стремительно ворвался,

И город Туй ему покорно сдался.

90

Но был настигнут гордый победитель

Всевластной смерти острою косою.

И сын его, удачливый воитель

Афонсу, принял знамя боевое.

В Алкасер с ним вступил освободитель,

Навеки град оставив за собою,

Тот град, что мавры дерзкие отбили,

А ныне чадам Луза возвратили.

91

Но смерть взяла Афонсу, и на троне,

Юнец безвольный Саншу очутился,

Он позабыл о чести и законе

И на любимцев слепо положился.

Хоть он и унаследовал корону,

Но управлять страною не стремился

И край родной, не зная сожаленья,

Приятелям отдал на расхищенье.

92

Нет, не был Саншу, как Нерон, развратен

И с мальчиком любви не предавался,

И с матерью родной грехом отвратным

Наш баловень судьбы не занимался.

Предать пожару город благодатный

Безумный властелин не собирался.

Не знал он злобы Гелиогабала,

Ни изощренных нег Сарданапала.

93

Не мучил он народ, как те тираны,

Что некогда Сицилию терзали

И, как Фаларис, пыткам невозбранно

Несчастных граждан часто предавали.

Но в той стране, где храбрых и гуманных

Владык на троне подданные знали,

Лишь тот мог на престоле находиться,

Кто доблестью мог с предками сравниться.

94

И потому Болонский граф по праву

Взял твердою рукой бразды правленья,

И после смерти Саншу вся держава

Дала ему обет повиновенья.

Афонсу Храбрый гордых предков славу

Наследовал, горя похвальным рвеньем

Расширить славной родины пределы, —

Простора жаждал дух благой и смелый.

95

Женившись, он богатые владенья —

Алгарве — взял в приданое и скоро

Там маврам дал великое сраженье

И их подверг разгрому и позору.

И наконец свое освобожденье

Узрели лузитанские просторы.

Эпоха битв жестоких завершилась,

И королем вся нация гордилась.

96

Затем Диниш, властитель просвещенный

И Храброго Афонсу сын достойный,

В науках и искусствах искушенный,

Народом правил мудро и спокойно.

К отечеству любовью вдохновленный,

Повсюду он навел порядок стройный.

При нем законы строго соблюдались,

Обычаи жестокие смягчались.

97

Приют Минервы властелин устроил

В своей Коимбре, городе прекрасном.

Для муз отвел богатые покои

Близ вод Мондегу, ласковых и ясных.

Явились музы дружной чередою,

Наполнив град напевом сладкогласным,

И, словно у подножья Геликона,

Там зазвенела лира Аполлона.

98

Король свою державу укрепил,

Отстроил замки, крепостные стены,

От нападений грады защитил

И их украсил с роскошью отменной.

Когда же в бозе властелин почил,

Взошел на трон Афонсу несравненный.

Отцу он прежде мало был послушен,

Но сердцем честен, смел и прямодушен.

99

Кастильцев не страшась высокомерных,

К ним относился с легким он презреньем.

Могущество их войск неимоверных

Не наполняло грудь его смущеньем.

Когда же вновь нашествие неверных

Кастилию подвергло униженьям,

Ей помощь дети Луза оказали

И вместе с ней победу одержали.

100

Нет, никогда Аттила разъяренный,

Бич божий для Италии несчастной,

Не вел с собою столько войск сплоченных,

И никогда с Семирамидой страстной,

Брегов индийских прелестью плененной,

Не мчалось столько воев в путь напрасный,

Как сарацинов, ярых и жестоких,

Пришедших из Гранады и Марокко.

101

Услышав топот войск неисчислимых,

Король Кастильи разом сна лишился,

Погибели страны своей любимой

Он больше смерти собственной страшился.

И, опасаясь бед невосполнимых,

Супругу он к отцу послать решился.

В тяжелый, скорбный час народ испанский

Звал на подмогу воев лузитанских.

102

И кроткая Мария появилась

В слезах перед родителем всевластным.

Тоской она глубокою томилась,

Печаль обуревала лик прекрасный.

Волна волос на плечи опустилась,

Скрывая взор усталый и несчастный.

Перед отцом главу она склонила

И речь к нему, рыдая, обратила:

103

"Все племена, что Африки пустыни

Взрастили под извечно знойным небом,

Привел с собой король Марокко ныне,

В Испанию вступив с ордой свирепой,

Поправ с ухмылкой древние святыни,

Отдав страну неверным на потребу.

Увидев их, живые содрогнулись,

А мертвые в гробах перевернулись.

104

Мой муж, таким несчастьем устрашенный,

Не в силах защитить родного края,

Меч отвратить, над нами занесенный,

Тебя, отец мой, ныне заклинаю.

А если нет — останусь я лишенной

Короны и супруга, но я знаю:

Ты не захочешь зреть меня вдовою

И дашь приказ войска готовить к бою.

105

При имени твоем Мулуи воды

От страха бег свой мощный замедляют.

Спеши помочь кастильскому народу,

К тебе он взор с надеждой обращает,

Отринь сейчас все думы и заботы,

Уже неверный меч свой обнажает.

Отец! Коль медлить ты сегодня станешь,

В живых кастильцев завтра не застанешь".

106

Вот так Венера нежная рыдала,

Когда, спасая мудрого Энея,

К Юпитеру могучему взывала,

О юноше-изгнаннике радея.

И сына молодого отстояла.

Отец богов, красавицу жалея,

Явил несчастной дочке состраданье

И выполнил тотчас ее желанье.

107

Войска в долину Эбро поспешали,

Там ржали кони и звенели шпоры.

Броню лучи рассвета озаряли,

Звучали трубы в боевом задоре.

Все новые дружины прибывали,

Заполонив широкие просторы.

Сердца, что счастье мирных нег испили,

К жестокой сече приступить спешили.

108

И, с гордостью войска обозревая,

Афонсу с ними в дальний путь помчался,

А с ним Мария, дщерь его младая,

Которую утешить он старался.

И вскоре, ветр попутный обгоняя,

В Кастилии Афонсу оказался,

Его слова дух войска поднимали

И робких и безвольных ободряли.

109

Когда войска двух королей сомкнулись

И вышли в поле против супостатов,

От страха христиане содрогнулись,

Не в силах счесть врагов своих заклятых.

Тьмой-тьмущей мавры средь полей тянулись,

Грозясь развеять скудные отряды,

Которые к Спасителю взывали

И на него в несчастье уповали.

110

Глумленью агаряне предавали

Своих врагов невзрачные дружины.

Их земли меж собою разделяли

Заранее лихие сарацины,

Что имя Сарры вечно оскверняли,

Себе его присвоив беспричинно.

Столь нагло край цветущий, благородный

Делили тьмы пришельцев чужеродных.

111

Вот так и Голиаф, гигант надменный,

Царя Саула насмерть напугавший,

Узрев, как отрок, Богом вдохновенный,

Давид, пращу и камень в руки взявший,

На бой с ним выступает дерзновенно,

Смеялся, но, мольбам Давида внявши,

Сам Бог десницу юноши направил,

И Голиаф навеки мир оставил.

112

Коварный мавр, захватчик вероломный,

Дружины христиан подверг глумленью,

Не понимая, что отрядам скромным

Благое небо ниспошлет спасенье.

По марокканцев армии огромной

Ударили кастильцы в озлобленье,

А португальцы двинулись спокойно

На мавров из Гранады недостойных.

113

Мечи и копья острые звенели,

О медные доспехи ударяясь,

К Сантьяго и Аллаху полетели

Мольбы и стоны, в ратный шум мешаясь.

Израненные воины слабели,

Взывали к небу, с жизнию прощаясь.

Из крови жертв неисчислимых вскоре

На поле битвы появилось море.

114

Все силы лузитане положили,

Чтоб одержать победу в тяжкой битве.

Гранадских мавров вои разгромили,

Стяжав награду за свои молитвы.

Однако же оружья не сложили,

А марокканцев дерзких и хвастливых,

С кастильцами сомкнувшись, сокрушили

И Родину надежно защитили.

115

Уж солнце раскаленное спешило

Закончить день средь хладных волн Фетиды

И Весперу простор освободило,

Когда остатки мавров недобитых

Пощады на коленях запросили,

К стопам владык приникнув именитых.

И столько мертвых полегло в сраженье,

Что вздрогнул мир в безмолвном изумленье.

116

Хоть Марий жажду воев несравненных

Насытил кровью злого супостата,

В четыре раза больше убиенных

В день памятный осталось при Саладо.

И Ганнибал, воитель вдохновенный,

Все ж меньше поразил врагов заклятых

В тот день, когда в огромных три сосуда

Серебряных колец сложили груды.

117

И только ты, могучий Тит, отправил

Не меньше душ на берега Коцита

В тот час, как Иудею обесславил,

Ерусалим разрушив знаменитый.

Но длань твою небесный суд направил,

В то разрушенье смысл влагая скрытый.

Тот страшный час пророки предвещали

И речи Иисуса предвкушали.

118

Разбив врагов, Афонсу величавый

С победою в отчизну возвратился,

Где, пожиная почести и славу,

Он миром и покоем насладился.

Но грянул час безжалостной расправы,

В гробах усопших сонм зашевелился,

Узнав о даме, что всю жизнь страдала,

А после смерти королевой стала.

119

Лишь ты, любовь, таинственная сила,

Играющая слабыми сердцами,

Несчастную красу свела в могилу

И жизнь ее наполнила слезами.

Но слез тебе горючих не хватило,

Они твое не одолели пламя,

Свой жертвенник ты кровью омываешь

И смерть невинным душам посылаешь.

120

Ты, кроткая Инеш, в полях блуждала,

Близ вод Мондегу думам предаваясь,

И своего кумира вспоминала,

В несбыточных мечтаньях забываясь.

Обман души Судьба не прерывала,

И, тщетно слезы побороть пытаясь,

К холмам и травам взор ты обращала

И имя им заветное шептала.

121

А принц, с тобой в разлуке пребывая,

К тебе душой бестрепетной стремился,

Твой чудный взор всечасно представляя,

О вашем счастье вечно он молился.

А ночью, к изголовью приникая,

Во сне узреть любимую он тщился.

Твой лик был для влюбленного отрадой,

Святыней и единственной усладой.

122

Придворные невест ему искали,

Принцессы домогались с ним союза,

Но он отверг с досадой и презреньем

Все разговоры о сердечных узах.

Наследника младого поведенье

Пришлось отцу крутому не по вкусу,

И под влияньем злобных наговоров

Он сына покарать задумал вскоре.

123

Чтоб принца разлучить с Инеш навечно,

Ее он с жизнью разлучить решился.

Огонь любви властитель бессердечный

Потоком крови погасить стремился.

Как допустил отец бесчеловечный,

Что меч его булатный обагрился

Не черной кровью злобных сарацинов,

А кровью дамы, юной и безвинной?

124

Когда Инеш несчастную втащили

В покои короля, такую жалость

Ему рыданья женщины внушили,

Что сердце короля от горя сжалось,

Но вновь его клевреты обступили,

Уже бряцанье стали раздавалось,

И уступил с угрюмостью покорной

Могучий властелин своим придворным.

125

Инеш, то к небу очи устремляя,

Молитву сокровенную твердила,

То милость Бога к детям призывая,

На них печальный взор переводила.

Сиротства нежных крошек не желая,

Она, собрав оставшиеся силы,

Замолвить слово за детей решила

И так в слезах их деду говорила:

126

"Коль даже звери, хищные и злые,

К невинным детям жалость проявляют

И птицы неразумные лесные

Беспомощным младенцам помогают,

О чем преданья предков вековые

Потомкам в назиданье возвещают,

Увековечив римскую волчицу

И голубей питомицу — царицу,

127

Так ты, который всем своим обличьем

Мне человека все ж напоминаешь

(Хотя, презрев законы и приличья,

Ты женщину безвинную караешь

И, предаваясь злобе безграничной,

Ей гибелью жестокой угрожаешь),

Имей к несчастным детям снисхожденье,

Спаси их от терзаний и мучений.

128

Умел ты сеять смерть в огне сражений,

Немало мавров истребил ужасных,

Сумей дарить и жизнь, пошли спасенье

Созданьям чистым, юным и прекрасным.

На мне одной яви всю тяжесть мщенья,

Меня сошли к брегам чужим и страшным,

В степях я скифских умереть готова

И в Ливии песках влачить оковы.

129

Средь львов свирепых, тигров разъяренных

Найду я состраданье и покой,

В которых здесь, в Коимбре просвещенной,

Отказано мне было злой судьбой.

Взгляни на бедных крошек благосклонно,

Не разлучай детей моих со мной.

Они мне будут лучшим утешеньем

Во всех моих невзгодах и лишеньях".

130

Король, ее растроганный слезами,

Хотел несчастной даровать прощенье,

Но свита с обнаженными мечами

К ней подступила в яром озлобленье

(Предрешено, как видно, небесами

Инеш безвинной было убиенье).

И лиходеи силой похвалялись,

Когда на битву с дамой собирались!

131

Не так ли Пирр, свирепый, возбужденный,

Презрев Гекубы слезы и моленья,

Предстал пред Поликсеной обреченной,

Чтоб тень Ахилла успокоить мщеньем?

А дева, меч увидев вознесенный,

Приблизилась к убийце со смиреньем

И, к матери взор обратив прощальный,

Пошла, как нежный агнец, на закланье.

132

Вершители лихого приговора

Пронзили алебастровую шею.

Краса померкла трепетного взора,

Что юный принц боготворил, лелея.

Не ведая в душе своей укора,

Красу Инеш несчастной не жалея,

Убийцы ей ланиты осквернили

И кровью белизну их обагрили.

133

О солнце! Как в день мерзкого деянья,

Когда за страшной трапезой Атрея

Плоть сыновей вкусил без содроганья

Фиест по воле брата-лиходея,

Ты спряталось, так в горький день страданья

Могло б ты скрыться, в страхе цепенея,

Заслышав, как красавица рыдала

И к Педру крик предсмертный обращала.

134

Вот так в венке ромашка увядает,

Свой горький жребий тщетно проклиная,

И нежный цвет до времени теряет,

В руках девичьих быстро засыхая.

И жизнь цветок пробивший оставляет.

Так и Инеш, от ран изнемогая,

Красы своей божественной лишилась

И с сладостною жизнию простилась.

135

И долго слезы горькие роняли

Мондегу нимфы над ее могилой

И в честь ее печальный гимн слагали,

Стеная, лик оплакивали милый.

И боги из прозрачных слез создали

Источник, и с таинственною силой

Он бег свой и поныне продолжает

И о любви Инеш напоминает.

136

А вскоре Педру править стал страною,

И гнев его настиг убийц жестоких,

Хотя, грозу почуяв над собою,

Они в Кастилье спрятались далекой.

Их сразу выдал Педру с головою

Ее король, блюститель чести строгий.

(Меж королями соблюдалось свято

То правило, что Август ввел когда-то.)

137

Карал дон Педру яро, беспощадно

Обманщиков, убийц и лиходеев,

Разбойников казнил он кровожадных,

Позору подвергал прелюбодеев.

И города очистил он изрядно

От татей, лихоимцев, прохиндеев,

Казнил он их, нимало не жалея,

В чем превзошел Алкида и Тезея.

138

От Педру Справедливого родился

Фернанду, отпрыск вялый и безвольный.

(На нем каприз природы проявился,

В стране создав немало недовольных.)

Кастилец в земли Луза устремился,

Начало положив войне крамольной.

Когда безвольный царь страной владеет,

Любой народ слабеет и хиреет.

139

Немало бед отчизна испытала

По милости такого властелина.

Длань божия за грех его карала,

И Леонор была тому причиной.

Небесный гнев блудница возбуждала,

Страну ввергая в тяжких войн пучину.

Страсть низкая и мудрых ослепляет

И даже сильных духом унижает.

140

Ведь от греховной страсти претерпели

Немало бед и горестных страданий

Троянцы, что Еленой завладели,

Тарквиний, жертва собственных желаний,

Потомки Веньямина, что посмели

Предать жену чужую поруганью,

Святой Давид, и Аппий развращенный,

И царь Египта, Саррою прельщенный.

141

Герои прежних лет, презрев сраженья,

В любовной неге сладость находили,

И как Геракл Омфале, в упоенье

Прекрасным дамам ревностно служили,

И как Антоний, ради угожденья

Своим любимым, головы сложили,

И, словно Ганнибал, в объятьях девы

Могли забыть и ратных труб напевы.

142

Да как и устоять, скажите честно,

Когда Амура сети роковые

Скрываются за обликом прелестным

И прячутся за кудри золотые

И смертному простому неизвестно,

Где ждут его тенета вековые,

Которые так сердце вмиг сжимают,

Что в огнь его горючий обращают?

143

И тот, кто испытал любви волненье,

Кто тосковал по ласковому взгляду,

Лик ангельский приветствовал в смятенье

И видел в нем всех дней своих отраду,

Тот извинит Фернанду преступленья,

Не обречет его на муки ада.

Но кто еще не ведал мук любовных,

Сочтет его во всех грехах виновным.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Когда смолкает буря роковая

И постепенно мощный ветр стихает,

Уходит с небосвода тьма густая

И солнца луч даль моря озаряет,

Тогда тоска уносится ночная,

Ее надежда светлая сменяет.

Так было в Лузитании прекрасной,

Когда король преставился злосчастный.

2

Уж многие отмщения алкали,

И толпы португальцев оскорбленных

Безвольного Фернанду проклинали,

Стонал от горя край изнеможенный,

И дети Луза радость испытали,

Когда Жуан, сын Педру незаконный,

Взошел на трон, избавив от позора

Родимой Португалии просторы.

3

Свершилось то по воле Провиденья,

Из уст младенца божий глас звучал,

И нации великой путь к спасенью

Он в Эворе чудесно указал:

Подняв ручонку, внятно, без смущенья

Ребенок восьмимесячный сказал:

"О Португалия, воспрянь от ран,

Да здравствует в веках король Жуан!"

4

Народный гнев, могучий, неуемный,

Обрушился, как молот беспощадный,

На головы клевретов развращенных,

Ограбивших страну рукою жадной.

Презренной королевы приближенных

Народ разил, чтоб было неповадно

Ей низменным забавам предаваться

И с наглым графом страстью наслаждаться.

5

В неистовом порыве исступленья

Восставшие мучителей крушили:

Кого, презрев все слезы и моленья,

Нагим по грязным улицам тащили,

Кого, низринув с башни в озлобленье,

Астианакта смертью наградили.

В те дни бесчестный граф лишился жизни

За тот позор, что он принес отчизне.

6

Так беспощадно португальцы мстили

За годы нищеты и унижений,

Что Мария свирепостью затмили

И Суллу превзошли ожесточеньем.

И так свою царицу устрашили,

Что та решила в горьком исступленье

Призвать в страну кастильцев легионы

И дочери отдать свою корону.

7

И вот опять кастильцы наводнили

Равнины Португалии несчастной

И Беатриш хозяйкой объявили

Потомков Луза Родины прекрасной,

Хоть слухи беспрестанные ходили,

Что был Фернандо вовсе непричастен

К наследницы негаданной рожденью,

Повергшему родимый край в смятенье.

8

И вот бургосцы стройными рядами

В чужие земли рьяно устремились,

А с ними валенсийцы, что с врагами

При славном Сиде мужественно бились,

И сарагосцы, что свободы знамя

Рукой бесстрашной водрузить решились,

С Фернандо храбрым дерзко в бой ходили

И наглых мавров в битвах посрамили.

9

Затем вандалы, доблестью старинной

Известные народам полумира,

Беспечно отправлялись на чужбину,

Покинув берега Гвадалквивира.

А вслед за ними вереницей длинной

Тянулись сыновья колоний Тира.

И Геркулеса мощными столпами

Свое они разрисовали знамя.

10

И шли за ними жители Толедо,

Чьи стены светлый Тежу омывает,

И, чтоб увидеть город — чудо света,

К нему с вершин Куэнки поспешает.

И вы, о галисийцы, чьи победы

Доныне мавр коварный вспоминает,

Свои мечи мгновенно отточили

И против лузитан их обратили.

11

Шли строем баски, чей язык и нравы

С трудом народ соседний разбирает

И чей характер гордый, величавый

Заносчивый кастилец уважает.

За ними к рубежам чужой державы

Шли астурийцы, чья земля скрывает

Немало ценных руд в своих глубинах

Все в земли Луза хлынули лавиной.

12

Жуан, отвагой, яростью и силой

Самсону прямодушному подобный,

Ряды завидев недругов постылых,

Собрал совет из воев благородных.

Число врагов его не устрашило.

Он отличался доблестью природной,

Но, прежде чем войска ввести в сраженье,

Хотел он знати выслушать сужденье.

13

И многие в испуге и смятенье

От верности монарху отступили,

Предали предков доблестных забвенью,

Без боя уступить врагу решили.

Поддавшись страху, в диком озлобленье

И короля, и Родину хулили.

И, словно Петр, за жизнь свою трясясь,

От Бога отреклись бы в этот час.

14

Но дал отпор безумцам маловерным

Дон Нуну, витязь гордый и отважный,

Душой отчизне преданный безмерно,

За честь ее вступившийся бесстрашно.

Предал проклятью братьев он презренных,

Отверг навеки родичей продажных

И речь держал, на меч свой опираясь,

К земле, морям и небу обращаясь:

15

"Как? Ныне племя гордых португалов

Под натиском кастильцев отступает

И мощную, прекрасную державу

Захватчикам бесчестным оставляет,

Забыв о вере, мужестве и славе,

Великих предков доблесть оскверняет

И жаждет, по чужому наущенью,

Родимый край предать порабощенью?

16

Как? Вы забыли, что в былые леты

Под знаменем Афонсу удалого

Ходили на кастильца ваши деды

И разгромили недруга лихого?

Забыли, как в день доблестной победы

Тоска объяла супостата злого:

Когда семь графов, дерзких и спесивых,

Взял в плен король Афонсу горделивый?

17

Кастилия пред вами выхвалялась,

Хотя былая мощь ее полков

При доблестном Афонсу создавалась

Руками ваших дедов и отцов.

Их слава с каждым часом укреплялась,

А вас Фернанду превратил в глупцов.

Но коль король народный нрав меняет,

Пускай король вас новый исправляет.

18

Властителя вы обрели такого,

Что ринется в кровавое сраженье,

Развеет в прах противника любого,

Любую рать предаст уничтоженью.

И ныне чести я даю вам слово,

Что если вы, презрев мои моленья,

Откажетесь от наших предков славы,

Один я грудью заслоню державу".

19

Булатный меч из ножен вынимая,

Воскликнул Нуну, гневом распаленный:

"Родимый край я видеть не желаю

Презренным чужестранцем угнетенным.

Своих вассалов в бой я призываю,

Мы гордо развернем свои знамена.

Пускай трепещет в страхе враг проклятый

Мы разгромим любого супостата".

20

Когда-то после Каннского сраженья

В Каноссу в страхе римляне бежали

И, испытав бесчестье пораженья,

Бой новый начинать не пожелали,

И в горестном испуге и смятенье

Уже с себя оружие слагали,

Но тут явился Сципион бесстрашный

И за собой их в бой увлек отважно.

21

Вот так и Нуну твердою рукою

Сплотил ряды соратников умело.

Взметнулось гордо знамя боевое,

На горе супостатам оголтелым.

И дети Луза с силой молодою

Уже на битву прорывались смело.

"Да здравствует король Жуан!" — кричали

И запастись оружьем поспешали.

22

И люди расходились торопливо,

Спеша в поход далекий собираться.

Мушкеты начищались терпеливо,

Бежал народ мечами разживаться.

Бронею щеголяя горделиво,

Шли юноши красоткам показаться,

Любимым клятвы верности давали

И их цвета в одежде сочетали.

23

С блестящим войском, в добром настроенье

Жуан Абрантеш тихий покидает,

Красавец Тежу в гордом упоенье

Ему привет прощальный посылает.

Спешат полки достичь полей сраженья,

А авангард могучий возглавляет

Великий муж, который с полным правом

Вести мог войско Ксерксовой державы.

24

Я говорю о Нуну: как Аттила

Для франков был бичом и италийцев,

Так Нуну молвь людская объявила

Бичом спесивых, дерзостных кастильцев.

Росла и крепла португальцев сила,

Они в тяжелый час приободрились,

Вел правый фланг сам Вашкунселуш смелый,

Воитель славный, дерзкий и умелый.

25

А левым флангом Вашкеш де Алмада

Командовал, бесстрашный, мудрый воин.

Поздней Авранш он получил в награду

И титула был графа удостоен.

Над арьергардом армии громадной

Знамена короля взлетели стройно.

Народ монархом юным восхищался,

Который в славе с Марсом поравнялся.

26

А воинов в путь дальний провожали

Невесты, сестры, матери и жены,

С высоких стен платками им махали

И вслед смотрели нежно и влюбленно,

За них молитвы к небу воссылали

И в страхе лили слезы удрученно.

Но наконец сошлись на поле боя

С кастильцем португальские герои.

27

Задорно трубы звонкие сзывали

На поле битвы воинов отважных,

И знаменосцы стяги воздымали,

Готовясь в битву ринуться бесстрашно.

В те дни крестьяне урожай сбирали,

Цереру чтя под небом юга ясным.

В созвездье Девы солнце поспешало

И винограду сладость придавало.

28

Кастильская труба тревожно взвыла,

И стон протяжный огласил просторы.

От страха Гвадиана поспешила

Свое теченье отвратить от моря.

Дыханье близкой смерти охватило

Галисии глухой седые горы.

Детей из люлек матери хватали

И их к груди в испуге прижимали.

29

От страха кровь отхлынула от лиц,

Немало гордых воев побледнело,

Немало мощных дрогнуло десниц,

Немало уст в испуге онемело.

Ведь часто отблеск боевых зарниц

Вселяет трепет в немощное тело,

Но страсть к победам страх превозмогает,

И ратоборец к битве приступает.

30

И страшное сраженье закипело,

Друг другу смертью вои угрожали,

Одни к добыче рвались оголтело,

Другие край родимый защищали.

Стремглав косил врагов Перейра смелый,

И злую смерть в сраженье обретали

Искатели богатств и приключений,

Чужих завоеватели владений.

31

Над полем битвы тучами летали

С веселым свистом яростные стрелы.

Поля от страха жалобно стенали,

Долины от страданий онемели.

Повсюду копья жертвы настигали,

Кругом мечи булатные звенели.

Кастильцы плотно Нуну окружили

И армию вождя лишить решили.

32

Кастилии полки передовые

Изменников собрали португалов.

Уже над славным Нуну братья злые

Готовили кровавую расправу.

Братоубийцы, изверги лихие

Явились на простор родной державы.

Вот так при войнах Цезаря с Помпеем

Шел брат на брата, в битве свирепея.

33

О вы, Кориолан и Катилина!

Я к вам теперь, предатели, взываю,

Вы в горький час, в тяжелую годину

Несчастья принесли родному краю.

И если ныне в адские пучины,

Где вы томитесь, грех свой искупая,

Дойдет мой глас, скажите, что толпою

В ад ренегаты мчатся с поля боя.

34

Был Нуну словно лев, что под Сеутой

От ярых звероловов убегает,

Спасаясь от копья ударов лютых,

К равнинам Тетуана отступает,

Готовый к битве каждую минуту,

Косматой гривой гордо потрясает

И страхам и тоске не предается,

А только над погонею смеется.

35

Бесстрашный Нуну, битвой разъяренный,

Противников удары отражает,

Со всех сторон врагами окруженный,

Свирепые атаки отбивает,

Но, от дружины Луза отделенный,

Воитель смелый кровью истекает,

И гибнут в ходе яростного боя

Последние сподвижники героя.

36

Но тут Жуан, премудрый предводитель,

Всей битвы ход охватывавший взглядом,

Родного войска ревностный рачитель,

Пришел на помощь гибнущим отрядам,

Как львица молодая, в чью обитель

Пастух ворвался, подобрался к львятам

И их унес, покуда мать блуждала

И корм злосчастным чадам добывала, —

37

Она ревет и оглушает горы.

Вот так Жуан, собратьев ободряя,

Взревел: "Немало срама и позора

От вас, друзья, вкусила рать чужая.

Вы защитили Родины просторы,

Вспомянет вас добром земля родная,

И знайте: Португалии свобода

Зависит от мечей ее народа.

38

Я, ваш король, сподвижник и соратник,

В бой португальцев славных призываю,

Сражаюсь среди вас, как пеший латник,

Родную землю грудью защищаю".

И, молвив так, он с силою изрядной

Копье подбросил на руке, играя,

И в недругов метнул его заклятых,

Желая их отправить в бездну ада.

39

И войско, распаленное словами

Геройскими, рванулось в наступленье,

И быстро меж враждебными полками

Посеяло тревогу и смятенье.

Израненные острыми мечами,

Кастильцы гибли в яростном сраженье.

Кольчуги их от копий разрывались,

И быстро жизни воины лишались.

40

В долины Стикса недругов заклятых

Потомки Луза дружно направляли,

Кастильцев именитых и богатых

Недрогнувшей рукою умерщвляли.

Бесчестные Перейры-ренегаты,

Кляня свой горький жребий, издыхали,

Магистры Калатравы и Сантьяго

Погибли оба в яростной атаке.

41

В тот день немало воинов безвестных

Рассталось с жизнью милой и прекрасной,

Трехглавый пес, властитель адской бездны,

Ждал с нетерпеньем жертв своих безгласных.

Но разгулялось все ж в дали небесной,

Закончился срок битвы столь ужасной,

И флаг кастильский горестно склонился,

К ногам дружины Луза опустился.

42

Закончилось кровавое сраженье,

Предсмертные хрипенья затихали.

Цветы поникли в страхе и смятенье,

А травы алый цвет в себя впитали.

О прелести забыв чужих владений,

Кастильцы с поля боя удирали,

А их король в тот день стыдом терзался

И мрачным размышленьям предавался.

43

В смятении он жизнь свою спасал

И поле боя в ужасе оставил.

Так посрамленный властелин бежал,

Как будто крылья Бог ему приставил.

Он в сердце рану тайную скрывал,

Ему гордыни храбрый враг убавил.

Кругом его проклятьям предавали,

Над трупами товарищей рыдали.

44

Кто проклинал безумца, что когда-то

Войну затеял первым в этом мире,

Кто алчность клял властителей богатых,

Разряженных в алмазы и порфиру

И армию увлекших в бездны ада,

Стремясь ограбить край чужой и сирый,

Навек супругов бедных разлучивших,

Детей любви родительской лишивших.

45

Чтя древних дней обычай благородный,

Жуан провел три дня на поле боя.

Со скромностью и щедростью природной

Творцу за все воздал хвалу с лихвою,

Меж тем как гордый Нуну неохотно

Со славой расставался боевою.

И вторгся он в кастильские селенья

И там затеял новое сраженье.

46

Его судьба для славы создала

И все его желанья исполняла.

Разбить вандалов Нуну помогла

И путь ему к Севилье указала.

К победам новым воина вела,

Ему повсюду земли покоряла.

И многие кастильские сеньоры

Припасть к его ногам явились скоро.

47

Когда кастильцы мира запросили

И к милосердью божию воззвали,

Им милость победители явили

И мир желанный побежденным дали.

Забыть вражду воители решили,

И короли судьбу свою связали

С красавицами Англии далекой,

Пределы положив войне жестокой.

48

Закончив битвы славные на суше,

К брегам морским герои устремились.

Потомков Луза доблестные души

Неистовых сражений не страшились.

На мощь надеясь своего оружья,

В чужую землю путь держать решились,

Чтоб в Африке ученье Магомета

Оспорить словом Нового завета.

49

Над синим морем белоснежной стаей

Ветрила кораблей взметнулись бодро,

Чтоб, серебро бурунов разрезая,

К Алкидовым столбам явиться гордо.

И, мавров богомерзких устрашая,

Взять Сеуты твердыню дланью твердой,

Искоренив последствия обмана

Предателя отчизны Хулиана.

50

Но смерть неумолимою рукою

Державу и народ осиротила

И славного правителя-героя

В сады Эдема вдруг переместила.

Но он оставил племя боевое,

Которое судьбу страны вершило.

Великие инфанты для отчизны

Готовы были поступиться жизнью.

51

Но королю Дуарте изменило

Капризное и ветреное счастье,

За радостью печали приводило,

День солнечный сменяло вдруг ненастьем.

Да и кому Фортуна подарила

Жизнь, полную лишь радости и страсти!

Так для чего ж ей нрав переменять

И короля от мук освобождать?

52

Он пережил полон святого брата,

Подвижника и гордого страдальца,

Прошедшего сквозь все мученья ада,

Чтоб Сеуту оставить португальцам.

Кто принцем был — рабом стал неприглядным.

Кто весел был — вдруг сделался рыдальцем.

И проявил он твердость и отвагу,

Чтоб отстоять общественное благо.

53

Кодр для свободы родины любимой

Решил своею жизнью поступиться,

А Регул, чувством долга одержимый,

Не захотел злодеям подчиниться.

Но все ж ни Курций, вой неустрашимый,

Ни Деции, которыми гордится

Великий Рим, не превзойдут во славе

Фернанду, гордость доблестной державы.

54

За горести невольника святого

Воздал с лихвою варварам отвратным

Афонсу, государь, который снова

Вернул покой отчизне благодатной.

Развеял в прах врага он векового,

Пошел араб жестокий на попятный

И спрятался в песках пустыни знойной,

Афонсу был наказан он достойно.

55

Коль захотел бы государь всевластный,

То мог бы яблок золотых отведать.

Их только Геркулес — герой бесстрашный —

Вкусил, когда дошел до края света.

Чело Афонсу лавр обвил прекрасный

И ветви пальмы — доблести приметы.

Эль-Ксар, Танжер и гордая Арзила

Простерлись ниц пред лузитанской силой.

56

Пред славным войском крепостные стены,

Утратив твердость, молча расступались.

Разя свирепо мусульман презренных,

Полки лузиад в города врывались,

Бесстрашием и рыцарством отменным

В те годы португальцы отличались,

Они не только Марса ублажали,

Но подвиг свой на лире воспевали.

57

Затем Афонсу, алчностью томим,

Мечту лелея о кастильском троне,

Гонимый честолюбием слепым,

Опять в сраженье бросил легионы.

Но встретиться на поле боя с ним

Фернандо шел, властитель Арагона,

Ведя с собой полки богатырей

Со склонов благодатных Пиреней.

58

А принц Жуан, которого по праву

Примерным все в народе называли,

Стяжать желая воинскую славу,

Пришел помочь отцу в его печали.

Но смял дружины Луза вихрь кровавый,

Войска Афонсу битву проиграли,

Хоть и Фернандо не посмел решиться

Бесспорною победой похвалиться:

59

Ведь юный принц, воитель вдохновенный

И рыцарь славный, храбрый и любезный,

Нанес урон полкам врагов надменных

И потеснил испанцев повсеместно.

Так при Филиппах Август несравненный

Разбит был в битве Брутом, как известно,

Но в бой полки Антония вступили

И Цезаря убийцам отомстили.

60

Когда же темень ночи бесконечной

На небеса Афонсу удалила,

Король Жуан, питомец славы вечной,

Державу возвеличил с новой силой.

Он был в своих деяньях безупречен,

Его страна зари к себе манила,

Авроры нежной родина благая…

А я его деянья продолжаю.

61

Его посланцы дружною четою

Вдоль берегов Испании проплыли

И, Францию оставив за кормою,

В Италии на древний брег ступили,

В Неаполе, которого судьбою

Повелевать наперебой спешили

По воле Парок разные народы

И где испанцы правили в те годы.

62

Оттуда в дальний путь они пустились,

До солнечной Сицилии добрались,

И к Родосу по морю устремились,

И красотой Египта любовались.

Судьбе Помпея славного дивились,

Деяньями героя восхищались.

Потом им Эфиопия открылась,

Где христианство свято сохранилось.

63

И по волнам промчавшись Эритрейским,

Которые когда-то в давний час

Пред племенем гонимым иудейским

Разверзлись, как велел им божий глас,

Узрев холмов вершины Набатейских,

Где Измаила сын отары пас,

Гонцы, пройдя сквозь зной пустынь тоскливый,

К Аравии приблизились Счастливой.

64

Пролив Ормузский странники проплыли.

Там башни Вавилонской воздвиженье

Еще поныне люди не забыли,

Запомнив языков земных смешенье.

Потом их дали Индии прельстили.

Они туда помчались в нетерпенье

По волнам неуемным Океана,

Когда-то устрашавшего Траяна.

65

Обычаям неведомых народов

Они под дальним небом удивлялись,

Кермана и Гедрозии красоты

Пред взорами пытливыми являлись.

Их поразила Индии природа,

Когда ж они на Родину собрались,

То тяготы пути не одолели —

И захлебнулись в чуждой им купели.

66

Меж тем на троне Родины прекрасной

Уж Мануэл Счастливый воцарился.

Казалось, царь небесный ежечасно

Его желанья исполнять стремился.

Призвал на подвиг он народ бесстрашный,

Примером он Жуана вдохновился.

Его влекло неведомое море,

Что португальцам покорилось вскоре.

67

И раз в предвестье утренней зарницы

Он думам неотступным предавался.

Расширить милой Родины границы

Ему завет от предков оставался.

Уж первый луч стремительной денницы

Сквозь мрак кромешный с трепетом прорвался.

Ночные звезды небо покидали

И сон усталым веждам навевали.

68

На ложе сна властитель опустился,

Но думать об отчизне продолжал.

Мечтой к брегам далеким он стремился,

Наказы предков выполнить желал.

Когда же сну владыка покорился,

Грядущее страны своей узнал:

К нему пришел Морфей, чтоб в сновиденье

Открыть ему бессмертных повеленье.

69

Во сне властитель к небесам поднялся

И дланью прикоснулся к первой сфере,

С высот пред ним мир Божий расстилался,

Мелькали стран неведомых пределы.

А в том краю, где день всегда рождался,

Вершины гордых гор взметнулись смело,

Где находились славные истоки

Двух дивных рек, спешащих в путь далекий.

70

И хищники неведомые, злые

Средь этих гор извечно обитали.

Деревья и кустарники лесные

Дороги в чащи властно преграждали.

И горы неприступные, немые

В самой своей суровости являли,

Что со времен Адамова паденья

Никто еще не вторгся в их владенья.

71

И вот из лона вод непокоренных

Два старца вышли дружною четою,

Величием отмечены врожденным,

Достоинством и силой удалою.

С волос, от всяких пут освобожденных,

Слетали капли быстрой чередою,

И смуглые тела их увлажняли,

И бороды огромные питали.

72

Чело могучих старцев обвивали

Венки из трав, в Европе неизвестных.

А лики их усталостью дышали,

Казалось, путь далекий и чудесный

Прошли пришельцы; ветры разделяли

Один поток на две струи; совместно

Текли их воды; словно в Сиракузах,

Где льнет Алфей к прекрасной Аретузе.

73

И старец тот, кто и лицом и нравом

Из двух казался более степенным,

К властителю прекраснейшей державы

Со словом обратился вдохновенным:

"О ты, чью доблесть, мужество и славу

Народы превозносят в восхищенье!

Мы, никогда не бывшие в оковах,

Отныне дань тебе платить готовы.

74

Я знаменитый Ганг, мое рожденье

Приветствуют небесные чертоги.

А друг мой — славный Инд, его теченье

Средь этих гор берет свои истоки.

Державы нашей плен и покоренье

Тебе усилий стоить будут многих,

Но все ж придет конец войне кровавой,

И ты пожнешь заслуженную славу".

75

И так сказав, умолкнул Ганг священный

И вместе с Индом в дымке растворился.

Восстав от сна, король благословенный

Немало чудным грезам подивился.

Уж светлый Феб в сиянье неизменном

На сонном небосклоне появился.

Заря зарделась нежно и счастливо,

Украсив мир румянцем роз стыдливых.

76

И на совет король собрал придворных

И о своем виденье рассказал.

Поведал им о всех красотах горных,

Слова святого старца передал.

Согласьем заручившись их, проворно

Готовить он армаду приказал,

Чтоб покорить просторы океана

И разыскать неведомые страны.

77

А я всегда смущенною душою

Предчувствовал свой жребий необычный.

Казалось, что завещано судьбою

Прервать мне было ход вещей привычный.

Сам государь беседовал со мною,

Мне сердцем доверяясь безгранично.

И в руки ключ вручил мне заповедный

От дальних стран и их богатств несметных.

78

И с ласковыми, добрыми словами

Ко мне король великий обратился,

Сказав: "Нет ничего под небесами,

Чего трудом бы смертный не добился,

Известно, что великими делами

Извечно край наш доблестный гордился.

И судьбы, кои подвиг завершает,

Бессмертными весь мир потом считает.

79

Я вас избрал для трудного деянья,

Чтоб край родной гордился им по праву,

Коль вы мое свершите приказанье,

Покроете страну родную славой".

Я отвечал: "Сквозь горе и страданья

Пройду я, чтоб возвысить честь державы,

Пройду сквозь пламень, снег и вихрь ужасный,

Коль в путь меня пошлет король отважный.

80

Велите мне, как Эврисфей Алкиду,

С Немейским львом на смертный бой решиться,

Спуститься в глубь зловещего Аида,

С Лернейской гидрой дерзостно сразиться.

Я с радостью, без страха и обиды

Согласен с жизнью милою проститься.

Я плотью и душой готов отныне

Пожертвовать родной земли святыням".

81

Король меня осыпал похвалами

И тем мой дух на подвиг укрепил,

Не раз одними добрыми словами

Мне прибавляло небо новых сил!

Мой брат любимый, Паулу да Гама,

Со мной по свету странствовать решил,

Дыша ко мне любовью бесконечной,

Надеясь к славе приобщиться вечной.

82

И Николай Куэлью, друг отважный,

В деяниях геройских закаленный,

Со мной к востоку плыть решил бесстрашно,

Стремясь душою к землям отдаленным.

Я взял с собой в путь дальний и опасный

Немало молодежи одаренной,

Восторженной, веселой и толковой,

К лишениям и подвигам готовой.

83

И наш король вознаградил примерно

Всех тех, кто к дальним странам устремился,

На подвиг вдохновил вассалов верных,

Сердечно с мореходами простился.

Вот так когда-то с гордостью безмерной

"Арго" великий в трудный путь пустился.

И первой славных миниев дружина

Решалась бури испытать Эвксина.

84

И в гавани Улиссеи прекрасной,

Где море воды Тежу поглощает,

Весь город в ранний час сынов отважных

С тревогой в путь далекий провожает.

Уж корабли в содружестве согласном

Средь светлых вод скитальцев поджидают,

И к ним стремится младость удалая,

С восторгом приключенья предвкушая.

85

И воины в нарядах разноцветных

Идут на берег моря чередою,

Готовые к деяниям бессмертным,

Рвясь к странам неизведанным душою.

И вымпелы колышет ветр приветный,

И волны тихо плещут за кормою,

И, как "Арго", все корабли армады

Способны к небу мчаться сквозь преграды.

86

С усердьем подготовив оснащенье

Для долгих и томительных скитаний,

Мы души приготовили к мученьям,

К тяжелым, бесконечным испытаньям,

Смиренно заклиная Провиденье

Нас сохранить в час горя и страданья,

Ведь призрак страшной смерти неотвязно

За мореходом в путь спешит опасный.

87

Мы в Вифлееме, близ святого храма,

Свой путь христолюбивый начинали

И робкими, чуть слышными словами

Господне милосердье призывали.

Туман стоял у всех перед глазами,

И слезы видеть берег нам мешали.

И ныне, государь, я уверяю,

Что наш отъезд с трудом припоминаю.

88

На пристани в содружестве печальном

Понурые сограждане стояли

И к странам неизведанным и дальним

В слезах родных и близких провожали.

Мы начали свой путь многострадальный

С того, что в храме службу отстояли.

И крестным ходом двинулись согласно

К своей армаде, мощной и прекрасной.

89

Нас матери-печальницы и жены

Погибшими заранее считали.

Отцы тоскливо издавали стоны

И сердце нам безжалостно терзали,

Смотря на нас тревожно, удрученно,

Нам муки и страданья предрекали.

Любовь им страх неистовый внушила

И все сомненья их усугубила.

90

Мать причитала: "Сын мой, сын несчастный,

За что меня ты радости лишаешь

И в старости унылой и ужасной

За что меня одну ты оставляешь?

Дитя мое! В скитаниях опасных

Младую жизнь ты погубить желаешь.

Зачем добычей рыб ты стать решился

И в странствия далекие пустился?"

91

И, косы распустив, жена рыдала:

"О мой супруг, вы мной не дорожите,

И жизнь, что мне всегда принадлежала,

Бездумно злому морю вы дарите.

Чем ваше недовольство я снискала?

За что вы от меня стремглав бежите?

Без вас Амур мне жить не позволяет,

А вас страна далекая пленяет".

92

А старики и дети в отдаленье

Рыданьям горьким вторили в печали

И, руки простирая к нам в волненье,

Остаться дома дружно заклинали.

Казалось, что холмы в немом смятенье

Рыданьем нашим близким отвечали.

И поглощали белые песчинки

Немых холмов прозрачные слезинки.

93

Мы проходили к кораблям прекрасным,

На бедных женщин глаз не подымая,

Чтоб в час отплытья, скорбный и ужасный,

Не сокрушила нас печаль лихая.

Мы избежали проводов напрасных,

Усугублять страданья не желая,

Обычай сей лишь умножает муки,

Что нам несет жестокая разлука.

94

Но вдруг старик, чей вид благопристойный

Внушал толпе шумливой уваженье,

Тряхнул главой три раза беспокойно,

На нас взирая в горестном волненье,

И возопил, да так, что шум прибойный

Не заглушил тех горестных речений,

Что обратил к нам старец распаленный,

Годами долгой жизни умудренный:

95

"О тщетная, бессмысленная слава,

О суеты безумной воплощенье!

К тебе, забыв о войнах и забавах,

Стремятся все с неистребимым рвеньем!

Ты покоряешь земли и державы,

Играешь миром в дерзком упоенье,

Несешь ему погибель и страданья,

И тяготы жестоких испытаний.

96

Даришь ты миру войны и разбои,

Измены, преступленья и злодейства,

Отсутствие душевного покоя,

Убийства, мятежи, прелюбодейства.

Играешь ты безумною толпою,

Империи крушишь и королевства,

Но есть всегда невежды, что охотно

Тебя считают Славой Благородной.

97

Какие беды, муки и лишенья

На наше государство ты обрушишь?

В каких еще ужасных злоключеньях

Свою немилость к нам ты обнаружишь?

Чем увлечешь младое поколенье

И чем его спокойствие нарушишь?

Что посулишь ему? Какие беды?

Какие лавры, перлы и победы?

98

А ты, Адама бедного потомство,

Ослушника, который справедливо

Был изгнан за грехи и вероломство

Из рая в край убогий и тоскливый,

И в наказанье за свое упорство

Век золотой, невинный и счастливый,

Он навсегда, безумец, потерял

И в век железный навсегда попал!

99

Фантазии бесплодной предаваясь,

Свирепость ты геройством объявило

И, суетой безумной упиваясь,

Подвергнуть жизнь опасности решило.

Сомнительной отвагой отличаясь,

Ты цену жизни, видно, позабыло,

Хоть в смертный час ей свято дорожил

И тот, кто жизнью всех нас одарил.

100

Но если жаждешь битвы ты кровавой,

То разве нет неверных в поднебесной,

С которыми за честь родной державы

Померяться ты силой можешь честно?

Их города отстроены на славу,

И земли их богатствами известны.

Коль ты Христову веру защищаешь,

Почто ты с мавром биться не желаешь?

101

Ты у дверей неверных оставляешь,

Ища вдали неведомых сражений,

Судьбой родной страны пренебрегаешь,

Ее бросая в жалком запустенье.

Ты в Индии победы предвкушаешь

И в Персию стремишь свое движенье,

В Аравии стяжать желаешь славу,

Забыв о предков доблестных державе.

102

О! Ныне я, несчастный, проклинаю

Того, кто первым к дереву сухому

Приладил парус, лодку создавая,

Стремясь мечтой к заливам незнакомым.

Он пламя ада заслужил, я знаю,

Он в преисподней брег найдет искомый.

Пускай в веках следа он не оставит

И собственное имя обесславит.

103

Когда-то, человечество жалея,

Сын Япета с огнем к нему спустился,

И от огня безумца Прометея

Весь мир в огонь сражений погрузился.

Зачем, мечту несчастную лелея,

Спокойствием ты нашим поступился,

О Прометей! Пускай бы огнь желаний

Не распалял бездумных начинаний.

104

Не будь тебя, возница несмышленый,

Не опалил бы землю при паденье,

Не испытал бы зодчий искушенный

Над лабиринтом рук своих творенье,

Не рвался к небесам бы дух стесненный,

Оставил бы пустые помышленья

И не искал бы чуждых, дальних стран.

О, жалкий рок и горестный обман!"

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

1

Пока старик, годами умудренный,

К нам обращал бесплодные призывы,

Нас вывел в море ветр неугомонный,

Нам паруса наполнив торопливо.

К родным брегам взор обратив влюбленный,

Мы бороздили волн жемчужных гривы

И криками окрестность оглашали,

Себе пути счастливого желали.

2

А в эти дни бессмертное светило

К Немейскому пределу приближалось.

И время век шестой уже пробило,

Которым дряхлость мира измерялась.

А солнце новый день уж озарило,

Немало лет в пути оно скиталось,

Пока в году, завещанном от Бога,

Не вышел флот в далекую дорогу.

3

Уже из виду быстро удалялись

Родной страны прекрасные просторы.

Пред нами волны Тежу расступались,

В глухом тумане Синтры скрылись горы.

Мы со слезами с Родиной прощались,

К брегам далеким обращали взоры,

Но час настал, когда очам предстали

Лишь синь небес да волн могучих дали.

4

Так открывали земли мы и страны,

Безвестные прошедшим поколеньям,

Лишь Генрих наш, старатель неустанный,

К брегам стремился этим в нетерпенье.

От флота слева встали из тумана

Антея легендарного владенья.

Была ли суша справа, мы не знали,

Но все же брег увидеть ожидали.

5

Затем Мадейры шумные дубравы

Мы с рьяным любопытством миновали.

Здесь, расширяя рубежи державы,

Селенья наши предки основали.

Но земли эти негасимой славы

Еще в подлунном мире не стяжали.

Но, коль захочет нежная Венера,

Затмит Мадейра Пафос и Цитеру.

6

Затем брега Массилии пустынной

Пред нами в наготе своей открылись.

В безводных, солнцем выжженных долинах

Берберы-скотоводы поселились.

И птицы, обитая на равнинах,

Железом испокон веков кормились.

Но земли мы оставили берберов

И дале к югу устремились смело.

7

Мы перешли незримые границы,

Где солнце бег на север замедляет

И по вине несчастного возницы

Туземцев темной кожей награждает.

Там Сенегал стремительный струится

И берег раскаленный орошает.

И там мыс Арсинои наши предки

Зеленым мысом окрестили метко.

8

Мы миновали острова Блаженных

(Канарскими их ныне называют)

И бег свой устремили дерзновенно

Туда, где Геспериды обитают.

С упорством небывалым, неизменным

Там наши братья море покоряют.

И там пристали мы по воле Бога,

Чтоб запастись провизией в дорогу.

9

Гостеприимный остров нас встречал,

Что принял имя славного Сантьяго,

Того, кто в битвах с мавром придавал

Полкам испанцев силу и отвагу.

Потом Борей нас снова в путь погнал,

Мы в океан направились без страха,

Оставив те прекрасные владенья,

Где мы вкусили миг отдохновенья.

10

И с запада мы вскоре обогнули

Все побережье Африки бескрайней,

Мандингу изобильную минули,

Что золотом богата чрезвычайно.

И к Гамбии коварной повернули,

Проделав путь томительный и дальний

И повидав туземцев чернокожих,

На нас лицом и нравом непохожих.

11

Мы острова Доркадские видали,

Там в давнее неведомое время

Три страшные Горгоны обитали,

Жестоко поступавшие со всеми.

На всех один лишь глаз им боги дали,

Вложив им в сердце ненависти семя,

Когда Медуза злая умирала,

То кровь ее змей страшных порождала.

12

Взрезая воды острыми носами,

Суда летели к югу неуклонно.

Мыс Пальмовый остался за волнами,

И скрылась вдалеке Сьерра-Леоне,

Затем река мелькнула перед нами,

Маня к себе красой своих затонов,

Близ острова затем проплыли мы —

Владения Неверного Фомы.

13

Мы королевство Конго повидали,

Где наши братья веру утвердили,

Заир прекрасный быстро миновали

И вновь в открытый океан поплыли.

Просторов этих древние не знали,

И южных волн они не бороздили.

Прошли рубеж мы раскаленный вскоре,

Что делит пополам и сушь, и море.

14

И в новом полушарии встречало

Нас новое созвездье ярким светом,

Оно пустое небо озаряло,

Даря нас нежной лаской и приветом.

До нас оно скитальцам не сияло,

Лишь мы свеченьем любовались этим

В таинственных неведомых просторах,

Где край земли граничит с краем моря.

15

Мы увидали те места благие,

Где дважды в год Феб ясный пребывает.

Два лета в год и две зимы сухие

Тем землям он исправно посылает.

Нам встретились и те валы лихие,

Что в гневе к небесам Эол вздымает.

Мы зрели, как Медведицы купались

И ярости Юноны не боялись.

16

Я не хочу подробно изъясняться,

Описывая многие явленья,

Которым нам случалось удивляться

И кои б ваше вызвали смятенье.

Грозой нам доводилось любоваться

И видеть молний яркое свеченье,

Которое полнеба зажигало

И в мрачном море вскоре исчезало.

17

Я видел происшествия такие,

О коих после долгих похождений

Твердят повсюду моряки простые,

Знакомых вызывая удивленье.

Их с недоверьем слушают иные,

Рассказы эти ставя под сомненье,

Поскольку ни рассудок, ни познанья

Такое объяснить не в состоянье.

18

Живой огонь я наблюдал воочью

(Его святым на море почитают),

В час непогоды средь кромешной ночи

По мачтам зыбко огоньки блуждают.

Узрел немало странностей я прочих,

Друзья мои со мною вспоминают

О том, как облака трубой огромной

Тянули к небу океана волны.

19

Я видел, как струею подымался

Над морем пар, и ветра дуновеньем

Он в облачко подвижное свивался

И уносился ввысь к небесной сени.

Так быстро он в воронку собирался,

Так плавно совершалось вознесенье,

Что мы следили взглядом изумленным

За чудом, небесами сотворенным.

20

Воронка постепенно расширялась,

Над главной мачтой грозно нависая,

То над волною пенной утолщалась,

Как будто грозный вихрь в себе вмещая,

То, ветром поколеблена, сжималась,

Всю мощь свою в мгновение теряя.

И вскоре в столп огромный превратилась

И к небесам зловещим устремилась.

21

Так красная пиявка, что терзает

Животное, пришедшее напиться,

В воде его прохладной поджидает,

Спеша в губу запекшуюся впиться,

И, крови наглотавшись, разбухает,

Спеша пьянящей влагой насладиться,

Так и колонна быстро утолщалась

И с черной тучей над водой сливалась.

22

А небо, спешно жажду утолив,

Мгновенно столп огромный поглотило

И, соль морскую в тучах распылив,

Всю влагу океану возвратило.

Дождем ее живительным пролив,

Волненье моря сразу усмирило.

Так много тайн огромный мир скрывает,

Что разум их не сразу постигает.

23

Когда бы в век далекий, стародавний

Философы почтенные узнали

О сих явленьях, странных и забавных,

Они б о том немало размышляли!

Когда б, гонимы ветром своенравным,

Они со мной в скитаньях побывали,

Поведали б монархам и народам

О власти звезд прекрасных над природой!

24

Но вот уже пять раз пройти успела

Вдоль первой сферы светлая планета,

То прятала пол-лика, то хотела

Весь лик явить, мир озаряя светом.

И мы вступили в дальние пределы.

И, близкой суши углядев приметы,

Вдруг с верхней мачты закричал дозорный:

"Земля, земля!" — созвав друзей проворно.

25

По облакам мы угадать решили,

Куда нас нынче занесло ветрами.

Мы паруса поспешно зарифили,

И вытащили цепи с якорями,

И инструмент чудесный обновили,

Придуманный седыми мудрецами.

Он нами астролябией зовется

И в странствия далекие берется.

26

И мы на брег неведомый ступили,

Желая мир таинственный узнать.

Ведь в том краю, где мы пристать решили,

Другие не успели побывать.

Передо мной приборы разложили,

Я высоту стал солнца замерять,

Спеша найти с усердьем неизменным

Тех мест расположенье во вселенной.

27

Узнали мы, что флот наш обретался

Меж полюсом и кругом Козерога.

И вскоре нам туземец повстречался,

Мед собирал на горных он отрогах.

Я темным ликом негра любовался,

Хоть он казался диким и жестоким.

Туземца мы немедля обступили

И с ним наперебой заговорили.

28

Хоть он, как Полифем, был дик и страшен

И мы его речей не понимали,

Но образцы товаров самых разных

Суровому туземцу показали.

Ни серебро, ни злата блеск прекрасный

Испуганного негра не прельщали,

На пряностей запасы ароматных

Глядел он с равнодушьем безотрадным.

29

Тогда пред ним попроще украшенья

Мы на земле поспешно разложили,

И бус стеклянных яркое свеченье

Глаза туземца сразу оценили.

Берет схватил он алый в нетерпенье,

Бубенчики тотчас его прельстили,

Забрав весь скарб, он тотчас в путь пустился,

К своим единоверцам устремился.

30

Наутро к нам толпой с холмов окрестных

Туземцы чернокожие спустились.

К сокровищам тянуло их железным,

И к ним нагие негры устремились.

Они с таким восторгом безмятежным

Вокруг безделиц этих суетились,

Что, отвергая осторожность всуе,

Велозу с ними в даль пошел лесную.

31

В неведенье он полагал, как видно,

Что будет встречен добрыми друзьями.

Не взяв с собой оружья, беззащитный,

Он скрылся меж окрестными холмами.

Тревожась о собрате любопытном,

Мы вдаль смотрели зоркими очами.

Вдруг на холме герой наш показался

И прямо к морю со всех ног помчался.

32

Он к кораблю Куэлью направлялся,

Но эфиоп по скалам придорожным

В погоню за несчастным увязался,

Созвав все племя варваров безбожных.

Уже, казалось, с жизнию прощался

Навеки мореход неосторожный,

И я решил грести ему навстречу,

Предвидя неизбежно злую сечу.

33

Нас стрелами туземцы забросали

И перебить каменьями хотели.

Врасплох нас чернокожие застали

И даже ногу мне пронзить успели.

Но мы врагам ответ достойный дали

И навсегда отвадить их сумели,

Мы гордо носим алые береты

На память о кровавой битве этой.

34

И вновь на корабли мы погрузились,

Едва Велозу бедного спасли,

И нравам необузданным дивились

Суровой, неприветливой земли.

Прочь от брегов мы диких устремились,

Тем более что кафры не могли

Нам рассказать об Индии желанной,

Куда мы путь держали невозбранно.

35

Тогда сказал, к Велозу обращаясь,

Один из развеселых моряков:

"Послушай, друг, ты был бойчей, спускаясь

С холма под крики черных удальцов,

Чем в даль лесную гордо удаляясь".

"Ну да, — сказал Велозу, — я таков.

Я вспомнил, что друзья одни остались,

И прибежал, чтоб вы не испугались".

36

Он рассказал, что злые негодяи

Его в горах толпою окружили

И, путь в лесную чащу преграждая,

Убить его, несчастного, грозили.

И, наше приближенье предвкушая,

На нас они засаду учинили,

Чтоб славный флот безжалостно разграбить,

А нас навеки в царство тьмы отправить.

37

Потом пять солнц в пути мы повстречали

И, ветром странствий в дальний путь гонимы,

Неведомые волны рассекали,

Чтоб славу укрепить страны любимой.

Однажды мы на палубе стояли,

Тоской по дому отчему томимы,

Как вдруг нам туча черная явилась

И в небе безраздельно воцарилась.

38

Она своей громадой подавляла

И, ужас и смятенье в нас вселяя,

Крик горький и протяжный издавала,

Как будто морю в гневе угрожая.

И я вскричал: "За что ты нас избрала

На муку, сила страшная, слепая,

Зачем на нас погибель насылаешь

И что от нас, несчастных, ты желаешь?"

39

И вот средь волн могучих, горделивых,

Нам чудище громадное явилось.

Казалось, в бороды его извивах

Ветров ватага мощная скопилась.

Над гладью вод нечесаная грива,

Как стая змей огромных, шевелилась.

Из уст прикрытых зубы выпирали

И желтизной зловещей отдавали.

40

С огромными своими телесами

Оно Колоссом древним нам казалось,

Той статуей, что Родоса сынами

Как чудо света прежде почиталась.

Утробный глас раздался вдруг над нами,

Как будто море в ярости терзалось.

И дыбом наши волосы стояли,

Пока мы в страхе чудищу внимали.

41

Оно сказало: "О народ бесстрашный,

Прославленный великими делами,

Зачем ты в путь отправился ужасный,

Куда летишь под дикими ветрами?

Пройти предел запретный и опасный,

Промчаться над могучими валами

Ты жаждешь и тревоги и волненья

Несешь в мои бескрайние владенья.

42

Ты мощной, необузданной природы

Изведаешь заветнейшие тайны,

К которым тщетно многие народы

Стремились с алчностью необычайной.

И ждут тебя войны жестокой годы,

Морей ты покоришь простор бескрайний,

Но ныне ты о горестях узнаешь,

Что близ моих владений испытаешь.

43

Немало кораблей, что в путь далекий,

Меня минуя, захотят промчаться,

Предам я вскоре гибели жестокой,

Чтоб было неповадно им скитаться.

И первый флот, что выйдет в путь-дорогу,

К моим владеньям думая прорваться,

Подвергну я без всяких сожалений

Неслыханным терзаньям и мученьям.

44

Я на главу того обрушу мщенье,

Кто первым к берегам моим пристанет.

Водоворотов вечное круженье

Близ этих мест встречать вас вскоре станет.

И много раз жестокое крушенье

Здесь корабли грядущие изранит.

И, побывав в безумной круговерти,

Здесь португал начнет молить о смерти!

45

И здесь найдет могилу тот несчастный,

Чья слава в вышине небесных сфер

Звучала долго песней сладкогласной —

Здесь Бог положит дням его предел.

С армадой турок в бой вступив опасный,

Победой возвеличив свой удел,

В моих волнах трофеи он оставит

И тем меня немало позабавит.

46

Затем другой, умом, отвагой, славой,

Учтивостью и доблестью известный,

Отправясь к берегам родной державы

С супругой благородной и прелестной,

Что сам Амур вручил ему по праву,

В шторм попадет близ скал моих отвесных

И уцелеет в яростном крушенье,

Чтоб претерпеть тягчайшие мученья.

47

Увидит он, как чада дорогие

От голода свирепого увянут,

Как кафры, беспощадные и злые,

Наряд богатый с юной дамы стянут,

Как прелести красавицы нагие

От горьких мук иссохшимися станут,

И камни ноги нежные изранят,

А слезы лик печальный затуманят.

48

И, пережив несчастья роковые

И горькие безумные страданья,

Герой и дама в дебри вековые

Отправятся на новые терзанья,

Их быстро скроют заросли лесные,

Впитают камни горькие рыданья,

И скорбный дух уйдет в ночную тьму,

Покинув тела хилого тюрьму".

49

Чудовище, проклятья изрыгая,

Свои к нам обращало предсказанья.

И я вскричал: "Скажи нам, сила злая,

Кто ты? За что столь горькие страданья

Ты нам сулишь, свирепостью пылая?"

И тут же нас объяло содроганье,

Когда оно крик боли испустило

И с тяжким стоном вдруг заговорило:

50

"Я страшный мыс, хранитель вечной тайны.

И Мысом Бурь меня вы окрестили.

О таинствах моих необычайных

Ни Плиний, ни Страбон не говорили.

И Африки полуденной окраин

Помпоний с Птолемеем не открыли.

Я Африку собою замыкаю

И к Антарктиде взоры обращаю.

51

Адамастор я, сын Земли могучей

И Бриарею брат и Энкеладу.

Когда, томимы ненавистью жгучей,

С Юпитером Земли сражались чада,

Не горы громоздил я выше тучи,

А гнался за Нептуновой армадой,

Желая воцариться безраздельно

Над гладью океана беспредельной.

52

Любовь к жене божественной Пелея

Меня на бой неравный вдохновила.

Однажды видел я, как дочь Нерея

Из пены вод на берег выходила.

Красу ее нагую лицезрея,

Я погибал, неведомая сила

Меня могучей страстью наполняла,

К ногам моей избранницы толкала.

53

Она же, моего пугаясь виду,

В морских глубинах в тот же миг сокрылась.

Я стал молить почтенную Дориду,

Чтоб за меня пред дочкой заступилась.

Но рассмеялась нежная Фетида,

Едва с ней мать заговорить решилась.

"Где силу взять, — рекла она невинно, —

Чтоб справиться с косматым исполином?

54

Но передай, пожалуй, великану,

Что я о нем подумать обещаюсь,

Пусть прекратит войну на океане,

А я в него влюбиться постараюсь", —

Она сказала. Я ее обману

Поверил, неразумно обольщаясь

Прелестницы коварной обещаньем

(Тот, кто любил, поймет мои страданья.)

55

Я от войны на море отказался

И раз в ночи Фетиду повстречал.

Красой ее средь волн залюбовался,

К груди прижать богиню возжелал.

Обнять нагое тело я пытался,

К ее плечам ладони простирал

И целовал в слепом самозабвенье

Ее ланиты, перси и колени.

56

О, тщетно я мечтаньям предавался,

И с мыслью, что красавицу ласкаю,

Я со скалой огромной обнимался,

С лобзаньями к каменьям припадая.

Пока в любви я милой объяснялся,

За лик небесный камень принимая,

Я вдруг обличья своего лишился

И сам в утес скалистый превратился.

57

О нимфа, чаровница океана,

За что так зло со мной ты поступила?

Разрушив путы моего обмана,

Меня мечты сладчайшей ты лишила.

И я поплыл, тоскою обуянный,

Меня страданье горькое томило.

Пристал я наконец к земле далекой,

В своей любви и муке одинокий.

58

Мои родные братья в это время

От унижений тягостных терзались.

Неся невзгод и пораженья бремя,

Под скалами богами содержались.

Я был, однако, разлучен со всеми,

И надо мною Парки посмеялись,

Придумав мне такое наказанье,

Что я горючим предаюсь рыданьям.

59

И плоть моя навеки отвердела.

Тугие кости в камни обратились,

И над волнами вознеслося тело,

В огромный мыс все члены превратились.

Так боги отомстили мне умело,

Страдания мои усугубились

Тем, что в ночи близ скал моих отвесных

Фетиды появлялся лик прелестный".

60

Так возвестив, гигант в глухих рыданьях

От нас, несчастных, наконец отстал.

И, двинувшись в дальнейшие скитанья,

По небу черной тучей пробежал.

Воздел с молитвой к Господу я длани

И ангела-хранителя призвал,

Чтоб оградил нас от мучений страшных,

Которые гигант предрек ужасный.

61

Но вот средь туч рассветных появилась

Сияющего солнца колесница

И над суровым мысом засветилась

Веселая красавица-денница.

Армада наша вновь заторопилась

К востока изобильного границам.

От мыса прочь мы спешно удалились,

Но вскорости к земле пристать решились.

62

Хоть в той земле извечно обитало

Воинственное племя эфиопов,

Но нас оно приветливо встречало,

На берег тут же выбежав всем скопом.

Все населенье в нашу честь плясало,

К нам с гор спустившись по отвесным тропам,

И женщины к нам черные спешили

И скот домашний за собой тащили.

63

На бычьих спинах гордо восседали

Брегов далеких смуглые матроны.

Быков своих туземцы почитали

И их пасли на гор отвесных склонах.

Свирели нежной звуки нас встречали,

Туземцы соблюдали рифм законы

И Титира каменам подражали,

И слух наш песнопеньем услаждали.

64

С улыбкой нас встречая безыскусной,

Нам эфиопы щедро предложили

Провизии немало очень вкусной

И отдохнуть нас всячески молили.

Но мы, не зная их наречий звучных,

От их брегов отчалить поспешили,

Не разобрав из их речей гортанных,

Как нам доплыть до Индии желанной.

65

Мы берег африканский обогнули

И к жаркому экватору помчались,

Прочь от снегов полярных повернули

И долго южным небом любовались.

Скалистый остров вскоре мы минули,

Где чада Луза некогда скитались,

Прибыв туда с могучею армадой,

Мыс Бурь для нас открывшею когда-то.

66

И снова в путь нелегкий мы пустились,

Познав затишья, бури, ураганы.

И новые дороги нам открылись,

И звали нас неведомые страны.

И с бурным морем доблестно мы бились,

Стремясь к брегам заветным неустанно,

Но встречное упорное теченье

Замедлило вдруг наше продвиженье.

67

Громаду волн стремглав на нас обрушив,

Оно назад нас обратить хотело.

И, к нам свою немилость обнаружив,

На нас, несчастных, в ярости ревело.

Но все ж упрямый Нот спас наши души,

И с силою, не знающей предела,

Боролся он с неистовым теченьем

И вышел победителем в сраженье.

68

Взошла над морем новая заря,

Лучи дня незабвенного светились,

В который три премудрые царя

К Христу-младенцу в Вифлеем явились.

И снова ожидала нас земля,

Опять пристать мы к берегу решились.

И в честь царей премудрых окрестили

Реку, что средь чужой земли открыли.

69

Тут мы воды запасы обновили,

Вкусили отдых средь чужих владений

И путь продолжить вскоре поспешили,

Оставив те брега без сожалений,

Поскольку, о король, не в силах были

Мы разуметь невнятные реченья

Племен земли далекой и узнать,

Куда дорогу дале нам держать.

70

Представь себе, король, как изнурили

Нас всех чужие берега и страны,

Как буря нас и голод истомили,

Как исхлестали волны океана!

Отчаяньем надежду мы сменили,

Устали от страданий беспрестанных

И думали, что небо будет вечно

Нас мукам подвергать бесчеловечным.

71

Все снасти повредили мы в скитаньях

И, ослабевши бренными телами,

Оставив все надежды и мечтанья,

Метались над свирепыми волнами.

Скажи, король, коль эти вот страданья

Не с Луза приключились бы сынами,

Сумели бы они не взбунтоваться

И государю верными остаться?

72

Поверишь ты, что племя бы другое

Осталось в подчиненье капитана

И, встав на путь пиратства и разбоя,

Не захватило б кораблей обманом?

Лишь с португальской верною душою,

Что к подвигам стремится неустанно,

Возможно претерпеть и шторм, и голод,

И гнев стихий, и долгой ночи холод.

73

Но все ж с рекой мы хладной разлучились

И, возвратившись вновь к соленым водам,

От берега заметно отклонились,

Идя навстречу будущим невзгодам.

В открытом море дерзко мы носились,

Гонимые неутомимым Нотом,

И так нас буйным ветром потрепало,

Что не смогли причалить мы в Софале.

74

В надежде на святого Николая

Еще мы долго среди волн блуждали.

Ему рули и паруса вверяя,

Немало тягот снова испытали.

И вдруг, в тоске щемящей изнывая,

Вдали туманный берег увидали.

Нас робкие надежды окрылили,

И к новым мы свершеньям поспешили.

75

Мы видели, что к водам океана

Большой реки теченье подходило,

И лодок неизвестных караваны

К нам повернули белые ветрила.

Подумав, что об Индии желанной

Сюда молва, быть может, доходила,

Мы духом наконец приободрились

И к смуглым незнакомцам устремились.

76

Хотя они и были эфиопы,

Но кое-что нам все же объяснили.

Мы в их речах без трудности особой

Арабских слов немало уловили.

Туземцы привечали нас без злобы,

Мы их одежды рассмотреть спешили.

Их головы тюрбаны украшали,

А чресла их повязки прикрывали.

77

С трудом слова арабов подбирая,

Туземцы нам охотно объяснили,

Что часто, океан пересекая,

Купцы у них богатые гостили.

В больших ладьях по морю приплывая,

Немало им товаров привозили.

На радость нам Мартинш без промедленья

Переводил все эти объясненья.

78

Туземцев речи дух наш укрепили,

Надежду и покой вернули нам.

Рекою Добрых Знаков окрестили

Мы тот поток, что протекает там.

И столп в земле далекой водрузили,

Чтоб пригрозить бушующим волнам.

Тот столп хранил архангел, что когда-то

Был Товии надежным провожатым.

79

И наконец мы время улучили,

Чтоб счистить с килей водорослей ворох.

Мы паруса и снасти подновили

И соскребли с бортов ракушек горы,

Вокруг туземцы толпами бродили

И к нам с приязнью обращали взоры.

Мы искренность сердец их уважали

И на добро добром им отвечали.

80

Недолго мы блаженством наслаждались

На лоне благосклонной к нам природы,

Рамнузии отмщенья мы дождались,

Опять на нас обрушились невзгоды.

И в наши судьбы небеса вмешались,

Так повелось на свете год от года:

Страданья нас годами угнетают,

А радости мгновенно покидают.

81

От гибельной, неведомой болезни

Мои друзья безвинно пострадали.

И у брегов далеких, неизвестных

В страданьях беспримерных умирали.

Представь себе, о властелин любезный,

Что десны гнить внезапно начинали.

И рты страдальцев гниль переполняла

И бедных мореходов отравляла.

82

Тяжелый смрад, что исходил от гнили,

Грозил нам неизбежным зараженьем.

Душой терзаясь, мы не в силах были

Своих друзей избавить от мучений.

Когда бы мы хирурга захватили,

Он удалил бы эти нагноенья,

Ведь нож — он жизнь порою пресекает,

Порой — жизнь обреченным возвращает.

83

Навек в глуши неведомой остались

Друзья несчастий наших и скитаний.

Мы с горьким сердцем с ними расставались,

Кляня суровость наших испытаний.

Как быстро славной жизни дни промчались,

Как скоро все померкли упованья!

Волна морская иль пригорок пыльный

Всегда готовы стать холмом могильным.

84

Покинули мы край тоски и горя,

Решив искать на свете лучшей доли.

И вновь пустились в путь в бескрайнем море,

Чтя государя доблестного волю.

Так к Мозамбику мы приплыли вскоре

И столько настрадались там, что боле

Я не хочу к сим мукам возвращаться

И памяти дней скорбных предаваться.

85

Но все ж, как видно, сжалилось над нами,

Нас пощадив, святое Провиденье.

Желанный отдых мы вкушаем с вами,

Былые муки предаем забвенью.

Душевный мир дарован вам богами,

Здесь тот, кто жив, познает наслажденье,

А мертвый здесь воскреснет, чтобы снова

Познать всю прелесть мира всеблагого.

86

Теперь скажи, властитель справедливый,

Кто, как не мы, морей познал кипенье?

Ты думаешь, Улисс велеречивый

Прошел сквозь столько тягот и мучений?

И сам Эней, герой благочестивый

И вдохновитель дивных песнопений,

Скажу тебе спокойно, без пристрастья,

Не испытал того и сотой части.

87

Ведь славный старец, к влаге Аонийской

Приникший воспаленными устами,

Семь городов и весей ионийских

Втянувший в спор, что тянется веками,

И тот другой, кудесник Авзонийский,

Возлюбленный великими богами,

Что Родину могучую прославил

И память нам о римлянах оставил, —

88

Вещали, как скитались полубоги

Средь Полифема сказочных владений,

К Цирцее приводили их в чертоги,

Сирен прекрасных воскрешали пенье,

Киконов измышляли нам жестоких

И лотос, всем дарующий забвенье,

И на героев беды насылали.

И лоцманов любимых их лишали.

89

То их в Аид зловещий отправляли,

То к Калипсо бросали их в объятья,

То гарпиям их пищу отдавали,

То страшным подвергали их проклятьям.

Так баснями умы они пленяли,

А я же без утайки и изъятья

Поведал ныне правду вам простую,

Что превосходит выдумку любую!"

90

Всех капитан сумел заворожить,

Восторг всеобщий речь его снискала.

И смог король туземный оценить

Тех, кто державе положил начало,

Кто смог врагов смертельных разгромить,

Чью доблесть слава вечная венчала.

Он восхищался мужеством народа

И храбростью бывалых мореходов.

91

Из уст в уста средь свиты расходились

Известия о доблестных скитальцах.

Их мужеству придворные дивились,

Глаз не сводили с гордых португальцев.

Но вот уж над волнами появились

Те кони, коих Фаэтон-страдалец

Не удержал. Они скрывались в море,

И во дворец король вернулся вскоре.

92

Как сладостно звучит повествованье

О мужестве, о дней прошедших славе!

Оно сердца на добрые деянья

Толкает, возвышая честь державы.

И юношей зовет на поле брани,

Их заставляя позабыть забавы,

И зависть в них здоровую рождает

К героям, коих лира воспевает.

93

Сам Александр не столько вдохновлялся

Ахилла незабвенного делами,

Как песней он бессмертной упивался,

Гомера несравненного стихами.

И Фемистокл недаром признавался,

Что Мильтиада боевое знамя

И лавры, что героя увенчали,

Ему никак покоя не давали.

94

И Гама твердо доказать решился,

Что меркнет слава прежних мореходов,

Которыми доныне мир гордился,

Пред подвигом святым его народа.

Когда б великий Август не стремился

Возвысить Мантуанского рапсода,

То вряд ли тот проникся бы желаньем

Воспеть Энея храброго деянья.

95

Родит отчизна наша Сципионов,

И Цезарей, и Августов немало.

Но все ж под лузитанским небосклоном

Еще пора такая не настала,

Когда король бы чтил стиха законы,

Как Август просвещенный, что, бывало,

Слагал стихи о Фульвии несчастной,

Оставленной Антонием напрасно.

96

Пусть Цезарь галлов покорил мятежных —

Война его от муз не отвращала.

Когда он оставлял свой меч железный,

То с твердостью рука перо сжимала.

И Сципион, бесстрашием известный,

Комедией был увлечен немало.

А Александр Гомером упивался,

С поэмами его не расставался.

97

Средь римских и ахейских капитанов

Невежд, глухих к искусству, не водилось.

Средь португальцев только, как ни странно,

К поэзии любовь не воцарилась.

Я повторяю с болью, неустанно,

Что больших бы побед страна добилась,

Когда бы муз прекрасных почитала

И звонких рифм созвучья понимала.

98

Раз нет у нас Гомеров вдохновенных

И песни нам Вергилия невнятны,

Не будет и Энеев дерзновенных,

Ахиллы не свершат свой подвиг ратный.

Сердца людей постигнет омертвенье,

Не воссияет свет им благодатный,

Их души безнадежно огрубеют,

В невежестве постыдном закоснеют.

99

И должен быть наш Гама благосклонным

К тем музам, что дела его воспели

И, движимы любовью прирожденной

К отчизне, ей хвалу сложить сумели.

Он, славной Каллиопой обделенный,

Чуждался муз веселых с колыбели.

Нимф Тежу избегал, не зная рвенья

Героем стать чудесных песнопений.

100

А нимфы Тежу с нежностью внимали

О подвигах и странствиях сказанью,

Мой скромный труд с восторгом восхваляли

И песнь мою встречали с ликованьем.

О, если б и герои понимали,

Что наши лиры, славя их деянья,

Бессмертием их щедро одаряют

И дверь пред ними в вечность отворяют!

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

1

Язычников достойный повелитель

В честь мореходов празднество устроил,

Желая, чтобы христиан властитель

Его своей приязни удостоил.

Он сокрушался, что его обитель

Так далеко заброшена судьбою.

Он предпочел бы близ столбов Алкида

Отдаться лузитанам под эгиду.

2

С восторгом португальцы предавались

Забавам средь друзей иноплеменных.

Охотно рыбной ловлей развлекались,

Как с Клеопатрой некогда Антоний.

Для них пиры богатые давались

Туземцами с радушием исконным.

Плодами их и дичью угощали,

Подарками их щедро одаряли.

3

Но свежий ветер, бурный и задорный,

Звал в океан могучий капитана.

Провизией запасся он проворно,

А тут явился кормщик долгожданный,

И капитан с печалью непритворной

Простился с властелином чужестранным,

Его радушье восхвалил сердечно,

Принес ему обеты дружбы вечной.

4

Просил у короля он дозволенья,

Чтоб каравеллам Лузова народа

Был вход всегда открыт без затрудненья

В его державы ласковые воды.

И в дружеском желал расположенье,

Чтоб крепло государство год от года,

Чтоб процветал народ великодушный,

Премудрому властителю послушный.

5

Сказав еще немало слов любезных,

Сердечно Гама с королем простился

И в край Авроры, юной и прелестной,

По водам бесконечным устремился,

Взял верный курс немедля кормщик честный,

Весь флот его приказам подчинился,

И двинулась могучая армада

В край красоты, богатства и отрады.

6

Взлетая на волнах, моря Востока

Армада Луза гордо бороздила,

Но вновь задумал Тионей жестокий

Поднять на португальцев злые силы.

Он не хотел их зреть в краю далеком,

Близ колыбели ясного светила.

Ругал он племя Луза в озлобленье,

Решив прервать армады продвиженье.

7

Небес высоких всемогущей волей

Род Луза возвышался неуклонно.

Ему желало небо лучшей доли,

Чтоб новый Рим создать из Лиссабона.

И, распаляясь злобою все боле,

Сошел с Олимпа Вакх неугомонный

И в царство океанское спустился,

К Нептуновым чертогам устремился.

8

Пройдя сквозь вод таинственных глубины,

Узрев валов стремительных рожденье,

Спустился хитрый Вакх на дно пучины

И устремился к гротам сокровенным.

Морских божеств огромные дружины

Там обитали средь стихии пенной.

На дне твердыни градов возвышались,

А в них богов чертоги размещались.

9

Кругом песка серебряного груды

Дно моря-океана устилали.

И башни лучезарные повсюду

Подводные пространства украшали.

Таинственным сияньем изумруды

Владения Нептуна озаряли.

Хрусталь с алмазом в блеске состязался,

Сиянием цветным переливался.

10

А на вратах Нептуновых чертогов

Жемчужины и золото сияли.

Кругом скульптуры чередою строгой

Взгляд дерзостного Вакха поражали.

И древний хаос пред очами бога