Маленькая Пэгги собирала яйца с величайшей осторожностью. Она ворошила солому рукой до тех пор, пока ее пальцы не натыкались на что-то твердое и тяжелое, стараясь не обращать внимания на склизкие куриные катыши. Мама ведь никогда не морщилась при виде пеленок, загаженных детьми постояльцев. Даже если эти катыши были мокрыми, тянучими и заставляли пальцы девочки слипаться, Пэгги терпеливо раздвигала солому, брала яйцо в руку и вынимала его из лукошка. Все это проделывалось стоя на неустойчивой табуретке, чтобы дотянуться до места, находящегося гораздо выше ее головы. Мама говорила, что она еще слишком мала для сбора яиц, но малышка Пэгги доказала, что это не так. Ежедневно она ощупывала каждое лукошко и добывала все-все, до последнего яйца.

Каждое яйцо, повторяла она про себя еще и еще раз. Я должна дотянуться до каждого из них.

Тут Пэгги оглянулась на северо-восточный угол, самое темное место во всем курятнике, где на своем лукошке сидела Чертова Мэри, похожая на кошмар самого дьявола и ненавидяще сверкающая злобными глазками, говоря: Иди сюда, девочка, и дай мне ущипнуть тебя. Я хочу кончик твоего пальца, может даже большого пальца, а если ты подойдешь достаточно близко и попытаешься забрать мое яйцо, то мне достанется и кусочек твоего глаза. У большинства животных сердечный огонь не такой уж сильный, но Чертова Мэри была сильна и прямо дымилась от злости ядовитым дымком. И никто кроме маленькой Пэгги не мог увидеть этого. Чертова Мэри мечтала о погибели для всех людей, но в особенности для одной пятилетней девочки, чему доказательством уже служили несколько шрамов на пальцах Пэгги. По меньшей мере один шрам, и, как бы Папа не утверждал что не видит его, малышка Пэгги помнила как он ей достался и никто не мог обвинить ее, если иногда она забывала ощупать лукошко под Чертовой Мэри, сидевшей на нем как лесной разбойник, собирающийся убить первого человека, который только попытается подойти. Никто ведь особо не осерчает, если иногда она просто позабудет посмотреть туда.

Я забыла. Я смотрела в каждое лукошко, каждое, и если случайно пропустила одно, то я забыла забыла забыла.

Всем ведь известно, что Чертова Мэри мерзкая курица и слишком жадная, чтобы отдавать какие бы то ни было яйца, если они только не безнадежно протухли.

Я забыла.

Когда она принесла лукошко с яйцами домой, Мама еще не успела разжечь огонь. Вода в котле была холодной и малышке Пэгги позволили самой опустить в него яйца одно за другим. Затем Мама подвесила котел на крюк и задвинула прямо на огонь. Когда варишь яйца, то не обязательно ждать, чтобы огонь разгорелся, неплохо получается, даже если огонь совсем слабый. «Пэг» сказал Папа.

Это же имя принадлежало и Маме, но то, как Папа произнес его, не оставляло никаких сомнений, кого он имеет в виду. Он произнес его так, будто хотел сказать: «Ну-малышка-Пэгги-ты-и-влииипла!» и Пэгги, поняв, что ее тайна полностью и окончательно раскрыта, завопила что есть силы:

«Я забыла, Папа!»

Мама обернулась и удивленно посмотрела на нее. Папа, однако, не удивился вовсе. Одну руку он прятал за спиной и Пэгги казалось, что она видит в ней яйцо, проклятое яйцо Чертовой Мэри. «Что ты забыла, Пэгги?» спросил Папа мягким голосом. И тут Пэгги поняла, что она самая глупая девочка на свете. Ее еще ни в чем не обвинили, а она уже в этом созналась.

Но сдаваться так просто она не собиралась. Потому что терпеть не могла, чтобы ее ругали и даже бывала готова в такие моменты закричать, чтобы они отправили ее жить в Англию, где живет Лорд-Протектор «Лорд-Протектор – глава государства в Англии в период Протектората (первый Протектор-Оливер Кромвель). „PROTECTOR“ значит по-английски также „покровитель“». А достаточно было взглянуть в глаза Папе, чтобы понять, что Покровитель ей сейчас не помешал бы. Поэтому, состроив свою самую невинную рожицу, она сказала: «Я не знаю, Папа».

«Так что ты забыла?» опять поинтересовался Папа. "Гораций, – забеспокоилась Мама. «Скажи в чем дело. Если она виновата, то так и скажи, и нечего тянуть резину.»

«Я только один раз забыла, Папа. Она противная старая курица и она меня ненавидит.»

Папа медленно и тихо повторил «Только один раз?» и вытащил руку из-за спины. В ней было не одно яйцо, а целое лукошко, наполненное раздавленными засохшими яйцами, перемешанными с сеном, кусочками скорлупы и дохлыми цыплятами.

«Вовсе не обязательно было притаскивать сюда эту гадость перед завтраком».

«Больше всего меня бесит не то, в чем она провинилась, а то, что она научилась врать».

«Ничего я не научилась, ничего я не врала!» пыталась кричать малышка Пэгги. То, что получалось, больше напоминало плач, хотя только вчера она твердо решила завязать с хныканьем на всю жизнь. «Вот видишь, она уже чувствует себя наказанной». «Она чувствует себя пойманной и ты слишком распустила ее. У нее лживая натура. Лучше было ей умереть, как ее маленькие сестры, чем вырасти такой испорченной.»

Малышка Пэгги увидела, как заполыхал от воспоминаний Мамин сердечный огонь и возник образ красивого ребенка в маленькой люльке, потом еще одного, не такого красивого. Это была Мисси, вторая дочь, она умерла от тифа. Никто из взрослых не прикасался к ней кроме Мамы, которая сама еще в то время не оправилась после болезни и поэтому ничем не могла помочь. Малышка Пэгги подумала, что зря это отец вспомнил о сестрах, потому что хотя мамин сердечный огонь и пылал, лицо ее сделалось ледяным. «Это самая мерзкая вещь из всех, которые мне приходилось слышать».

Сказав это, она взяла лукошко и вышла.

«Чертова Мэри укусила меня за руку», – пожаловалась малышка Пэгги. «Посмотрим, что кусается больнее» сказал Папа. «За то, что ты оставляла яйца, получишь одну розгу. Эта помешанная курица действительно могла показаться страшной такой малявке как ты. Но за то что врала, получишь целых десять».

От этих новостей Пэгги заревела уже вполне искренне. Отец был неумолим и никогда не скупился, когда дело касалось розог. Папа достал ореховый прут с верхней полки. Он хранил его там с тех пор, как Пэгги сожгла предыдущий в печке.

«Лучше бы я услышал от тебя большую горькую правду, чем маленькую и приятную ложь» сказал он и наклонившись ударил розгой по бедрам. В-ж-жик, в-ж-жик, в-ж-жик. Она считала удары и каждый жалил ее прямо в сердце, потому что они были полны гнева. И причиной этого гнева была не только она. Как и всегда, она лишь отчасти была причиной того, что папин сердечный огонь пылал так неистово. Папино отвращение к лживости имело глубокие корни и пряталось в самых глубоких уголках его памяти. Малышка Пэгги всего толком не понимала, уж очень оно было запутано и смутно, да и сам Папа всего толком не понимал. Дело было в какой-то леди и эта леди была не Мама. Вот и все, что было ей открыто. Папа всегда думал об этой леди, когда дела шли наперекосяк. Когда непонятно отчего умерла маленькая Мисси, потом ее сестра, которую тоже звали Мисси, заболела тифом; когда сгорел амбар и погибла корова: он всегда вспоминал о ней. Тогда он начинал говорить о том, что ненавидит лживость и орешниковая розга становилась особенно тяжелой в его руке. Он говорил, что лучше услышал бы горькую правду, но малышка Пэгги знала, что существует такая правда, которую он никогда не захочет услышать, и Пэгги никогда не прокричит ее, пусть он хоть сломает свою розгу. Каждый раз, когда ей приходило в голову рассказать об этой леди, она видела отца мертвым и это удерживало ее. К тому же леди была совсем раздета и если она примется болтать о голых людях, то ее уж точно выдерут. Малышка Пэгги терпела и плакала, пока у нее не потекло из носа. Наконец Папа вышел из комнаты, а Мама начала накрывать завтрак для кузнеца, постояльцев и работников. Никто уже не обращал на нее внимания, и хотя целую минуту она кричала даже еще громче, чем во время порки, это было бесполезно. В конце концов она успокоилась, встала с сундука и волоча одеревеневшие ноги отправилась к Дедушке чтобы разбудить его.

Как и всегда, Дедушка выслушал ее и сказал:

«Знаю я эту Чертову Мэри. Раз пятьдесят уже говорил твоему отцу, чтобы он свернул ей шею. Эта ненормальная птица каждую неделю начинает беситься, бьет свои яйца и убивает собственных цыплят. Только ненормальные убивают своих.»

«Папа хотел убить меня!»

«Мне кажется, все не так страшно, если ты еще способна ходить.»

«Но я не могу ходить хорошо!»

«Ага, я вижу, ты калека считай на всю жизнь. Но послушай, что я тебе скажу: сдается мне, что твои родители сейчас больше сердятся друг на друга. Может, тебе лучше будет просто исчезнуть на пару часов».

«Жаль, что я не могу стать птичкой и улететь». «Однако, было бы здорово найти такое место, где никто не стал бы тебя искать. Есть у тебя такое место? Нет, мне тоже не говори, не порть все дело. Просто уходи туда на время. Но учти, место должно быть безопасным, не в лесу, где Краснокожий сможет забрать твой скальп, не такое, откуда можно свалиться и не маленькая дырка, в которой ты можешь застрять». «Оно большое, низкое и не в лесу».

«Ну так беги туда, Мэгги!»

Она скорчила рожицу, как и всегда, когда Дедушка дразнился. Достала свою куклу Баги «Баги (BUGY) – привидение, пугало.» и сказала зловещим приведенческим голосом:

«Ее зовут Пэгги!»

«Ну, хорошо, Пигги „Пигги (PIGGY) – свинка“, если тебе так больше нравится».

Малышка Пэгги хлопнула куклой по дедушкиной коленке. «Когда-нибудь эта твоя Баги слишком увлечется, подхватит грыжу и помрет». Но Баги плясала перед его носом и настаивала:

«Не Пигги, Пэгги!»

"Ну хорошо, Пагги, иди в свое тайное место и если кто-нибудь скажет:

«Мы хотим разыскать эту девочку!» я отвечу: «Я знаю где она. Она вернется назад, когда здесь будет все в порядке»."

Малышка Пэгги побежала к двери хижины, потом остановилась, обернулась и сказала:

«Дедушка, ты самый лучший взрослый в мире!»

«У твоего Папы совсем другое мнение обо мне, но это связано с одной орешниковой розгой, которой я частенько пользовался. А теперь беги.» Она опять остановилась и перед тем, как закрыть дверь, прокричала: «Ты единственный хороший взрослый!», надеясь, что это услышат в доме. Затем побежала через сад, за коровье пастбище, в лес на холме и по тропинке к весеннему домику, служащему погребом в теплое время года.