Её второй сынишка был таким прелестным, что она назвала его Майилом, Маленьким Павлином. Индийцы, обожающие пёстрые, многоцветные наряды, совсем не связывают образ этой великолепной птицы с человеческим чванством и тщеславием, так что, глядя на Маленького Павлина, Мимоза лишь любовалась его красотой и радовалась ей. Ещё она называла его своим золотым мальчиком и почти ничуть не преувеличивала, потому что кожу такого младенца вряд ли можно назвать просто смуглой. Она вся пронизана тёплым светом, как лучом солнца, высвечивающим коричневые камни под водой. А глаза с длинными загнутыми ресницами, а крошечный алый ротик! — так много радостей сразу, и каждая приводила счастливую мать в неописуемый восторг.
Что ей теперь до всеобщего презрения? Всё это сущие пустяки! Шесть блаженных месяцев она вскармливала своё маленькое сокровище, унося его с собой в поле, подвешивая к ветке дерева, время от времени отрываясь от работы и снова подходя к нему. Свежий воздух шёл малышу на пользу, и с каждым днём он становился всё прелестнее.
Потом начался сезон дождей, и она больше не могла брать сынишку с собой. Её первенцу, Царевичу, было уже два с половиной года. Утром она наскоро хлопотала по дому, а затем подвешивала люльку Майила к потолку, привязывала к ней верёвку, на пол бросала подушку, ставила перед ней плошку с рисом и говорила Царевичу: »Садись, сынок, сюда. Вот тебе рис, кушай, когда проголодаешься. А если твой братишка заплачет, вот тебе верёвка: потяни её туда-сюда, покачай его, пока он не угомонится. Будь хорошим послушным мальчиком, покуда я не вернусь.
С тяжёлым сердцем (но что ещё ей было делать?) она уходила на поле и трудилась там с девяти утра до шести вечера, оставив дома двоих детей и наказав старшему сынишке, которому не было ещё и трёх лет, заботиться о полугодовалом малыше.
Уставшая, вымокшая насквозь, она возвращалась домой на закате и шла прямо к своему несчастному грудничку. За восемь долгих часов без еды и питья он совсем изнемогал от плача и голода, и Мимоза нежно прижимала его к груди, роняя горькие слёзы на его личико, стараясь успокоить его и дать ему всё, чего он был лишён с самого утра. Так продолжалось каждый день, пока не кончились дожди. Ни один из родственников, ни одна соседка не предложила ей посидеть с детьми, пока её нет.
Но это не казалось Мимозе странным. »А чего вы хотите? Я же не была настоящей индусской женщиной и не следовала Великому пути! Этого объяснения было вполне достаточно. Почему кто-то должен был ей помогать? Она была не такая, как они. И терпение на её лице было похоже на вечернее спокойствие гор, когда нависающие над ними облака делают красоту долины и ущелий ещё более пронзительной и глубокой.
Маленький Майил так никогда и не оправился от этих долгих дней без материнской ласки и заботы. Он оставался хрупким и болезненным, как цветок, родившийся во время засухи. Каким-то чудом этот цветочек пробивается на свет сквозь раскалённую корку красной земли, но вид у него совсем не такой, как у крепкого, сильного ростка, напоенного дождевой влагой. Майил был высоким, худеньким, а его большие глаза сверкали, как звёзды. Он ни на минуту не отходил от матери, а когда ей надо было уходить, с жалобным плачем цеплялся за её одежду, да и она сама боялась расстаться с ним даже на час. Когда он подрос, то усаживался возле неё, пока она готовила, и часами спокойно играл, крепко зажав в ладошке край её сари.
Но он был весёлым, как птенчик, и без устали распевал песенки, которые сочинял на ходу.
— Мама, какой у нас сегодня рис, — спрашивал он. Мимоза отвечала, и он тут же принимался мурлыкать себе под нос очередную песенку на придуманную им самим мелодию.
— О чём ты поёшь, Маленький Павлин? — спрашивала она.
— Пою песенку про рис, — отвечал он.
Потом он подбирал три камушка, похожих на три огромных булыжника в очаге, и деловито укладывал на них какой-нибудь черепок.
— Видишь, я тоже варю рис. Раздуваю огонь, наливаю в горшок воды, засыпаю рис. Смотри, я варю рис и пою ему песенку!
Так он играл и напевал, счастливый от того, что может слышать голос матери. Без меня, — говорила Мимоза, — он вообще не находил себе места.
Ходить он научился не скоро. Кто-то предложил закопать его маленькие ножки в землю, как два деревца. »Закопайте их поглубже. Выройте две ямы по колено, поставьте его туда и потом хорошенько утрамбуйте землю. Тогда он вынужден будет стоять; глядишь, и ходить научится поскорее.
Но этот способ показался Мимозе жестоким. Из каких-то старых досок она соорудила сынишке маленькую тележку, и держась за её ручку, Майил научился-таки ходить.