Сказитель еще хорошо помнил те времена когда в здешних местах можно было забравшись на дерево увидеть девственные леса, раскинувшиеся более чем на сто квадратных миль вокруг. Времена, когда дубы жили более века и их разросшиеся стволы образовывали настоящие древесные горы. Времена, когда листья над головой были так густы, что в некоторых местах земля была голой из-за отсутствия света.

Этот мир вечных сумерек теперь ушел в прошлое. До сих пор еще оставались области первозданного леса, где неслышно как олени бродили Краснокожие и у Сказителя было ощущение, что он находится в соборе самого почитаемого Бога. Но подобные места были так редки, что за весь последний год странствий Сказителю так и не удалось найти такого места, где можно было бы залезть на дерево и увидеть лес без конца и края. Вся страна, лежащая между Хио и Уоббиш была заселена, хотя и не так сильно как в Европе, и даже сейчас, со своего насеста, расположенного на самой верхушке ивы, Сказитель видел как несколько дюжин очагов выбрасывали столбы дыма в холодный осенний воздух. И во всех направлениях гигантские участки леса были выкорчеваны, земля распахана и засеяна, урожай выращен и собран. Так что земля, которую когда-то гигантские деревья скрывали от небесного ока, лежала теперь ощетинившись стерней и ждала, когда зима укроет ее от позора. Сказитель вспомнил привидевшегося ему хмельного Ноя, которого он некогда вырезал как иллюстрацию к изданию Книги Бытия для воскресных школ шотландской церкви. Ной был наг, с безвольно открытым ртом и все еще зажатой в пальцах полупустой чашей, неподалеку издевательски хохотал Хам; и еще кто-то неизвестный с Шемом, спешившие одеть своего отца. С внезапным волнением Сказитель вдруг понял, что именно сейчас сбывается это предсказанное в Писании пророчество. Это он, Сказитель, усевшись на верхушке дерева, видит обнаженную землю, оцепеневшую в ожидании целомудренного покрова зимы. Он мог только надеяться на исполнение этого пророчества, но никак не предполагал увидеть что-либо подобное собственными глазами. Или, может так статься, что притча эта все же не являлась символом нынешнего времени. Почему бы и не наоборот. Может, вспаханная земля – это символ пьяного Ноя?

Когда Сказитель добрался до земли, то уже полностью пришел в себя. Он размышлял и размышлял, пытаясь раскрыть видениям свое сознание, что необходимо, чтобы стать хорошим прорицателем. И каждый раз, когда ему казалось, что он крепко и надежно ухватил что-то, оно уплывало и изменялось. Он слишком цеплялся за каждую мысль, в результате все дело тормозилось и он оставался как и прежде в полной неуверенности. У подножья дерева он раскрыл свою сумку и достал оттуда Книгу Притч, впервые открытую им в восемьдесят пятом году для Старого Бена. Осторожно расстегнул застежку переплета, закрыл глаза и провел руками по страницам. Открыв глаза, он обнаружил, что его пальцы лежат на Адских Притчах. Конечно, очень подходяще. Его палец коснулся двух притч, обе написаны его собственной рукой. Первая не имела значения, другая же казалась подходящей. «Глупец видит не то дерево, что видно мудрецу.»

Тем не менее, чем больше он старался понять смысл этой притчи применительно к его размышлениям, тем меньше видел связи с ними, разве что упоминание о деревьях имело какое-то отношение к нему. В конце концов он вернулся к первой поговорке: «Если глупец начнет бороться со своей глупостью, то станет мудрецом.»

Ага. Это уже кое-что. Это был глас пророчества, записанный им еще до начала своих странствий, во времена прежней жизни в Филадельфии. В ту ночь, когда Книга Притчей впервые ожила для него и он увидел, как горящие буквы слагаются в слова, которые должны быть записаны. Ночь эту он провел без сна, пока свет восходящего солнца не залил пылающую страницу. Старый Бен, как всегда по утрам ворчливый, с грохотом спустился вниз по лестнице, понюхал воздух и сказал: «Я надеюсь, ты не пытался спалить дом, Билл?» «Нет, сэр», отвечал Сказитель. «Но мне было видение о том, что Господь хотел сказать в Книге Притчей и я записал его.» «Ты совсем одурел с этими своими видениями», сказал Старый Бен. «Истинные видения исходят не от Бога, а из сокровенных уголков человеческого сознания. Если тебе захочется, можешь записать это как притчу. Мысль слишком агностическая, чтобы я мог использовать ее для Альманаха Бедного Ричарда». «Взгляните сюда», сказал Сказитель.

Старый Бен посмотрел и увидел, как гаснут последние язычки пламени. «Что ж, это действительно отличный фокус с буквами. И ты еще утверждал, что не имеешь никакого отношения к магическому искусству». «Но я действительно не колдун. Просто Бог даровал мне это видение». «Бог или дьявол? Если тебя окружает свет, Билл, откуда тебе знать, слава ли это Господня или адский пламень?»

«Я не знаю», сказал Сказитель, все больше и больше сомневаясь в себе. Ведь он был очень молод, не достиг даже тридцати лет, и легко приходил в смущение перед лицом великого человека."

«Или, может, правда действительно открылась тебе, раз ты жаждешь ее так сильно?», Старый Бен покачивал головой, пытаясь разглядеть страницы Книги Притчей через малые стекла своих бифокальных очков. «Буквы прямо-таки выжжены. Забавно, не правда ли, меня называют волшебником, хотя я им не являюсь, а ты, настоящий волшебник, отказываешься признавать это». «Я прорицатель. Ну… хотел бы им стать».

«Я поверю в это, Билл Блэйк, не ранее чем исполниться хотя бы одно из твоих пророчеств».

Все последующие годы Сказитель ждал полного исполнения какого-нибудь из своих пророчеств. Но когда, казалось, это происходило, из глубин его памяти звучал голос Старого Бена, предлагающий иные объяснения, насмехающийся над ним за то, что он так страстно желает обнаружить связь между пророчеством и реальностью.

«Пророчества не сбываются», сказал бы Старый Бен. «Они могут быть полезными – это верно. Твой разум может находить зависимости между различными вещами и это может приносить пользу. Но сбывшееся пророчество – это совсем другое дело. Это означает, что ты отыскал закономерность, существующую независимо от того, понимаешь ли, замечаешь ли ты ее. И я должен сказать, что в моей жизни я не встречал такой закономерности. Были времена, когда я подозревал, что таких закономерностей вообще не существует и все связи, соединения, зависимости и подобия лишь порождения разума и не имеют смысла».

«Так почему же земля не растает у нас под ногами?», спросил Сказитель. «Потому что мы ухитряемся убедить ее удержать наши тела на себе. И еще из-за сэра Исаака Ньютона. Он был таким чертовски убедительным малым. И даже если люди сомневались в том, что он говорит, земля-то верила и продолжала держаться на месте». Старый Бен рассмеялся. Он никогда не мог заставить себя поверить хотя бы собственному скептицизму.

И теперь, сидя с закрытыми глазами у подножия дерева, Сказитель пытался связать притчу о Ное со Старым Беном. Очевидно, Старый Бен был Хамом, видевшим обнаженную истину, ничтожную и постыдную, и высмеивавшим ее, в то время как все почтительные сыны Церкви и Университета спешили истину вновь прикрыть, чтобы не было видно сколь она жалка. Так, чтобы мир продолжал считать истину цельной и величественной, не видя ее в момент обнажения скрытой слабости.

Вот в чем состоит толкование притчи. И исполнение пророчества. Когда мы видим истину, она смешна, и желающий служить истине не должен пытаться увидеть ее воочию.

В то мгновение, когда ему наконец открылось это, Сказитель вскочил на ноги. Он должен найти кого-нибудь, чтобы рассказать о своем великом открытии, пока он сам еще в него верит. Ведь в притче из его Книги сказано:

«Сосуд удерживает, фонтан отдает». Если он не сможет поделиться с кем-нибудь своей историей, она станет затхлой и лежалой, она засохнет внутри него, в то время как если ее пересказать, она останется свежей и значимой. Как это сделать? Лесная дорога, лежавшая неподалеку, вела к большой белой церкви с высокой как дуб колокольней – он видел ее не далее чем в миле от дерева, на котором сидел. Она была первым таким большим зданием, которое он видел после Филадельфии. Большое здание, построенное только для того, чтобы в нем могло собираться множество людей, означало, что здешний народ считает, что у них найдется достаточно места для вновь прибывших. Добрая примета для странствующего рассказчика историй, который живет, полагаясь на щедрость незнакомых людей, могших пустить его к себе и накормить, хотя ему нечем заплатить кроме того, что содержалось в его Книге и его голове, пары сильных рук и выносливых ног, которые прошагали уже десять тысяч миль и послужат ему как минимум еще на пять тысяч.

Дорога была разбита фургонами, а значит, использовалась часто, и в выбоинах была укреплена досками, образующими покрытие достаточно крепкое для того, чтобы фургоны не завязали в размокшей от дождя почве. Так что, похоже, это место скоро станет городом, не так ли? Но большая церковь не обязательно означала открытость, она могла свидетельствовать и о непомерных претензиях. Во всех рассуждениях всегда таится опасность, подумал Сказитель: существуют сотни возможных следствий каждой причины и сотни возможных причин каждого следствия. Он подумал, не записать ли ему эту мысль в Книгу и решил, что не стоит. В ней не было ничего, несущего отпечаток его души, и никаких божественных или дьявольских отметин. Она не являлась откровением, он дошел до нее сам. А значит, не могла быть ни пророчеством, ни истиной. Дорога упиралась в обширное пастбище у реки. Сказитель догадался о реке заранее по запаху текущей воды – у него было хорошее обоняние. Вокруг пастбища были разбросаны несколько домов, но самым большим из них был окрашенный в белое дощатый двухэтажный дом с вывеской «Вивер». Теперь, увидев дом с вывеской, Сказитель понял, что живущие в нем люди хотят, чтобы никогда не бывавшие здесь ранее проезжие узнавали это место, а это было все равно, что прямо сказать, что дом открыт для всех. Поэтому Сказитель подошел прямо к дому и постучал.

«Минуту!», крикнул кто-то изнутри. Сказитель подождал на крыльце. Над ним висело несколько корзинок со свисающими пучками различных трав. Сказитель узнал некоторые из них, пригодные для различных магических умений, таких как исцеление, обнаружение, завораживание и напоминание. Он также увидел, что если на них посмотреть со стороны двери, то они образуют тщательно выделанный оберег. Он был так старательно сплетен, что Сказитель вначале присел на крыльцо, а потом даже и прилег на него, чтобы разглядеть узор получше. Разноцветные линии были нанесены на корзинки точно в нужных местах, так что это не было случайностью. Над дверью действительно висел прекрасно сплетенный оберег, направленный прямо на дверной проем. Сказитель попытался понять, почему кто-то изготовил такой мощный охранный амулет и в то же время попытался его укрыть. Что ж, возможно в этих местах Сказитель был единственным, кто был способен заметить подобную вещь. Он все еще лежал на полу, ломая себе голову над этой загадкой, когда дверь открылась и появившийся в ней мужчина сказал: «Похоже, ты сильно утомился, незнакомец?».

Сказитель вскочил на ноги. "Я любовался вашим узором из трав, сэр.

Настоящий воздушный сад".

«Это все моя жена», сказал мужчина. "Все время хлопочет вокруг них.

Пустая трата времени."

Врет он или нет? Сказитель решил, что нет. Ведь хозяин не пытался скрыть, что корзины образуют оберег и стелющиеся стебли закреплены так, чтобы сохранять его форму. Он просто не знал этого. Кто-то – возможно, жена, если это был ее сад, – возвел защиту вокруг дома и хозяин дома ничего об этом не знал.

«Мне кажется, они выглядят неплохо», заметил Сказитель. «Я удивлялся, как мог кто-то попасть сюда, хотя я не услышал шума от фургона или лошади. Но глядя на вас, я догадываюсь, что вы пришли пешком». «Так оно и было, сэр», подтвердил Сказитель.

«И ваш мешок не выглядит очень увесистым, так что похоже на то, что продать вам нечего».

«Я не торгую вещами, сэр», ответил Сказитель.

«Чем же тогда? Чем же еще можно торговать, кроме вашей?» «Работой, например», сказал Сказитель. «Еду и ночлег я могу отработать» «Вы слишком стары, чтобы быть бродягой» «Я родился в пятьдесят седьмом, так что до семидесяти* мне осталось еще добрых семнадцать лет. Кроме того, я обладаю еще несколькими различными дарами».

Тут ему показалось, что его собеседник содрогнулся. И произошло это не с его телом. Просто его глаза похолодели, когда он произнес:

«Пока наши сыновья еще слишком малы, мы с женой делаем здесь всю работу. И не нуждаемся ни в чьей помощи».

Теперь за ним появилась женщина, еще достаточно молодая, чтобы лицо ее, хотя и выглядевшее серьезным, не было обветренным и загрубевшим. В руках она держала ребенка. Она сказала мужу: «Армор, сегодня за ужином у нас найдется место еще на одного человека».

Но лицо ее мужа застыло в упрямой гримасе. "Моя жена великодушнее меня, незнакомец. Я скажутебе прямо.Тыговорил о том, что семьдесят лет – нормальная длительность человеческой жизни в Библии. своих особых дарах, и я знаю, что ты имеешь в виду владение скрытыми силами. У нас христианский дом, и такой работы ты здесь не найдешь.

" Сказитель посмотрел тяжелым взглядом вначале на него, а потом, немного мягче, на его жену. Значит, вот как обстоят тут дела. Она делает такие обереги и заклятья, и в то же время должна прятать их от собственного мужа, который и слышать не хочет о таких вещах. Интересно, что станет с женой, если муж когда-нибудь узнает правду. Этот человек – кажется, Армор? – не похож на убийцу, но трудно сказать, на какое насилие способен человек при внезапном приступе ярости.

«Я понимаю вашу осторожность, сэр», сказал он. «Я знаю, что у вас сильные защитные заклятия. Одинокие путники в наших местах не ходят пешком. Один тот факт, что вы еще носите свой скальп, указывает на то, что у вас есть надежная зашита от Краснокожих». Сказитель ухмыльнулся и стащил шляпу с головы, обнажив сверкающую лысину. «У меня есть свой способ обороняться от Краснокожих: я всегда могу ослепить их сверканием солнца на моей голове. Они не смогут получить хорошей награды за мой скальп».

«По правде говоря», сказал Армор, «Краснокожие в этих местах куда более миролюбивы, чем обычно. Их одноглазый Пророк построил себе город на другой стороне Уоббиш, где учит Краснокожих не пить спиртного».

«Это хороший совет для любого человека», сказал Сказитель. И подумал: интересно, Краснокожий, называющий себя пророком. «Пока я не покинул этих мест, я должен перекинуться парой слов с ним». «Он не станет говорить с вами», сказал Армор. «По крайней мере, пока вы не измените цвет своей кожи. Он не разговаривает с Белыми с тех пор, как у него было видение несколько лет назад».

«И что, он убьет меня, если я попробую?»

«Не думаю. Он учит своих не убивать Белых людей».

«Тоже неплохой совет», заметил Сказитель.

«Неплохой для Белых, но для Краснокожих он может оказаться не таким уж полезным. Есть люди вроде так называемого Губернатора в Картхэдж-Сити, желающие всем Краснокожим вне зависимости от того, мирные они или нет, только самого наихудшего». Неприязнь не покинула лица Армора, но все же он говорил, и говорил чистосердечно. Сказитель уважал людей, разговаривающих прямо и не лукавя даже с теми, кого считают врагами. «И все же, не все Краснокожие прислушиваются к миролюбивым словам Пророка. Те, кто идут за Та-Кумсавом, приносят много хлопот людям в низовьях Хио, из-за чего многие уходят на север в верхнюю Уоббиш. Так что у вас не будет недостатка в домах, где примут нищего бродягу, – можете поблагодарить за это Краснокожих». «Я не нищий, сэр», сказал Сказитель. «Как я уже говорил вам, я готов работать».

«При помощи этих ваших даров и тайных уловок, не сомневаюсь». Враждебность хозяина была полной противоположностью вежливому гостеприимству его жены. «А в чем ваш дар, сэр?», спросила она. «По вашей речи понятно, что вы образованный человек. Вы случайно не учитель?» «О моем даре можно догадаться по моему имени», сказал он. «Сказитель. У меня дар к рассказыванию историй».

«К выдумыванию их? В этих местах мы зовем это ложью» – чем более жена старалась быть дружелюбной к Сказителю, тем враждебнее становился муж. «У меня дар к запоминанию историй. Но я рассказываю только те, в которые сам верю, сэр. И меня трудно убедить. Если вы расскажите мне свои истории, я расскажу вам свои, и в результате мы оба станем богаче, хотя ни один из нас не потеряет того, с чем начал».

«Нет у меня никаких историй», сказал Армор, хотя уже успел рассказать одну историю о Пророке, и еще одну о Та-Кумсаве. «Печально слышать, если это так. Возможно, я пришел не в тот дом», – Сказитель видел, что этот дом и впрямь неподходящее место для него. Даже если Армор смягчится и впустит его, он все равно будет постоянно окружен подозрительностью, а Сказитель не мог жить в месте, где люди все время смотрят на тебя недоверчиво. «Доброго дня вам». Но Армор не собирался позволить ему так просто уйти. Он принял слова Сказителя за вызов. «Почему же это печально? Я живу обычной тихой жизнью». «Ничья жизнь не может быть обычной», ответил Сказитель. «И если кто-нибудь говорит это мне, то это история такого рода, каких я никогда не рассказываю».

«Так ты назвал меня лжецом?», вызывающе спросил Армор. «Я просто спросил, не знаете ли вы такого места, где мой дар мог бы быть уважаем?»

Сказитель увидел, как, незаметно от Армора, жена скрестила пальцы правой руки в знаке умиротворяющего заклятья, а левой рукой взяла его за запястье. Это было проделано мастерски и, видимо, сразу подействовало на мужа, потому что он заметно расслабился, когда она сделала шаг вперед и ответила «Друг», сказала она. «Если ты пойдешь по тропинке за вон тем холмом и пройдешь по ней до конца, через два ручья с мостками, то попадешь к дому Алвина Миллера и я знаю, что он примет тебя». «Ха», сказал Армор.

«Благодарю вас», сказал Сказитель. «Но откуда вы можете это знать?» «Они позволят вам оставаться столько, сколько захотите и никогда не прогонят если вы будете готовы помогать в работе». «Я всегда готов помочь, миледи», сказал Сказитель.

«Всегда готов?» сказал Армор. "Никто не может быть готов помочь всегда.

Я думал ты всегда говоришь правду."

«Я всегда говорю то, во что верю. Правда ли это, я могу судить не более чем любой другой человек.»

«Тогда почему ты зовешь меня „сэр“, хотя я не рыцарь, и зовешь ее „миледи“, хотя она такой же простой человек, как и я?» «Просто я не верю во все эти королевские рыцарские штучки, вот почему. Король называет человека рыцарем, потому что жалует ему эту честь, при этом не важно настоящий он рыцарь или нет. И все эти дамочки зовутся „леди“ за то, чем они занимаются между королевскими простынями. Так дворяне используют слова – в них нет и половины правды. Но ваша жена, сэр, поступает как настоящая леди, милосердная и гостеприимная. И вы, сэр, ведете себя как настоящий рыцарь, защищающий свои владения от самой страшной для вас опасности».

Армор громко рассмеялся: «Ты говоришь так сладко, что я готов побиться о заклад: тебе придется сосать соль не менее получаса, чтобы избавиться от сладости во рту».

«В этом и состоит мой дар», сказал Сказитель. «Но когда наступает для этого время, я могу говорить и иначе, причем совсем не сладко. Доброго дня вам, вашей жене, вашим детям и вашему христианскому дому». Сказитель вышел на зелень пастбища. Коровы не обратили на него внимания, потому что он сделал знак защитного заклятия, постаравшись, чтобы Армор его при этом не увидел. Потом Сказитель решил немного посидеть на солнышке, чтобы дать мозгам прогреться и додуматься до чего-нибудь дельного. Но ничего не получалось. В полдень ему никогда не удавалось придумать что-нибудь достойное. Как говорится в пословице: «Думай утром, действуй в полдень, ешь вечером, спи ночью». Слишком поздно, чтобы думать. И слишком рано, чтобы есть.

Он отправился по дорожке к церкви, стоящей на верхушке изрядных размеров холма. Если б я был настоящим пророком, подумал он, я бы знал, что делать. Я знал бы, оставаться ли мне здесь на день, на неделю или на месяц. Я знал бы, станет Армор моим другом, как я надеюсь, или врагом, чего я опасаюсь. Я знал бы, добьется ли его жена когда-нибудь права использовать свои способности в открытую. Я знал бы, доведется ли мне встретиться с этим индейским пророком лицом к лицу.

Но он понимал, что все это не имеет значения. Это был род видения, используемый ведунами – он не единожды видел, как они проделывают это, и каждый раз это наполняло его ужасом, потому что он понимал, как плохо для человека знать слишком много о своем жизненном пути. Нет, желанным даром для него было пророчество, способность видеть не маленькие дела мужчин и женщин в их закутках мира, а великое развитие событий по пути, указанному Господом. Или Сатаной – Сказитель не делал различий, так как оба они хорошо знали, что собираются делать с этим миром, и поэтому каждый из них должен был знать кое-что и о будущем. Конечно, приятнее было бы слышать голос Господа. Все дела дьявола, которых ему довелось коснуться в своей жизни, причиняли ему боль тем или иным путем.

Дверь церкви была распахнута в этот теплый осенний день и Сказитель проник внутрь вместе с целым сонмом мух. Внутри церковь была так же красива, как и снаружи – определенно церковь шотландского обряда, это чувствовалось – но слишком светло-радостная при этом, сверкающее, воздушное место, с побеленными стенами и застекленными окнами. Даже скамьи и кафедра были из светлого дерева. Единственным темным предметом в церкви был алтарь. Поэтому он сразу бросался в глаза. И, поскольку Сказитель обладал даром видеть подобные веши, он заметил следы от прикосновения чего-то жидкого к поверхности алтаря.

Медленно он направился к алтарю. К алтарю, потому что ему было необходимо знать наверняка; и медленно, потому что вещам подобного рода было не место в христианской церкви. Еще ближе, да, он не ошибся. Те же самые отметины он видел в Де-Кэйне на лице человека, замучившего собственных детей до смерти и обвинившего в этом Краснокожих. Те же следы он приметил и на мече, обезглавившем Джорджа Вашингтона. Они были похожи на тонкую пленку мерзкой воды, невидимой до тех пор, пока не посмотришь на нее под особым углом и при особом освещении. Но Сказитель всегда мог видеть ее – его глаз тоже был особым.

Он протянул руку и осторожно дотронулся пальцем до самой заметной отметины. И ему пришлось приложить все свои силы, чтобы не отдернуть руку сразу же, так сильно она обожгла, заставив его руку содрогнуться до самого плеча.

«Добро пожаловать в дом Господа», произнес голос. Сказитель, посасывая свой сожженный палец, обернулся, чтобы увидеть говорившего. Он был одет, как священник шотландской церкви, – пресвитерианин, как говорят они здесь, в Америке. «Вам попала заноза?», спросил священник.

Было бы легче всего просто сказать, да, это заноза. Но Сказитель рассказывал только те истории, в которые верил. «Отец мой», сказал он. «Дьявол прикасался к вашему алтарю.» Угрюмая улыбка пастора тотчас же исчезла. «Как можете вы узнать отпечаток рук дьявола?»

«Это дар Божий», сказал Сказитель. «Видеть».

Священник посмотрел на него пристально, как бы раздумывая, верить ему или нет. «Тогда можете ли вы узнать место, которого касался Ангел?» «Я думаю, что смогу увидеть следы там, где действовали силы добра. Я видел такие следы прежде».

Священник замолк с таким видом, будто ему хочется задать один очень важный вопрос, но он боится ответа. Затем он вздрогнул, явно отказавшись от желания узнать истину, и проговорил презрительно. «Чепуха. Вы можете дурачить простых людей, но я получил образование в Англии и меня невозможно ввести в заблуждение болтовней о скрытых силах». "О", сказал Сказитель. «Вы образованный человек». «Как и вы, судя по вашей речи», сказал священник. «Я полагаю, юг Англии».

«Королевская Академия Искусств», сказал Сказитель. «Я обучался гравировке. И поскольку вы принадлежите к церкви шотландского обряда, я бы осмелился предположить, что вы видели мою работу в книге для воскресных школ».

«Я никогда не замечаю подобных вашей», сказал священник. «Гравюры – это просто трата бумаги, которую следовало бы отвести словам, несущим Истину. Если, конечно, на них не изображено то, что художник видел собственными глазами, например, человеческая анатомия. Но то, что возникло в воображении художника, имеет не более ценности в моих глазах, чем то, что я вообразил себе сам».

Сказитель попытался продолжить эту мысль: «А что если художник является пророком?»

Священник полуприкрыл глаза. «Дни пророков окончены. Все, называющие себя пророками, шарлатаны, вроде этого языческого отступника – одноглазого пьяницы-Краснокожего. И я не сомневаюсь, что если бы Бог наделил даром пророчества хотя бы одного художника, мы вскоре получили бы кучу художников и маляров, желающих слыть пророками, особенно если это дает им неплохую оплату».

Хотя Сказитель и старался быть вежливым в разговоре, он не хотел уклониться от скрытого обвинения, выдвинутого священником. «Человеку, который проповедует Слово Божие, получая за это оплату, не стоит упрекать других, пытающихся заработать на жизнь, неся правду людям». «Я был рукоположен», сказал священник. «А художников никто не посвящает в сан. они посвящают себя сами».

Этого ответа Сказитель и ожидал. Священник спрятался за формальным обрядом, когда почувствовал, что без этого прикрытия его идеи не способны устоять. И раз уж разговор зашел об обрядах, то разумные доводы ничего не значили; Сказитель вернулся к более насущной теме. «Дьявол касался этого алтаря», сказал он. «И когда я прикоснулся к алтарю в том же месте, оно обожгло мой палец».

«Но почему-то никогда и ничто здесь не обжигало моих пальцев».

«Я так и подумал», сказал Сказитель. «Ведь это вы были рукоположены». Сказитель не пытался скрыть насмешку в своем голосе, и это заметно разозлило священника, вздрогнувшего от гнева. Когда люди злились на Сказителя, это не беспокоило его. Ведь это значило, что к его словам прислушивались и наполовину верили. «Ну что ж, если у тебя такие зоркие глаза, скажи мне, касался ли этого Алтаря посланник Господа». Священник явно считал этот вопрос испытанием. И Сказитель понятия не имел, какой ответ с его точки зрения является правильным. И это не имело значения, в любом случае Сказитель не стал бы лгать. «Нет», сказал он. Это был неверный ответ. Священник ухмыльнулся. «Вот значит как? Ты уверен, что этого не происходило?»

Тут Сказителю пришло в голову что, возможно, священник считает, что его собственные руки, руки посвященного, оставляют след Божьей благодати. Он решил проверить свою догадку. «Большинство священников не оставляют следов благодати на предметах, которых касаются. Лишь немногие сподобились достаточной святости».

Но священник имел в виду не себя. «Теперь ты сказал достаточно. Я знаю, что ты мошенник. Убирайся из моей церкви».

«Я не мошенник», сказал Сказитель. «Я могу ошибаться, но я никогда не лгу».

«Человеку, говорящему, что он никогда не врет, я не поверю никогда». «Человеку свойственно подозревать в других собственные пороки», сказал Сказитель.

Лицо священника вспыхнуло от гнева. «Убирайся отсюда, или я вышвырну тебя».

«Я охотно уйду», сказал Сказитель. Он проворно зашагал к двери. «И надеюсь, мне больше никогда не придется войти в церковь, священника которой не волнует то, что алтаря касался Сатана».

«Меня не волнует это, потому что я не верю тебе». «Ты веришь мне», сказал Сказитель. «И еще ты веришь, что его касался Ангел. Это то, что ты считаешь истиной. Но я сказал тебе, что ангел не мог коснуться его, не оставив видимого мною следа. И другого следа, кроме оставленного дьяволом, я здесь не вижу».

«Лжец! Ты сам послан дьяволом, чтобы творить свою черную магию здесь, в доме Господа. Изыди! Вон! Я изгоняю тебя!»

«Я думал, церковники вроде тебя не верят в изгнание бесов».

«Вон!», последнее слово священник прокричал, вены на его шее набухли. Сказитель надел свою шляпу и перешагнул через порог наружу. И услышал, как дверь была громко захлопнута за ним. Он пересек холмистое пастбище, покрытое пожухлой осенней травой и пошел по тропе, ведущей к дому, о котором говорила ему женщина. Где, как она уверяла, его с радостью примут. Сказитель не был так уж в этом уверен. Обычно он пытал счастья три раза и если на третий раз не находил гостеприимного дома, то считал лучшим продолжить свой путь. На этот раз первая попытка была неожиданно неудачной, а вторая еще хуже.

Но он чувствовал себя не в своей тарелке не только потому, что дела шли плохо. Даже если в этом последнем месте они падут ниц и примутся лобызать ему ноги, Сказитель чувствовал, что все не так уж просто в этих местах. Такой уж здесь расхристианский город, что его богатейший горожанин не позволяет скрытым силам действовать в своем доме – и при этом на церковном алтаре отпечатки лап дьявола. Еще хуже была здешняя склонность людей к лжи. Скрытые силы использовались прямо под носом Армора, притом человеком, которому он доверял и которого любил более всего на свете; и в церкви священник также был убежден, что его алтарь посвящен не дьяволу, а Богу. Чего же еще было Сказителю ждать от этого последнего дома на холме, как ни еще большего безумия, большей лжи? Лживые люди всегда селятся около себе подобных, Сказитель прекрасно знал это из своего прошлого опыта. Женщина была права – через ручей был построен мост. Впрочем, даже это не было добрым знаком. Постройка моста через реку была важным делом, проявлением внимания к путешественникам. Но зачем, скажите же, понадобилось им строить такой большой мост через узкий ручей, когда даже такой немолодой человек как Сказитель мог перешагнуть через него, не замочив ног. Мост был крепким, начинался и заканчивался на твердой сухой земле вдали от воды и был крыт соломенным навесом. Он был куда крепче и суше, чем многие гостиницы, за ночлег в которых люди платят деньги.

Это означало, что люди, которых ему предстоит увидеть в конце этой тропинки, по меньшей мере такие же чудные, как и те, кого он уже встретил. Наверное, разумнее всего будет уйти из этих мест. Так говорило ему его благоразумие.

Но благоразумие всегда было не очень-то свойственно Сказителю. Старый Бен говорил ему много лет тому назад: «Когда-нибудь ты угодишь в дьявольскую пасть, Билл, просто для того, чтобы разузнать, почему у дьявола такие плохие зубы». Существованию этого моста должно быть какое-то объяснение и Сказитель чувствовал, что здесь его может ждать история, достойная помещения в Книгу. Идти пришлось около мили. И когда, казалось, тропинка была готова раствориться в чащобе, внезапный поворот на север открыл взгляду красивейшую ферму из всех, которые довелось увидеть Сказителю, включая даже фермы мирных давно освоенных земель Нью-Орэнджа и Пенсильвании. Большой добротный дом был отделан досками, при нем находились амбары, сараи, загоны для скота и курятники, из-за которых он выглядел похожим на целую деревню. В полумиле дальше по тропе курился печной дымок, что навело Сказителя на мысль о еще одном хозяйстве неподалеку, скорее всего принадлежащем родне хозяев ближней фермы. Наверное, это обзаведшиеся собственными семьями дети, которые обрабатывают землю вместе, потому что им так легче. Сказитель знал, что это очень хороший признак, потому что выросшим вместе братьям иногда бывает нелегко сохранить достаточно хорошие отношения для того, чтобы пахать общую землю.

Сказитель всегда отправлялся прямиком в дом – лучше было сразу объявить о своем приходе хозяевам, чем красться по окрестностям и быть принятым за вора. Но на этот раз, когда он хотел подойти к дому, его охватила странная растерянность – он почувствовал себя совершенно неспособным сообразить, что именно ему нужно сделать. Это было такое сильное заклятие, что он очнулся только пройдя уже добрых полпути вниз с холма по направлению к каменному зданию у ручья. Испуганный, он внезапно остановился. раньше он полагал, что ни одно заклятье не способно отвести его с пути так, чтобы он этого не заметил. Значит, это место было не менее странным, чем два предыдущих, и он не хотел иметь с ним ничего общего.

Но когда он попытался свернуть в обратную сторону, с ним опять произошло то же самое. Он обнаружил, что вновь направляется с холма в сторону каменного строения.

Сказитель опять остановился и пробормотал: «Кем бы ты ни был и чего бы ты ни хотел, я либо пойду по собственной воле, либо не пойду совсем». И вновь он ощутил что-то вроде ветра, подталкивающего его в спину по направлению к домику. Но он знал, что если захочет, то сможет повернуть назад. Да, идти придется против «ветра», но ему удастся это. Это несколько успокоило его. Какое бы давление ни оказывалось на него, его никто не пытался поработить. Что было, как он знал, первым признаком доброго заклятия, а не попытки навязать ему тяжелые обезволивающие оковы. Дорожка сворачивала чуть влево, вдоль ручья, и теперь ему было видно, что это строение – мельница, потому что оно было окружено мельничной канавкой, над которой высился каркас мельничного колеса. Но воды в канавке не было, и когда он подошел достаточно близко, чтобы заглянуть в широкую дверь, то понял почему. Она не была просто закрыта на зиму, как он подумал в первый момент. Эта мельница никогда еще не работала. Механизм был на месте, но не хватало большого круглого камня – мельничного жернова. На его месте была лишь пустая площадка, вымощенная булыжником и выровненная, в общем, полностью готовая к установке жернова.

И стоявшая пустой уже долгое время. Этой конструкции было не менее пяти лет, судя по тому, что здание все поросло мхом и виноградными лозами. Построить эту мельницу стоило больших трудов, но использовалась она как обыкновенный сарай для сена.

Сразу за большой дверью стоял полугруженый сеном фургон, который раскачивался взад-вперед из-за того, что два мальчика пытались столкнуть друг друга с его крыши. Это была дружеская толкотня: похоже, что мальчики были братьями, одному было около двенадцати лет, а другому что-то около девяти, и единственной причиной того, что младший не был сброшен с фургона и вышвырнут за дверь состояла в том, что старший не мог удержаться от смеха. Конечно, Сказителя они не замечали.

И еще они не замечали мужчину, стоящего у чердачной лестницы с вилами в руке и смотрящего на них сверху. Сначала Сказитель решил, что он, полный отцовской гордости, любуется ими. Но, подойдя достаточно близко он увидел то, как он держит вилы. Как копье, готовое для броска. На какое-то мгновение Сказитель увидел своим внутренним взором, как все это произойдет – брошенные вилы втыкаются в тело одного из мальчиков и убивают его, если и не мгновенно, то достаточно быстро из-за гангрены или внутреннего кровоизлияния. Сказитель увидел убийство.

«Нет!» Закричал он. Рванулся вперед, в дверной проем, и остановился у фургона, глядя на стоящего наверху мужчину.

Мужчина воткнул вилы в ближайший стог и свалил копну сена на фургон, полузасыпав мальчиков. «Я привел вас сюда для того, чтобы вы работали, медвежата, а не затем, чтобы вы завязались узлом.» Он улыбался, поддразнивая детей. И подмигнул Сказителю, как будто еще минуту назад глаза его не были полны смерти.

«Как дела, молодой человек?» спросил он.

«Не такой уж молодой», отозвался Сказитель. Он снял шляпу, обнажая выдающую возраст лысину.

Мальчики выбрались из сена. «На кого вы кричали, мистер?» спросил младший.

«Я боялся, что кто-нибудь может пораниться», сказал Сказитель. «А, ерунда, мы всегда так боремся», сказал старший. «Положи ее здесь, друг. Меня зовут Алвин, как и Папу.» Улыбка мальчика была заразительной. Как бы не был напуган Сказитель всей сегодняшней чертовщиной, у него не было другого выбора, кроме как улыбнуться в ответ и пожать протянутую руку. Рукопожатие Алвина-младшего по силе не уступало руке взрослого. Сказитель отметил это для себя.

«Э, да он подал вам свою рыбью руку. Когда он здоровается с кем-нибудь, то начинает так трясти рукой, будто хочет оторвать себе лишнюю ладонь», младший также пожал ему руку. «Мне семь лет, а Алвину-младшему десять.» Оба выглядели старше. Они издавали тот неприятный запах, которым пахнут дети, разгоряченные долгой игрой. Но Сказителю это не причинило неудобства. Беспокоили его не дети, а их отец. Почудилось ли ему, что этот человек собирался убить своих детей или нет? Кто бы мог задумать убийство таких милых прекрасных детей как эти?

Отец оставил свои вилы на чердаке, спустился по лестнице вниз и подошел к Сказителю, расставив руки, как будто хотел обнять его. «Добро пожаловать, странник», сказал он. "Я – Алвин Миллер, а это мои младшие сыновья:

Алвин-младший и Калвин."

«Калли», поправил младший.

«Ему не нравится, как рифмуются наши имена», объяснил Алвин-младший. «Алвин и Калвин. Видите, они назвали его почти как меня, надеясь что из него вырастет такой же прекрасный образец мужчины, как я. Жаль, что ничего не получилось.»

Калвин толкнул его с шутливой яростью. «Я бы сказал так: он был первой попыткой, и когда получился я, у них наконец все вышло как надо!» «Обычно мы зовем их Ал и Калли», сказал отец.

«Обычно ты зовешь нас Заткнись и Пошелвон!» сказал Калли. Ал-младший отвесил ему тумак и он растянулся в пыли. В это время отец дал ему самому хорошего пинка и он тоже полетел вперед головой из двери. Сплошное веселье. И никто не пострадал. Как могло ему придти в голову, что здесь замышляется убийство?

«Вы пришли с посланием? С письмом?» спросил Алвин Миллер. Теперь, когда мальчики были снаружи, крича друг на друга через весь луг, взрослые могли переговорить.

«Простите», сказал Сказитель. «Я просто путешественник. Молодая леди в городе сказала, что здесь я могу найти ночлег. В обмен на любую работу, которая найдется у вас для моих рук.»

Алвин Миллер усмехнулся. «Сначала я хотел бы посмотреть, много ли работы способны проделать эти руки.» Он протянул руку, но вовсе не для того, чтобы пожать ее. Алвин сжал запястье Сказителя и выставил свою правую ногу против правой ноги Сказителя. «Ну, как, сможешь сбить меня с ног?» спросил Алвин Миллер.

«Сначала я хотел бы узнать, пока мы не начали», сказал Сказитель. «В каком случае я получу ужин посытнее – если собью тебя с ног или не собью?» Алвин Миллер задрал голову и завопил как настоящий Краснокожий: «Как тебя зовут, странник?»

«Сказитель».

«Ну что ж, мистер Сказитель, я надеюсь, вам понравится вкус грязи, потому что именно ее вам придется отведать до того, как вы получите что-нибудь еще!»

Сказитель почувствовал, как его нажим стал сильнее. У него тоже были сильные руки, но до силы противника ему было далеко. И все же эта борьба требовала не только силы. Важна была и увертливость, а Сказитель обладал этим качеством. Он немного поддался давлению Алвина Миллера задолго до того, как тот начал давить в полную силу. Затем внезапно рванулся изо всех сил в том же направлении, куда толкал его Миллер. Обычно этого бывало достаточно, чтобы свалить более крупного соперника, используя против него его собственный вес – но Алвин Миллер был наготове, потянул его в другом направлении и отбросил так далеко, что Сказитель приземлился прямо среди камней, образующих фундамент для отсутствующего жернова. В всем этом не было злобы, а лишь любовь к состязанию. Не успел Сказитель упасть, как Миллер уже помогал ему подняться, спрашивая, не сломал ли он что-нибудь себе.

«Я очень рад, что твой жернов еще не установлен на место», сказал Сказитель. «Не то тебе пришлось бы засовывать мозги обратно в мою голову.» «Что? Ты в стране Уоббиш, приятель! Здесь нет никакой надобности в мозгах.»

«Ну что ж, ты победил меня», сказал Сказитель. «Значит ли это, что мне не будет позволено заработать на ночлег и еду?» «Заработать? Нет уж. Этого я как раз и не позволю», но улыбка на его лице противоречила грубости слов. «Нет, нет, ты можешь поработать, если захочешь, потому что мужчина любит чувствовать, что он делает в этом мире что-то полезное. Но истинная правда, я позволил бы тебе остаться, даже если б у тебя были переломаны ноги и ты был бы беспомощен как младенец. У нас найдется для тебя постель, прямо за кухней и я готов поставить быка против ягодки черники, что ребята уже сказали Фэйт выставить на стол еще одну тарелку к ужину.»

«Очень любезно с вашей стороны, сэр.»

«Не о чем говорить», сказал Алвин Миллер. «Ты уверен, что у тебя ничего не сломано? Ты ударился об эти камни ужасно сильно.» «Тогда я думаю, вам стоит проверить, не раскололись ли камни.»

Алвин опять рассмеялся, хлопнул его по спине и провел в дом. Вот таким был этот дом. Даже в аду вряд ли звучало больше криков и воплей. Миллер попытался представить ему всех детей. Четыре старшие дочери были, похоже, заняты одновременно на полудюжине работ и постоянно переговаривались между собой на пределе громкости своих голосов. И когда в своих хлопотах они переходили из комнаты в комнату, то это было сразу слышно по крикам, раздававшихся то там, то сям. Плачущий ребенок был внуком, также как и пять карапузов, играющих в Круглоголовых и Роялистов на и под обеденным столом. Мать, Фэйт, хлопотавшая на кухне, казалось, не обращала никакого внимания на всю эту кутерьму. Время от времени она останавливалась, чтобы отвесить подзатыльник кому-нибудь из детей, но при этом останавливать работу она не позволяла – сразу же раздавался бесконечный поток приказов, понуканий, угроз и ругани. «Как вам удается сохранить рассудок в этом бедламе?» спросил ее Сказитель.

«Рассудок? Вы думаете, что человек в здравом рассудке согласится терпеть такое?»

Миллер провел его в комнату. Вот значит чем было то, что он назвал «твоя комната до тех пор, пока ты захочешь оставаться у нас». Тут были большая кровать и пуховая подушка, а также одеяла, и половина стены являлась задней частью печки, это значило, что тепло тут будет всегда. За все время странствий Сказителю не предлагали подобной постели. «Скажи мне честно, твое имя случайно не Прокруст?»

Миллер не понял смысла сказанного, но это было не важно, он видел выражение лица Сказителя. Без сомнения ему доводилось уже видеть такие лица прежде.

«Мы помешаем наших гостей не в худшие комнаты, Сказитель, а в лучшие. И незачем больше об этом говорить.»

«Ты должен обязательно позволить мне завтра поработать для тебя». «О, если у тебя умелые руки, то здесь найдется много работы для них. И если ты не стыдишься женской работы, то сможешь разок-другой помочь и моей жене. Посмотрим, что из всего этого выйдет.» Сказав это, Миллер вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Шум в доме был лишь частично приглушен закрытой дверью, но для Сказителя он был музыкой и он не имел против него ничего. Был еще только полдень. Он сбросил котомку, с трудом освободился от башмаков и растянулся на матрасе. Матрас хрустел соломой, но на него была положена пуховая перина, так что в результате постель была мягкой и глубокой. И солома была свежая, а развешанные у печи сушеные травы распространяли аромат розмарина и чабреца. Лежал ли я когда-нибудь на такой кровати в Филадельфии? Или раньше, в Англии? Вряд ли, с тех самых пор, как я покинул утробу матери, подумал он. Никто в этом доме не скрывал использования тайных сил: амулет был на видном месте, нарисован над дверью. И он распознал его назначение. Это не был знак умиротворения, предназначенный изгонять зло из души спящего здесь человека. Это было не предупреждение, не зашита. Ни в коей мере он не ограждал дом от гостя и не отводил гостя от дома. Он служил лишь для уюта, очень простой и сделанный лишь с этой одной целью. Он был превосходно, тщательно выведен, точно в правильных пропорциях. Правильный амулет не так уж просто нарисовать, особенно трехцветный. Сказитель не мог припомнить, чтобы ему доводилось видеть столь совершенный амулет. И ничего удивительного не было в том, что лежа на кровати он чувствовал как его мускулы расслабляются, как если бы эта кровать и эта комната снимали с него груз двадцати пяти лет странствий. Ему пришло в голову, что он был бы не прочь иметь такую удобную могилу, когда умрет. Когда Алвин-младший разбудил его, весь дом благоухал шалфеем, перцем и вареным мясом. «У тебя как раз хватит времени сходить в уборную, помыться и поспеть к еде», сказал мальчик.

«Я должно быть заснул», сказал Сказитель.

«Для этого я и сделал этот амулет», сказал мальчик. «Хорошая работа, правда?» он вышел из комнаты.

Почти сразу вслед за этим Сказитель услышал, как одна из девочек выдала впечатляющую серию угроз в адрес мальчика. Скандал разгорелся в полную силу, пока Сказитель выходил из дома в уборную и когда он вернулся крики все еще продолжались – хотя, подумал Сказитель, возможно теперь кричала другая сестра. «Клянусь, Ал-младший, ночью, пока ты спишь, я пришью скунсову шкурку к твоим подошвам!» Ответ Ала не был слышен с этого расстояния, но вызвал очередную серию криков. Сказитель прежде уже слышал такие крики. Иногда в них звучала любовь, иногда ненависть. Если это была ненависть, он убирался прочь так быстро как только мог. В этом доме причин уходить не было. Когда он вымыл руки и лицо, то стал достаточно чистым для того, чтобы Добрая Фэйт позволила ему отнести нарезанный хлеб к столу – « если только вы не станете прижимать его к этой вашей вонючей рубашке». Затем Сказитель занял место в очереди с миской в руке, когда все семейство собралось в кухне и вышел из нее с громадной порцией еды.

Как ни странно, но вовсе не Миллер, а Фэйт приказала одной из дочерей прочитать молитву, и Сказитель заметил, что Миллер при этом лишь закрыл глаза, хотя все дети склонили головы и сложили руки. Это выглядело так, будто молитва была тем, что он терпел, но в чем не принимал никакого участия. И Сказителю не нужно было спрашивать, чтобы догадаться, что Миллер и пастор из белой церкви снизу не очень ладили. Сказителю даже подумалось, что Миллеру могла бы прийтись по вкусу поговорка из его Книги: «Как гусеница выбирает для кладки яиц лучшие листья, так и священник проклинает чистейшие радости».

К удивлению Сказителя, за трапезой не было места беспорядку. Каждый из детей по очереди рассказывал, чем он сегодня занимался, а остальные вслушивались, иногда прерывая рассказ советом или похвалой. В конце обеда, когда все мясо было съедено и Сказитель вытер последние остатки со своей миски куском хлеба, Миллер так же, как и к остальным, повернулся к нему. «И твой день, Сказитель. Был ли он удачен для тебя?» «Я прошел до полудня несколько миль и влез на дерево», сказал Сказитель. «Оттуда я увидел шпиль церкви, и это привело меня в ваш город. В нем один ревностный христианин испугался скрытых сил, которыми я владею, хотя в действии их не видел, потом то же произошло и с пастором, хотя он сказал, что вообще в скрытые силы не верит. Я продолжал поиски места, где я смог бы своей работой отплатить за еду и ночлег, и женщина сказала, что мне помогут люди, которых я найду там, где заканчивается колея от фургонов». «Это, должно быть, наша дочь Элеонор», сказала Фэйт. «Да», сказал Сказитель. «И теперь я вижу, что у нее глаза матери, которые, что бы ни происходило, всегда спокойны.» «Нет, друг», сказала Фэйт. «Просто эти глаза видали такие веши, что теперь их нелегко взволновать».

«Я надеюсь до того, как покину вас, услышать рассказ об этих временах».

Фэйт отвернулась, кладя на кусок хлеба в руке внука ломоть сыра. Сказитель, не желая показывать, что своим уклонением от ответа она привела его в замешательство, продолжал невозмутимо пересказывать события дня. «Эта фургонная колея была очень необычной», сказал он. «она пересекала ручьи, через которые были построены мосты, хотя их мог бы перепрыгнуть и ребенок, а взрослый просто перешагнуть. Перед тем, как уйти, я бы хотел услышать рассказ и об этом».

И опять все за столом избегали его взгляда.

«И когда я вышел из леса, я нашел мельницу без жернова, двух мальчиков, борющихся на фургоне, мельника, угостившего меня сильнейшим в моей жизни броском и целую семью, состоящую из людей, позволивших мне стать их гостем и поселивших меня в лучшей в доме комнате, хотя для них я всего лишь незнакомец, про которого они точно не знают, добрый это человек или злой». «Конечно, ты добрый», сказал Алвин-младший.

«Вы не против, если я спрошу? Мне посчастливилось встретить многих гостеприимных людей и я останавливался во многих добрых домах, но ни один из них не был таким счастливым, как ваш, и никто не был так рад видеть меня». За столом было тихо. В конце концов Фэйт подняла голову и улыбнулась ему. «Я рада, что мы кажемся вам такими счастливыми», сказала она. «Но все мы также помним и другие времена, и, возможно, наше нынешнее счастье полнее из-за памяти о печальном».

«Но почему вы приняли такого человека, как я?» Ответил сам Миллер. «Потому что было время, когда странниками были мы, и добрые люди впустили нас в свой дом».

«Я жил некоторое время в Филадельфии и это побуждает меня спросить, не принадлежите ли вы к Обществу Друзей?»

Фэйт покачала головой. «Я пресвитерианка. Также, как и многие из детей».

Сказитель посмотрел на Миллера.

«Я никто», сказал он.

«Христианин – это не никто», сказал Сказитель.

«Я не христианин».

"А", сказал Сказитель. «Значит, деист, как Том Джефферсон».

Дети стали перешептываться при упоминании имени великого человека. «Сказитель, я – отец, любящий своих детей, муж, любящий свою жену, фермер, платящий свои долги и мельник с мельницей без жернова». Затем он встал из-за стола и вышел вон. Они услышали, как закрылась дверь. Он вышел наружу.

Сказитель повернулся к Фэйт. «Ох, миледи, я боюсь, вы уже сожалеете о моем появлении в вашем доме».

«Вы задаете очень много вопросов», сказала она.

«Я назвал вам свое имя, а в моем имени сказано о том, чем я занимаюсь. Если я чувствую, что пахнет какой-нибудь историей, и если эта история важна и правдива, то я хочу ее знать. И если мне рассказывают ее и я в нее верю, тогда я запоминаю ее навсегда и рассказываю ее везде, куда бы меня не занесло».

«Так вы и зарабатываете себе на жизнь?», спросила одна из девочек. «Я зарабатываю на жизнь, помогая тащить фургоны, копать канавы, прясть пряжу или делать еще что-нибудь необходимое. Но дело моей жизни – собирание историй, и я разыскиваю их одну за одной. Вы сейчас считаете, что мне не стоит рассказывать ни о чем, и это меня вполне устраивает, потому что я никогда н пользуюсь историями, которые были бы рассказаны не по доброй воле. Я не вор. Но, смотрите, я уже получил одну историю – историю о том, что произошло со мной сегодня. О добрейших людях и мягчайшей кровати, которые только существуют между Миссипи и Алефом».

«Алеф – это где? Это река?», спросил Калли.

«Так что, вы хотите услышать историю?», спросил Сказитель.

Да, загомонили дети.

«Но только не о реке Алеф», сказал Алвин-младший. «Такого места нету». Сказитель посмотрел на него с неподдельным изумлением. «Откуда тебе об этом известно? Ты что, читал собрание колдриджских стихов лорда Байрона?» Алвин-младший оглянулся в замешательстве.

«У нас тут с книгами не густо», сказала Фэйт. «Священник дает им уроки по Библии, чтобы они могли научиться читать». «Тогда откуда ты знаешь, что река Алеф вымышлена?» Алвин-младший скривил гримасу, как бы говоря, не задавай мне вопросов, на которые я сам не знаю ответа. «Я хотел бы услышать историю про Джефферсона. Ты называл его имя и говорил, что встречал его».

«О да, встречал. И Тома Пэйна, и Патрика Генри до того, как его повесили, и еще я видел меч, которым была отрублена голова Джорджа Вашингтона. Я даже видел короля Роберта Второго до того, как французы потопили его корабль и отправили его на дно морское». «Где он до сих пор и остается», прошептала Фэйт.

«Если не глубже», сказала одна из старших девочек. «И поделом, скажу я. В Аппалачах говорят, что на руках короля столько крови, что его кости стали коричневыми, и даже самые неразборчивые рыбы брезгуют ими».

Дети рассмеялись.

«И даже больше чем о Томе Джефферсоне», сказал Алвин-младший. «Я хотел бы услышать рассказ о величайшем американском волшебнике. Бьюсь о заклад, ты знал Бена Франклина».

В очередной раз мальчик удивил его. Как он только догадался, что из всех историй именно эту, про Бена Франклина, он любил рассказывать больше всего? «Знал его? О, только чуть-чуть», сказал Сказитель, зная, что говорит это тоном, обещающим им все истории, которые они только могут себе вообразить. «Я жил бок о бок с ним всего лишь с полдюжины лет, и каждой ночью восемь часов он проводил в моем обществе, – так что я не сказал бы, что знаю о нем много».

Ал-младший склонился над столом и смотрел на Сказителя немигающими блестящими глазами. «Он действительно был колдуном?» «Я расскажу вам все эти истории, каждую в свое время», сказал Сказитель. «До тех пор, пока ваши родители будут рады видеть меня здесь и пока я могу быть тут чем-нибудь полезен, я останусь и буду рассказывать вам истории днем и ночью».

«Начни с Бена Франклина», настаивал Ал-младший. "Он действительно мог вызвать молнию с небес?