По традиции начало присоединения к Российскому государству Западной Сибири связывается с именем прославленного атамана Ермака Тимофеевича, который со своей казацкой вольницей в начале восьмидесятых годов XVI столетия приплыл на реку Иртыш, разгромил хана Кучума и потом «бил челом Сибирским царством» царю Ивану IV Грозному. В действительности же присоединение Западной Сибири началось значительно раньше, и первыми русскими воеводами, возглавившими в 1483 году большой поход в сибирские земли, были князь Федор Курбский Черный и Иван Салтык-Травин.

Восьмидесятые годы – славное время отечественной истории. Россия разгромила Ахмед-хана, ненавистное ордынское иго окончательно свергнуто. Всенародная борьба с ордынскими завоевателями, начало которой положил на Куликовом поле в 1480 году великий князь Дмитрий Донской, победно завершена.

Но неправы были те, кто считал, что с ордынской опасностью покончено. Еще кочевали в Диком Поле, поблизости от русских рубежей, остатки Большой Орды, и «Ахматовы сыновья» замышляли новые набеги. Казанский «царь» Али-хан (Алегам) враждебно относился к Москве, казанцы начали нападать на заволжские земли. Для «береженья от Алегама» приходилось постоянно держать в городах «от казанской украины» воевод с полками. Казанского хана поддерживала Ногайская Орда, мурзы которой со своими конными отрядами тоже участвовали в набегах на русские земли. К союзу с Казанью склонялось Сибирское ханство во главе с ханом Ибаком. Складывалось нечто вроде единого фронта татарских «царств» – от Волги до Иртыша, – враждебного России. Самым же опасным было то, что под угрозой оказались новые русские владения в Приуралье – Великая Пермь.

Приуральские владения и раньше подвергались набегам со стороны вогулов (манси), живших по обе стороны Уральских гор. В 1445 году они разорили Усть-Вымский городок на реке Вычегде, убили местного епископа. В 1467 году с вогулами воевали вятчане и пермяки. В 1481 году вогульские отряды вторглись в Пермь Великую и осадили город Чердынь. Их удалось отогнать только с помощью рати из Великого Устюга.

Особую активность в нападениях на русское Приуралье проявлял вогульский «князь» Асыка, владетель «княжества Пелымского». Он всегда нападал неожиданно и при приближении русских ратей, посланных на помощь местному населению, быстро уходил обратно за «Камень» (так называли тогда Уральские горы). Образумить его мог только большой военный поход в «закаменную землю», в его собственные владения, и в 1483 году «князь великий послал рать на Асыку, вогульского князя».

Однако цели похода были гораздо шире, чем просто желание наказать вероломного вогульского «князя» и обезопасить восточные владения России. К тому времени реальной стала угроза подчинения всей Западной Сибири сибирскому хану. Разрозненные и слабые в военном отношении вогульские и остяцкие князьки (предки нынешних хантов) не могли оказать серьезного сопротивления татарской агрессии. Хан Ибак уже продвинул свои владения до Тавды и Среднего Иртыша, подчинял местное население, требовал ясак и воинов для своего войска. Только защита и покровительство со стороны России могли остановить агрессию. Добровольное присоединение сибирских князей к Российскому государству – вот чего должны были добиваться посланные в Западную Сибирь русские воеводы. Таким образом, перед ними стояли и военные, и дипломатические задачи. Кроме того, внушительная военная демонстрация в непосредственной близости от Сибирского ханства должна была нарушить «единачество», которое начало было складываться между казанским «Царем» Али-ханом и сибирским «царем» Ибаком.

Поход был задуман широко, и силы для него привлекались значительные. В состав «судовой рати» (двигаться в основном предполагалось по рекам) вошли отряды из Вологды и Великого Устюга, из Двинской земли (вычегжане, вымычи, сысоличи – по названиям рек Вычегды, Выми, Сысолы), Приуралья (пермяки, чердынцы). Однако основу ее, наиболее боеспособную часть составляли великокняжеские служилые люди. Летописцы особо отметили что великий князь Иван III послал в поход «двор свой» «своих детей боярских». Поход, таким образом, имел местный, а общегосударственный характер, что вполне соответствовало значительности поставленных перед ним задач. И возглавили его не местные власти Двинской земли или Великой Перми, но «государевы воеводы», причем из самых известных, опытных. Историк С. Б. Веселовский, большой знаток российского «служилого класса» того времени, называл, например, Ивана Салтыка-Травина заслуженным, выдающимся воеводой, причем ставил его в один ряд с таким известным военачальником эпохи образования Российского государства, как «большой воевода» И. Д. Руно.

Кто же они были, эти воеводы, первые сибирские «землепроходцы»?

Князь Федор Семенович Курбский Черный принадлежал к самой верхушке феодальной знати. Свою родословную Курбские вели от внука знаменитого киевского князя Владимира Мономаха – Ростислава Смоленского. Один из предков воеводы, тоже по имени Федор и тоже по прозвищу Черный, стал во второй половине XIII века ярославским князем, от него и произошли Курбские. Первым примял это имя (по вотчине на реке Курбице, расположенной в двадцати пяти километрах от Ярославля) князь Семен, отец воеводы. В разрядной книге Ф. С. Курбский Черный упоминается среди «больших воевод», которые были посланы в 1482 году в Нижний Новгород «беречь от Алегама царя». Войско в Нижнем Новгороде собрали очень большое, пришел даже «Аристотель с пушками», а «Пудовая рать ходила по Волге мало не до Казани, и много повоевав, возвратилась». Не этот ли опыт командования большой «судовой ратью» послужил причиной назначения князя Федора Курбского Черного в сибирский поход?

Не менее известным человеком был и воевода Иван Иванович Салтык-Травин. Он тоже вел свою родословную от смоленских князей. Прадед воеводы – Иван Собака – был боярином при двух московских князьях: Дмитрии Донском и Василии I, прославился строительством белокаменного Кремля в Москве в 1367 году. Дед – Семен Трава – тоже имел боярский чин. Однако его сыновья, в том числе и отец Салтыка-Травина, уже числились в «детях боярских», были «государевыми служилыми людьми профессиональными военными. Впрочем, Иван Салтык-Травин сохранил часть родовых вотчинных владений, имел своих «служилых людей», «прикащиков», «страдных людей», был связан с верхушкой московского боярства (например, с боярином В. Б. Тучкой Морозовым), хотя сам боярского чина не получил. Он тоже имел опыт вождения «судовой рати». В 1469 году Иван Салтык-Травин упоминается в списке «детей боярских», ходивших походом на Вятку, а позднее «судовой воевода Иван Иванович Салтыков Травин» сам возглавляет большие походы.

Такое «парное» назначение было обычным для того времени. Формально во главе рати ставился потомок великих или удельных князей, который своей знатностью придавал авторитет всему предприятию (порядок местничества, по которому военные назначения зависели от «породы» человека, еще господствовал на Руси), но ему «в товарищи» назначался опытный и способный воевода, и часто фактическим руководителем являлся именно последний. Наверное, так было и на этот раз. Летописные сведения противоречивы: в Устюжском летописном своде и в Никоновской летописи первым поименован Курбский Черный, а вторым – Салтык-Травин, в Вологодско-Пермской летописи – наоборот.

Летописи при описании походов того далекого времени обычно не балуют историков точными датами и географическими ориентирами. Сибирский поход 1483 года – исключение, значительную его часть можно проследить с точностью до одного дня. Из Вологды воевода Иван Салтык-Травин «поидоша в судах месяца апреля в 25 день». В Великом Устюге он соединился с ратью князя Федора Курбского Черного и дальше они шли вместе. «Пошла рать с Устюга мая в 9 день», – сообщает летописец. Запомните эту дату, с нее начинается отсчет дням, неделям и месяцам сибирского похода 1483 года!

«Судовая рать» поплыла от Великого Устюга вниз по реке Сухоне на больших кораблях с палубными надстройками и плоскими днищами – насадах, и на ушкуях – кораблях поменьше, но все же вмещавших до тридцати человек с оружием и припасами. Ушкуи тоже были приспособлены для дальних путешествий, их покрывали палубы, под которыми находились каюты. Суда имели высоко поднятые нос и корму, вырезанные в виде медвежьих, птичьих или моржовых голов. При попутном ветре подымали паруса, в безветрие или против течения шли на веслах. У рулей стояли опытные «кормники», хорошо знавшие северные реки – по ним новгородские «ушкуйники» ходили еще несколько столетий назад, проникая за «Камень», до самой Обской губы. Но такой большой поход совершался впервые…

По обжитой Двинской земле плыли легко и весело. Из устья Сухоны свернули в Северную Двину, течение само несло суда. Ночевали на берегу, рядом с ладьями варили уху в больших медных котлах. Потом свернули в реку Вычегду, пошли на веслах, останавливаясь возле городков, принимая местные отряды. Верстах в тридцати выше устья Вычегды, на высоком правом берегу реки – городок Усолье, дальше – Усть-Вымский городок, резиденция пермского епископа с многочисленными деревянными церквами, с Архангельским монастырем. Церковь этого монастыря славилась тем, что поставлена была на пне необыкновенно большой березы – святилище зырян-язычников. Между Усольем и Усть-Вымским городком, на лесистых берегах – обнесенные деревянными стенами погосты, церковки с шатровыми кровлями, деревни по пять-шесть дворов, разбросанные далеко друг от друга. В этом краю люди жили охотой, рыболовством, лесными промыслами. Из местных охотников выходили знатные воины.

Устье реки Сысолы. Здесь много укрепленных городков – рядом немирная Вятская земля, население которой привыкло к опасностям, быстро собиралось за крепостные стены, где в амбарах хранилось оружие. Каждый мужчина в Сысольской земле – умелый ратник, поэтому воеводы охотно принимали сысольцев на свои ушкуи.

А впереди было устье реки Кельтмы…

До этого места путь «судовой рати» бесспорен – к «Камню» из Великого Устюга всегда ходили по реке Вычегде. Но дальше было два пути – печорский и камский. Если «кормники» выбирали печорский путь, они поднимались вверх по притоку Вычегды – реке Выми к известному Вымскому волоку, преодолев который по реке Ижме выплывали в Печору, а затем по притокам Печоры добирались до «Камня». Дальше – каменный волок и верховья притоков Оби – уже в сибирской земле.

В данном случае этот путь не подходил. По нему «судовая рать» уклонилась бы далеко на север, в сторону от цели похода – «княжества Пелымского». Оставался камский путь.

На реку Каму можно было попасть, свернув с Вычегды в ее приток – Кельтму-Вычегодскую. Она вытекала из большого болота, называемого Гуменцо. С другой стороны этого болота брала начало уже Кельтма-Камская, впадавшая в Каму. Расстояние между истоками этих двух речек было совсем небольшим, лишь «малое болотце, мерою не более двух верст», как указывалось в географических описаниях прошлого века. Весной и в дождливое лето это болото было проходимо для судов, если идти не на веслах, а толкать их шестами. Думается, именно так и вышла на Каму «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина.

Судовой караван выплыл на простор Камы, спустился до притока ее речки Вишеры, где стоял последний русский город Чердынь – деревянные стены, шесть башен над косогором, издалека видные, грозные. Не раз встречали горожане набеги вогуличей, тайком приходивших из-за «Камня». Здесь заканчивался переход по своей земле, начинался собственно поход, и первым противником «судовой рати» стали горные теснины.

Весь путь от Великого Устюга до Уральских предгорий занял примерно месяц, суда двигались в среднем по сорок – пятьдесят верст в день. Быстро умели ходить наши предки на веслах и парусах, преодолевать волоки! Но теперь счет времени стал другим.

Сначала река Вишера текла в низких берегах, одетых хвойными лесами, спокойно и неспешно, и непонятно было, почему местные жители называли ее Яхтелья, то есть река порогов. Но чем дальше плыл вверх по реке судовой караван, тем берега становились выше, горбились лесистыми горами, обрывались к воде утесами. Беспокойной стала река, коварной: острова, мели, каменные перекаты. Из-за поворотов выплывали навстречу каравану огромные утесы: Ясбурский камень, Витринский камень, Головский камень…

Близ устья речки Вилсуй, притока Вишеры, караван остановился. Здесь был поворот прямо к «Камню»: по Вилсую и дальше, до самого перевала. Вот тогда-то и начались настоящие горные речки.

Не вода была в Вилсуе – камни пополам с пеной. Ушкуи тянули бечевой, сложив на палубах бесполезные весла. Ратники скользили на мокрых камнях, срывались в бешено кипящую воду, снова упрямо хватались за бечеву. И так – верста за верстой, день за днем, без устали. Совсем близко уже Растесный камень, за которым кончалась река и начинались горы. По другую сторону перевала неподалеку от истоков Вилсуя, были истоки первой сибирской речки Коль, притока Вижая. А речка Вижай вливалась в большую уже реку Лозьву, которая протекала по окраине «княжества Пелымского», владения «князя» Асыки. Небольшое, кажется, расстояние по сравнению с двумя тысячами верст предыдущего водного пути, но с каким трудом пришлось его преодолевать!

Летописцы не сообщили никаких подробностей небывалого горного волока через перевалы Среднего Урала, но можно предположить, каких неимоверных усилий это стоило, сколько трудов, настойчивости и смекалки приложили русские ратники, чтобы перетащить на руках через «Камень» тяжелые суда, «тюфяки» и пищали, припасы и снаряжение, необходимые для сражений и многомесячного похода по «земле незнаемой», какой была тогда для русских людей Сибирь.

Скорее всего, «тюфяки», пищали, огненный припас, ядра и «дробосечное железо», тюки с товарами и продовольствием, весла, рули, снасти сняли с судов еще перед перевалом, но и без всего этого тяжесть была великая. Ушкуи катили вверх по бревнам, впрягаясь в бечеву десятками людей. Пушки волокли на деревянных полозьях, тоже бечевой, остальное несли на плечах. И так – день за днем, со стонами и надсадным хрипом, до изнеможения. Простоволосые, в пропотевших нательных рубахах, ратники были похожи на мужиков-страдников. Да это и была настоящая страда – до кровавого пота, через силу.

Вполз судовой караван на перевал, начался спуск – тоже нелегкий и опасный. Теперь ушкуи не тянули бечевой, а сдерживали, упираясь пятками в камни. И, наверное, великим счастьем показались ратникам быстрые струи горной речки Коль: хоть и немного воды, и перегораживали судовой путь бесчисленные пороги и каменные перекаты, но все-таки не на руках нести ушкуи, кое-где можно было плыть по течению. Нелегким был путь и по порожистому Вижаю, но шире стала вода, уже не такая бешеная, а от устья Вижая вниз по реке Лозьве и совсем приволье. Правда, еще верст двести Лозьва текла в высоких крутых берегах, но порогов было мало, глубина достаточная, дно песчаное.

Негде было здесь селиться людям: берега обрывались прямо в студеную воду. Но верст за восемьдесят до устья Лозьвы левый берег начал постепенно сглаживаться, потянулся песчаными отмелями, лесами, болотами. Здесь встречались первые селенья вогульских охотников и рыболовов – паулы. В шалашах, крытых берестяными полотнищами, жили большие вогульские семьи – юрты, объединявшие людей разных поколений, насчитывающие по нескольку десятков человек: деды, сыновья, внуки с женами и детьми. Зимой, когда болота замерзали, вогулы уходили в тайгу и там «лесовали» до весны. Добывали лесного зверя разными хитроумными способами: строили на многие версты жердяные «загоны» и облавой загоняли туда лосей; рыли на медведей глубокие ямы-ловушки с острыми кольями на дне; настораживали на звериных тропах большие луки-самострелы; ставили силки и петли на зайцев; белок и соболей били из луков тупыми стрелами, чтобы не попортить шкурки. Где-то в лесных чащобах стояли их зимние городки, обнесенные частоколом с землянками, крытыми жердями и дерном; окон не было, свет проникал через отверстие в крыше, которое служило и дымоходом. Летом вогулы обычно переселялись во временные селения на берега рек и озер, ловили и заготавливали на зиму рыбу. Однако в этом году, испугавшись «судовой рати», они разбежались по лесам. Так до самого Пелымского городка воеводы и не встретились с вогулами.

Сибирский поход (1483)

Кое-что об этом «княжестве» воеводам удалось узнать от «мирных вогуличей», поселившихся в пермских землях, от пленных, захваченных во время прошлых набегов. Например, было известно, что несколько юртов объединялись в волость, под властью своего «князца». Центром был укрепленный городок – уш, где жил князек со своими родственниками, слугами, дружиной богатырей – уртов. Важнейшие вопросы решались на собрании воинов, где каждый взрослый мужчина мог сказать свое слово, но большим влиянием пользовались седобородые старцы, старейшины юртов. Для «князца» собирали ясак беличьими шкурками, рыбой, вяленым мясом диких зверей. Но настоящей власти у «князца» не было. Старейшины юртов могли послушаться его, а могли откочевать со своими родичами, и тогда разыскать их в лесах было почти невозможно. Могущество «князца» зависело от благорасположения старейшин: хотели – посылали в городок своих воинов, не хотели – «князец» оставался с немногочисленными уртами.

Так же и «большой князь» Асыка, считавшийся повелителем обширных земель от «Камня» до великой реки Оби, не был хозяином своего княжества. Каждый малый «князец», укрывшийся в укрепленном городке со своими родственниками, слугами и горсткой богатырей-уртов, мнил себя самостоятельным владетелем. Ежегодный ясак да немного воинов в княжеское войско – вот все, что мог потребовать от него Асыка. Собрать «князцев» вместе, заставить их явиться в столицу – Пелымский городок могла только общая выгода или общая опасность. Хитрому Асыке не раз удавалось соблазнить их богатой добычей, уговорить вместе с ним отправиться за «Камень», на Каму или Печору. Но ходить походами за «Камень» становилось все опаснее. Русские воины сражались зло и умело, даже сам Асыка попал однажды в плен и только чудом сумел бежать. «Князцы» присылали теперь своих воинов неохотно – не верили в удачу.

Но даже если Асыке удавалось собрать в Пелымском городке на совет всех «князцев», старейшин и богатырей, не ему принадлежало последнее слово. Над умами и душами людей властвовали шаманы, а главный шаман (слуга Нуми-Торума  - Хозяина Верхнего Мира) постоянно сидел рядом с «князем». Собрание начиналось с поклонения богам. «Князцы», старейшины и богатыри отправлялись к священной лиственнице, приносили жертвы. Потом неторопливо шествовали в Священный Городок, в кумирницу, где множество идолов тоже ждали жертвоприношений. Старейшины поодиночке расходились в малые кумирницы, к старым родовым божкам: у каждого юрта был свой священный предок – волк, олень, лисица, рыба или даже бабочка. Затем все шли в Черную юрту на берегу Пельмы за Священным Копьем, без которого вообще нельзя было начинать совета, а шаманы могли дать копье, а могли и не дать, препятствуя обсуждению дел. Но если даже обсуждение состоялось, только главный шаман мог окончательно решить, соответствует оно воле богов или нет, и порой бывало, что шаман не соглашался с «князем». Тогда приходилось посылать гонца на Конду-реку, в древнее святилище, куда не было доступа никому» кроме шаманов. Оракул святилища решал, кто прав. Правым почему-то всегда оказывался главный шаман, и «князь» Асыка предпочитал не спорить с ним.

Шаманы… «Князцы»… Старейшины юртов… Седобородые старцы… Богатыри-урты, каждый из которых имел свое хозяйство, промыслы, рабов и свободу в выборе предводителя… Как объединить их?

Известие о том, что русские воины на больших лодках перелезли через «Камень» и плывут по сибирским рекам Лозьве и Тавде, приближаясь к столице «князя» Асыки, обеспокоило «князцев» и старейшин. Тюменские татары давно нападали на вогульские земли, но они воевали окраины, а русские суда плыли к Пелымскому городку, который боги избрали для своего обитания. И дружины вогульских «князцев» начали собираться по зову «большого князя» Асыки. Здесь, при впадении Пелыма в реку Тавду, «большой князь» Асыка решил дать бой пришельцам.

Крытые берестой большие лодки-обласы и быстрые юркие челноки-берестянки подплывали к устью реки Пелым, где расположился Пелымский городок, обнесенный земляным валом и деревянными стенами. Внутри городка стояли избы из бревен с пологими двускатными крышами, покрытыми полосами сшитой бересты, с небольшими, высоко прорубленными дверями и окнами, затянутыми рыбьими пузырями; амбары на столбах, куда поднимались по бревнам с зарубками; просторное помещение для «собрания воинов». В таком укрепленном городке вполне можно было отсидеться, но Асыка не желал прятаться от русских воевод, надеясь на многочисленность и храбрость своих воинов.

…«Князцы» и старейшины в окружении уртов и старших слуг важно шествовали к белой юрте Асыки. Караульный сотник громко называл имя прибывшего. Тот кланялся «князю», отстегивал саблю, скидывал отороченный мехом халат и в одной долгополой рубахе усаживался на циновку. Рабы проворно подносили деревянное блюдо с крошевом из сырых почек, сердца, костного мозга, оленьих языков и губ – «богатырскую пищу», от которой воин становился сильнее и отважнее. Рядом с блюдом лежали круглые лепешки, замешенные на рыбьем жире и крови, куски вареного и вяленого мяса. Нож был у каждого – в деревянных ножнах, привязанных к ноге, чтобы его можно было легко и быстро вытащить. Еду запивали медовым напитком из берестяных ковшичков. Пир продолжался целый день. Сомлевшие «князцы» засыпали тут же, в шатре, а проснувшись, снова принимались за еду.

Возле шатра пировали урты. В больших железных котлах варилась болтушка из сушеной рыбы, приправленная мукой, диким чесноком и кореньями. Над кострами жарились туши кабанов. Рабы мелко рубили в деревянных корытцах свежую нельму. Асыка не жалел припасов. Известно ведь, что сытый воин – сильный воин.

Простые воины, охотники и рыболовы ставили шалаши поодаль, тихо сидели вокруг маленьких костерков, о чем-то шептались. Многоопытному Асыке это не нравилось. Урты бодры и веселы, они готовы сражаться с кем угодно и где угодно, в этом их жизнь, их предназначенье. Но почему молчаливы и пасмурны воины из паулов? Почему их так мало? Не пришли воины с Лозьвы, Конды… Да и «князцы» явились не все…

А «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина уже плыла по реке Тавде к городку. Шумели по обе стороны дремучие леса, селенья на редких полянах были покинуты жителями. Наконец, на низком левом берегу Тавды, там, где в нее вливается речка Пелым, за широкой пойменной луговиной показался городок «князя» Асыки: бревенчатые стены с башенками, желтые откосы вала, высокая крыша дома «собрания воинов», А между городком и рекой, на лугу, белая большая юрта, множество шалашей из бересты, чадящие костры, людская сутолока.

Всполошились вогуличи, узрев «судовую рать», толпой побежали к берегу. Навстречу каравану вынеслись легкие берестянки с вогульскими лучниками. Их отогнали выстрелами из пищалей и «тюфяков», не дали пустить стрелы. Боевой вогульский лук – опасное оружие, дальнобойное и меткое. Его склеивали из двух полос дерева: внутренняя – из упругой кедровой крени, наружная – из березы. Весь лук обвертывали тонкими полосками вываренной бересты, чтобы предохранить дерево от влаги. Тетива изготовлялась из волокон крапивы, тщательно вымоченной и обернутой тончайшими берестяными полосками. Большой вогульский лук достигал длины двух метров. Стрелы еловые, длинные, с железными наконечниками, вклеенными в древко серой и обмотанные нитками. Такие стрелы могли пронзить человека насквозь…

Ушкуи подплывали к берегу, где стояли, выставив копья с наконечниками в виде двусторонне заточенного ножа и охотничьи рогатины, воины из паулов. Снова залп из пищалей, «тюфяков», «ручниц». Берег затянуло клубами черного порохового дыма. Прямо с бортов прыгали на песок вологжане, вычегжане, сысоличи, вымичи, устюжане. Московские дети боярские перезаряжали «ручницы», и стреляли с ушкуев. Дрогнули вогуличи и начали разбегаться.

Дольше держались богатыри-урты. У них были мечи, удобные для рукопашного боя, а у богатых даже кольчуги, которые попадали к вогулам от татар и ценились очень Дорого. Но устоять против русских ратников, вооруженных легкими и удобными для боя саблями, защищенных панцирями и кольчугами, они не смогли. Когда «князь» Асыка в окружении своих телохранителей поскакал к близлежащему лесу, побежали и они…

Было это 29 июля 1483 года.

Летописные известия позволяют восстановить некоторые подробности боя. Вологодско-Пермская летопись сообщает кратко: «приидоша на вогуличи месяца июля в 29 день, и бой был, и побежали вогуличи, Асыка и сын его Юшман». Никоновская летопись добавляет, что вогульский «князь немного бился с ними и побежал в непроходимые места и стремнины», то есть бой был быстротечным, упорного сопротивления вогулы не оказали. Об этом же свидетельствует рассказ устюжского летописца: «был бой на устье реки Пелыма. На том бою убили устюжан 7 человек, а вогуличей пало много, а князь вогульский убежал». Победа, таким образом, была одержана с минимальными потерями с русской стороны.

Конечно, «судовая рать» имела явное превосходство в вооружении (огнестрельное оружие, доспехи), но только этим нельзя объяснять такой быстрый успех. Видимо, местное население не имело особого желания сражаться с русскими. Простые охотники и рыболовы мирно соседствовали с пермяками, часть вогульских родов, живших западнее Уральских гор, уже давно стали русскими подданными. Перед сибирскими «народцами» стоял выбор: попасть под власть «тюменского царя» Ибака или искать покровительства России. Последнее по многим причинам было предпочтительнее…

Показательно, что после разгрома и бегства «князя» Асыки, больше не было сражений с вогулами. Были отдельные стычки в прибрежных селениях, когда русские ратники высаживались с судов – и только. Не осмелился выступить против «судовой рати» и хан Ибак, хотя воеводы проплыли по краю его владений, по реке Тавде и Иртышу.

С разгромом Асыки была достигнута непосредственная цель похода: «княжество Пелымское» больше не могло угрожать «Перми Великой», но воеводы Федор Курбский Черный и Иван Салтык-Травин решили идти дальше, на Обь, где властвовал «большой князь» Молдан и другие сибирские «князья». Летописец сообщает: «Пошли вниз по Тавде-реке, мимо Тюмени в Сибирскую землю; воевали, идучи, добра и полону взяли много. А от Сибири шли по Иртышу-реке вниз, воюючи, да на Обь-реку великую, в Югорскую землю». И здесь обошлось без больших сражений. Летописцы отмечали только, что воеводы «князей югорских воевали и в полон вели», «поймали князя Молдана на реке Оби и княжьих Екмычеевых двух сынов поймали». Захват знатных заложников впоследствии сыграл важную роль в подчинении вогульских и остяцких племен. О боевых потерях летописцы вообще молчат, хотя отметили, что «в Югре померло вологжан много, а устюжане все вышли». Видимо, сказались тяготы дальнего похода, непривычная пища.

Сама великая река Обь произвела огромное впечатление на русских людей. Летописец, повествуя о «судовом шествии», с удивлением писал, что «ширина ее шестьдесят верст». Судя по тому, что в летописях упоминаются «югорские» князья и «Югра» , «судовая рать» прошла по реке Оби далеко на север.

Только здесь, на реке Оби, воеводы поняли, что есть враг много опаснее, чем вогульские лучники и дружины богатырей-уртов, – это немерянные сибирские расстояния. Путевые днь складывались в недели, а вдоль бортов ушкуев тянулись унылые обские берега, и каждый новый день казался повторением пройденного. Левый берег Оби – плоский, испятнанный болотной ржавчиной, ощетинившийся низкими кустарниками – словно сползал в воду. Правый берег быт высокий, скалистый. Над обрывом шумел лес, и не было ему конца. Река – единственная проезжая дорога в здешних местах, с нее не свернешь. Неразумного, рискнувшего отклониться от текущей воды, подстерегали зыбкие болота, непролазные буреломы, цепи озер. И тайга, которую перерезали лишь звериные тропы. Путь «судовой рати» Федора Курбского Черного и воеводы Салтыка-Травина был предопределен самой природой, и ушкуи послушно плыли на север, навстречу студеным ветрам. К исходу клонился август, последний месяц лета. Тысячеверстный обратный путь страшил своей огромностью, а ведь на этом пути предстоял еще один каменный волок…

Судовой караван останавливался у редких селений, где жили остяки, близкие сородичи вогулов. У них тоже были свои «князцы», свои старейшины, и воины тоже собирались для советов в «собрание воинов». Воеводы собирали ясак, наказывали старейшинам, чтобы не причиняли зла людям «судовой рати», потому что их «большой князь» Молдан тоже плывет на судах, и сопротивление будет ему во зло. Тяжелели ушкуи от драгоценной пушнины, от оленьих, тонко выделанных шкур, от «рыбьего зуба» (моржовые клыки), который местные жители привозили со Студеного моря (Северный Ледовитый океан).

Ратники, побывавшие в остяцких селениях, рассказывали о непонятных обычаях остяков. Свою посуду они водой не мыли: поедят и выбросят за порог собакам, те вылизывают дочиста. Покойников хоронят со всем добром, кладут в срубе над могилой лук со стрелами, сети, топор, нож, котел и прочее, что в жизни надобно. Однако все вещи предварительно ломают и портят – чтобы не украли, не обидели покойного. Вдова вырезает из дерева идола, называет его именем покойного мужа, одевает, потчует едой и целый год спит с ним в одной постели! Потом идола хоронят с большим почетом, будто настоящего покойника. А вот женский пол был у остяков не в почете. Девочкам при рождении даже имени не давали, звали всех одинаково – «ими-баба» (маленькая женщина). К чужим женщин не допускали, держали в шалашах. Интересно было смотреть, как шаманы отгоняли болезни: плясали до безумия, до дурной пены из уст, колотили в большие бубны, кричали протяжно: «Ко-о-о!»

…В нижнем течении река разделилась на два рукава. По левому – Малой Оби – и поплыла «судовая рать», постепенно отклоняясь к западу. Уползал за горизонт коренной высокий правый берег, по обе стороны судового хода тянулись бесчисленные плоские острова, изрезанные протонами, покрытые кустарником и невысоким, клочковатым лесом. Среди плоской равнины тихо вливалась в великую реку Обь тоже немалая река Сосьва, истоки которой стекали с Северного Урала. По Сосьве пролегал дальнейший путь «судовой рати» – домой, в Великий Устюг.

Верстах в пятнадцати от устья Сосьвы, на высоком левом берегу, стояла столица югорского «князя» Пыт-кея – Сумгут-вош (Березовый городок, ныне город Березов). И здесь обошлось без боя: местные жители принесли на суда ясак и пропустили дальше по реке.

Подниматься по широкой, спокойной Сосьве было нетрудно, но места здесь были скучные: болотистые низины, редкие возвышенности с гребенками леса, ивняки на прирусловых валах – взгляду не на чем остановиться. Речка Ляпин, приток Сосьвы, встретила судовой караван многочисленными излучинами, островами, мелями. Впереди уже синими горными цепями маячил «Камень», поднимался на глазах, устрашая даже неробких. Как одолеть эдакую высоту?

Но одолеть было необходимо, осень уже напоминала о себе жесткими утренними заморозками. Не одолеешь горы – помрешь…

Знали это и воеводы, торопившие людей, и ратники, упрямо налегавшие на весла. Хорошо хоть, путь был известен по прежним походам новгородских «ушкуйников»: за каменным волоком, по другую сторону Северного Урала, берет начало речка Щугор, приток Печоры, ну а там, считай, дома! Только быстрей, быстрей надо одолеть «Камень», потому что до Великого Устюга почти две тысячи верст речного пути, а зима на носу!

Приступали к «Камню», как к стенам вражеской крепости, – яростно, жертвенно, тянули бечеву и простые ратники, и воеводы. Теснины здесь были покруче, чем на вишерских перевалах. После каменного волока даже пороги и водовороты речки Щугор показались благом: сама река понесла ушкуи, только подправляй бег кормовыми веслами да отталкивайся шестами от камней и береговых утесов.

Печора встретила ратников холодными северными ветрами, секущими злыми дождями, но на душе было радостно. Если даже зазимовать придется, то на своей земле. Но можно и успеть – почти месяц до ледостава, а речной путь известен: Печора, Ижма, Ухта, Вымский волок, сама река Вымь, Вычегда, Двина, Сухона – и вот он, родимый Устюг!

1 октября 1483 года «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина возвратилась в Великий Устюг. «На Устюг пришли на покров», – заканчивает рассказ о сибирском походе устюжский летописец. Шесть месяцев продолжался поход, пройдено, по самым скромным подсчетам, более четырех с половиной тысяч километров. Масштабы поистине богатырские!

Военный успех похода был несомненный, оставалось Ждать его политических результатов. Ведь не только для того, чтобы наказать вогульского «князя» Асыку за набеги, ходила по сибирским рекам «судовая рать», в таком случае она могла возвратиться после победы у Пелымского городка.

Ждать пришлось недолго. В том же году, по сообщению летописца, «приходили к великому князю от вогульского князя Юмшана, Асыкина сына, бить челом об опасе шурин его вогулянин Юрга да сотник его вогулянин Анфим». Согласие Ивана III на посольство было, конечно же, сразу получено: речь шла об установлении вассальной зависимости сибирских князей, в чем было заинтересовано Российское государство. И уже весной 1484 года в Москву прибыло представительное посольство. Этот факт зафиксирован несколькими летописцами. Составитель официальной Никоновской летописи сообщал, что «пришел к великому князю Юмшан, сын Асыкин, от вогуличей. Великий же князь Юмшана пожаловал и устроил его дань давать себе». Более подробно написал о посольстве устюжский летописец: «Пришли с челобитьем князья вогульские и югорские, вогульский князь Юмшан да Колпа, а сибирский князь Лятик, а югорский князь Пыткей, а большой князь югорский Молдан, того с собою наперед князь Федор Курбский привел». Вологодско-Пермская летопись подчеркивала, что посольство это было не от отдельных князей, пусть даже самых сильных, а от всей сибирской земли: «Приходили к великому князю бить челом вогулятин Пыткей с поминками с великим от князей кодских от Лаба и от Чангила и от всей земли…»

Формула договора не вызывает сомнений: все сибирские князья (имеется в виду, конечно, Западная Сибирь, присоединение Восточной Сибири относится к XVII веку) признали вассальную зависимость от России, обязались давать ежегодную дань. Иван III, по словам летописца, «за себя их привел и дань на них уложил». В дипломатических документах конца XV века титул «государя всея Руси» был дополнен словами: «великий князь Югорский, князь Кондинский и Обдорский». Западная Сибирь оставалась «под рукой» России и при великом князе Василии III. Германский посол Сигизмунд Герберштейн в двадцатых годах XVI века называл Василия III, в числе прочих титулов, и «великим князем Югорским», писал в своих «Записках о московитских делах», что из «Сибирской области» привозят в Россию беличьи шкурки, что жители «области Югра… выплачивают государю дань мехами», и все народы, живущие по реке Оби до самого устья, «считаются данниками государя московского», а «по берегам Оби и по соседним рекам в окрестности расположено повсюду много крепостей, властелины которых (как говорят) все подчинены государю московскому».

По-разному складывались русско-сибирские отношения впоследствии. В тридцатых – сороковых годах XVI века, когда казанские татары резко усилили свои набеги на русские земли в Поволжье и Приуралье и, по словам летописца, ходили «многими походами в многие лета», эти связи временно прерывались. Но после разгрома Казанского ханства в 1552 году в Москву поспешило сибирское посольство, полностью признавшее власть Ивана IV Грозного над Западной Сибирью. Этот факт тоже зафиксирован летописцем: «Пришли послы ко царю и великому князю из Сибири от сибирского князя Едигеря и от всей земли Сибирской, Тягриул да Паньяды, да били челом от князя Едигеря и от всей земли, чтобы государь их князя и всю землю Сибирскую взял в свое имя и от сторон от всех заступил и дань свою на них положил и дорогу своего прислал, кому дань собирать. И царь их пожаловал, взял князя их и всю землю во свою волю и под свою руку и дань на них положить велел. И послы… правду за князя и за всю свою землю дали на том, что им давать государю со всякого черного человека по соболю… И царь послал к ним посла своего и велел всю землю Сибирскую к правде привести и, черных людей переписав, дань свою сполна взять».

В грамотах иноземным государям царь Иван Грозный по праву именовал себя «всея Сибирские земли и Северные страны повелитель». Когда в 1557 году «пришел от Едигеря, князя Сибирского, посол Боянда, а привез дани семьсот соболей», то Иван Грозный счел такую дань недостаточной и «на сибирского посла опалу положил». В следующем же году новые послы от Едигера «привезли дань Сибирской земли сполна» и клятвенную грамоту «с княжею печатью», обязавшись «впредь ежегодно дань царю и великому князю с всей Сибирской земли давать». Сам Едигер писал, что «учинился в холопстве», то есть полностью признавал власть Ивана Грозного над собой. Сибирский «царь» Кучум, свергнувший и убивший Едигера, тоже начал с того, что в 1571 году прислал ясак в том же размере, что и прежде. Но затяжная и принявшая неудачный для России оборот Ливонская война привела к временному разрыву русско-сибирских отношений: «царь» Кучум перестал присылать ясак, занял враждебную позицию. Тогда-то и последовал поход Ермака, с которым будто бы связано начало присоединения Сибири.

Но это уже заблуждение позднейших историков. Во времена Ермака Сибирь считали «вечной вотчиной» московских государей, которой они владели «искони» уже почти столетие. Сохранился интересный отрывок из наказа «приставам», которые встречали в 1586 году польского посла М. Гарабурда (этот отрывок впервые опубликован советским историком А. А. Преображенским). На вопрос посла: «А нечто спросят про Сибирь, каким обычаем Сибирское царство казаки взяли и как ныне устроено?» «приставам» было велено ответить так: «Сибирское царство искони вечная вотчина государей наших. А взял Сибирь великий государь Иван Васильевич всея Руси, царя и государя и великого князя Федора Ивановича прадед тому ныне близко ста лет, и дань положил соболями и лисицами черными».

Понятно, что дьяки тогдашнего Посольского приказа по традиции приписывали присоединение Сибири самому «государю всея Руси» Ивану III. Но не сам он, конечно, «взял Сибирь», сделали это «судовые воеводы» Федор Семенович Курбский Черный и Иван Иванович Салтык-Травин, которые повели в поход по великим рекам, через каменные волоки русскую рать.

Великие свершения предков живут только памятью народа, а память питается историческим знанием. Пусть портретная галерея памяти пополнится именами воевод Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина, с которыми связано действительное начало присоединения Сибири, ставшей исконно русской землей.